Тот, кто вырезает сердцевину

ТОТ, КТО ВЫРЕЗАЕТ СЕРДЦЕВИНУ

(повесть, которую нужно читать медленно, как едят горький мёд — маленькими ложками, с остановками, прислушиваясь к послевкусию)

0. ОПИСЬ ИНСТРУМЕНТОВ

Нож с лезвием из лунного света — для тонкой работы.

Нож с лезвием из ржавого железа — для грубой.

Нож с лезвием из детского смеха — для тоски, которая затвердела.

Нож с лезвием из тишины — для тоски, которая притворяется покоем.

Щипцы с деревянными ручками — чтобы не обжечься.

Банка с надписью «СЕРДЦЕВИНА» — для хранения.

Банка с надписью «ПУСТОТА» — для того, что остаётся после.

Игла с нитью из осенней паутины — чтобы зашить.

Примечание: иглу не использовать по вторникам. По вторникам осенняя паутина плачет.

1. ЧТО ТАКОЕ СЕРДЦЕВИНА

Сердцевина — это не сердце.

Сердце у человека одно. Сердцевин много. Они как годовые кольца внутри ствола. Каждая тоска, которую человек не смог пережить, становится слоем. Каждая невысказанная обида — ещё одним. Каждая осень, которую он встретил в одиночестве, — ещё одним.

Со временем слои спрессовываются.

Получается сердцевина.

Она может быть маленькой, как вишнёвая косточка.

Может быть большой, как тыква.

Может быть чёрной, как уголь.

Может быть прозрачной, как слеза, которая не вытекла.

Может быть мягкой, как вата, пропитанная дождём.

Может быть твёрдой, как слово, которое сказали слишком поздно.

Моя работа — вырезать её.

2. ОБЪЯВЛЕНИЕ

ТОТ, КТО ВЫРЕЗАЕТ СЕРДЦЕВИНУ

Принимаю по записи.

Без выходных.

Без праздников.

Без вопросов.

Если вам тяжело — я помогу.

Если вам слишком тяжело — я помогу быстрее.

Если вам не тяжело — не приходите.

Оплата: по договорённости.

Договорённость: вы забудете, что приходили.

Это объявление висело на двери моего кабинета.

Кабинет находился в доме, который находился в переулке, который находился в городе, который находился в осени, которая никак не могла кончиться.

3. ПЕРВЫЙ ПАЦИЕНТ

(История, которую я рассказываю сам себе, когда не могу уснуть.)

Первым моим пациентом был я сам.

Мне было двенадцать. Осень была длинная, как чей-то ненужный сон. Я сидел на крыльце и смотрел, как листья падают в лужу. Каждый лист, коснувшись воды, издавал звук — не шорох, а что-то вроде короткого вздоха.

Я насчитал сто сорок семь вздохов.

Потом я понял, что это не листья вздыхают.

Это я.

Внутри меня что-то накопилось. Оно было похоже на комок ниток, которые спутались. Каждая нитка — это был день. Каждый узел — это была ночь. Я пытался распутать, но нитки рвались, и оставались обрывки.

Тогда я взял нож.

Не настоящий. Нож из воображения. Лезвие из лунного света.

Я вскрыл себе грудь — не по-настоящему, а так, как вскрывают письмо, которое боишься прочитать.

И достал.

Это был маленький комочек. Серый. Тёплый. Он пах сыростью и корицей.

Я посмотрел на него и понял: вот оно. Моя тоска. Моя сердцевина.

Я мог выбросить её.

Но вместо этого я положил её в банку и поставил на подоконник.

На следующий день она проросла.

4. ПРАВИЛА РАБОТЫ

(Написаны от руки на обратной стороне рецепта тыквенного пирога. Почерк неровный, буквы пляшут, некоторые перевёрнуты.)

Правило первое. Никогда не спрашивай, откуда тоска. Тоска сама скажет, если захочет. Обычно она не хочет. Обычно она молчит. Но это не значит, что её нет.

