Идеальная тыква

Идеальная тыква

Уютный юмористический рассказ

Действующие лица:

Уилсон Грабб — фермер, 68 лет. Широкие ладони, вечно испачканные землей, глаза цвета выцветшего денима. Говорит медленно, думает основательно. Убежден, что лучший собеседник — это хорошо ухоженный огород.

Марджори Грабб — его жена, 65 лет. Библиотекарь на пенсии. Острая на язык, любит детективы Агаты Кристи и обвиняет мужа в излишней сентиментальности, хотя сама тайком подкармливает всех окрестных котов.

Джеффри — тыква. Идеальной формы. Перфекционист, эстет, сноб. Считает себя венцом творения. Голос — как у университетского профессора, которого разбудили среди ночи и сообщили, что его лекция отменяется.

Томми и Люси — близнецы, внуки Граббов, 10 лет. Неутомимые исследователи, эксперты по конфетам. Люси — скептик, Томми — мечтатель. Вместе — стихийное бедствие.

1

Все началось с того, что у Уилсона Грабба выросла слишком хорошая тыква.

— Марджори, — позвал он с крыльца, вытирая руки о фартук, который сам себе сшил из старой скатерти. — Ты только посмотри.

Марджори оторвалась от книги (убийца — дворецкий, она всегда знала) и вышла на крыльцо. Осеннее солнце висело низко, будто апельсиновый леденец, и заливало ферму теплым медовым светом. Пахло прелыми листьями, дымом из трубы и чем-то яблочным — в духовке допекался штрудель.

На тележке, которую Уилсон прикатил с огорода, возлежала тыква.

— Господи, — сказала Марджори. — Она… симметричная.

— Абсолютно, — подтвердил Уилсон с гордостью человека, вырастившего не овощ, а произведение искусства. — Посмотри на эти бока. Ни одной вмятины. Ни одной кривой линии. Если Пифагор увидел бы эту тыкву, он бы немедленно пересмотрел свои теоремы.

— Ты и Пифагора знаешь?

— Я знаю, что такое идеальная форма, — Уилсон погладил тыкву так нежно, как не гладил кота последние лет двадцать. — Мы отвезем её на ярмарку. В этом году приз за самую красивую тыкву будет наш. Старый Хэнсон подавится своим кабачком.

— У Хэнсона кабачки, а не тыквы, — заметила Марджори.

— Вот именно. Пусть подавится и кабачком тоже. Нечего жадничать.

Тыква молчала. Но Уилсон мог поклясться, что она слушала.

2

Внуки приехали в пятницу вечером, когда небо уже налилось чернилами, а по краям — оранжевой каймой, как будто кто-то пролил тыквенный суп на черный бархат.

Близнецы высыпали из машины вместе с рюкзаками, шарфами и новостями. Мама, дочь Граббов, поцеловала отца в щеку и тут же уехала обратно в город — у неё была «важная встреча», что на языке дочери означало «я хочу побыть в тишине хотя бы три часа».

— Дед! — закричал Томми, влетая в дом. — А где тыква для Хэллоуина? Мама сказала, что в этом году ты вырастил такую, что даже соседи завидуют!

— Соседи всегда завидуют, — скромно ответил Уилсон. — Это их основная профессия.

— Можно мы её вырежем? — спросила Люси, деловито стягивая варежки. — У меня есть план. Я нарисовала эскиз. Сначала — глаза-звезды, потом — рот-полумесяц. Очень стильно. Минимализм.

— Мини-что? — переспросил Уилсон.

— Это когда мало деталей, но много смысла, — объяснила Люси тоном учительницы, уставшей от невежества учеников.

— А я хочу вырезать страшное лицо! — заявил Томми. — Чтобы все боялись!

— Томми, в прошлом году твоя тыква выглядела как пожилой кролик с мигренью, — сказала Марджори. — Никто не боялся. Даже кот.

— Кот вообще ничего не боится. Он однажды съел мой носок.

— Это был акт храбрости, а не голода, — вставила Люси.

