Холодная красота

Пиррон говорил, что между жизнью

и смертью нет разницы. Когда его спросили,

почему же тогда он не умирает, он ответил:

«Потому что жизнь и смерть – одно и то же».

Эпиктет

Смерть наблюдаете вы лишь в окружении,

для себя же вы её не найдёте.

«Сантии Веды Перуна»

Возможно, всё усложнялось тем, что Волков сам ещё был «слишком живой» – так иногда он проговаривал про себя в размышлениях о своей же персоне, – изначально работал с живыми, будучи военным хирургом, а большую часть свободного времени старался проводить в галереях и музеях, отвлекаясь от научной работы по профилю и восхищаясь работами таких мастеров как Антонио Канова, Огюст Роден, Аристид Майоль и даже Амедео Модильяни. Дальневосточная романтика не так сильно привлекала его, сколько повышенный зарплатный коэффициент и прочие приятные бонусы, выпадающие на долю государственного служащего, выбирающего работу в столь отдалённых уголках нашей страны. Патологоанатома то захолустье, куда он прибыл в погоне за длинным рублём, вскоре лишилось, поэтому ему настоятельно было предложено отправиться на курсы за новой квалификацией, в которой помимо неплохой прибавки к жалованию ещё открывалось огромное поле для научно-исследовательской деятельности. Впрочем, тоска по большому городу с его яркими театрами, потрясающими музеями и картинными галереями вскоре взяла верх и внезапно выпавшая возможность уехать была расценена Волковым не иначе как божье провидение. Да, атеистом он вовсе не был. И, признаться, тяготился тем, что в большом городе на нормальную, по его личным сложным критериям, работу в знакомой сфере удалось устроиться снова только в должности патологоанатома, коим опыт в пору северных скитаний, прямо скажем, был отнюдь не велик.

В случае такого привычного для военного хирурга пулевого ранения в живот, голову трогать не всегда обязательно, а вот когда смерть наступила в результате удара головой о твёрдый предмет, как это произошло с девушкой по причине аварии, – трепанации черепа было не избежать. Обыденное дело: после вскрытия черепной коробки аккуратно вытащить мозг и свернуть кожу с волосами в подобие чулка до самой шеи, да вот только скальпель, уже готовый с относительной лёгкостью рассечь мягкие ткани от шеи до лона, выскользнул из влажной жёлтой перчатки и с характерным звоном медицинской стали упал под секционный стол. Взгляд Волкова машинально переметнулся на рёберно-хрящевой нож, но тут же неожиданно для себя застыл и медленным движением зрачков перекочевал на восковое лицо девушки.

Крылья знаний меня от людей отлучили,

Я увидел, что люди – подобие пыли.

Многим смысл бытия разъясняет могила,

А меня жизнелюбие опустошило. *

Почему-то явственно пронеслись строки древнего сирийского поэта в голове Волкова, увлечение арабской и персидской поэзией, начавшееся ещё в студенческие годы со знакомства с важнейшим научным сочинением Ибн Сины «Канон врачебной науки», не прошло даром. Волков вообще считал себя настоящим эстетом. Надо полагать, именно это свойство его живой натуры внезапно заставило ценителя прекрасного приостановить ход столь безэмоционального и вместе с тем важного, скрупулёзного дела.

Девушке на вид было не больше тридцати лет. Настолько правильных, самой природой вымеренных и, без лишнего преувеличения, прекрасных черт лица Волков не встречал никогда: ни среди живых людей, ни среди виртуозных скульптур признанных мастеров своего дела. Он вдруг поймал себя на мысли, что такие правильные пропорции, такое удачное расположение с точки зрения женской красоты всех составляющих черт лица – идеальной по длине и ровной переносицы, выразительных миндалевидных глаз, умеренно пухлых м-образных губ, в меру высоких и очерченных тонких бровей – пожалуй, является одним из доказательств существования Бога. Божественны были линии аккуратного подбородка, гладких скул, носогубной складки, лицо девушки было настолько прекрасно, что, казалось, от него исходит сияние небесной благодати. Какое-то тёплое сияние. Немигающий взгляд Волкова слегка дрогнул и в зрачках его отразилось не менее потрясающее бледное тело девушки. Если не считать мертвенной синевы, то можно было сказать, что сама смерть сжалилась над ней, лишь забрав себе былое человеческое тепло и оставив прекрасные черты её практически без искажения. Даже махровым корифеям данной сферы в судебно-медицинских бюро тяжело было видеть на секционном столе детей, но Волкова за его небогатую и, по сути своей, случайную карьеру патологоанатома миновала и сия чаша, в основном ему доводилось проводить аутопсию**людям преклонного возраста. Неудивительно, что вид молодой и некогда очаровательной девушки в такой обстановке заставил его на какое-то время задуматься не только о невероятной искусности Создателя, но и об его крайне холодной безжалостности по отношению ко всему созданному. Правда, последняя мысль промелькнула в голове Волкова едва уловимой вспышкой на фоне несколько затянувшегося эстетического созерцания. Он положил зубчатые щипцы для удержания тканей, всё это время зажатые в левой руке, между грудинной пилой и кишечными ножницами, ещё раз пристально взглянул на восковую фигуру девушки, и потянулся за пачкой сигарет, решив, что он удалится на перерыв. И перерыв этот был дольше обычного.

