Глава 2. Всё ещё Земля

Что-то во мне проложило маршрут через двор-колодец, зажатый со всех сторон многоэтажками-близнецами (но прожившими разные жизни). Вероятно, после встречи с теми двумя шутами подсознание требовало окунуться в спасительную нормальность. Двор оказался именно таким, словно созданным по ГОСТу душевности: бельё на верёвках покачивалось, как флаги маленькой стирочной нации, старички сражались в шахматы на перекошенном столике, а из подъезда доносился вкусный и основательный запах.

Идиллию нарушал только рослый парень в кожанке, который кружил вокруг своего мотоцикла в беде. Заднее колесо провалилось в открытый канализационный люк, и байк застыл под неестественным углом, будто асфальт пытался его пережевать. Байкер явно не знал, за что хвататься — за голову или за свою стальную кобылу, так по-предательски увязшую в городской инфраструктуре.

— Какая… вероломная оказия… ёлки-иголки… — цедил он сквозь зубы, косясь на детей в песочнице. Кажется, необходимость самоцензуры причиняла ему боль большую, чем сама авария.

— А тебя ведь предупреждали, Максим, — заметил один из шахматистов, не отрывая взгляда от клетчатой доски. — Вот обнаглевший монарх. Куда ж ты прёшь, злодей?

— Сам решил разделить партию на два фронта, — огрызнулся второй, поправляя очки.

— Вы предупреждали, чтобы я по вечерам не газовал! — парировал Максим. — А вы видели, как байк словно сам нырнул! И люк как-то провалился внутрь. Напасть египетская...

— Да, — невозмутимо кивнул первый старичок. — Просто напоминаю.

— Я могу помочь, — привлек я всеобщее внимание, подходя ближе. — Если позволите одолжить эти верёвки.

— Берите, берите, — закивал один из шахматистов. — Иногда, чтобы спасти позицию, нужно пожертвовать материалом. Давайте я подержу простыни, они всё равно не высохнут в такое мокропогодье.

Я быстро оценил обстановку. Верёвки от белья подойдут для фала, металлические трубы от сломанных качелей станут рычагами, а прочный табурет с облупившейся краской, переживший несколько эпох и наверняка нас переживущий — точкой опоры. Сложив верёвки втрое, я завязал узел «восьмёрка», пропустил их через трубы, создав систему блоков, и упёрся ногой в вечный табурет. Простейший полиспаст готов.

Шахматисты, чувствуя кульминацию, пододвинули столик поближе, не прекращая игры.

— Мужик, ты как? Держишься? — спросил я мимоходом, видя состояние его организма вблизи.

— Пока держусь, ёшкины кошки, — признался он. — Но скоро мат полезет наружу, уже чую.

— Потерпи. Тянем на «три».

Максим кивнул, вцепившись в руль так, будто собирался сдвинуть с места не мотоцикл, а собственную судьбу.

— Раз. Два. ТРИ!

Старички привстали, забыв о партии. Дети весело загалдели, наблюдая за пока непонятной им штукой под названием «физика». Мотоцикл сначала сделал вид, что он вообще ни при чём, затем скрипнул и с гулким чпоком вылетел из плена с грацией пробки от шампанского. Байкер чуть не опрокинулся, а я пошатнулся от слишком резкого исчезновения сопротивления.

— Ого! — Максим с удовольствием, близким к платоническому, похлопал по спасённому бензобаку. — Вот это силища, брат! Я думал, придется кран вызывать.

— Феноменально, — оценил один из шахматистов, глядя на мою трубно-веревочную конструкцию. — Инженер, небось?

— Логист, — поправил я, разбирая импровизированный механизм. — И кризис-менеджер. Бывший. По сути, заставлял вещи двигаться куда нужно, с минимальными потерями.

— А-а… — с улыбкой заключил старик, возвращаясь к игре. — Значит, не инженер. Волшебник.

Максим, отрадовавшись, протянул мне перепачканную маслом ладонь.

— Благодарю. Чем обязан?

— Ничем. Просто вспомни об этом случае, когда рядом окажется человек… в таком же метафорическом люке.

— Слово даю, тысяча чертей! — серьезно кивнул он, и мы скрепили этот странный договор рукопожатием.

Я направился к выходу из двора, и мне вслед донеслось торжествующее: «Шах и мат!».

Странности утра, однако, не думали сбавлять ход. На одной из улиц вальяжно сидел наперсточник. Классический, матёрый. Он виртуозно вращал стаканчики, обрабатывая классического, матёрого туриста, каждая деталь облика которого декламировала: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!» Проходя мимо, я бросил мошеннику: «Нитку в рукаве заправь». Напёрсточник замер, и в его взгляде я прочитал не злость, а почти профессиональное изумление.

На другой улице подросток на электросамокате вылетел из-за угла бесшумной ракетой. Я шагнул в сторону, и самокат прорезал воздух там, где были мои рёбра. Я даже успел придержать парня за лямку рюкзака, мягко вернув ему равновесие.

Ещё один двор. Огромный пёс, в чьих жилах текла не только кровь ротвейлера, но, судя по габаритам, и бурого медведя, встретил меня рычанием. Вся его поза сигнализировала о самых недобрых намерениях. С такой мотивацией я, оттолкнувшись от угла дома, перемахнул через невысокий забор на соседнюю улицу. Моё колено отозвалось на этот акробатический этюд вспышкой знакомой боли, и приземлился я менее грациозно — прямиком в ледяную лужу.

Очень насыщенный день, словно город методично выживает меня из себя. Но тогда я ещё разумно полагал, что случайности — просто случайны. Я не знал, что настоящее насыщение событиями ждёт меня впереди.

