Фонарь Джека

Фонарь Джека

Глава 1. (Сейчас — обрывок)

Я шёл по дороге, и листья под ногами хрустели, как старые письма.

В кармане — записка. В руке — нож. В голове — туман.

Я помню, что кого-то ищу. Кого? Человека. Он оставил тыкву. Или не он. Или не оставил.

Я остановился у перекрёстка. Дорога влево вела к старой мельнице, вправо — к кладбищу. Прямо — в лес, который я знал с детства, но сейчас не мог вспомнить его названия.

Я достал из кармана листок. На нём моим почерком было написано:

«Записка. Тыква. Лицо. Не забыть».

Под этими словами — ещё одно, нацарапанное второпях:

«Ты уже забыл, как пахнет она. Держись за это».

Я сжал листок в кулаке и закрыл глаза.

Запах. Какой запах? Жена пахла яблоками и дождём. Сын — рекой и мелом. Тыква — пряностями и воском.

Я открыл глаза и пошёл прямо.

Глава 2. (Тогда — ночь резания, первый повтор)

Я резал.

Помню, как лезвие вошло под кожуру, как брызнул сок на рукав. Тыква была податливой, как спелое яблоко.

Я вырезал глаза. Сначала левый, потом правый. Они смотрели на меня с верстака, и в них уже была какая-то жизнь.

Потом рот. Я хотел сделать улыбку, но рука дрогнула — и рот получился кривым, как будто человек хотел что-то сказать, но не решился.

Я отложил нож.

И вдруг понял, что в мастерской пахнет не только тыквой.

Пахло старым домом, в котором я вырос. Пахло маминым хлебом и папиным табаком. Пахло рекой, в которой я тонул, когда мне было семь.

Я посмотрел на тыкву.

Из её рта шёл дым.

Глава 3. (Раньше — фрагмент, который исчезает)

Мне семь. Река холодная, как нож. Я иду ко дну и вижу, как сверху покачиваются листья кувшинок. Они похожи на ладони. Они машут мне.

Меня вытаскивает отец. Он дрожит сильнее, чем я. Пахнет табаком и страхом.

Мама плачет на крыльце. Она пахнет яблоками.

— Ты видел там что-нибудь? — спрашивает отец.

Я молчу.

Я видел. Но не скажу.

Глава 4. (Сейчас — он приходит в город)

Город назывался Милл-Кроссинг. Или Кросс-Милл? Я не помню. Я шёл по главной улице, и дома смотрели на меня тёмными окнами.

Люди попадались редко. Все они казались знакомыми, но имена их выскользали из памяти, как вода из ладоней.

Одна женщина остановилась и посмотрела на меня с жалостью:

— Сайлас, ты идёшь не туда.

Я хотел спросить, куда мне идти, но она уже прошла мимо.

Я достал из кармана листок. На этот раз на нём было больше слов. Я писал их сегодня утром, но не помнил, когда было это утро.

«Найти того, кто оставил тыкву. Не отдавать нож. Не смотреть в окна. Лицо — твоё, но не ты».

Под этим — приписка, сделанная дрожащей рукой:

«Она уже не пахнет. Я забыл яблоки».

Глава 5. (Тогда — ночь резания, второй повтор)

Я резал.

Лезвие скрипело по плоти. Запах тыквы был слишком сладким, приторным, как воспоминание о дне, которого не было.

Я вырезал лоб. Провёл линию от виска к виску.

И остановился.

На стене, над верстаком, висело старое зеркало. Я поднял глаза и увидел своё отражение.

Оно не резало тыкву.

Оно просто стояло и смотрело на меня. Стояло — хотя я сидел. Смотрело — хотя я отворачивался.

Я замер. Нож застыл в тыкве.

Отражение медленно подняло руку и показало на тыкву. Потом на меня. Потом приложило палец к губам.

Т-с-с-с.

Из тыквы пошёл дым.

Глава 6. (Раньше — фрагмент, который ещё жив)

Сын зовёт меня с берега. Ему восемь. Он боится воды, но притворяется, что нет.

— Пап, смотри, я могу переплыть до того камня!

— Не надо, — говорю я. — Вода холодная.

— Ты же плавал в моём возрасте!

Я не отвечаю.

Я помню, что видел на дне реки. Это не был камень. Не была коряга.

Это был я сам. Но с другим лицом.

Глава 7. (Сейчас — дом резчика)

К вечеру я вышел к дому на холме. Старый, покосившийся, с чердаком, в котором горело окно.

Я не помнил, как называется этот дом, но знал, что внутри кто-то ждёт.

Дверь была приоткрыта.

Я вошёл.

Внутри пахло воском, пылью и тыквами. Много тыкв. Они стояли на столах, на полу, на лестнице. Все с лицами. И все лица — мои.

Я в детстве. Я в юности. Я на войне. Я с женой. Я на похоронах. Я с ножом. Я без ножа.

Я шёл по коридору, и лица поворачивались ко мне. Не головы — просто свет внутри них смещался, и казалось, что они провожают меня взглядом.

В конце коридора — дверь.

Я открыл её.

В комнате — никого. Только верстак, керосиновая лампа и тыква.

Идеальная. Гладкая. Тёплая.

Под ней — записка.

«Вырежи меня».

Глава 8. (Тогда — ночь резания, третий повтор)

Я резал.

Нож вошёл в плоть, и на этот раз я не остановился.

Глаза. Рот. Скулы. Морщины? Нет, не морщины. Я резал молодое лицо. Себя, но не себя.

Тыква дымилась.

Из её рта выходил не дым, а голос. Тихий, как шелест листьев:

— Сайлас.

Я отшатнулся.

— Сайлас, ты уже забыл, зачем пришёл.

— Я пришёл вырезать, — сказал я.

— Нет, — голос был внутри меня, под черепом. — Ты пришёл, чтобы вспомнить. Но поздно. Ты вырезал меня из себя.

Я посмотрел на свои руки. Они держали не нож, а пустоту.

Тыква на верстаке была целой. Идеальной. Гладкой.

И под ней лежала записка.

«Вырежи меня».

Глава 9. (Сейчас — петля)

Я сидел в мастерской. На верстаке — тыква. В руке — нож. В голове — тишина.

Я не помнил, кто я.

На клочке бумаги, лежащем рядом, было написано:

«Ты Сайлас Кроу. Резчик. Ты ищешь того, кто оставил тыкву. Не режь её снова».

Я посмотрел на тыкву. Она была не резана. Идеальная. Тёплая.

Я взял нож.

Из тыквы пошёл дым.