Ночной - дальнемагистральный

Ночной – дальнемагистральный

Глава 1

Рейс «Аэрофлота» AFL-1415, Airbus A350-900, прямой беспосадочный Бангкок — Москва, миновал экватор пути где-то над Тянь-Шанем, и сейчас его тень от лунного света скользила над пустынями Казахстана. В салоне царил тот особый, вязкий полумрак дальнемагистрального рейса, когда пассажиры уже перестали ощущать время, а их тела окончательно смирились с заточением в креслах. Кто-то спал, укрывшись тонкими синими пледами, источавшими запах фабричного кондиционера для белья. Кто-то бесцельно листал каталог беспошлинной торговли в сотый раз, разглядывая духи, которые никогда не купит. Монотонный гул двигателей, этот великий усыпитель, обволакивал всё пространство от кабины пилотов до хвостовых туалетов.

Командир воздушного судна Виктор Алексеевич Гарамыш, седеющий, с глубокими залысинами мужчина с цепкими карими глазами, расстегнул форменный китель и откинулся в кресле. Левый погон слегка сполз, но он не стал его поправлять. До границы Оренбургской зоны ответственности российских диспетчеров оставалось ещё около часа лёту. Он пил чай из эмалированной кружки, подаренной дочерью. На боку кривоватыми детскими буквами было выцарапано: «Лучшему папе». Кружке было пятнадцать лет, дочь давно выросла, а эмаль на донышке пошла сеткой трещин, но Виктор Алексеевич признавал только эту посуду.

Второй пилот Коля Сотников, тридцатидвухлетний крепыш с вечно облупленным носом (наследие отпуска в том же Таиланде), травил анекдот, размахивая ручкой в такт словам. Ручка, выданная авиакомпанией, самая дешёвая синяя «BiK», оставляла на пальцах микроскопические чернильные точки, и Коля периодически их разглядывал.

— Гуляют две зубочистки по лесу. Вдруг мимо пробегает ёжик. Одна зубочистка говорит другой: «Слушай, а…» — он осёкся, когда в кабине прозвучал сигнал вызова.

— Виктор Алексеевич, завтракать несу, — прозвучал из динамика немного уставший голос Лидочки, старшего бортпроводника.

— Да, конечно, Лида, — пробормотал командир, нажимая переключатель открытия двери в кабину, предварительно взглянув на экран монитора. Микрофон, связанный с динамиком на двери, он, конечно же, забыл включить, и Лидия Антонова, тридцатилетняя длинноногая блондинка, впорхнула в кабину с подносом в руках.

— Сэндвич с курицей и салатик… чаю долить? — увидела она почти пустую кружку в руках командира.

— Да, спасибо большое, Лидочка, — ласково, как-то по-отечески произнёс Виктор Алексеевич, протягивая ей свою кружку, и мельком взглянул на кресло второго пилота, Коли, вжавшегося в кресло так, что его практически не было видно.

— Николай Петрович, вам как обычно, рисовую с маслом и апельсиновый сок? — спросила Лида, полуобернувшись к креслу второго пилота.

— Да, спасибо, Лида, — еле слышно пробормотал Николай, и на его лице внезапная бледность сменилась румянцем.

— Тогда как обычно, через час забегу, — звонко прочирикала старший бортпроводник и выпорхнула из кабины, оставляя за собой лишь лёгкий жасминово-мускусный флёр Prada Paradox.

Виктор Алексеевич, не выдержав, рассмеялся:

— И долго ты, Колька, будешь титьки мять, а? Уведут девчонку, думаешь, она будет ждать, пока ты командира получишь?

— Легко вам говорить, Виктор Алексеевич, раньше девушки за последними айфонами и лабутенами не бегали, и вообще… — замолчал Коля, — и вообще… не потяну я её… она вон какая, красивая, гордая, неприступная.

— Ну-ну, — усмехнулся Виктор Алексеевич, откусывая приличный кусок сэндвича. — Откуда же ты знаешь, что неприступная, если ещё даже не приступал?

— Ну ладно вам, вот прилетим, обязательно приглашу её куда-нибудь, обещаю, — расправил плечи второй пилот, полностью показавшись из глубины кресла. Он деланно сосредоточился на приборах, наблюдая за их показаниями.