Закатное солнце иногда пробивалось сквозь низкие хмурые тучи и заставляло поблёскивать грязные ручьи, пахучий сырой воздух, перемешанный с запахами свежей выпечки, дешёвых духов, различных табаков для кальяна и выхлопами автомобилей, да шуршание вечно спешащей куда-то толпы, словно вернули Волкова с небес на землю, вернее, вновь заставили его ощутить неутомимое и немного волнительное дыхание большого города и отвлечься от своих изрядно философских мыслей о проделанной работе. Ресторан манил приятным жёлтым светом ламп, некоторые розы успели потерять часть верхней рубашки, а внутри уже ждала она. Бывшая фотомодель, а ныне просто разведённая женщина, пробующая себя на поприще секретаря в довольно крупной юридической конторе одного известного адвоката. Да, их сферы деятельности совсем не пересекались, о своей бывшей бурной жизни она особо не говорила, собственно, и ей он пару месяцев назад при знакомстве сказал, что просто хирург, выполняющий несложные полостные операции, свободное время она предпочитала проводить в ночных клубах и различного рода барах вместе со своими многочисленными подругами, а вовсе не в музеях за разглядыванием скульптур; что вообще могло объединять их, как говорится, известно одному Богу, однако, Волков для себя вкратце ответил, что его всегда притягивали женщины со строгим лицом и некоторой прохладой во взгляде. Во всяком случае, так думал он до сегодняшнего дня. По возрасту она не сильно убежала от него – ей было тридцать три.  

– Надеюсь, они хоть немного загладят мою вину за незначительную задержку, – как-то на выдохе проговорил он, плюхаясь в широкое кресло напротив и одновременно протягивая даме цветы. По всей вероятности, она пришла даже несколько раньше назначенного времени, так как недовольный взгляд Анжелы показался ему ещё более прохладным, нежели всегда. Воцарилось неловкое молчание.

– Сложная была операция? – слегка поведя бровью, наконец-то спросила она. И тут же как-то отвлечённо добавила: –Хотя, помнится, ты говорил мне, что не делаешь сложных операций.

– Да, – немного растерянно буркнул Волков, – то есть нет… Я просто сегодня был слегка, как бы это сказать… в замешательстве, что ли… поэтому работал медленнее обычного.

– Понятно, – отрезала она и резко уставилась в меню.

Пока её холодные и явно возмущённые опозданием кавалера глаза скользили по глянцевым страницам гастрономической карты заведения, Волков решил разбавить гнетущую его паузу.

– Ты так и не надумала сходить со мной на выставку в следующую пятницу?

Анжела озвучила незаметно подошедшему молодому официанту заказ и подняла глаза на Волкова, который жестом показал, что полностью разделяет вкус дамы и добавить к её выбору ему нечего.

– Я постараюсь развёрнуто ответить на твой вопрос, – сухо произнесла она, отодвигая меню в сторону. – Дело в том, что я предпочитаю активные виды отдыха. Если угодно, такие виды, после которых требуется ещё отдых, как бы глупо это ни прозвучало. Понимаю, ты скажешь о развитии, культуре и прочих подобных вещах, но вот, что касается меня, то я в какой-то момент пришла к пониманию того, что какая бы картина передо мной ни висела – это лишь воплощённое виденье другого человека, пусть её сотворил и, скажем, сам великий Сальвадор Дали, упоротый крепким гашишем, или окончательно свихнувшийся Винсент Ван Гог. Это касается и всего остального, на что тратят свои время и энергию особо просвещённые человеки, как мне кажется, по своей изначальной глупости. Ведь никто не будет спорить, что крайне мало простого просмотра скульптуры или картины; нужно понимать, для чего она была создана автором, что он хотел передать нам, какими красками написана и почему именно эта цветовая гамма выбрана им для воплощения замысла, наконец, в каком состоянии эмоциональном находился автор и что его вообще побудило к написанию данной работы. Надо полагать, без изучения биографии художника или скульптора на многие вопросы нам вообще будет затруднительно ответить в правильном ключе… В общем нет мне до этого всего дела, утомляет меня это, а вовсе не расслабляет. – Анжела игриво глянула на будто возникшего из ниоткуда официанта, затем резко перевела взгляд на бокал красного сухого вина и, сделав короткий глоток, прохладно улыбнулась: – Понимаешь?

