Глава 14. Очередное крушение надежд.

https://rutube.ru/video/8c243fa6fd5ed382a25cb91f1872f9be/

В один из этих ненастных осенних дней Олеся побывала на концерте Андрея Державина. Признаться честно, она не слишком интересовалась современной музыкой и совершенно не разбиралась в ней, но этот певец нравился ей уже давно, — причём, и внешностью, и голосом, и манерой исполнения. И поэтому, узнав о том, что он приезжает на гастроли в их город, она, естественно, захотела попасть на его концерт. А заодно, по своему обыкновению, сумела убедить свою соседку по парте Юлю Исакову в том, что она тоже просто мечтает составить ей в этом компанию.

Сказать, что ей понравилось, — это вообще не сказать ничего. Олеся была просто в немом восторге. Она боялась хоть на мгновение отвести глаза от сцены, чтобы, не дай Бог, ничего не упустить. Это было просто какое-то сумасшествие. До сих пор только один человек в этом безумном мире вызывал у неё такие воистину убийственные чувства, — это Александр Невзоров. И там, на концерте Андрея Державина, Олеся на миг испытала нечто подобное. И даже сама испугалась силы этих своих внезапно нахлынувших ощущений.

Девчонки под любым предлогом старались задержаться на сцене. А Олеся сидела и с трудом сдерживала слёзы. Хорошо ещё, что в темноте их было попросту не видно. Олеся завидовала этим девчонкам и больше всего на свете мечтала оказаться на их месте. Но, увы, автографа на память и поцелуя в щёчку, после которого следует год не умываться, ей было бы попросту мало. И она решила, что пусть уж лучше не будет совсем ничего.

Правда, вернувшись домой, Олеся забралась в ванную, включила посильнее воду, чтобы ничего не было слышно, и безудержно разрыдалась.

Она плакала и плакала, не в силах остановиться, оплакивая свои бесполезные глупые мечты и бессмысленные надежды, которым никогда не суждено сбыться. И она даже самой себе боялась до конца признаться в том, насколько сильно понравился ей этот человек.

И дело было даже не в том, что он был просто безумно красив. Хотя, впервые увидев его воочию, Олеся осознала это необычайно остро. Её восхитило в нём буквально всё. И, в первую очередь, то, как он держался на сцене. Ей показалось, что это просто что-то неземное. В Андрее Державине Олесе привиделось нечто неуловимое, даже немного странное, что делало его, вроде как, не похожим на других людей. У неё даже возникло такое ощущение, будто она уже давно и очень хорошо знает этого человека, словно ей понятны все его мысли и известны его желания. И теперь только она одна во всём мире сможет сделать его счастливым…

В принципе, это можно было бы назвать форменным помешательством, — таким же, как и в случае с Александром Невзоровым. Разница была лишь в том, что на этот раз Олеся была гораздо взрослее и умнее. И теперь она прекрасно отдавала себе отчёт в том, что никакие её мечты никогда не сбудутся, и сумела вовремя взять себя в руки.

И всё же нельзя было не признать, как неимоверно тонка грань между любовью к певцу и любовью к человеку! Ей ли было этого не знать!.. Да Олеся уже давно могла бы диссертацию защитить на эту тему и вполне разумно полагала, что в её возрасте пора бы уже остепениться и научиться не переходить через эту весьма и весьма призрачную границу.

Правда, в её возрасте, надо заметить, кумиры вообще давно уже были не нужны. В семнадцать лет уже пора было начинать подумывать о замужестве, и ни один заморский расчудесный принц не может сравниться с реальным мужчиной, которого любишь…

Да, что греха таить, Андрей Державин был как раз тем самым человеком, которого Олеся могла бы полюбить, если бы судьбе было угодно столкнуть их вместе. Но при этом она искренне надеялась, что у неё хватит разума не наступать на одни и те же грабли во второй раз. Однажды она уже обожглась, и ей вовсе не хотелось бы вновь пережить нечто подобное. А кроме того, Невзорова она, по крайней мере, хоть немного знала, — или, точнее, ей просто хотелось так думать. Но Державина она знать не могла. И Олеся старалась думать только о том, что она имеет полное право любить Державина просто как певца; может восхищаться им, может даже видеть в нём при этом безумно интересного мужчину, — но она ни в коем случае не должна мечтать ни о чём большем.

Она просто не имела на это никаких прав.

