Он называл меня прекраснейшей из женщин, и царицей своей души. Слушать всё это мне было больно. Больно от радости… Как это сочеталось, не знаю. И всё же, так оно и было: счастье захватило меня настолько, что я ощущала головокружение, задыхалась, сердце сорвалось и понеслось биться до резкой боли в груди.
«Бог смирял тебя, томил тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты, и не знали отцы твои, дабы показать тебе, что не одним хлебом живёт человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живёт человек»[3]. Так заповедал Моисей своим единоплеменникам. Эту истину повторил Иоанн. Иисус её исполнил, избежав очередного искуса – голодом.
Но главное искушение его жизни ещё ждало впереди… Его ждало испытание властью.
Холодное и себялюбивое лицемерие мужчины встретилось в тот день в доме у Симона со страстностью женщины и её любовью. Вопиющий грех и воинствующая благопристойность. Выбор был за Иисусом. Он выбрал любовь.
Симон наклонился к пойманной им на уду рыбе. Единственной пойманной на уду, остальное он вытащил сетью, что прорвалась от богатого улова. Поднял её над головой. Изо рта у ней торчал серебряный статир. Тетрадрахма – четыре драхмы. По две драхмы на Храм – две Симона, и две Его, Учителя. Как Он и говорил. А что, разве могло быть иначе?
Лишь к исходу вторых суток он очнулся от всего этого, и бросился к другу. Он держал его, возле постели которого собралось пол- Назарета, за руку, и мысленно просил вернуться. Не крики матери, не рыдания отца разбудили Исаака. Иисус знал точно – даже не его просьбы. Только когда он представил себе мысленно, что Исаак открывает глаза, и встает, и бегает. Только когда он почувствовал радость оттого, что друг его жив вполне… Вот в ту минуту это и случилось. Исаак открыл глаза, он действительно вернулся.
– Примеряя чужие одежды, брат, стоит подумать о том, нужна ли тебе судьба их владельца… Многие вещи словно пропитаны судьбами людей, ими владеющих, узнай об этом. Так говорили мне Наставники мои… Или ты намеренно желаешь быть мною, не имея любви ко мне в сердце? Тогда не будет тебе удачи. Нет ничего лучше, чем быть самим собою. Только так можно стать интересным и важным, только так, поверь мне, Яакоб, брат…
Кана Галилейская – город, где наша любовь обрела благословение Бога и людей. Так захотел Иисус, ибо ничего другого между нами, кроме брачного союза, не допустила бы Его совесть. Он хотел видеть меня своей женой перед всем светом. Он всегда хотел жить так, как учил других. Я знаю, что таких, как Он, нет, а может, и не было никогда среди живущих…
– О, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему…
Стоит ли удивляться тому, что было потом! Они шли по городам Десятиградия[6], на восток от Иордана, и Он исцелял слепых, хромых, немых, увечных, уже не спрашивая о их вере. А ведь это была область, которую иудеи по возвращении из плена уже не могли никогда вернуть себе, и занята была она главным образом язычниками, и была римской провинцией… И эти язычники и полуязычники «прославляли Бога Израилева», и не отрывали изумлённых глаз от Иисуса. А они, ученики, в полной мере постигали истину – любовь не ограничивается одним...
Убив Иисуса, я прекратил бы и свою жизнь на земле, ибо Он и я – те самые два полюса одного и того же. Мы не можем существовать поодиночке. Свет не бывает без тьмы. Тьма нуждается в свете.
Я, Ормус, тот, кто знает. Он, Иисус, – тот, кто знает все остальное. Нам не жить друг без друга. А я, несмотря на свою мудрость, вопреки этой мудрости, очень хочу жить…
– Я – не Бог, и никогда им не был! Я – сын человеческий, и каждый в Назарете скажет вам имя моего отца! И если я послан Господом моим, и исцеляю во имя Его, то только это и нужно донести до моего народа! Дабы прислушался он к голосу Его, и ходил под Ним, и будет народу благо…
– Возвращайся в Галилею, Иисус. Делать тебе ничего не придётся. Всё будет сделано Ормусом. В Вифанию, кроме жреца, я пошлю Иосифа. Иосиф возьмёт с собою Марию, они помогут Ормусу. Лазарь подчинится воле сестры. В великий час, час воскрешения, тебя призовут.
Она скрыла от Иисуса своё падение и возвращение к Великой Матери. Но, вспоминая об этом, ни о чём не сожалела. Ей стало намного легче, а мужчины – что ж, ей ли не знать, какими они иногда бывают упрямыми и непрощающими. Им не понять, каково женщине, хранительнице жизней, в непростом мире, устроенном ими по своим законам.
В один из дней порог дома Симона-Кифы переступила группа молодых людей, похожих друг на друга, как братья. Мало того, каждый из них походил внешностью на Учителя. И были они действительно – братья, родные братья того, кого Капернаум превознёс до небес – Иисуса из Назарета.
В двадцать пятый день месяца кислев, зимнего месяца, Израиль отмечает Ханукку – праздник обновления. В этот день когда-то Иуда Маккавей очистил Храм от осквернения, учинённого Антиохом IV Епифаном. Следовало быть в Храме тому, кто называл себя сыном Божьим, Мессией. И Иисус пришёл в Иерусалим. С учениками своими, со всеми двенадцатью. Так было решено ими двумя, Ормусом и Мессией.