Уилсон принес тыкву в дом. Поставил её на кухонный стол, покрытый клеенкой в красно-белую клетку. Тыква заняла собой полстола. Она была… величественна. Так, наверное, выглядела бы королева среди капусты.

— Ну? — Уилсон обвел семейство гордым взглядом. — Что скажете?

— Она большая, — признал Томми.

— Она сюрреалистично идеальна, — сказала Люси, наклонив голову. — Это почти подозрительно.

— Подозрительно — это когда у Хэнсона кабачок вырос размером с малолитражку, — парировал Уилсон. — А это — результат труда и любви.

Он достал нож с деревянной ручкой, старый, как его фермерская присяга, и пододвинул табурет.

— Кто первый?

Люси протянула руку за ножом, но Уилсон покачал головой.

— Сначала — срезать крышку. Это делаю я. Опыт, точность, твердая рука. Смотрите и учитесь.

Он приставил нож под углом и сделал первый надрез.

И тут тыква сказала:

— Осторожнее. Вы чуть не задели эпидермис.

3

Тишина на кухне была такой густой, что в ней можно было размешивать варенье.

— Кто-то сказал что-то? — шепотом спросила Люси. — Или это у меня от голода?

— Это не у тебя, — ответил Томми, побледнев. — Это… это...

— Эпидермис, — повторила тыква. — Верхний слой моей кожи, если вам так угодно. И да, мне бы не хотелось, чтобы по ней шарили ножом без должного уважения.

Уилсон смотрел на тыкву. Потом на нож. Потом на Марджори.

Марджори смотрела на тыкву. Потом на Уилсона. Потом на чайник.

— Я схожу поставлю чай, — сказала она тоном, которым обычно объявляют об эвакуации. — Кто-то хочет чай?

— Я хочу понять, почему моя тыква разговаривает, — сказал Уилсон.

— Во-первых, — произнесла тыква, — я не «ваша тыква». Я — Джеффри. И это, уж простите, принципиальный вопрос самоопределения.

— Джеффри? — переспросил Томми. — Тыкву зовут Джеффри?

— Меня зовут Джеффри, — поправила тыква. — А тыква — это лишь моя физическая оболочка. Временно, надеюсь. Хотя, судя по вашим лицам, вы намерены превратить меня в фонарь. Я угадал?

— Это традиция! — воскликнула Люси, обретая дар речи. — Тыквы на Хэллоуин вырезают! Это… это культурный код!

— Культурный код? — голос Джеффри сочился сарказмом, как спелая груша — соком. — Варварский ритуал, если хотите знать мое мнение. Приходит племя с ножами, вырезает на живом овоще гримасы и называет это праздником. А вы знаете, как это влияет на самооценку?

— Ты овощ, — напомнил Уилсон.

— А вы — углеродная форма жизни, — парировал Джеффри. — Но мы же не переходим на личности, не так ли?

Марджори вернулась с чайником и расставила кружки. Она выглядела подозрительно спокойной для женщины, чей семейный ужин превратился в спиритический сеанс с участием бахчевой культуры.

— Мне кажется, — сказала она, разливая чай, — нам всем нужно выпить и поговорить.

— Мне, пожалуйста, с лимоном, — сказал Джеффри. — Ирландский, я полагаю.

— Ты… ты же не можешь пить чай, — заметил Томми. — У тебя нет рта.

— Это пока, — многозначительно ответил Джеффри.

Люси переглянулась с братом. В этот момент они оба поняли, что эти выходные будут самыми странными в их жизни.

4

Ужин прошел в обстановке напряженной вежливости. Джеффри сидел в центре стола, как почетный гость, и комментировал всё.

— Это что, котлеты? — спросил он, когда Марджори выставила блюдо.

— Да, — ответила Марджори. — Будешь?

— Я бы с удовольствием, но моя пищеварительная система находится в зачаточном состоянии. Могу только нюхать.

— И как тебе? — спросил Томми.