* * *

В один прекрасный день, устав, видимо, ждать Олесиного звонка, Ира Ваганова позвонила ей сама. И опять получилось не совсем удачно. Обычно Олеся сама брала трубку. Но в тот день она подумала, что ей опять звонит этот ненормальный Саша, который никак не желал оставить её в покое, и велела отцу сказать, что она уже спит, несмотря на то, что времени было ещё всего часов девять, — не больше. Она услышала из соседней комнаты, как отец сказал:

— Алло!.. – А потом добавил. – Она уже спит.

Но он произнёс это как-то неуверенно, и это не могло не заинтересовать Олесю, поскольку было совершенно не похоже на его обычную манеру говорить. Слегка заволновавшись, она крикнула:

— Кто это?

Отец повторил вслух слова, видимо, сказанные ему далёким собеседником:

— Это из газеты… Подождите, может быть, она проснётся!.. – сообразил он.

Олеся тут же мигом поняла, что к чему, и выхватила у него трубку с криком:

— Проснётся, проснётся!..

Ира Ваганова, — а это, естественно, была она, — извинилась за то, что разбудила её, сказав, что она никак не думала, что кто-то уже может спать в такую рань. Олеся тут же заверила её, то отец просто ошибся, и на самом деле она ещё не ложилась. После подобного многообещающего вступления Олеся затаила дыхание, ожидая дальнейших Ириных слов, как самого страшного приговора.

Но, вопреки всем её опасениям и тревогам, Ваганова сказала ей, что всё в порядке, и все три её статьи будут напечатаны с небольшими исправлениями. Услышав это, Олеся смогла, наконец-то, перевести дыхание. А потом Ира предложила ей снова встретиться, потому что у неё, якобы, было для Олеси новое задание. Это не могло не вдохновить её и не придать ей ощущения собственной значимости.

Они договорились, что Олеся приедет в редакцию к Ире на следующий день часам к трём. Олеся была полна энтузиазма и желания работать.

В техникуме назавтра их отпустили немного пораньше, и Олеся приехала примерно без четверти три. Дверь в Ирин кабинет была закрыта. Олеся скромно встала рядом, ожидая хозяйку. В соседнем с Ириным кабинете жизнь била ключом. Оттуда доносились громкие голоса; постоянно кто-то выбегал, потом заходил обратно. Признаться честно, у Олеси промелькнула было мимолётная мысль о том, что можно было бы тоже заглянуть туда, чтобы не торчать здесь в полном одиночестве. Но на самом деле ей этого попросту не хотелось. Ей было гораздо легче подождать Иру здесь, за дверью, чем пытаться примазаться к компании чужих незнакомых ей людей. И Олеся, в который уже раз, осознала с грустью, что своей она здесь всё равно никогда не станет…

Может быть, это нелепо, но, бывая в редакции, — как, впрочем, и в любом другом месте, — Олеся, в первую очередь, всегда надеялась, что вот сейчас распахнётся дверь какого-нибудь кабинета, оттуда выпорхнет прекрасный сказочный принц, и она тут же потеряет голову от осознания нахлынувшего счастья. Но, увы, — все её мечты так пока и оставались несбыточными мечтами. Мужчины, которых она видела вокруг себя, были похожи на кого угодно, но только вот не на сказочных принцев. Нет, она не могла бы, пожалуй, сказать о них ничего плохого. Возможно, они были умны, честны, благородны и порядочны, но в них не было чего-то такого, что казалось Олесе тогда просто жизненно необходимым. И они не могли вызвать у неё даже мимолётного интереса.

Ира Ваганова появилась ровно в три. И её первые слова были словами упрёка и раздражения. Она неимоверно удивилась тому, что Олеся ждёт её здесь, как бедный родственник, вместо того, чтобы хотя бы зайти в соседний кабинет.

Олеся сникла и растерялась, не зная, какие найти слова, чтобы объяснить Ире смысл происшедшего. Как признаться, что она попросту не нуждается в обществе других людей?.. Олеся была уверена, — и не без оснований, — что Ира этого попросту не поймёт…

Её статьи, о которых Ира по телефону отзывалась довольно хорошо и даже похвально, при встрече она буквально раскритиковала вдрызг. Олеся сидела на стуле, втянув голову в плечи, ни жива, ни мертва, с ужасом глядя на журналистку и изо всех сил пытаясь не разреветься. Закончив свою обвинительную речь, Ира, похоже, наконец, заметила, в каком состоянии находится её собеседница, потому что спросила:

— Я надеюсь, ты не обижаешься на меня за то, что я говорю с тобой так откровенно?

