Элементы: [4]: Элемент Силы

– Крысь! – Стокльхам Норт провел рукой по неопрятной бороде, смахнув остатки завтрака и окликнул Тариса — мальчишку, которого неделю назад решил принять в банду. Его впечатлило то, с каким упоением это дитя из преисподней швыряет остро заточенные ножи и как добротно те застревают в головах. – Принеси-ка мой квилон. Давай посмотрим какая кровь течет внутри этого южанина. Такая же темная как и его шкура?

Крысеныш получил свое прозвище не просто так: острый, длинный подбородок и такой же нос, казалось, могли продырявить не хуже шпаги. Ботист Геранти – смуглый и подтянутый южанин, – напротив, имел очень складные и как-будто учено выверенные черты лица. Крысеныш ненавидел бы его сильнее, если бы мог оценить форму, которая для него была скрыта за необычным цветом кожи.

Ботист заметил грубую повязку из ветоши на левой руке мальчишки, сквозь немногочисленные складки которой просочилась кровь. Очевидно, тот также подвергся подобному ритуалу всего несколько дней назад.

– Расскажи-ка, а бабы в ваших краях такие же копченые? Даже там?

– Где? – переспросил Ботист.

– Где, где? Там где ракушка крепится к ноге.

Клермон Войоми – лысый, худощавый вояка сидел, упершись в ствол дерева и хихикал. Даже в такой позе он был немного выше Крысеныша. Проходя мимо дылды, Тарис по компанейски хмыкнул.

Норт обволок своей огромной ручищей жалкий кулачок Крысеныша, из которого торчал квилон.

– Крысеныш, а ты уже пробовал на вкус то, что у бабы между ног? Внутри, говорят, можно найти жемчужину.

Норт разразился страшным хохотом как будто среди ясного неба прогремел гром. Он выхватил оружие у мальчишки из руки и подозвал Ботиста.

– Ты боишься боли?

Ботист молчал.

– Правильно. Боль бывает только от порезов, которые быстро заживают. Боятся нужно тех ран, боль от которых уже не сможешь ощутить.

Он провел острым лезвием по ладони Ботиста и тот почувствовал щекотку и что-то вовсе не похожее на боль. Как будто эта рука больше не принадлежала ему. Его жизнь и все, что к ней прилагалось – было теперь собственностью Норта. Знакомое чувство, которое никогда не покидало Ботиста. Он словно вещь – постоянно меняет хозяина. Теперь это неопрятный бородатый головорез. А еще… Был еще кто-то. И доказательство тому в клочке пергамента со словами на родном языке. Он хранил их в надежде однажды найти эту тайную персону, которая зачем-то воззвала к нему самому. 

Порез коснулся линии жизни, которая исчезла под потеками крови. Новый шрам вскоре заменит ее. Ботист смотрел на влажную линию посередине ладони, которая блестела и переливалась на солнце.

– Этот квилон достался мне от отца. Знаешь сколько крови он впитал? Тех, кто приносил клятву в верности, – он указал острием, на котором все еще была кровь Ботиста, на его свежую рану, – и тех, кто ее предавал, конечно. Кровь друзей и врагов. Это очень сильная вещь.

Ботист слизал кровь с раны. Его отец оставил ему в наследство немного иной ритуал. Норту понравилось это зрелище. Впечатленный, он даже коротко, но одобрительно кивнул.

 – Мой отец завещать мне никогда не забывать вкус крови, чтобы не испугаться, когда она вдруг зальет все вокруг.

– Мудро, – подтвердил предводитель. – могу тебя уверить, что вкус ее и запах будет постоянно тебя сопровождать, пока ты с нами. А с нами ты теперь до конца. Каким бы скверным он ни был.

Норт сковал его ладонь в мощном рукопожатии, завершая ритуал посвящения. На лице Ботиста не дрогнул ни единый мускул. Это Норту понравилось не меньше остального.

– Добро пожаловать в Лигерскую четверку.