Правило второе. Не вырезай больше, чем нужно. Человек — не тыква. Если вырезать слишком много, он станет пустым. Пустые люди светятся изнутри, но это не свет. Это отсутствие.

Правило третье. Всегда оставляй немного. Совсем чуть-чуть. С напёрсток. Это нужно, чтобы человек помнил, что он живой. Тоска — это корень. Если вырвать весь корень, дерево умрёт.

Правило четвёртое. Не работай по вторникам.

(Правило четвёртое было зачёркнуто, а под ним приписано

Правило четвёртое (исправленное). Работай по вторникам, но будь осторожен. По вторникам тоска особенно липкая. Она прилипает к пальцам, к ножам, к словам. Если утром во вторник ты скажешь кому-нибудь «доброе утро», тоска передастся ему через голос. И он не заметит. Но к вечеру сядет на кухне и начнёт вспоминать всё, что хотел забыть.

5. ПАЦИЕНТКА С ЛИЦОМ ДОЖДЯ

Она пришла в четверг.

От неё пахло мокрым асфальтом и яблочным пюре.

— Мне тяжело, — сказала она.

— Всем тяжело, — ответил я. — Но не все приходят.

Она села на стул. Стул скрипнул. Не как стул, а как дерево, которое срубили слишком рано.

— Где болит? — спросил я.

— Нигде, — сказала она. — В этом и проблема.

Я кивнул.

Так бывает. Самая сильная тоска не болит. Она просто занимает место. Как гость, который пришёл на неделю, а остался навсегда. Он не шумит, не мешает, не ест твой хлеб. Он просто сидит в углу и смотрит. И от его взгляда всё в доме становится чужим.

— Покажите, — сказал я.

Она расстегнула пальто.

Внутри, на уровне груди, у неё было окно.

Маленькое, круглое, как иллюминатор. За стеклом шёл дождь. Не настоящий. Дождь из слов. Капли падали и разбивались о стекло, и я мог прочитать их, если приглядеться.

«Я устала».

«Я не знаю, зачем».

«Я боюсь, что так будет всегда».

«Я боюсь, что так не будет никогда».

«Я скучаю по тому, чего не было».

«Я не скучаю по тому, что было».

Дождь шёл уже давно. Окно запотело изнутри.

— Откуда это? — спросил я.

— Не знаю, — сказала она. — Оно просто появилось. Однажды утром я проснулась, а оно уже было. Сначала я думала, что это красиво. Потом привыкла. Потом перестала замечать. А потом поняла, что дождь идёт всё сильнее, и если он не прекратится, я утону.

Я взял нож с лезвием из тишины.

— Сейчас будет тихо, — сказал я. — Очень тихо. Вы услышите, как бьётся ваше сердце. Не пугайтесь. Оно бьётся не для вас. Оно бьётся для того, чтобы дождь снаружи не слышал, что происходит внутри.

Я вырезал окно.

Дождь из слов хлынул наружу. Он залил пол, стены, потолок. Слова растекались по кабинету, как чернила.

«Зачем».

«Не знаю».

«Боюсь».

«Скучаю».

«Устала».

«Всё».

«Ничего».

Потом дождь кончился.

Пациентка сидела с закрытыми глазами. На её груди, там, где было окно, теперь была просто кожа. Чуть розоватая. Как после долгого сна.

— Готово, — сказал я.

Она открыла глаза.

— Я ничего не чувствую, — сказала она.

— Это нормально, — сказал я. — Чувства вернутся. Но теперь они будут ваши. Не дождя. Ваши.

Она ушла.

Я собрал слова с пола и сложил в банку с надписью «СЕРДЦЕВИНА».

Банка была тёплой.

6. БАНКИ

У меня было много банок.

Они стояли на полках вдоль стен, от пола до потолка. Каждая была подписана.

«ТОСКА ОБЫКНОВЕННАЯ».

«ТОСКА ОСЕННЯЯ».

«ТОСКА ЗИМНЯЯ» (эта банка была холодной).

«ТОСКА ВЕСЕННЯЯ» (эта пахла мокрой землёй).