Настало время живой музыки. Суета постепенно нарастала. Практически полный людьми зал стремительно пропитали вступительные звуки мелодии пронзительного саксофона, Волкову стало немного душно, он торопливым движением длинных пальцев расстегнул ворот рубашки.

Неожиданно полный ответ Анжелы, во время которого по интонации она напоминала снежную королеву, на минуту ненароком заставил задуматься его о картинах с преобладающей вычурной оригинальностью исполнения над их содержанием. Именно это он уловил в её безразличном, как у пассажиров, которым долго приходится ожидать рейсового автобуса, выражении лица.

– Как хочешь, у каждого свои предпочтения, – слегка небрежно тихим голосом произнёс Волков. – Может, ты всё же перестанешь до сих пор злиться на моё небольшое опоздание?

Анжела сделала ещё глоток и, кажется, повеселела:

– Может, и перестану.

Волков отметил про себя, что Анжела несколько изменилась в последнюю неделю, как будто стала сильно бледнее, а потому непроизвольно вскинул брови и многозначительно хмыкнул, когда узнал от неё, что вот уже несколько дней она начала посещать солярий, дабы подготовить себя к предстоящему скоро летнему сезону.

– Что такое, Виктор? – серьёзно заметила она. – Давай пробурчи что-нибудь медицинское о кожных заболеваниях, смертельном раке…

– Не буду, – заулыбался он, шутливо отмахиваясь и переводя внимание на выступающий квартет. – Давай поговорим о чём-то совсем другом. Например, о счастье. Как ты его понимаешь?

– Не знаю, – задумавшись, сказала Анжела. – Пожалуй, это слишком абстрактное понятие. Ведь мы сами себя крайне редко понимаем. – Ухватив в глазах Волкова живой интерес и опустошив бокал вина, она размеренно продолжила: – Думаю, что по самой своей природе мы всегда несчастны, причём при абсолютно любых обстоятельствах, так как наши желания рисуют нам некий идеал счастья, сопрягая наше нынешнее положение дел с удовольствиями, до определённой поры недосягаемыми. Но, когда мы всё же достигаем желаемого, обретаем эти самые удовольствия, – счастья особо не прибавляется, потому что прошло время, изменились наши обстоятельства, соответственно, изменились и желания. Мы часто меняемся, желания наши меняются – всё просто. Поэтому люди – вечные странники и постоянно ноют. Разве не так?

       Волков на несколько минут погрузился в молчание. Речам Анжелы всегда были присущи щедрая доля снобизма и философский флёр, но сейчас он не обращал на это никакого внимания. Ему почему-то вспомнилось лицо той самой девушки на секционном столе. Он бросил кроткий взгляд на свою собеседницу, ещё раз отметил про себя её странную бледность и холодную отчуждённость, несмотря на мнимую вовлечённость в разговор.

– Не считаю, – вдруг задумчиво произнёс он, – что счастье исключает печаль или тоску…или ещё какое-нибудь проявление жизни. Для меня счастье не заключается в постоянном удовольствии от исполнения желаний, в эйфории от каких-то достижений. Вернее, для меня оно заключается не только в этом.

– А в чём же ещё? – как будто невзначай прозвучал её вопрос.

   Волков окинул внимательным взглядом отдыхающих людей в зале, суетящийся персонал ресторана, музыкантов, подбирающих следующую мелодию, на мгновение задумался, а потом оживлённо произнёс:

– В самой жизни.

     Анжела мило ухмыльнулась.

– В её чуде, – не менее живо продолжил он. – В живом отклике на все её превратности, коллизии, да вообще любые проявления. Только так можно почувствовать себя живым, а значит, по-настоящему счастливым. Наверное, это больше состояние ума человека.