— Да ты не мне обещай, а себе обещай, чай не вчера школу закончили, — посерьёзнел лицом командир.

— Ну, в общем, анекдот-то… Мимо зубочисток пробегает ёжик, и одна зубочистка говорит другой: «Слушай, а ты знала, что здесь ходит автобус?» — постарался перевести тему Коля.

Полёт продолжался, в салоне шла своя жизнь, люди с азартом готовились ко второму приёму пищи, откидывая столики и гадая в ожидании, чем их сейчас угостят. В хвосте, в ряду 37, тихо плакал грудной ребёнок. Не надрывно, а так — ритмично посапывая с подвыванием, словно тоже жаловался на долгий полёт. Его мать, совсем молодая женщина в белой обтягивающей футболке с флагом Королевства Таиланд, Гарудой и броской надписью по-тайски, качала свёрток и монотонно напевала колыбельную без слов: «М-м-м, м-м-м». Рядом через проход у иллюминатора мальчик лет пяти в футболке с тираннозавром играл на планшете. Из динамиков доносились пиксельные взрывы — он увлечённо давил пальцем виртуальных зомби. На соседнем кресле лежала его игрушка — плюшевый кит с потрёпанным плавником. Киту было, наверное, столько же лет, сколько самому мальчику, и он всюду летал с ним.

Бортпроводница Лена, эффектная блондинка с усталыми, но оттого не менее красивыми карими глазами, катила тележку с прохладительными напитками по узкому проходу экономического класса. Колёсико тележки предательски поскрипывало — надо было смазать ещё в Бангкоке, но закрутились, забыли. Напитки в пластиковых стаканчиках подрагивали в такт вибрации фюзеляжа.

— Томатный сок, яблочный, апельсиновый, вода с газом, без газа, — механически перечисляла она, ловко подхватывая стаканчики длинными пальцами с идеальным миндалевидным маникюром. Деловая женщина в кресле 18С попросила томатный с солью и пакетиком чёрного перца. Лена протянула соль, перец, деревянную палочку-мешалку на салфетке.

— Простите, а мы точно вовремя прилетим? — спросила женщина, нервно помешивая сок. — У меня пересадка на Красноярск, стыковка всего час двадцать.

— По расписанию должны, — вежливо улыбнулась Лена. Она не стала говорить, что по опыту знает: стыковка в час двадцать — это всегда риск.

В носовой части самолёта, у перегородки бизнес-класса, ещё один пассажир — лысеющий мужчина в мятом пиджаке — грыз пластиковую вилку. Его завтрак давно убрали, но вилка осталась. Он машинально покусывал зубцы, не отрывая глаз от иллюминатора. За стеклом было черно, лишь редкие колючие звёзды прокалывали небесную сферу на большой высоте. В бизнесе на этом рейсе летело всего шестеро пассажиров, видимо, из одной компании. Компании в смысле — организации, они весело общались на разные темы, шутя друг над другом и флиртуя с проводницами, постоянно вызывая и заказывая алкоголь. Мужчина же был задумчив и не участвовал в разговоре коллег, пытаясь разглядеть в предутренней темноте что-то, что несколькими минутами ранее, как показалось, он видел. Что? Он не смог бы сказать, если бы его спросили. Рваный угловатый силуэт, чёрный на фоне черноты под ним, но каким-то образом оказавшийся едва заметным.

По регламенту через час Лидочка занесла в кабину пилотов завтрак для второго пилота и, пока было свободное время, задержалась, чтобы поболтать. Она давно уже ждала первого шага (или хоть намёка на это) от крепкого и такого невероятно мужественного в своей лётной форме парня. Да только он словно избегал даже взглядом с ней встречаться, может, помоложе ищет, сокрушалась она. Как-то с получением вышки, потом внезапно, подача заявления в «Аэрофлот», курсы, стажировка и первые пару лет налёта, про личную жизнь даже не думалось. Конечно, были у неё романы, которые заканчивались так же внезапно, как и начинались, но про семейные отношения она даже не размышляла. А тут в ближнем окружении появился Николай… Её мысли спутались, глядя, как капелька апельсинового сока стекает из уголка рта по его волевому подбородку и скоро сорвётся вниз на белоснежный воротничок рубахи.