«ТОСКА ЛЕТНЯЯ» (эта была лёгкой, почти пустой).

«ТОСКА БЕЗ ПРИЧИНЫ».

«ТОСКА ПО ПРИЧИНЕ».

«ТОСКА, КОТОРАЯ ПРИТВОРЯЕТСЯ УСТАЛОСТЬЮ».

«ТОСКА, КОТОРАЯ ПРИТВОРЯЕТСЯ ЗЛОСТЬЮ».

«ТОСКА, КОТОРАЯ ПРИТВОРЯЕТСЯ ЛЮБОВЬЮ» (эта банка была самой опасной).

«ТОСКА, КОТОРАЯ НЕ ПРИТВОРЯЕТСЯ НИЧЕМ» (эта банка была пустой, но это не значило, что в ней ничего нет).

Я не выбрасывал сердцевины.

Во-первых, это было бы неправильно. Тоска — не мусор. Мусор можно выбросить. Тоску можно только спрятать.

Во-вторых, я не знал, куда их выбрасывать.

Если тоску выбросить на улицу, она прорастёт. Из неё вырастет дерево с чёрными листьями, и каждый, кто пройдёт мимо, начнёт вспоминать своё самое грустное воспоминание.

Если тоску сжечь, дым пойдёт в небо, и на город опустится туман, и все, кто вдохнёт этот туман, потеряют способность радоваться.

Если тоску закопать, она будет лежать в земле и ждать. Однажды кто-нибудь посадит на этом месте яблоню. Яблоки будут сладкие. Но если их съесть, заплачешь.

Поэтому я хранил банки.

И с каждой осенью их становилось всё больше.

7. ПАЦИЕНТ, КОТОРЫЙ НЕ ПРИШЁЛ

Он не пришёл.

Он прислал письмо.

Письмо было без конверта. Просто лист бумаги, сложенный вчетверо. Когда я развернул его, из него выпал сухой кленовый лист. Лист был красный, но не от осени. От чего-то другого.

В письме было написано:

«Я хотел бы записаться на приём, но не могу.

Не потому что боюсь. Просто я не знаю, где у меня сердцевина.

Иногда мне кажется, что её нет.

Иногда мне кажется, что их несколько.

Иногда мне кажется, что она повсюду — в пальцах, в коленях, в затылке, в том месте между сном и пробуждением, где я провожу больше всего времени.

Иногда мне кажется, что я сам — чья-то сердцевина.

Что меня вырезали из кого-то давно, положили в банку и забыли закрыть крышку.

И теперь я вытекаю.

Медленно.

Каждую осень — чуть больше.

Если вы знаете, как это остановить, приходите по адресу: улица Пустых Гнёзд, дом без номера.

Я буду ждать. Я всегда жду.

Но не приходите во вторник. По вторникам меня нет.

По вторникам я сам становлюсь вторником».

Я прочитал письмо три раза.

Потом посмотрел на сухой кленовый лист.

Он был не сухой.

Он был мёртвый.

И он дышал.

8. УЛИЦА ПУСТЫХ ГНЁЗД

Я пошёл туда в среду.

Улица Пустых Гнёзд была не на карте. И на местности её тоже не было. Но она была.

Чтобы туда попасть, нужно было пройти через рынок, где продавали воспоминания. Потом свернуть у лавки, где торговали снами. Потом пройти мимо дома, где жила старуха, которая вязала шарфы из осеннего тумана. Потом перейти мост, под которым текла не вода, а чьи-то невысказанные слова. И там, за мостом, начиналась улица Пустых Гнёзд.

На ней не было деревьев.

Но на ней было много гнёзд.

Они лежали на земле, на заборах, на крышах. Пустые. Покинутые. Сплетённые из веток, травы, волос, обрывков писем, кусочков фольги от конфет.

Я поднял одно.

Внутри было яйцо.

Маленькое. Белое. Холодное.

Я приложил его к уху.

Внутри кто-то дышал.

9. ДОМ БЕЗ НОМЕРА

Дом без номера стоял в конце улицы.