– Думаю, умирающий от тоски в одиночестве пожилой человек или, скажем, изнывающий от неразделённой любви юноша с тобой бы не согласились. Вряд ли они смогли бы увидеть счастье для себя в таком положении дел. Тем не менее, это была бы жизнь во всех её проявлениях. Не удивлюсь, если бы кто-то из них даже выбрал для себя смерть от таких проявлений.

– Смерть – это тоже часть жизни. Я бы даже сказал – неотъемлемая её часть.

– Смерть – это смерть! – внезапно для самой себя как-то слишком возмущённо и громко выпалила Анжела. – Ничего общего она с жизнью не имеет. – Слегка насупившись и в сердцах скомкав салфетку в тонких пальцах, уже тихим, почти шипящим голосом произнесла: – Тем более, с понятием счастья.

       Волков почти одновременно подумал о двух вещах, что Анжела вряд ли знает о смерти больше него и что она не так сильно любит долго поддерживать разговоры, которые не касаются её персоны. Сосредоточившись на последнем, он решил плавно направить разговор в иное русло.

– Ты говорила, что у каждой модели есть своя, как бы это правильнее выразить… фишка, что ли. И роль скутеров…

– Скаутеров, – рассмеявшись, поправила она. Волков допустил эту ошибку специально, он ещё по прошлым разговорам с ней о модельном бизнесе помнил точное название специалистов по поиску моделей и, конечно же, не путал их с мопедами.

– Да, точно, – чуть фальшиво улыбнулся он и, прищурившись, указал на неё. – Так вот задача этих самых скаутеров и связующих менеджеров…

– Букеров, – явно подобрев, вставила нужный и такой близкий для неё термин Анжела.

– Верно, их самых… В общем задача этих людей понять, разглядеть какую-то особенную фишку в каждой девушке. Я хотел спросить, когда тебя принимали в модельное агентство, кто-то из них озвучивал, какой козырь был у тебя? То есть какую изюминку они нашли конкретно в тебе?

     Могло показаться, что Анжела на несколько секунд ушла куда-то вглубь себя с целью более точного ответа, но, на самом деле, она уже в начале реплики Виктора поняла, о чём далее пойдёт речь и что она ответит ему.

– Холодная красота, – слишком серьёзно сказала она. – Да, именно так считали не только скаутеры. И, кажется, именно это тебя во мне зацепило. Не так ли? – Анжела подмигнула Волкову.

   Он неосознанно для себя перестал улыбаться и внимательно посмотрел ей в глаза. Молниеносными вспышками в его голове лицо Анжелы перемежалось с восковым лицом той самой девушки. Хотелось изо всех сил зажмуриться, но взгляд будто застыл, не повинуясь ему. Лица обеих мерцали и были неподвижны в своей мимике. На мгновение он поймал себя на мысли, что лицо Анжелы выглядит более неживым. Глаза резко застлало туманом, она на какое-то время показалась ему сидящей где-то очень далеко. Наконец он заморгал и откашлялся. Анжела, ожидая ответа, сидела неподвижно.

– Пожалуй, – растерянно и недоумённо, глядя куда-то в сторону, произнёс он, – закажем ещё вина.

     Анжела слегка повела тонкой бровью, видно было её смущение таким ответом в никуда. Дружно грянули музыканты, суета к вечеру стала напоминать пчелиный улей, а гости продолжали прибывать. Их последующая беседа растворилась в общем шуме яркого и тёплого зала.