— Запах неплохой. Но подача хромает. Котлеты должны лежать на подушке из картофельного пюре, а не быть свалены в кучу, как булыжники на стройке.

— Ты когда-нибудь видел стройку? — спросила Люси.

— Я многое видел, — туманно ответил Джеффри. — Огород, например. Ваш дед выращивает меня с апреля. Знаете, как это утомительно, когда тебя каждый день поливают холодной водой в шесть утра?

— Я вставал в пять, чтобы полить тебя до жары, — обиделся Уилсон.

— И я вам благодарен. Вода была свежая. Но вот то, что вы напевали при этом, — Джеффри сделал паузу, — это было жестоко.

— Я напевал «О Sole Mio»!

— Вот именно. У меня до сих пор кора трескается от этой арии.

Марджори отложила вилку.

— Уилсон, — сказала она, — напомни мне, чтобы я завтра позвонила в редакцию местной газеты. Кажется, у нас растет первая в истории говорящая тыква с претензией на музыкальную критику.

— Я не просто говорящая тыква, — возразил Джеффри. — Я — индикатор. Я отражаю уровень гармонии окружающего пространства. И поверьте, судя по вашей кухне, гармония тут трещит по швам.

— Это клеенка в клеточку, — сказала Марджори. — Она всегда трещала.

— Вот именно.

5

Ночью близнецы сидели на кровати в комнате для гостей и шептались.

— Это ненормально, — сказал Томми, обхватив колени. — Тыквы не разговаривают. Это факт.

— А еще земля плоская, а луна — сыр, — фыркнула Люси. — То, что ты чего-то не видел, не значит, что этого не бывает.

— И что нам делать? Взрослые не справятся. Ты же видела деда — он весь вечер поддакивал овощу!

— Он был в шоке, — заступилась Люси. — Это нормальная реакция. Дед всю жизнь выращивал тыквы, и ни одна не говорила с ним таким тоном. Это как если бы твой велосипед вдруг начал учить тебя физике.

— Мой велосипед сломан.

— Значит, физику он знает плохо.

Томми вздохнул.

— А вдруг Джеффри — злой? Вдруг он ночью встанет и съест нас?

— Томми, у него нет ног.

— Это ты так думаешь.

— Я так знаю. Я изучила его. Он сидит на столе и не может двигаться. Максимум, что он может сделать — это закатить на нас глаза. Если они у него есть.

— А если вырастут?

— Не говори ерунды.

В этот момент из кухни донесся приглушенный голос:

— Если вы закончили обсуждать мои физические ограничения, могу я напомнить, что у меня очень чуткий слух?

Близнецы замерли.

— Он нас слышит? — прошептал Томми.

— Слышу, — подтвердил Джеффри. — И если позволите, у меня бессонница от вашего сопения. Постарайтесь дышать в унисон, это раздражает.

Люси накрылась одеялом с головой.

— Я его боюсь, — призналась она.

— Я тоже, — прошептал Томми.

— Вот и славно, — отозвался Джеффри. — Наконец-то Хэллоуин начался.

6

Утро выдалось таким, какие обычно рисуют на поздравительных открытках: золотое, прозрачное, с запахом дыма и сырой земли. Иней на траве хрустел под ногами, как будто идешь по тонкому стеклу.

Уилсон вышел на кухню в пижаме и увидел, что Джеффри стоит на подоконнике.

— Как ты туда попал? — спросил он, протирая глаза.

— Ваша жена перенесла меня, — ответил Джеффри. — Я попросил. Хотелось насладиться видом. У вас прекрасный двор, мистер Грабб. Хотя вон та куча компоста портит перспективу.

— Это не куча компоста, а мой сосед Хэнсон. Он копается в своем огороде.

— Понятно. А выглядит как...

— Я понял, что ты имеешь в виду.

Из комнаты вышла Марджори с кружкой кофе. Она выглядела так, будто всю ночь вела переговоры с инопланетянами и выторговала выгодные условия.

— Доброе утро, Джеффри, — сказала она.