Он был не старый и не новый. Он был недостроенный, но не так, как бывают недостроенные дома — с голыми стенами и торчащей арматурой. Он был недостроен во времени.

Одни части дома были из прошлого: деревянные, тёплые, с запахом бабушкиного варенья.

Другие части были из настоящего: стеклянные, холодные, с запахом дождя.

Третьи части были из будущего: их ещё не было, но они уже отбрасывали тень.

Дверь была приоткрыта.

Я вошёл.

Внутри пахло так, как пахнет комната, где долго ждали гостя, но гость так и не пришёл.

— Я здесь, — сказал голос.

Голос шёл не из комнаты. Голос шёл из стен.

— Где вы? — спросил я.

— Я везде, — сказал голос. — В этом и проблема.

10. ПАЦИЕНТ, КОТОРЫЙ СТАЛ ДОМОМ

Он был не человеком.

Вернее, он был человеком, но так давно, что уже забыл, каково это.

Он рассказал мне свою историю, и я записал её на обратной стороне рецепта тыквенного пирога.

«Когда-то я был как все.

У меня было тело. У тела были границы.

Я знал, где заканчиваюсь я и начинается мир.

Но потом что-то случилось.

Я не помню, что именно.

Может быть, умер кто-то важный.

Может быть, ушёл кто-то важный.

Может быть, я сам стал важным для кого-то, и это меня сломало.

В общем, я начал расширяться.

Сначала я занял комнату.

Потом квартиру.

Потом дом.

Теперь я занимаю всю улицу.

Скоро займу город.

А потом — осень.

А потом — всё остальное».

Я стоял в доме, который был им.

— Вы хотите, чтобы я вырезал вашу сердцевину? — спросил я.

— Нет, — сказал голос. — Я хочу, чтобы вы нашли её. Я не знаю, где она. Я стал слишком большим. Я не могу найти себя.

Я закрыл глаза.

И начал искать.

11. ПОИСК

(Глава, которую нужно читать с закрытыми глазами.)

Я шёл по комнатам.

Первая комната была детская. В ней стояла кровать, заправленная так, как заправляют только в детстве. На подушке лежала книга. Я открыл её. Внутри были не буквы, а запахи. Запах манной каши. Запах дождя. Запах маминых духов.

Вторая комната была кухня. На столе стояла чашка. В чашке был чай. Он был холодный. Но когда я дотронулся до чашки, чай согрелся. Как будто кто-то ждал, что я приду и выпью его.

Третья комната была пустая. Но пустота в ней была не настоящая. Она была как вещь. Её можно было потрогать. Она была мягкая, как вата, и тёплая, как чьё-то дыхание.

Четвёртая комната была не комната. Она была двор. Во дворе стояло дерево. На дереве сидела птица. Птица пела. Но песня была не слышна ушами. Она была слышна кожей. Песня была о том, как кто-то уходит, а ты остаёшься.

Пятая комната была я сам.

Я стоял внутри себя и смотрел на себя, стоящего внутри дома, который был пациентом.

И тогда я увидел.

Сердцевина была не в доме.

Сердцевина была под домом.

Она росла вниз.

Как корень.

12. РАСКОПКИ

(Глава, которую нужно читать лопатой.)

Я вышел во двор и начал копать.

Земля была мягкая, как хлебный мякиш. Она пахла дрожжами и чем-то сладким.

Я копал долго.

На глубине одного метра я нашёл детский ботинок.

На глубине двух метров — письмо, в котором было написано: «Я вернусь».

На глубине трёх метров — очки. Одно стекло было разбито, а через другое было видно не то, что снаружи, а то, что внутри.

На глубине четырёх метров — дверь.

Дверь лежала горизонтально, как крышка.

Я открыл её.

Под ней была комната.

В комнате сидел человек.

Это был тот самый пациент. Только маленький. Размером с ребёнка. Он сидел на стуле и смотрел в стену.

— Ты кто? — спросил я.

— Я — то, что осталось, когда всё остальное стало домом, — сказал он.