Волков внезапно почувствовал некоторую степень опьянения лишь спустя

время, когда, подобно одинокому паруснику, медлительно плыл в по-прежнему по своим делам спешащей толпе. На мосту он решил остановиться, как хирург Виктор знал, что даль невероятно полезна для уставших глаз, а потому спокойный и вместе с тем величавый вид залива вперемешку с уходящими за горизонт маленькими кораблями и массивными облаками приятно успокаивал его. Всё это непроизвольно наводило на мысли о контрастах – неизменных спутниках нашей жизни. Очередной вечер с Анжелой мог вполне вписаться в канву подобных рассуждений. Какие совершенно различные направления были присущи каждому: она как будто всеми фибрами души опасалась всего, что хоть в чём-то походило на сентиментальность и глубину; Волков, напротив, являлся открытым романтиком в высшей степени и довольно часто, несмотря на её скрытые насмешки, пускался в разговоры на отвлечённые темы о человеческих чувствах. Ему вдруг подумалось о том, что мы практически ничего не знаем о жизни, что в своих слепых суждениях мы так сильно похожи на мотыльков, следующих ложным ориентирам, принимающих обычный свет за источник настоящего тепла. Охваченный внезапным потоком сознания, он размышлял: лёд буквально обжигает, а в некоторых специфических ситуациях может возникать парадоксальное для нас явное ощущение холода при контакте с очень горячей водой или другими источниками сильного тепла. Ещё по университетским лекциям хорошо известно, что такие явления связаны с работой терморецепторов в коже и особенностями функционирования нашей нервной системы: при экстремально высоких температурах некоторые рецепторы холода внезапно могут активироваться и мозг интерпретирует данный сигнал как быстрое ощущение прохлады. Безусловно, мы не видим этот мир таким, каким он является на самом деле, мы лишь пытаемся уловить, прочувствовать его чем дано и как можем. И, конечно же, часто ошибаемся. Если, будучи живыми мыслящими объектами, наделёнными органами чувств, сознанием и, самое главное, способностью собирать, анализировать, синтезировать и обмениваться информацией – мы толком ничего не знаем о жизни, то что мы можем знать о смерти? Ведь, как говорится, оттуда вообще никто не возвращался и никому из живущих ничего не рассказывал.

   Волкову стало грустно. В подсознание закралась мысль, что эта встреча с Анжелой – начало конца их истории. Он закурил, едкий смолянистый дым окутал его вместе с чередой размышлений, с неба упало несколько крупных капель – вот-вот должен был грянуть дождь. С залива по-весеннему игривый, но всё ещё студёный ветер принёс с собой едва уловимый запах тины. В смурном небе вместе с криками чаек отдалённо раздавались раскаты грома.

Волков неспешно направился в сторону дома, высоко подняв воротник куртки и спрятав руки, плотно сжатые в кулаки, поглубже в карманы.

   Вечерний колокольный звон, непрошенным гостем влетевший в распахнутое окно однокомнатной холостяцкой квартиры, словно вернул Виктора к жизни из глубины постоянных раздумий. Бывают дни, которые несмотря на свою тривиальную рутину, всё же накладывают на человека особый отпечаток, заставляют о многом задуматься, одновременно с тем затормозив умственные взоры между понятиями прошлого и будущего. Под эгидой такого состояния рассеянности живой мысли человек подходит к самому краю крыши какого-нибудь высокого здания и думает: а что, если выйти из игры, сделав всего один шаг? Волков всем телом почувствовал это скользящее движение, отделяющее его от вечности и закрывающее навсегда все вопросы, увидел явственно пресловутую черту до и после. От реалистичности такого липкого ощущения он внезапно вздрогнул и поёжился плечами, снова бросив внимательный взгляд в открытое окно.

   Двор, несмотря на пустынность, был исполнен отдалённых шумов людского гомона. Сумерки окончательно утвердились в своих тёмных тонах, разглядеть какие-либо детали можно было теперь только с трудом. Виктор достал последнюю сигарету из пачки, чиркнул зажигалкой, но яркая искра не стала пламенем. Он машинально попробовал сделать то же самое действие ещё несколько раз, но результата в виде огня не последовало. «Символично», – пронеслось у него в голове. Невольно Волков подумал, что длина пути от «мне так хорошо с тобой» до «нам не о чем разговаривать» никому точно неизвестна, да и сам путь зачастую также неожиданно обрывается. Его начало клонить в сон под шквалом вновь прибывающих, подобно волнам океана, мыслей. В полудрёме мёртвое лицо потрясающей красоты девушки вновь показалось ему более живым и тёплым в сравнении с холодными и слишком строгими чертами лица его пассии. В уставшем мозге это стихийно переплелось с фактами о сбое в работе рецепторов и прочими особенностями нашей высшей нервной деятельности. Перед тем, как рухнуть в пучину беспокойного сна, Волков приоткрыл глаза: на затянутом плотными тучами небе не виднелось ни одного источника света. Снова послышались тяжёлые раскаты грома. Каплей дождя по стеклу пробежала в его сознании последняя мысль, что каждый неслучившийся или завершённый роман похож на звезду, погасшую навсегда.

                                                                                                              Камал Ибрагимов

                                                                                                                    13 сентября 2026 г.

__________________

*Стихи арабского мыслителя Аль-Маарри Ахмада, также известного как Абу-ль-Аля (979-1057 гг.)        

**Вскрытие