— Ой. — Она дёрнулась рукой к щеке парня, вовремя стерев её практически кончиками пальцев.

Коля от неожиданного прикосновения дёрнулся, и сок из стаканчика выплеснулся большой бликующей жёлтым кляксой на форменные брюки. После секундной заминки из-за шока от случившегося, заливаясь от стыда румянцем, она уже автоматически достала из кармашка салфетку, чтобы вытереть пролитый сок, но в это время заработал внутренний коммуникатор, и взволнованный Ленин голос отрапортовал, заставив похолодеть от предчувствия командира:

— ЧП на борту, код красный 7, место 37Д, — и на фоне пронзительный женский крик, переходящий в вой.

— Лида, выясни всё, панику постарайся прекратить, доложишь лично здесь и приходи только одна, — командир был собран и строг, хотя после сообщения Лены по формуляру «красный 7» пропажа человека на борту оптимизма не вызывала.

Длинный коридор салона до 37-го ряда Лида преодолела за неполную минуту, не забывая задёрнуть все плотные текстильные шторки между секциями и рассаживая по местам взволнованных людей. Обречённый женский вой нарастал по мере её приближения и достиг своей кульминации, когда она подошла к ряду 37, расталкивая столпившихся людей.

— Что случилось? — спросила она одновременно у воющей на одной ноте девушки и бортпроводниц Лены и Кати, стоявших с испуганными лицами.

— У девушки ребёнок пропал, — произнесла Лена, кивая на девушку.

— Не пропал, а исчез, прямо из рук, — затараторила женщина лет пятидесяти пяти с этого же ряда, через проход. — Я сама видела… Он только успокоился и вдруг весь засветился и исчез за секунду.

— Что значит исчез? Выпал из рук? — не понимая, опять переспросила Лида.

В это время девушка — мать ребёнка, выдав напоследок затихающую ноту, вся обмякла, откинувшись в кресле и закатив глаза. В салоне наступила невыносимая тишина, разбавленная только размеренным гулом двигателей.

— Без сознания. Дышит, — Лида провела первичный осмотр пострадавшей, как её учили на курсах. — Расскажите уже нормально, что произошло, — обратилась она ко всем вокруг.

Женщина, сидевшая через проход, насупилась, обидевшись, что ей не верят.

— Да так всё и было, я не видел, конечно, всего, — произнёс мужчина с соседнего ряда, — но когда свет появился, взглянул в эту сторону, а младенец в воздухе висит и сияет весь. Потом как растворился в воздухе, будто. Ну и она кричать начала, — кивнул он на потерявшую сознание девушку.

— Анна Самохина, 2005 года рождения, и сын Павел, 2026-го года, трёхмесячный, — Катя прочитала информацию о пассажирах с планшета.

Виктор Алексеевич отставил кружку с недопитым чаем в специальный держатель — эмаль тихо звякнула о металл. Потянулся к переключателю микрофона.

— Доложите обстановку, — произнёс он в микрофон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Через четыре минуты Лида вошла в кабину. Одна, как было приказано. Лицо бледное, даже профессиональная укладка как-то потеряла объём — то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения.

— Виктор Алексеевич, — она прикрыла за собой дверь и прислонилась к переборке, — ситуация… нештатная. Даже не знаю, как доложить.

— Словами, Лида. По порядку.

— Пассажирка Самохина Анна, место 37Д, мать-одиночка, летела с грудным ребёнком. Мальчик, три месяца, Павел. Со слов пассажиров — она держала его на руках, ребёнок спал. Потом… — Лида запнулась, подбирая слова. — Свидетели утверждают, что ребёнок засветился. Весь. И исчез. Растворился в воздухе. Прямо из рук матери.

— Засветился? — переспросил Коля, и в его голосе прозвучало недоверие пополам с иронией. — Как лампочка, что ли?