— Почему ты здесь?

— Потому что здесь безопасно. Сюда не проникает осень. Сюда не проникает дождь. Сюда не проникает никто. Даже я сам.

— Но я пришёл.

— Да. Ты пришёл. Значит, пора.

— Пора что?

— Пора достать меня отсюда.

13. ВЫРЕЗАНИЕ

Я взял нож с лезвием из детского смеха.

Смех — это единственное, что может разрезать тоску, не причиняя боли. Потому что смех и тоска сделаны из одного материала. Только смех — это тоска, которая смогла вырваться наружу.

Я сделал надрез.

Не на теле. На пространстве. На том невидимом шве, который соединяет человека с его сердцевиной.

Маленький человек на стуле закрыл глаза.

— Расскажи что-нибудь, — попросил он.

— Что?

— Что угодно. Только не про осень.

Я стал рассказывать.

Про лето. Про то, как пахнет трава после дождя. Про то, как тёплая вода в реке обнимает ноги. Про то, как яблоки падают в траву и не разбиваются, потому что трава мягкая. Про то, как стрекочут кузнечики, и кажется, что весь мир — это один большой зелёный кузнечик.

Пока я говорил, нож двигался.

Смех, из которого было сделано лезвие, тихо звенел.

Маленький человек улыбался.

Он вспоминал.

А я вырезал.

14. ПОСЛЕ

(Глава, которую нужно читать шёпотом.)

Когда я закончил, в моих руках было то, что я искал.

Это была сердцевина.

Она была большая. Размером с тыкву. Но лёгкая, как пустая скорлупа.

Она была чёрная снаружи, но когда я повернул её к свету, внутри что-то засветилось.

Это был дом.

Маленький дом, внутри которого сидел маленький человек, который смотрел в стену.

— Что с ним теперь будет? — спросил я.

Дом вокруг меня вздохнул.

— Он будет жить, — сказал голос. — Теперь он будет жить.

— А вы?

— А я — исчезну. Так и должно быть. Я был слишком большим. Теперь я снова стану маленьким. Маленьким и настоящим.

Я вышел на улицу.

Улица Пустых Гнёзд была уже не пустая.

На деревьях сидели птицы.

15. КАФЕ

(Глава, которую нужно читать, когда хочется есть.)

Через неделю я открыл кафе.

Оно называлось «Сердцевина».

На двери висело объявление:

Меню:

— Суп из тоски по несбывшемуся лету.

— Пирог из тоски по дому, которого больше нет.

— Компот из тоски по человеку, который не перезвонил.

— Салат из тоски по понедельникам.

— Десерт «Бабушкин сад» из тоски по тому, чего не вернуть.

— Чай из тоски по тишине, которая пугает.

Перед подачей каждое блюдо поглаживают против шерсти.

Поэтому всё не такое страшное, как кажется.

Люди приходили.

Они ели и плакали.

Они плакали и смеялись.

Они смеялись и заказывали ещё.

Потому что тоска, которую вырезали, погладили против шерсти и подали на тарелке, — это уже не тоска.

Это вкус.

Горький.

Сладкий.

Тёплый.

Как осень.

Как жизнь.

16. ПРАВИЛА КАФЕ

(Написаны мелом на доске. Почерк неровный. Некоторые буквы перевёрнуты.)

Правило первое. Здесь не спрашивают, откуда тоска.

Правило второе. Здесь не спрашивают, куда она денется.

Правило третье. Если блюдо слишком горькое — значит, вы ещё не готовы.

Правило четвёртое. Если блюдо слишком сладкое — значит, вы готовы, но не к этому блюду.

Правило пятое. Если блюдо безвкусное — значит, вы пришли не за едой. Вы пришли за тишиной. Тишина — отдельное меню. Спросите официанта.

Правило шестое. По вторникам мы закрыты.

Правило седьмое. По вторникам мы открыты.

Правило восьмое. Не спрашивайте про вторники.

17. ПОСЕТИТЕЛЬ, КОТОРЫЙ ЗАКАЗАЛ ПУСТОТУ

Он пришёл в четверг.