Этими своими словами она до боли напомнила Олесе её собственную маму.

Олеся с деланным равнодушием пожала плечами и с трудом выдавила из себя ответ:

— Да нет, скорее, я чувствую себя полнейшей идиоткой, с которой нянчатся из жалости!

И это действительно было правдой. Пожалуй, ещё никогда в своей жизни Олеся не чувствовала такой неуверенности в себе и в своих силах, как в тот момент. Увы, но, наверное, именно тогда она вдруг впервые и до конца осознала, что серьёзно ошиблась в выборе будущей профессии. Она, к сожалению, была совсем не такой, какой следовало быть удачливой журналистке. И у неё напрочь отсутствовали все те качества, которые были необходимы для того, чтобы добиться успеха в этой, надо заметить, весьма нелёгкой профессии.

Писать для себя и писать статьи для газеты – два совершенно разных занятия, и между ними – пропасть, которую не каждому дано преодолеть. Олеся смотрела на Иру и с ужасом думала о том, долго ли она сможет выдержать на этот раз?.. Она уже почти молилась, чтобы удержаться, не бросить всё и не забиться обратно в свою нору. Потому что другого шанса выбиться в люди, подняться хотя бы на пару ступенек по общественной лестнице и хоть чего-то добиться в этой жизни она просто не видела. А по рабочим окраинам принцы на белых конях не разъезжают…

В этот самый момент в кабинет вошёл какой-то тип. Олеся заметила его ещё раньше, пока ждала Иру в коридоре, и тогда ещё просто с ужасом подумала о том, как можно жить с такой уродливой внешностью?.. Но, что делать, — как говорится, с лица не воду пить… Так вот, этот тип вошёл в кабинет и о чём-то спросил Иру. Она ответила на его вопрос. Разговор как-то незаметно перешёл на недавний концерт. И вдруг этот тип со знанием дела заявил:

— Этот Державин – идиот!

Олеся напряглась от неожиданности. На её взгляд, Андрей Державин вовсе не производил впечатления идиота. Он держался на сцене так легко и просто, с каким-то неповторимым мальчишеским изяществом, а его голос звучал так мягко и нежно, что мог бы приворожить кого угодно. Никаких плохих или отрицательных эмоций он был вызвать просто не в силах. И вдруг – эта убийственная фраза, от которой Олеся просто лишилась дара речи.

— Почему? – в свою очередь удивилась Ира этой неожиданной реплике своего коллеги. – Вроде, ничего!..

Олеся знала, что в тот день Ира брала у Державина интервью.

— Идиот!.. – уверенно и совершенно безапелляционно заявил «красавчик». – У него такая внешность!..

И он весьма выразительно поморщился.

Позже, вспоминая об этом разговоре, Олеся не могла понять только одного: почему тогда у неё даже и мысли не возникло ему возразить?.. Нет, она не побоялась и не постеснялась, — у неё просто действительно даже не возникло такой мысли. Она просто выслушала всё это, возмутилась про себя в душе и проглотила. И только уже потом, дома, спустя много часов, она вдруг подумала о том, что необходимо было вмешаться в их разговор и высказать свою точку зрения. Но в тот момент, как это ни странно, это даже не пришло ей в голову.

Возможно, это просто сработал старый защитный условный рефлекс, который выработался у неё ещё со времён незабвенного Невзорова. Тогда Олесе просто нечего было возразить людям, говорившим о нём разные пакости и уверявшим, что он плохой. Но в те времена у неё не было никаких реальных доказательств, кроме своих собственных чувств и ощущений, которые никто, разумеется, не воспринял бы всерьёз.

Хотя, если рассуждать здраво и разумно, а что она могла возразить сейчас этому «красавчику»? Попытаться убедить его в том, что уж чем-чем, а внешностью-то Державина Господь Бог, явно, не обидел?.. Или посоветовать ему на досуге посмотреться в зеркало?.. К сожалению, это на тот момент вряд ли привело бы к чему-то путному, кроме ругани и взаимных оскорблений… Так что, возможно, Олесино молчание сыграло сейчас ей даже на руку…

Когда этот тип, спустя несколько минут, наконец, ушёл, Ира объяснила Олесе, для чего она попросила её приехать в редакцию именно в этот день. Оказывается, она решила дать ей задание. К ним в редакцию «Золотого кольца» пришло письмо от девчонки, мечтающей стать манекенщицей и спрашивающей, как этого можно достичь?.. И Ира велела Олесе выяснить, есть ли в их городе какие-либо курсы, на которых готовят манекенщиц? И, если есть, узнать, как на них попасть?..