— Доброе, миссис Грабб. Кофе пахнет сносно. Что за сорт?

— Не знаю. Обычный, из жестяной банки.

— О, этот ужас с рынка по скидке? Я слышал, им можно счищать накипь.

— Ты слышал?

— Я многое слышу. Я же в центре событий.

Уилсон налил себе кофе, сделал глоток и внезапно почувствовал себя виноватым за то, что пьет «ужас с рынка».

— Слушай сюда, Джеффри, — сказал он, ставя кружку. — Я тебя вырастил. Я тебя поливал. Я даже разговаривал с тобой по утрам, когда болела спина и хотелось остаться в постели. А теперь ты сидишь на моем подоконнике и критикуешь мой кофе?

— Я не критикую. Я констатирую. Если вам нравится пить накипь, это ваш выбор.

— Да как ты...

— Уилсон, не начинай с утра, — поморщилась Марджори. — Ты же знаешь, у тебя давление.

— У меня нет давления!

— Есть, — сказала Марджори и Джеффри одновременно.

Уилсон открыл рот, закрыл рот и вышел на крыльцо, хлопнув дверью.

Джеффри вздохнул — странный звук для существа без легких, но он у него получился.

— Я его расстроил?

— Ты же видишь, — ответила Марджори, помешивая кофе.

— Значит, мне нужно извиниться.

Марджори удивленно подняла бровь.

— Вот как? Ты умеешь извиняться?

— Я перфекционист, миссис Грабб, а не бессердечный хам. Есть разница.

— Просвети меня.

Джеффри помолчал, будто подбирая слова. Слова ему давались легко, но с чувством юмора у него было сложновато.

— Перфекционист указывает на недостатки, потому что хочет, чтобы стало лучше. Хам указывает на недостатки, потому что хочет, чтобы стало хуже. Я — первый вариант.

— А звучишь как второй.

— Это досадное недоразумение. Мне жаль.

Марджори улыбнулась и отпила кофе.

— Ладно, Джеффри. Дадим тебе шанс. Но если ты продолжишь в том же духе, я пересажу тебя на клумбу рядом с редиской.

— Это угроза?

— Это обещание.

7

Внуки спустились к завтраку с опаской. Они уже успели обсудить план побега, но решили, что завтрак у бабушки важнее безопасности.

Джеффри сидел на подоконнике, как бюст императора в библиотеке.

— Доброе утро, — сказал он. — Простите за вчерашнюю бестактность. Ваше дыхание было в пределах нормы.

— Эм… спасибо? — Томми не знал, радоваться или оскорбляться.

— Итак, — продолжил Джеффри, — я подумал о вашем предложении. Вырезать из меня фонарь. Это очень волнительно для меня.

— Ты согласен?! — Люси подпрыгнула.

— Не так быстро. У меня есть условия.

— Какие? — спросил Томми с подозрением.

— Во-первых, эскиз должен быть согласован со мной. Никаких пошлых гримас и зубастых оскалов. Я хочу выглядеть устрашающе, но элегантно. Как злодей из английского детектива, а не как пьяный пират из комикса.

— Логично, — кивнула Люси, которая как раз рисовала пьяного пирата.

— Во-вторых, вы должны дать мне имя… хотя нет, имя уже есть. Хорошо. Просто представьте меня гостям, если они придут. Мне неловко, когда меня не замечают.

— Ты… хочешь, чтобы тебя представили гостям? — переспросил Томми.

— Разумеется. Я не предмет мебели. Если на Хэллоуин придут соседи, вы скажете: «Это Джеффри, наша праздничная тыква». Это элементарная вежливость.

— А если гости испугаются?

— Вот для этого и нужен мой зловещий оскал, — в голосе Джеффри проскользнула нотка азарта. — Наконец-то он пригодится.

8

Вырезание тыквы превратилось в переговоры на высшем уровне.

Люси нарисовала три эскиза. Джеффри отверг первый («слишком агрессивно»), второй («слишком печально, как будто я потерял работу») и одобрил третий с комментарием: «Здесь есть характер. Треугольные глаза придают мне мудрость».