Копыта лошадей поднимали пыль. В бурдюках грустно булькали последние капли вина, а солнце беспощадно било в головы, заставляя играть с новым задором то, что уже было выпито. До постоялого двора, куда они направлялись, оставалось четыре лиги. Там их ждала еда, ночлег и некто, с кем так жаждал поговорить Норт.

— Почему ты решил податься к нам? — внезапно спросил он, поравнявшись с Ботистом. 

— Я искать лучших. — не задумываясь ответил Ботист. — я мог бы примкнуть к первой попавшейся банде, но у меня есть амбицио. 

— Я не о том. Почему ты вообще выбрал наш цех? С твоими, как ты сам говоришь, амбицио, можно было претендовать, например, на место в Вышградской гвардии. По меньшей мере.

— Посмотреть на меня. — уныло ответил Ботист. – Знать как я попасть сюда? 

— Думаю что на корабле. — съерничал Норт.

— Браво! — Ботист подыграл ему. 

Как и сотню других пленников, пять лет назад его везли, заковав в цепи. На службу в элитном столичном отряде, место в котором нередко покупается даже для сыновей знати, он едва ли мог рассчитывать в этой стране. Нет. Их везли как рабов. Плети и ругань, жидкая похлебка, которая годилась лишь для того, чтобы просто просуществовать еще один день. Носить на теле тряпье, а на плечах тяжелые камни.

– Рабы, которых привезли из Колидии, восстанавливать восточную стену Виридеса.

Норт молча кивнул. Он хорошо знал как пострадали стены тысячелетней твердыни Волории при последнем крупном набеге северян. Тогда столица выстояла, хоть и заплатила высокую цену. Он также знал и о том, что вскоре столичные стены могут начать сотрясаться с новой силой. Алая рать, сыгравшая, по слухам, не последнюю роль в последней осаде, готовит новый удар, в этот раз не такой подлый, но гораздо более массивный.

Тяжелые камни и тряпье. Так бы все и продолжалось, пока кто-нибудь не скинул бы его с высокой стены. Такие несчастные случаи были не редкостью и никто не стал бы разбираться в причине. А даже если бы и стал, Ботисту было бы все равно. 

– Но столица любить развлечения.

Раз в неделю горожане собирались в Яме. В амфитеатре, вырытом и построенном рабами, другие рабы дрались и пускали друг другу кишки и кровь на радость орущей толпе. Черный от крови песок, щепки от палок, которые ломались от ударов о голову, или торс, хруст костей, крики побежденных и рев победителей, месиво из внутренностей были неотъемлемыми атрибутами празднования окончания хорошей недели.

Время от времени в бараках, где располагались рабы, появлялся распорядитель, чтобы подобрать новых бойцов. Очевидно, расход был катастрофически высок и пополнять его нужно было регулярно. Кроме того, всегда в почете были диковинки, вроде Ботиста с его бронзовым оттенком кожи. 

Слишком быстро к нему привязалось прозвище “Деготь”. Ботист предпочел не раскрывать этот факт Норту и своим новым братьям по оружию, давая им шанс придумать что-то оригинальное. Может даже на его долю выпадет судьбоносное событие и впервые, обходя стороной сложившиеся традиции, новое прозвище он получит в результате своего неординарного действия. Но пока, как и всегда на этом континенте, начинать приходилось с «грязнокожего». 

Ботисту везло. Толпа жаждала наслаждаться притворной смертью пришельца вновь и вновь. Иноземец извивался под ударами, падал на залитый его же кровью песок. Это действо возбуждало уверенность зрителей в том, что так же точно будет повержен и любой другой чужак.

– Я мог бы и дальше остаться игрушкой для избиения. Ведь убивать меня никто не собираться. К счастью, я быть уникальным экземпляром и пока не прибыть новый корабль из Колидии, я быть в относительной безопасности. Но раны ныть, а порезы зудеть и я решить все поменять.

Шрамы не успевали бледнеть. На восстановление ему давалась неделя и снова нужно было брать в руки затупленный меч и уворачиваться от размашистых ударов противника. Почти все тело саднило, с кожи едва успевали сходить синеватые пятна, а из крупных ран, там где от ударов нередко лопалась кожа – иногда начинала заново сочиться кровь. 