Олесю, признаться честно, такое задание привело в состояние лёгкого ступора. Легко сказать, — выяснить, как можно стать манекенщицей!.. Это сейчас подобные курсы, — и вполне легальные, и полуподпольные, — существуют на каждом шагу, а тогда, в том далёком 1994 году, девчонки и сами-то о манекенщицах слышали разве что только краем уха, и уж, тем более, не представляли, что могут быть какие-то специальные курсы по их подготовке.

Объяснив Олесе её задачу, Ира очень внимательно посмотрела на неё и спросила:

— Ну, как, справишься?..

На самом деле Олеся была сейчас в полнейшем замешательстве. Но она изо всех сил постаралась скрыть это и осторожно ответила:

— Постараюсь, если вы мне немного подскажете, с чего начать!

— Ну, а что тут подсказывать?.. – недовольно отмахнулась от её слов Ира. – Сходи в наш Дом Моды, поговори, порасспрашивай у себя в техникуме, в конце концов, — может быть, там кто-то что-то знает!..

Слов нет, хороший совет!.. А самое главное, вполне доступный для такого закомплексованного и, в принципе, довольно зачуханного подростка, каким, что греха таить, на самом деле была тогда Олеся. Но она всё-таки первым делом честно узнала телефон Дома Моды, позвонила туда и выяснила, что ничего похожего на курсы манекенщиц в их городе пока попросту нет. Разве что в Москве можно отыскать нечто подобное. Правда, в самом Доме Моды, при экспериментальном цехе, существует группа девушек, которые демонстрируют новые модели перед Художественным Советом, прежде чем запускать их в массовое производство. Но это было, разумеется, не совсем то, что нужно.

Не удержавшись, находясь в состоянии полнейшего отчаянья из-за невозможности выполнить первое же поручение Иры, которому та, по всей видимости, придавала огромное значение, Олеся всё-таки рассказала обо всём маме. Та, естественно, сразу же подключила к поискам всех своих знакомых, — а их у неё было немало. Но даже никому из них так и не удалось ничего узнать.

Не представляя, что ещё можно сделать, Олеся позвонила Ире и рассказала ей всё, как есть. Но журналистка была не слишком довольна её успехами и не стала скрывать от неё этого. Она заявила, что собранных сведений, разумеется, недостаточно, и велела продолжить расследование и выяснить, в каких ближайших к Ярославлю городах существуют подобные курсы. Для этого она велела Олесе лично встретится с директором Дома Моды, а также с самими девушками из этой группы, и всё как следует у них разузнать.

Олеся, стараясь держать себя в руках, попыталась ещё раз объяснить ей:

— Я уже разговаривала по телефону с директором! Больше она ничего сказать не может!

Иру, похоже, не на шутку рассердило это непонятное для неё Олесино упрямство, и она в ответ безапелляционно заявила ей, что она всё равно должна встретиться с директором лично, а также каким-либо способом, — всё равно, каким, — выяснить-таки адреса школ манекенщиц, находящихся в других городах.

Олесю это уже разозлило не на шутку. И она довольно резко спросила:

— Каким же образом я могу это сделать?

— Подумай сама! – заявила ей Ира. – Поспрашивай у знакомых, побегай по городу, одним словом!

У Олеси хватило сил ещё раз терпеливо повторить, что ни её знакомые, ни даже учителя в техникуме ничего не знают, а куда и к кому ещё можно обратиться, — этого не знала уже она сама.

В ответ на её слова опытный журналист Ирина Ваганова совершенно спокойно заявила:

— Имей в виду, журналист – это не тот, кто умеет писать, а тот, кто умеет добывать материал!

Олесю обуревали самые что ни на есть противоречивые чувства. Ей одновременно хотелось и плакать, и смеяться, и плюнуть на всё это, и, что самое главное, просто швырнуть трубку на рычаг. От последнего её пока удерживало лишь то, что она не хотела опять сдаваться так быстро. Олеся сжала кулаки, мысленно сосчитала до десяти и обратно, чтобы успокоиться, осторожно перевела дыхание и снова спросила:

— Каким, конкретно, образом нужно добывать эти сведения?