Уилсон взял нож и замер.

— Я боюсь, — честно признался он.

— Чего? — удивился Джеффри.

— Что тебе будет больно.

На кухне стало тихо. Джеффри долго молчал, и все решили, что он обиделся.

Потом он сказал — и голос его был неожиданно мягким:

— Мистер Грабб… спасибо. Это самое человечное, что мне говорили.

— Я не хотел...

— Я знаю. Но, видите ли, у меня нет нервных окончаний. По крайней мере, в том смысле, в котором они есть у вас. Вы не причините мне боли. Единственное, что меня тревожит, — это эстетика конечного результата.

— Значит, нож — можно?

— Нож — нужно. Приступайте. Только помните: разрез под углом сорок пять градусов, иначе край получится рваным.

Уилсон кивнул и начал.

Через час Джеффри стоял на крыльце с вырезанным лицом — строгим, но ироничным: треугольные глаза смотрели на мир с легким прищуром, а рот улыбался так, будто знал о вас что-то неловкое, но обещал молчать.

— Ну как? — спросил Уилсон, отступая на шаг.

— Я… — Джеффри помолчал. — Я чувствую себя… освещенным.

Внутри него горела свеча. Оранжевый свет просачивался сквозь стенки, и вся тыква светилась изнутри, как старинный фонарь.

— Тебе идет, — сказала Люси.

— Я знаю, — ответил Джеффри. — Но всё равно приятно слышать.

9

Хэллоуин наступил, как он обычно наступает — с шелестом листьев, криками детей и запахом яблочной карамели.

Граббы сидели на крыльце, закутанные в пледы. Уилсон держал в руках миску с конфетами. Марджори пила какао. Близнецы ушли за добычей в соседние дворы.

Джеффри стоял рядом и наблюдал за дорогой.

— Дети идут, — объявил он. — Маленькие. Им лет по шесть. Очень милые.

— Откуда ты знаешь, что милые? — спросил Уилсон.

— У них костюмы мягкие на вид. Значит, родители любят их.

— Глубокая логика.

— Я — глубокая тыква, мистер Грабб.

Дети подбежали к крыльцу. Это были соседские ребятишки, наряженные привидениями с неровно вырезанными дырками для глаз.

— Ух ты, какая тыква! — воскликнул мальчик. — Она как настоящая!

— Спасибо, юноша, — ответил Джеффри. — Я и есть настоящий.

Мальчик замер. Его сестра спряталась за его спину.

— Она говорящая… — прошептал мальчик.

— Не «она», а «он». Джеффри. Очень приятно.

Дети стояли молча. Потом мальчик, набравшись смелости, спросил:

— А вы страшный?

— Очень, — ответил Джеффри. — Но сегодня я в хорошем настроении. Возьмите конфет.

Уилсон молча протянул миску. Дети, не сводя глаз с тыквы, взяли по горсти и попятились.

Когда они отошли на безопасное расстояние, девочка крикнула:

— У вас самая лучшая тыква на улице!

Джеффри помолчал, потом сказал:

— Слышали? Я — лучший. Наконец-то объективная оценка.

— Наконец-то? — переспросила Марджори. — А что было до этого?

— Досадные недоразумения, — уклончиво ответил Джеффри.

10

Вечер катился к ночи. Дети возвращались с полными пакетами, взрослые — с пустыми бутылками. Где-то играла музыка, хриплая и веселая, как старая шарманка.

Джеффри поставили на подоконник в гостиной, чтобы свет из его глаз падал на дорожку.

— Я подумал, — сказал Уилсон, сидя в кресле, — что завтра тебя можно отвезти на ярмарку. Показать жюри. Ты получишь первое место.

— Зачем? — спросил Джеффри.

— Как зачем? Ты лучшая тыква, какую я вырастил за сорок лет!

— И что?

Уилсон задумался. В комнате было тихо, только тикали часы да потрескивала свеча внутри Джеффри.