Сел за столик у окна.

Долго смотрел в меню.

Потом сказал:

— Я хочу заказать то, чего нет в меню.

— Чего именно? — спросил я.

— Пустоту.

Я молчал.

— Мне говорили, что у вас можно, — сказал он. — Что вы вырезаете сердцевины. Что вы умеете. Что вы — Тот, Кто Вырезает.

— Я был им, — сказал я. — Теперь я — Тот, Кто Готовит.

— Это одно и то же, — сказал он. — Просто раньше вы подавали тоску сырой. А теперь — готовите.

Я сел напротив.

— Почему вы хотите пустоту? — спросил я.

— Потому что я устал чувствовать.

— Чувствовать — это нормально.

— Нормально? — он усмехнулся. — Каждое утро я просыпаюсь и чувствую, как осень забирается мне под кожу. Каждый лист, который падает, падает внутри меня. Каждый дождь, который идёт, идёт по моим венам. Каждый человек, который уходит, уходит из моей груди. Это нормально?

— Нет, — сказал я. — Это не нормально. Это — дар.

— Дар? — он посмотрел на меня с ненавистью. — И что мне делать с этим даром? Плакать? Кричать? Собирать листья?

— Готовить, — сказал я.

— Что?

— Готовить. Из этого. Из всего этого. Вы — сырьё. Вы — целая кладовая. У вас внутри столько тоски, что хватит накормить весь город. Но вы не знаете, как её использовать. Поэтому она вас душит.

Он молчал.

— Я научу, — сказал я. — Но при одном условии.

— Каком?

— Вы оставите себе немного. Совсем чуть-чуть. С напёрсток. Это нужно, чтобы помнить, что вы живой.

Он долго смотрел в окно.

За окном падали листья.

— Хорошо, — сказал он. — Я оставлю напёрсток.

18. ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ ПУСТОТЫ

(Глава, которую нужно читать, когда кажется, что ничего не осталось.)

Вот список того, что я вырезал за годы работы:

Одна тысяча двести сорок семь сердцевин.

Из них:

— 320 — тоска по людям, которые ушли.

— 214 — тоска по людям, которые так и не пришли.

— 180 — тоска по детству.

— 156 — тоска по будущему, которое не наступило.

— 98 — тоска по прошлому, которое наступило, но не так, как хотелось.

— 77 — тоска без названия.

— 62 — тоска по дому.

— 55 — тоска по себе самому.

— 45 — тоска по осени.

— 40 — тоска по тоске (это сложный случай).

Остальное — разное.

Вот список того, что я оставил:

Всё остальное.

Потому что человек — это не только тоска.

Человек — это то, что остаётся, когда тоску вырезали, погладили против шерсти и подали на тарелке.

Это светлое.

Это тёплое.

Это живое.

19. ВТОРНИК

(Глава, которую нельзя читать по вторникам.)

Однажды во вторник я проснулся и понял, что не чувствую своих рук.

Я лежал и смотрел в потолок.

Потолок был белый.

Слишком белый.

Как будто из него вырезали всё, что делало его потолком.

Я попытался поднять руку.

Рука не поднялась.

Я попытался встать.

Тело не встало.

И тогда я понял.

Тоска, которую я вырезал из других, нашла меня.

Она просочилась сквозь банки, сквозь стены, сквозь сны.

Она пришла во вторник — в день, когда я был открыт.

И теперь она лежала на мне, тёплая, липкая, пахнущая корицей и мокрым картоном.

— Здравствуй, — сказала тоска.

— Я не звал тебя, — сказал я.

— Меня никто не зовёт, — сказала тоска. — Я прихожу сама. В этом моя работа.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты меня вырезал.

— Из кого?

— Из себя.

Я закрыл глаза.

И тут во тьме, которая была под веками, я увидел нечто.

Это была моя сердцевина.

Она была не чёрная и не белая.

Она была прозрачная.

И внутри неё шёл дождь.

20. АВТОПОРТРЕТ

(Глава, которую нужно читать перед зеркалом.)