Чёрт возьми, ведь если бы она сама прекрасно знала это, то уж она, наверное, никогда не обратилась бы за помощью к другому человеку! Смысл был именно в том, что на данном этапе она совершенно не представляла, с чего начать.

— Подумай сама! – довольно резко обронила в ответ на её слова Ваганова. – Если я буду объяснять тебе, куда обратиться, мне легче будет узнать всё самой!

Да, чёрт возьми, конечно же, легче, — промелькнуло у Олеси в голове, — когда у тебя есть опыт, связи, телефон под рукой, с которого можно звонить в другие города, чего уж тут не узнать какую-то ерунду?.. А когда ничего этого нет, — что же делать в таком случае?

Видимо, воцарившееся в трубке молчание показалось тягостным даже самой Вагановой. Потому что некоторое время спустя она всё-таки соизволила смилостивиться над своей собеседницей.

— Хорошо, я тебе немного подскажу, с чего начать! – уже более дружелюбным тоном проговорила она. – Сейчас появилось много различных салонов. Походи по ним, поспрашивай, что к чему!.. В конце недели позвонишь и расскажешь о результатах! И, если уж совсем ничего не узнаешь, я подскажу тебе, куда ещё следует обратиться!

На этом они и распрощались, обе, явно, очень недовольные друг другом. По крайней мере, уж Олеся-то точно. Она чувствовала себя обманутой. В который уже раз. Ведь в своём письме, посланном Вагановой, она честно объяснила, какие у неё проблемы. Она просила, чтобы её научили, а не отправили восвояси набираться опыта своими силами. Но, — увы!.. – лишние проблемы никому не нужны! Ни в жизни, ни на работе.

Но эту банальную истину Олеся усвоит ещё не скоро.

* * *

Вот так и закончилась в очередной раз её грандиозная карьера.

На следующий день Олеся съездила в редакцию. Вагановой она там, правда, не застала, но это, наверное, было и к лучшему. Она просто оставила ей на столе письмо той девчонки, написав на нём карандашом: «Сожалею, что не оправдала Ваших надежд». Коротко и ясно. Для самой Олеси. Но для Вагановой, как она подозревала, всё это будет более, чем туманно.

Олеся была искренне уверена в том, что этот визит в редакцию газеты «Золотое кольцо» окажется для неё последним. Но при этом невозможно было отрицать, что она опять совершила абсолютно бессмысленный поступок. Она даже и самой-то себе не смогла бы толком разъяснить, почему и зачем она так поступила. Олеся была на все сто процентов уверена в том, что Ваганова непременно позвонит ей и задаст все те же самые вопросы, в которых она и сама не в силах была разобраться. И всё же, если попробовать это сделать…

Возможно, следовало начать с самого начала. Ира Ваганова ответила на её письмо, на что Олеся, на самом деле, не смела даже и надеяться. Естественно, Олеся почувствовала просто неземную благодарность по отношению к человеку, изъявившему желание прийти к ней на помощь. И она готова была, в буквальном смысле слова, на всё, лишь бы только не разочаровать этого человека. Да, наверное, всё дело было именно в этом. Помимо всех многочисленных недостатков, у Олеси было просто гипертрофированное чувство долга и ответственности. И, поскольку, вопреки всем её сомнениям, Ира всё-таки ей ответила, Олеся посчитала себя обязанной сразу же оправдать все те надежды, которые она на неё, очевидно, возлагала. А ей это никак не удавалось.

Когда Ира вдрызг раскритиковала все три принесённые ей статьи, Олеся почувствовала себя круглой идиоткой именно из-за того, что она считала себя обязанной с первого же раза написать так, чтобы все ахнули. Но, поскольку, к сожалению, ей это так и не удалось, за каждым словом Иры ей чудился безмолвный упрёк: вот, мол, я на тебя так рассчитывала, а ты не оправдала моих надежд!..

Короче говоря, если бы Олеся просто принесла свою статью чужому совершенно не знакомому ей человеку, который ровным счётом ничего бы для неё не значил, и которому она ничем не была бы обязана, — как в своё время в редакции «Юности», — ей было бы намного легче, если можно так выразиться, отстаивать свои позиции. Но сейчас она чувствовала себя просто безмерно виноватой перед поверившей в неё Ирой. И это ощущение буквально сводило её с ума.