— Не знаю, — честно сказал фермер. — Просто… всегда так делают. Вырастил лучшее — вези на ярмарку. Это как… доказательство.

— Для кого?

— Для себя. Для соседей. Для того же Хэнсона.

— Хэнсона? Этого человека-компоста?

Уилсон фыркнул.

— Да. Его. Я хотел показать ему, что умею.

Джеффри помолчал, глядя в окно. Там, на улице, кружились листья, подгоняемые ветром.

— Мистер Грабб, — сказал он наконец, — вы вырастили меня. Вы разговаривали со мной, когда я был еще просто ростком. Вы волновались, не замерзну ли я ночью. Вы накрывали меня мешковиной, когда был град. И вы все еще думаете, что вам нужно кому-то что-то доказывать?

Уилсон смотрел на свою тыкву и молчал.

— Вы уже победили, — продолжил Джеффри. — Ещё в апреле, когда посадили меня. В мае, когда поливали. В июне, когда защищали от тли. Ваша победа — это я. А ярмарка — это просто формальность. Для тех, кому нужны грамоты.

— А мне грамоты не нужны?

— Вам нужен уютный дом, теплый плед и жена, которая варит вам какао. И вы все это имеете. Так зачем вам грамота?

Уилсон посмотрел на Марджори. Та делала вид, что читает, но по уголкам губ было видно — слушает.

— Ты… — начал Уилсон и запнулся. — Ты правда думаешь, что я победил?

— Я не думаю, — ответил Джеффри. — Я знаю. У меня идеальная форма, но ваша жизнь… она не хуже.

Уилсон откинулся в кресле. Впервые за долгое время он не думал о Хэнсоне. Вообще ни о ком не думал. Просто сидел, смотрел на огонек в тыкве и слушал, как тикают часы.

11

На следующее утро Джеффри стоял на кухонном столе и смотрел, как Марджори готовит оладьи.

— Миссис Грабб, — произнес он, — а что будет со мной после Хэллоуина?

— Обычно тыквы… — она запнулась. — Ну… их выбрасывают. Или скармливают скоту.

— Понятно.

Пауза.

— А можно… — Джеффри помолчал. — А можно я останусь? Не навсегда, конечно. Насколько позволит моя… свежесть.

Марджори перевернула оладью. Она не смотрела на Джеффри.

— Конечно, можно, — сказала она. — Будешь стоять у окна. Встречать весну.

— Весну? — в голосе Джеффри послышалось любопытство. — Я еще не видел весны. Я родился в апреле, но тогда у меня не было глаз.

— Весна — это хорошо, — сказала Марджори. — Свежо, зелено. Птицы.

— Птицы, — повторил Джеффри. — Надеюсь, они не будут садиться мне на голову.

— Будут, — улыбнулась Марджори. — Но ты привыкнешь.

— Сомневаюсь.

— Ну, — она положила оладью на тарелку и посмотрела на Джеффри. — Значит, будем привыкать вместе.

Эпилог

Прошло три месяца.

В саду Граббов, на подоконнике гостиной, стояла тыква с увядшими боками и потухшими глазами. Но в доме все знали: если поднести ухо совсем близко — можно услышать тихое ворчание.

— Уилсон, эта синица снова сидит на моей макушке. Я не шляпа. Сделайте что-нибудь.

— Ты же сам просил остаться, — говорил Уилсон, не отрываясь от газеты.

— Я просил остаться, а не стать птичьим насестом. Это разные вещи.

— Весна, — пожимал плечами Уилсон. — Ты сам хотел ее увидеть.

— Теперь я хочу ее пережить. Желательно — без птичьего нахальства.

Марджори, проходя мимо, ставила рядом с тыквой чашку с чаем.

— Твой, — говорила она. — С лимоном.

— Спасибо, миссис Грабб. Вы единственная, кто понимает меня.

— Я знаю, Джеффри. Я знаю.

И за окном, где-то в саду, начинала зеленеть земля.

КОНЕЦ