Никто из бойцов не был настоящим воином и дрались они все одинаково плохо. Чаще всего они рубили сверху. Невероятно медленно. За то время, что они тратили на замах, обученный воин успел бы разрубить их несколько раз. Ботист без проблем отражал такие удары, в которые они вкладывали, как им самим казалось, всю свою силу. За время, которое он провел на арене, таким образом его пытались сразить неоднократно. И хотя, после первых боев, он не редко уходил с рассеченным предплечьем и кистью, вскоре он научился вовремя ставить блок.

На десятый раз, вымотанный от постоянных боев, он почувствовал весь путь, который проделал импульс боли в сопровождении с вибрацией, переданной от меча нападавшего. Он сцепил зубы и занес меч над своей головой поперек летящего ему в голову клинка. Раздался звон металла и клинок, посланный в его сторону, отпрыгнул от препятстви, словно в испуге от неожиданности оказанного ему отпора. Впервые Ботист решил попробовать что-то новое – он замахнулся для контратаки и сделал это куда быстрее своего противника. По плану тот должен был погибнуть в схватке с более опытным, сильным противником. Но в тот раз впервые сильным оказался Ботист. Он рубанул сильно, но бестолково, сам не понимая куда именно целится. Левое плечо щуплого раба лопнуло как яблоко, и он с криком свалился на землю, обильно залив ее кровью.

Ботиста обуял ужас и меч вывалился у него из рук. Сам он упал рядом с поверженным, но вместо крови лил слезы.

– Прости, – шептал он на языке, который на этих землях, на материке, понимали только трое. Ботист хватал воздух горлом, внутри которого вдруг вырос камень. Он задыхался от страха, – прости меня. — через минуту осталось двое, кто понимал это слово – он и таинственный человек, от которого он получил странную записку.

Труп вытащили с арены двое солдат, схватив мертвого раба за ноги. Чуть позже на поле боя появились другие рабы, которые перемешали залитые кровью гальку и песок. Их корабль несколько дней назад приехал с другого края света и их язык тоже был другим, но молчание, с которым они смотрели на Ботиста – сундук с запечатанной внутри злостью, страхом и пониманием, чья кровь может оказаться на этих камнях через несколько дней, – были понятнее любого слова даже на родном языке.

Лишь один бой в неделю. Сегодня его работа закончена. Но на следующей неделе они наверняка убьют его. Он допустил ошибку. Он осмелился дать отпор, а это не входило в сценарий той игры, в которой ему отвели определенную роль. И в следующий раз его за это накажут. Возможно в следующий раз с арены волочить будут его, но он уже не почувствует крепкий хват солдатских рук на своих голенях.

Места было мало, однако, приходилось довольствоваться тем, что имел. Он приседал и отжимался пока не падал без сил. Другого способа улучшить свою выносливость и силу не было. Жидкая похлебка буквально впитывалась в его плоть, не позволяя ему понять ее вкус, что скорее было плюсом. Однако, она не давала ему того насыщения, которое ему было необходимо. 

Он выходил на бой голодный и слабый, но в то же время полный желания сражаться. И снова над ним кружилась смерть, а кровь рисовала причудливые узоры на его лице и руках. Чужая кровь. Он слизывал ее то ли для того, чтобы в пустом желудке оказалось что-то еще или, выполняя завет отца, напоминал себе вкус битвы и человеческой жизни. Эта мнимая иллюзорная вера тем не менее неплохо насыщала его – он чувствовал как с каждым глотком обретает частичку чужой силы

Выломанная из стены палка, которую Ботист использовал в качестве тренировочного меча оказалась весомой причиной для наказания. Стражникам не понравилось то, что они обнаружили и Ботист был жестоко избит за день до состязания. В тот раз он не вышел на бой, за что стражники тоже заплатили высокую цену. 

Держа в руках воображаемый меч, он отражал гипотетические атаки и наносил свои резкие свирепые удары. К третьему дню он уже чувствовал тяжесть невидимого оружия и даже слышал свист, с которым оно разрезает воздух. Настоящий, пусть даже затупленный меч ему, конечно же, никто не позволил бы взять в свою клетку.