Я услышал его до того, как увидел. Рвущийся наружу детский крик и тот характерный треск, когда горящий дом ломает сам себя, как больной ломает свои пальцы в горячке.

Из окна третьего этажа лениво сочился чёрный, жирный дым. Горел пластик, синтетика и скорлупа дешёвого мебельного ламината. Привет, токсичность. Пиролиз там идёт знатный, температура градусов под шестьсот. Стёкла второго этажа дрожали, но пока держались в целости. Тяги не было, значит, скоро начнётся обратная тяга. Внутри здания выгорал кислород, и как только одно из стёкол внизу лопнет, свежий воздух ворвётся внутрь, насытит очаг, и весь подъезд превратится в доменную печь. Находиться там в этот момент — всё равно что решить поспать в турбине самолёта перед взлётом.

Вокруг никого не было ни во дворе, ни в соседних домах. Это было странно, ведь куда ещё собраться, как не на пожар?

Любой нормальный человек вызвал бы пожарных и отошёл подальше. Очень нормальный — бежал бы. Умный — бежал бы быстрее. Как поступил бы очень умный человек, мне неизвестно, если встречу такого, обязательно спрошу.

Запомните раз и навсегда: не играйте в героев. Серьёзно. Не лезьте туда, где опасно. В кино это выглядит красиво: мужик врывается в пламя и, кашлянув пару раз для антуража, выносит на руках красотку со слегка дымящейся причёской. В реальности вы сделаете пару вдохов, сожжёте гортань, потеряете сознание от угарного газа и просто добавите пожарным работы. Статистика неумолима: в восьмидесяти процентах случаев спасатели-любители погибают вместе с жертвами, а иногда ещё и блокируя пути к спасению. Есть специально обученные люди с дыхательными аппаратами и костюмами, вот их и зовите на помощь. А сами молитесь, желательно вдалеке, чтобы не мешать.

Тем временем мои ноги уже несли меня к зданию, руки натянули воротник куртки на нос (защита слабая, но лучше, чем ничего), а плечу удалось выбить хлипкую входную дверь до того, как ударная волна захлопнет её изнутри. Я, кстати, поехавший крышей, как и этот дом. Приятно познакомиться.

Жар ударил в лицо плотным боксерским кулаком, мгновенно высушив глаза. Первый вдох обжёг лёгкие вкусом гари и химической смерти. Я стремительно поднялся по лестнице на второй этаж и рухнул на четвереньки. Внизу, у пола, всегда остаётся «зона выживания» — около тридцати сантиметров воздуха, где ещё можно сделать вдох и не заплакать от боли. Я пополз, добивая свои колени, ориентируясь только на память о планировке типовых построек и детский плач, который тонул в рёве пламени.

Среди языков огня я, конечно же, увидел искаженные лица. Они постоянно колебались, трансформировались друг в друга и стращали меня широко открытыми пустыми глазницами и ртами. Ну, огненные лица, чего вы хотели? Нездоровая штучка, знаю. Мог бы сейчас списать это на галлюцинации от гипоксии и адреналиновый приход. Мог бы. Но мы ведь теперь знаем, как мозг цепляется за свои иллюзиньки.

И, разумеется, огонь заговорил:

— Куда ты лезешь, Алекс? — спросил Шеф. — Статистика. Ты же сам только что о ней думал. «Статистика неумолима».

— Статистику нельзя насытить! — крикнул я, но получился лишь сиплое бульканье.

— Один труп лучше двух, — продолжал Шеф, соткавшись из столба огня передо мной. — Ты не сможешь спасти всех, сынок. Ты сдохнешь, и это будет нецелевой расход ресурса. Отступи. Живым ты полезнее.

Что самое мерзкое — он говорил моими же словами. Теми, которыми я сам учил людей выживать. Но я нашёл самый правильный и всеобъемлющий аргумент.

— Пошёл ты, Шеф!

Я махнул рукой, прогоняя морок, и пламя метнулось в сторону. Шеф в нём поправил пламенный галстук и растворился, оставив за собой только зловещий смех. Почему-то. Этот смех звучал сухо, как трескающаяся древесина, и резко, как лопающаяся перегретая лампочка. В реальной жизни он так не смеялся, да и вообще редко смеялся. Единственный раз, который я запомнил, был после миссии в Судане, когда он хлопал меня по спине и громко хохотал от облегчения и переполняющей витальности.

Но своим появлением он сделал главное — направил мой взгляд на ребёнка, маленькую фигурку, свернувшуюся клубком в углу, как котёнок. В зоне, где жар убивает за секунды.

Пол под нами угрожающе завибрировал. Я протянул руки, но в этот момент дом решил, что с него хватит. Раздался оглушительный звук, похожий на выстрел крупного калибра. А вот и обратная тяга… Потолочная балка треснула, как… Аргх, тогда мне было не до придумывания метафор. Я поднял голову и увидел, что перекрытие, охваченное пламенем, начало рушиться прямо на нас.

Я рванулся вперед и накрыл собой ребенка. Вжался в пол, сгруппировался, превращая свою спину в щит. Положа руку на сердце (которое теперь билось как отбойный молоток), это был жалкий щит, учитывая, что он от тонны бетона и огня, но это было всё, что у меня осталось. Я ведь предупреждал вас об опасности для непрофессиональных спасателей. И вот, пожалуйста, я оказался прав.

Я зажмурился. Мысли стали кристально чистыми. Приготовился к удару. К боли. К неизбежному концу. Так я его и представлял: глупо, быстро, обжигающе.

...

Но удара не последовало.