Я поднялся.

Тоска была на мне, но она была не тяжёлая. Она была как одеяло. Тёплое. Почти уютное.

Я подошёл к зеркалу.

Из зеркала на меня смотрел человек, которого я давно не видел.

Не потому что я изменился.

А потому что я перестал смотреть.

Я взял нож с лезвием из тишины.

Приставил к груди — не по-настоящему, а так, как вскрывают письмо, которое боишься прочитать.

И сделал надрез.

Внутри было светло.

Не так, как бывает светло от лампы.

А так, как бывает светло от того, что кто-то наконец-то открыл окно в комнате, где долго не проветривали.

Я достал.

Это была маленькая прозрачная сфера.

Внутри шёл дождь.

Дождь из слов.

«Зачем».

«Не знаю».

«Боюсь».

«Скучаю».

«Устал».

«Всё».

«Ничего».

«Продолжай».

Последнее слово было тёплым.

Я положил сферу на ладонь.

Она была лёгкая.

Как будто в ней ничего не было.

Но дождь шёл.

И это значило, что я жив.

21. МЕНЮ ДЛЯ ТОГО, КТО ВЫРЕЗАЕТ

(Рецепты, записанные на полях старой книги. Некоторые ингредиенты зачёркнуты. Некоторые — дописаны карандашом.)

Суп из собственной тоски

Ингредиенты:

— 1 прозрачная сфера с дождём внутри;

— щепотка смирения;

— горсть чужих историй (любых, но лучше осенних);

— вода из-под крана (та, что течёт по вторникам, подходит лучше всего);

— соль по вкусу.

Приготовление:

1. Положите сферу в кастрюлю.

2. Залейте водой.

3. Добавьте чужие истории.

4. Варите на медленном огне, пока дождь внутри сферы не перестанет идти.

5. Посолите.

6. Подавайте горячим.

Примечание: суп может показаться пресным. Это нормально. Собственная тоска всегда пресная. Чужая — ароматнее.

22. КАФЕ ПОСЛЕ ДОЖДЯ

(Глава, которую нужно читать, когда дождь закончился.)

На следующий день я открыл кафе.

Всё было как обычно.

Только теперь я сам сидел за столиком у окна.

Ко мне подошёл официант.

— Что будете заказывать? — спросил он.

— А что посоветуете?

— Сегодня хороший суп из тоски по несбывшемуся лету. И пирог. Пирог особенно удался.

— Тогда пирог.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Напёрсток.

— Простите?

— Напёрсток. Совсем маленький. С горчичное зерно. Чтобы помнить.

Официант кивнул и ушёл.

За окном падал лист.

Он падал медленно, как будто не хотел долетать до земли.

Я смотрел на него и думал о том, что тоска — это не болезнь.

Тоска — это просто дождь.

А дождь — это просто вода, которая возвращается.

Рано или поздно.

Так или иначе.

23. ПОСЛЕСЛОВИЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ДОЧИТАЛ ДО СЕРЕДИНЫ

Эта повесть не закончилась.

Она не может закончиться, потому что тоска не заканчивается.

Она просто меняет форму.

Иногда она — банка.

Иногда — дождь.

Иногда — суп.

Иногда — напёрсток.

Иногда — ты сам.

Но если ты читаешь это — значит, у тебя есть сердцевина.

И если тебе тяжело — приходи.

Адрес: улица Пустых Гнёзд, дом без номера.

Но проще — за углом, у лавки, где торгуют снами.

Спроси кафе «Сердцевина».

Я буду ждать.

Я всегда жду.

Но не приходите во вторник.

По вторникам меня нет.

По вторникам я сам становлюсь вторником.

24. ПОСЛЕСЛОВИЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ ДОЧИТАЛ

Вы всё равно дочитали.

Потому что то, что вырезано, не исчезает.

Оно остаётся.

В банке.

В памяти.

В том месте между сном и пробуждением, где осень длится чуть дольше, чем нужно.

конец (который на самом деле — начало второй порции)