То, что было посмешищем, шутом, которого избивают на потеху публике, вдруг стало обретать признаки настоящего бойца. Это могло быть опасным в первую очередь для него самого. Пришлось начать поддаваться. Какое-то время рабы, пришедшие с востока дрались с ним на равных, не понимая, что Ботист не выкладывается даже на половину. Вскоре, они обрели уверенность, что никакая опасность им не грозит и нужно лишь подыгрывать незнакомцу на потеху местных жителей. Ботиста же изнутри жгло чувство несправедливости от того, что он вынужден сдерживаться ради сохранения жизни безразличных ему людей, каждый раз вспоминая последнего Колидийца, который пал жертвой его безрассудства. Рано или поздно такая участь постигнет и этих беспечных восточных танцоров с затупленными мечами.

Норт и его троица приближались к постоялому двору. Двухэтажная изба торчала на обочине словно гриб, прячась в раскидистых ветвях ивы. 

У здания стояли пятеро. Компания скверная – это было ясно, несмотря на то, что в сумерках с расстояния в несколько десятков шагов лица было разобрать невозможно. Грубая речь и громкая ругань доносились из темноты.

– Я тебе говорю, баба она огонь. – детина с огромным животом, который свисал так, что закрывал собой пояс, самодовольно делился опытом с новобранцами. – ее жаркое отлично зашло в меня, чуть погодя внутри нее окажется кой-чего, что я ей приготовил. 

Один из пятерки – долговязый парнишка в растоптанных сапогах – протянул свою жилистую руку к нему. Зазвенев металлическими браслетами на запястье, он обвил свои длинные пальцы вокруг грубой шеи разбойника как шпагат, затянувшийся вокруг бараньей кишки, набитой мясом со специями.

– Что ты мог приготовить? – засмеялся парнишка, – заставишь даму вдыхать ядовитые газы, которые скопились в твоем брюхе?

– Убери свои ветки, салага, – детина смахнул руку долговязого, – под этим брюхом есть кое что, что может ее заинтересовать.

Парнишка засмеялся пуще прежнего.

– Ты сам-то когда последний раз видел, что там творится? Откуда знать, может там уже давно ничего нет.

– Гляди-ка, – грубый голос атамана остановил занесенный кулак детины, который целился в голову дерзкого паренька, – я всегда говорил, что Норт собирает всякую шваль. Падальщик.

– Ты что-то путаешь, Каремла, – прищуренные глаза Норта блестели, а сквозь слегка приподнятые губы угрожающе сверкнули его клыки. – Моя очередь всегда первая, а вот ты обычно обгладываешь кости, спешишь, чтобы хотя бы черви не опередили тебя.

– Так и валандаетесь втроем?

– Вчетвером, – поправил Норт.

– Вот как? – удивился Каремла и принялся вглядываться в темноту, – Бог ты мой. Эту темную шкуру я и вправду не заметил. Все так плохо, что старина Норт теперь берет себе в команду даже грязнокожих? 

– Я в первую очередь смотрю на способности. Главное как он бьется, а в остальном пусть хоть лошадиным дерьмом измажется и смердит на всю округу, я один хрен уже этот запах не слышу.

Каремла хмыкнул.

— На эту роль здорово подошел бы Клермон. 

Его свита громко захохотала.

Громила прекрасно слышал эти слова, однако даже бровью не повел, возможно потому что бровей как таковых у него не было. 

– Что правда то правда, – ответил Клермон, – четыре года как наши пути разошлись, но ваш смрад до сих пор преследует меня как тень.

Теперь загремел смех Норта. Крысь же с Ботистом недоуменно переглянулись – то ли от деталей о прошлом Клермона, то ли от того, что впервые услышали его голос. 

– Вот видишь, – Норт смачно плюнул и двинулся в сторону дверей харчевни, – а теперь позволь нам пройти, нас здесь ждет один человек и, надеюсь, горячая еда.