— Я передаю то, что говорят. Три независимых свидетеля. Женщина с места 37B утверждает, что видела всё от начала до конца. Мужчина с 38-го ряда говорит, что заметил свечение и ребёнка, висящего в воздухе, а потом — ничего. Мать кричала, потом потеряла сознание. Я осмотрела — жива, дыхание есть, зрачки реагируют. Похоже на обморок.

Командир молчал. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно побелели — единственный признак напряжения. Он думал о том, что «красный 7» в формуляре — это всегда что-то материальное: парочка в туалете закрылась, пьяный ушёл спать в бизнес-класс. Но это...

— Вы обыскали салон? Пространство под креслами? Туалеты? Багажные полки?

— Лена и Катя всё осмотрели дважды. Проверяли даже отсеки со спасательными жилетами. Ребёнка на борту нет. Нет и следов… никаких. Пелёнка осталась, свёрток пустой. Игрушка-погремушка. Запах детской присыпки ещё держится. А ребёнка — нет.

— Запах ещё держится, а ребёнка нет, — медленно повторил Виктор Алексеевич. — Лида, ты сама в это веришь?

Старший бортпроводник встретила его взгляд. В её глазах стояло то самое выражение — профессиональное, но с трещинкой, сквозь которую сочился пробуждающийся страх.

— Я не знаю, во что верить. Знаю только, что на борту двести семьдесят шесть пассажиров и семь членов экипажа. Из них один грудной ребёнок числился по документам и отсутствует физически. Мать без сознания. Остальные напуганы. Очень напуганы.

Коля, всё это время сидевший не шелохнувшись, вдруг отстегнул ремни и резко развернулся в кресле.

— Виктор Алексеевич, может, у них там… коллективная галлюцинация? Духота, давление, высота? Я читал, бывает. Гипоксия.

— Уровень кислорода в норме, Коля, сам видишь по приборам, — сухо отозвался командир. — И потом, галлюцинация не делает младенцев невидимыми. Если бы ребёнок просто выпал — мы бы его нашли. Если бы его украли — свидетели заметили бы. А тут все описывают одно и то же: свечение и исчезновение.

Он взял кружку, посмотрел на надпись «Лучшему папе», отставил обратно, не сделав глотка.

— Значит, так. Лида, возвращайся в салон. Приведи мать в чувство — аптечка, нашатырь, что положено. Потом изолируй её в хвостовом камбузе, подальше от пассажиров. Свидетелей — женщину с тридцать седьмого и мужчину с тридцать восьмого — рассади отдельно, пусть письменно изложат, что видели. Карандаш, бумагу выдай. Остальным — стандартная версия: ребёнок пропал, ведутся поиски, ситуация под контролем. Всё поняла?

— Так точно.

— И ещё. — Гарамыш помедлил. — Если кто-то начнёт говорить про… чудеса, инопланетян или что там ещё, — пресекай. У нас авиапроисшествие, а не «Зона 51».

— Поняла.

Лида вышла, и в кабине снова стало тихо.

— Коля, свяжись с Актобе, — приказал командир, называя ближайший центр управления воздушным движением на территории Казахстана. — Запроси приоритетный коридор до Оренбурга. Доложи: нештатная ситуация на борту, код «красный семь», пропал пассажир — малолетний. Подробности — письмом по закрытому каналу через пятнадцать минут. И готовь аварийный план. Садиться будем, возможно, с полицией и ФСБ.

Когда второй пилот склонился над пультом радиостанции, Виктор Алексеевич позволил себе на секунду прикрыть глаза. Он был опытным пилотом, налёт под двадцать тысяч часов, трижды попадал в серьёзные переделки — отказ двигателя над Атлантикой, грозовой фронт в Юго-Восточной Азии, аварийная посадка в Домодедово с недовыпущенной стойкой шасси. Но подобного в его практике не случалось никогда и ни с кем из пилотов, кого он знал. А знал он многих, крылья ему были даны ещё под конец афганской, и тогда он на «Граче» сделал вылетов, сколько иной пилот за всю карьеру не сделает. Да, работа была жёсткая и грязная, но нужная — как им говорил политрук.

В наушниках трещали и завывали помехи — Актобе-контроль не выходил на связь.