Реально глядя на вещи, даже сама Олеся прекрасно осознавала, что у неё далеко не всё так в порядке, как она изо всех сил пыталась это изобразить. Она порой даже всерьёз задумывалась о том, что ей не помешала бы помощь хорошего психиатра или хотя бы психолога. Но пока она ещё пыталась справиться со всеми своими проблемами собственными силами.

Когда Ира Ваганова пригласила её к себе и дала ей это задание, для неё весь мир перекрасился в розовый цвет. Она была полна сил и желания ухватиться за эту работу. Но стоило ей только споткнуться на первой же ступеньке, как весь её пыл мгновенно улетучился, и ей всё стало в тягость. И она решилась, — уже не в первый раз, кстати, — на такой шаг, который, она заранее это знала, всё перечеркнёт и разом поставит на всём жирный крест. Причём, Олеся сделала это не просто так, с бухты-барахты, а вполне осознанно, реально оценивая последствия и прекрасно понимая, что назад пути уже не будет. И всё-таки она сделала это…

Но, увы, — на этом сюрпризы этого наполненного весьма печальными событиями дня ещё не закончились. Стоило только Олесе вернуться домой из редакции, как выяснилось, что там её поджидает ещё одно крайне неприятное событие.

Дело было в том, что как раз накануне маме позвонили на работу по поводу дяди Серёжи, бабушкиного брата. Сказали, что он уже три недели не выходит на работу, — вероятнее всего, пьёт. И по этой причине его, по всей видимости, в ближайшее время уволят. Мама объяснила, что давно уже не поддерживает со своим дядей никаких отношений, и дала бабушкин домашний телефон, чтобы сослуживцы Сергея позвонили прямо ей и обо всём рассказали.

Но на этом дело, к сожалению, ещё не закончилось. На следующий день бабушка сама пришла к ней на работу. Она была в полном трансе, рыдала чуть ли не в голос, рассказывая, что после звонка с работы Серёжи была у него дома и видела его. Все эти три недели он, как и подозревали его сослуживцы, пил, не просыхая. Когда бедная бабушка увидела его, то попросту не узнала. Он был совсем уже еле живой, на человека не похожий, все зубы выбиты… Потребовалось какое-то время на то, чтобы он осознал, что перед ним стоит его родная сестра…

Слегка пооклемавшись, правда, он пообещал ей, что перестанет пить и завтра же выйдет на работу. И бабушка, успокоенная его словами, вернулась домой…

А вечером дядя Серёжа снова зачем-то вышел на улицу и встретил там какую-то знакомую со своей работы, у которой хватило ума сказать ему, что его увольняют за прогулы. И что это, якобы, дело уже решённое. Тогда Серёжа вернулся домой и попытался повеситься на лестничной площадке. К счастью, верёвка оборвалась; его откачали и вызвали скорую. Он очнулся, но, вроде как, тронулся: никого вокруг себя не узнаёт, ничего не понимает. В общем, допился-таки, похоже, до белой горячки…

И бабушка, узнав об этом, пришла просить маму, чтобы та помогла устроить его в больницу, поскольку у неё есть такая возможность. И мама, естественно, из большой любви к своим родственникам, всё это сразу же и провернула…

Ну, а о том, что произошло позже, Олеся вообще предпочла бы не знать. Из сдержанных маминых объяснений она уловила лишь то, что бабушка рыдала навзрыд на всё заводоуправление и просила прощения за то, что совершила несколько месяцев назад…

В общем, нужно ли добавлять к этому, что они тут же помирились?..

Олеся старалась не осуждать свою маму, но так паршиво на душе, как в тот день, у неё давно уже не было. Мама рассказывала, что бабушка, с рыданиями вперемешку, говорила, что ей без них и жизнь не в жизнь, и счастья нет, и Бог постоянно её за всё наказывает… Да, теперь, спустя четыре месяца, легко было говорить о том, как хочется повернуть время вспять и всё исправить. Но Олеся была просто не в силах поверить её крокодильим слезам. И ей самой она тоже не желала больше верить. Это было бы просто немыслимо.

Олеся никогда не умела прощать. Да она и не хотела прощать свою бабушку, если уж на то пошло. Олеся искренне полагала, что она не Иисус Христос, — она всего лишь человек, — может быть, плохой человек, который не умеет забывать и прощать, и для которого ненавидеть так же естественно, как и дышать.