– Развяжите его, пусть идёт, – отдал приказ Фоме и Левию Иисус.
Ёжась, пугаясь происходящего, ученики всё же отняли платок от лица Лазаря, и стали развивать пелены.
С трудом поднялся он на ноги. Шатаясь, пошёл от выхода… Толкаясь, пиная друг друга, разбегались потрясённые люди. А Лазарь уже вышел на свет, и щурился, поскольку и вечернее солнце светлее пещерного мрака.
В удивлении взирали на них немногие разглядевшие всё это в шумящей, ликующей толпе. Но уже бежали навстречу к Нему из Иерусалима люди, завидя приближавшегося Пророка. Две людские толпы, как волны, столкнулись, слились друг с другом. И до самых ворот Иерусалима Он ехал в народной толпе, приветствуемый криками «осанна» и взмахами пальмовых ветвей…
Иисус остановился на ходу, рядом застыл, как статуя, удивленно на него взирая, Ханан, до того что-то беспрестанно бормотавший. За пару мгновений до этого Иисус почувствовал, как холодный ветерок страха мягко коснулся души, обволок его члены… Потом он ощутил, что напуган и Ханан. Иисус понял. То был знак, знак Его сознанию, замутнённому искушением, напуганному видением собственной смерти.
Иисус тронул за руку непокорного ученика, так, чтоб никто не заметил. Лишь Мириам да Иоанн, всё ближе подбирающийся к Учителю, услышали его слова:
– Что делаешь, делай скорее.
Вспыхнул Иуда, покраснел до корней волос. Значит, прав Иисус, прав. Сердце учителя рыдало…
Иуда покинул верхнюю горницу. Иисус остался с двенадцатью. Для каждого их них нашёл он в этот вечер доброе слово.
Равнодушный воин подал ему губку, смоченную уксусом. Поска должна была взбодрить казнимого. Но этого не случилось. Вдохнув в последний раз запаха вина, страдалец опустил голову на грудь. Сказал одно только слово:
– Совершилось…
Смертный холод объял его тело. Закончилась жизнь человеческая.
Господи, как невыносимо тяжек его труд, как он устал, и в каком смятении его бедное сердце! Капернаум лежит внизу, и ещё мало различим в тумане; от Генисаретских вод отражаются блики утреннего солнца. Его душа сравнима сегодня с тем, что в тумане. Он, их Учитель, стоит на возвышении. Они, Ученики его, и необычно молчаливая под Его взглядом толпа, вне приветственных криков, вне молений об исцелении, ждущие лишь Его Слова, Его откровения… Что с ними происходит сегодня, и почему они молча ждут чего-то?
Трудно представить себе подобное совершенство – человека, принявшего заветы Иисуса и живущего по ним. И ведь умница, не стал никого привлекать силой. Поманил их высотой. Будил в них лучшее, что есть – обращался к Богу в человеке. Мало того, что призывал к непротивлению, он объяснил неотвратимость добровольной сдачи. О римляне, позвавшие меня на помощь! Восславьте Ормуса-провидца, Ормуса-гения, ибо сегодня вы получили то, чего жаждали ваши души. Вы получили Основателя имперской религии. Она вырвет любое орудие из рук восставшего раба, она научит покоряться вам добровольно и с радостным...
Господи всеблагой и милостивый, Он обречен, то, что Он сказал сегодня – смертельно опасно. И Он знает об этом. Он сказал, что мы – свет миру, но Он же сказал, что нас ждут клевета, пытки, заточение, может быть, смерть…
Дидим сотрясался в ознобе, как во время приступа лихорадки. Ему слышался голос отца. Суровый Шаммаи произносил слова из Второзакония, и слова эти были приговором. Всем, кто Учителя любил. Всем, кто следовал ему:
– Если по какому делу затруднительным будет для тебя рассудить между кровью и кровью, между судом и судом, между побоями и побоями, и будут несогласные мнения в...
Он, Симон, не давал клятв, и уж тем более не преступал их, не собирал сокровищ, не убивал, не разводился с женой, не лицемерил в синагогах…
Если так посчитать, он в жизни ничего и не делал, кроме как ловил рыбу, вот оно как получается. А это – вовсе не грех. Нет человека, столь подходящего к Царствию Божию, как он, Симон. И уж он-то пройдёт по этому пути, который, по словам Учителя, узок и тесен. Кто, как не он?
С горы Курн-Хаттин вниз, на грешную и недостойную его землю, сходил после проповеди уже не Симон, не Кифа, а житель Царства Божьего, богач и весьма достойный человек. Ученик...
Не менее двадцати членов Синедриона должно было бы присутствовать на первичном судилище, устроенном над Иисусом, чтобы предварительный вердикт получил силу. Тогда можно созывать полное собрание, где приговор будет утверждён.
И, вот, попытка спасти того, кого он любил и перед кем преклонялся. Пусть неудачная, но какая смелая и искренняя! Единственный из всех, и пусть виной его безрассудству – молодость, пусть так, но да благословит Господь тебя, Марк, за смелость и любовь, что живут в твоём сердце. Иные о любви лишь говорят. Вот, все оставили Его и бежали.
