Свобода без возврата

Я висел, прикованный к мачте брига и смотрел на медленно отдаляющиеся очертания южного портового города, который стал моим последним прибежищем в этой жизни.

Ветер нёс запах дыма и гнилых водорослей, и я подумал, что это — первый вдох новой, чужой свободы.

Правда свобода — понятие относительное.

Руки онемели, но внутри росла странная лёгкость, как будто цепи держали не тело, а то, что мешало мне исчезнуть.

А я очень хотел исчезнуть из этого мира, навсегда...

Тогда я закрыл глаза и попытался вспомнить её лицо — и не смог, только тёплое пятно и кончик пальца, которым она водила по моей ладони.

К черту! — подумал я и прислушался к разгорающемуся спору где-то за моей спиной.

Капитан Кирк, старый пират с красным от вечной сыпи лицом, орал на плотного мужика в кожаном фартуке: «Я сказал — бросить её в трюм, а не кормить завтраками!».

Да, я бы сейчас не отказался от завтрака, но мне не светит это удовольствие.

Из камбуза тянуло варёной кукурузой, и я вдруг отчётливо понял, что мой последний обед давно переварился и превратился в злость на собственную беспомощность.

Я все мог пережить: смерть родных, уничтоженный родной город, потерю денег, даже ногу готов был потерять, но не свободу!

Пират в фартуке звякнул багром о борт, и я услышал, как капитан Кирк вдруг затих, а потом сказал тихо и зло: «Свобода — это когда у тебя есть выбор молчать или говорить. А ты, парень, выбрал болтать, когда надо было просто сдохнуть в углу».

— Все мы рано или поздно сдохнем, и ты тоже, — криво ухмыльнулся я.

Он подошёл ближе, я услышал шарканье его сапог, и его жёсткая рука сжала мои пальцы, прижатые цепью к мачте: «Ты прав, парень. Но я успею выпить ещё двадцать бочек рома, а ты — только зачерпнуть последний глоток воздуха, когда тебя кинут за борт».

Я с вызовом взглянул в раскосые глаза капитана Кирка и процедил, с трудом шевеля разбитыми губами: "Зато я вздохну с облегчение, а ты будешь проклят! каждый раз выпивая стакан рома, ты будешь слышать крики замученных тобой людей! Я сказал, сын потомственной колдуньи!"

Капитан отшатнулся, на мгновение его лицо исказилось гримасой узнавания — и вдруг он рассмеялся, обнажая щербатые жёлтые зубы: «Ах вот ты чей выкормыш! Тогда я сделаю не так, как хотел. Ты останешься жить. Привязанным. Каждое утро ты будешь видеть рассвет и каждый вечер — закат. И ни одного человека рядом, чтобы это разделить».

Я мысленно улыбнулся: "Зато, это избавит меня от лицезрения твоей мерзкой рожи, ублюдок!"

Капитан сплюнул за борт, провёл ладонью по лысеющей голове и бросил, уже уходя: «Считай это моим последним подарком, колдунье в гробу не нужны свидетели». Корабль качнуло, и я остался один.

Чайки носились с мерзкими криками надо мной, южный город давно скрылся за горизонтом.

Я опустил голову, ощущая, как цепи врезаются в запястья, и подумал: «Свобода — это не когда тебя никто не держит. Свобода — это когда некуда возвращаться». Море мерно дышало, готовясь укачать меня до следующего рассвета.