Какими бы трудными ни были эти четыре месяца, в течение этого времени Олеся была по-настоящему счастлива. Впервые в жизни ей не приходилось лицемерить, улыбаться родственникам, когда совсем невесело, и вообще делать вид, будто она до безумия рада их до смешного редким визитам, не сулившим ей ничего хорошего. За это время ей исполнилось семнадцать, и это был первый день рождения, когда у неё было хорошее настроение, — впервые, наверное, за всю её недолгую пока ещё жизнь. Потому что она была избавлена от нежданных и нежеланных гостей, которые до этого всегда считали своим долгом всей толпой почтить её своим присутствием…

Теперь же всё возвращалось на круги своя. И, как это ни смешно, но всё вышло именно так, как сама Олеся, обладающая, видимо, некоторым даром предвидения, всегда предсказывала. Случилась беда, и бедные родственники, — то есть, они, — вдруг оказались очень даже нужны и необходимы. И не важно, что до этого несколько месяцев никто даже и не вспоминал об их существовании…

Олеся с трудом сдерживалась, чтобы попросту не разреветься в голос, потому что прекрасно понимала, что теперь всё будет даже ещё хуже, чем раньше. Мама совершенно недвусмысленно дала ей понять, что она должна хорошо обращаться с бабушкой. Для Олеси эти её слова были, как соль на рану. А мама не останавливалась…

— Ведь ты же не хочешь сделать мне больно? – строгим голосом вопрошала она. – А если ты будешь обижать мою мать, то ты, в первую очередь, причинишь боль мне!

Приехали, называется!.. На протяжении нескольких месяцев они склоняли бедную бабушку по всем падежам, — и тон этому, что самое интересное, неизменно задавала именно мама. А теперь они должны были сделать резкий поворот на сто восемьдесят градусов, — независимо от того, нравится им это или же нет…

Олесе просто хотелось выть в голос от тоски и безысходности. Она никак не могла уразуметь, неужели же мама не понимает, что, таким образом, произнося подобные слова, она попросту играет на чувствах своей дочери? Или же, что ещё более ужасно, неужели она делала это сознательно?..

В такие моменты Олесе, как никогда, хотелось уехать куда-нибудь подальше. Да, дома ей, вроде бы, была предоставлена полная свобода и самостоятельность в действиях, но при этом на деле она полностью была лишена права хоть что-то чувствовать и поступать по-своему. Стоило только Олесиным эмоциям превысить некий допустимый минимум, как тут же оказывалось, что она делает больно маме, обижает её, треплет ей нервы, — в общем, чуть ли не погибели её желает. И так было всегда, насколько она себя помнила. А теперь, — Олеся это чувствовала, — станет ещё хуже…

Нет, естественно, она знала, что не станет ни грубить, ни хамить бабушке, — это было бы попросту не в её стиле. Но ведь смысл маминых слов заключался в том, что Олеся должна хорошо относиться к бабушке, то есть, она обязана была сделать вид, будто ничего не произошло, и она по-прежнему любящая и преданная внучка… А Олесю при одной только мысли о том, что придётся снова видеться с ней, бросало в дрожь. И она вовсе не была уверена, что сможет заставить себя хотя бы заговорить в её присутствии. Олеся совершенно искренне полагала, что при виде неё у неё перед глазами всегда будет вставать Дина…

Странно, — считается, что время лечит, но Олеся, в который уже раз, убеждалась в том, что это всего лишь слова. Время проходит, а боль остаётся. Она не утихает. Да, она стала не такой острой, как раньше, но она как бы обволакивает, опутывает сердце цепями. Она стала ноющей, словно какая-то тяжесть давит сверху и не даёт разогнуться и вдохнуть полной грудью…

Да, прошло уже почти четыре месяца с того страшного дня, а Олесе до сих пор трудно было сдержать слёзы, когда она вспоминала о Дине. И до сих пор она была не в силах до конца осознать всю реальность происшедшего. Ей всё время казалось, что это не навсегда, что настанет момент, когда она снова сможет погладить её, обнять… Она всё ещё помнила, как мама тогда, рыдая взахлёб, говорила сквозь слёзы: «Мы просто не знали, как это будет трудно! Мы не знали, какое место она занимала в нашем сердце!» Увы, это было не совсем так. Может быть, мама действительно что-то недопонимала до конца, но вот Олеся всё знала с самого начала. И тогда, в тот день, вместе с Диной умерло что-то внутри неё самой. Веру в дружбу между людьми она давно уже потеряла. В тот день, вместе с Диной, умерла её наивная вера в то, что собака может быть другом. И именно от этого, наверное, она и не могла оправиться до сих пор.

Как она мечтала о собаке в своё время! Смешно, но Олеся до сих пор помнила все свои чувства так, словно это было вчера, хотя с тех пор прошло уже более пяти лет, и в её жизни за это время были другие радости и потери. Но Олеся всё ещё помнила тот день, когда они принесли Динку домой, и верила, что это был один из самых счастливых дней в её жизни. Она смотрела на этот крошечный мохнатый комочек, перекатывающийся по квартире, и мечтала о том, как он вырастет и станет самым близким для неё существом. Не получилось. Чья тут была вина? Олесе казалось, что не её. Она отдала Дине всё, что только можно было отдать собаке, и даже больше. Она вложила в неё всю свою душу, всё своё сердце, а что получила взамен?.. Сейчас, без Дины, её жизнь стала гораздо спокойнее. Но ей по-прежнему было безумно тяжело…

В тот день, когда всё это случилось, Олеся осознала одну страшную истину: Бога нет. До этого у неё была ещё какая-то надежда, — не вера, нет, а именно надежда, — на то, что там, наверху, есть некая сила, которая видит нас и руководит всеми нашими поступками. Но в тот ужасный день она поняла, что Бог, если бы он, конечно, был, никогда не позволил бы случиться такому.

Именно в тот день Олесе показалось, что все муки ада, — если он, конечно же, существует, — ничто по сравнению с тем, что ей уже пришлось пережить. Сейчас, спустя месяцы, когда боль стала уже не такой острой, а чувства постепенно словно изглаживались из памяти, Олеся, естественно, воспринимала всё это уже совсем не так. Иногда у неё даже возникало желание помолиться. Но пока оно исчезало как-то слишком быстро. Молиться нужно в том случае, если хотя бы немного веришь в то, что твои молитвы будут хоть кем-то услышаны. А она в это уже не верила.

Олеся в своей жизни не так уж часто о чём-то просила Бога, но он ни разу ещё не помог ей. Он просто отвернулся от неё. И поэтому она в него больше не верила.

А самое тяжёлое в её ситуации было то, что ей не с кем было даже поделиться этими своими мыслями, рассказать, как ей плохо и трудно. Никто в целом мире не знал, как ей больно. И, судя по всему, уже никогда не узнает.

В один из этих грустных осенних дней на вечерней прогулке на Тишку набросилась большая собака. Они крепко сцепились. Мама оглушительно завизжала на всю улицу, а Олеся, не раздумывая ни секунды, бросилась к ним и растащила их в разные стороны. Тишка очень долго и возмущённо лаял вслед своему обидчику, словно плакал, как ребёнок. Олесе едва удалось его успокоить. А когда они пришли домой, Олеся поняла, в чём дело. Эта псина серьёзно поранила ему бровь. Весь глаз был залит кровью, а они в темноте этого сразу и не заметили. Сам глаз, к счастью, кажется, повреждён не был, но вокруг него всё опухло и выглядело просто ужасно.

В тот день Олеся впервые обнаружила, что ужасно боится крови. Она держала Тишку на руках, пытаясь оказать ему хоть какую-то первую помощь, и чувствовала, как внутри у неё всё сжимается, немеет, и хочется плакать. Было такое впечатление, что ещё немного, и она попросту грохнется в обморок. Остаться в сознании ей удавалось только при помощи колоссального усилия воли. А вот избавиться от жуткого комка в горле никак не получалось…

Тишка, — он как больной ребёнок, — ласкался, смотрел обиженно, словно просил о помощи. Боже мой, при одной только мысли о том, то эта дрянь могла повредить ему глаз, Олеся теряла последние крохи самообладания. И тогда она поняла, что всё-таки любит его по-своему. Конечно, это были уже совсем другие чувства, — не такие, какие она испытывала в своё время к Дине, — но всё-таки это тоже была любовь. Это маленькое существо, с благодарностью вытянувшееся у неё на коленях, рано или поздно, наверное, должно было помочь ей окончательно прийти в себя. Но вот только случится это ещё не скоро…