— Aktobe Control, Aeroflot one-four-one-five… — продолжал проговаривать Коля, и голос его звучал уже почти профессионально, только где-то на донышке ещё плескался страх.

— Актобе-контроль, Аэрофлот четырнадцать пятнадцать… — повторял он на всякий случай по-русски.

До границы России оставалось двадцать семь минут лёту, и луна над пустынями Казахстана по-прежнему отбрасывала тень аэробуса на пески — только теперь эта тень казалась чёрной дырой, скользящей по земле.

— Я вообще никого не слышу, — произнёс Коля. — Как будто вообще связь сломана. — Он протянул руку к приборной доске и постучал ногтем по экранчику частотного модулятора, в котором цифры частот сменялись в хаотичном порядке. Экранчик от лёгкого щелчка вдруг издал звонкий тональный звук и покрылся сетью мелких трещин. Цифры в паутине трещин продолжали непредсказуемо меняться, отражаясь ещё и по линиям сколов.

— Это чего? Я же легонько, — оторопело смотрел Коля на разбитый экран.

— Отставить, — резко скомандовал командир. — Сейчас сам попробую связаться.

Но шли минуты, уже миновали границу с Россией, но связи с диспетчером так и не было.

— Пробую вызывать Оренбургский терминал, — уже немного осипшим голосом пробормотал Виктор Алексеевич. — Частоты, конечно, не видно, но будем надеяться, что бортовой компьютер правильно их подгрузит. Кстати, вижу, что с телеметрией всё в порядке, нас должны видеть, да и аварийный сигнал так же транслируется. Вопрос, принимает ли нас кто-то.

— Оренбург — контроль, Аэрофлот четырнадцать пятнадцать, прошу подтвердить приём, — в очередной, десятый или тридцатый, раз проговорил командир. Как вдруг в динамике связи сквозь гул белого шума что-то щёлкнуло, словно вставили штекер в старое гнездо, и далёкий, едва различимый, искажённый «металлом» голос произнёс: «…бено… четыр-и… Алексеич…» И тишина. Ни щелчка отбоя, просто обрыв, будто кто-то перерезал провод.

Командир с Колей молча переглянулись. Виктор Алексеевич пощёлкал тумблером рации, включая и выключая её несколько раз, но безуспешно, эфир молчал.

— Идём на Москву, здесь, в Оренбурге, нас не ждали, можем нарваться, если влезем в чужой эшелон, — принял решение командир. — Аварийка пусть транслирует, если кто подхватит, скорректируем. Главное, наша навигация работает, и технологии здесь такие, что и пилот практически не нужен, компьютер сам в соответствии с полётной картой и данными контроля приведёт нас куда надо.

Николай долго молчал, переваривая какие-то свои мысли, но вдруг не выдержал и, сделав глубокий вдох, спросил:

— Алексеич, ты что думаешь? Война? Ядерная? — Он осёкся, словно пытаясь поймать и засунуть обратно вылетевшие слова.

— Коля, не нагнетай, что за мысли? То у тебя массовая галлюцинация, то ядерная война, потом звёздные войны начнутся и терминаторы из будущего десантируются.

— Зря вы так, Виктор Алексеевич… — обиделся Коля. — Я просто хочу понять, что случилось, ну явно же нештатная ситуация, в инструкциях такого нет.

— Коля, я тоже хочу разобраться, но и выдумывать сюжеты блокбастеров не хочу. Давай действовать по инструкции… — через небольшую паузу, — и по ситуации, — добавил командир.

— Лида, зайди, пожалуйста, — произнёс Виктор Алексеевич в микрофон бортовой диспетчерской связи.

Глава 2

Пассажир, молодой парень с места 21Н, нервничал. Он понимал, что в самолёте что-то случилось. То ли кто-то пропал, то ли умер — по обрывкам шепотков сложно было понять. Факт, что при приземлении будет полиция, будут опрашивать и, возможно, обыскивать. Он нащупал в кармане спортивной куртки небольшой пенальчик, побарабанил по нему подушечкой указательного пальца и, приняв решение, резко встал с места, зажав пенал в руке. И тут же столкнулся со спешащей навстречу по отсеку комфорт-класса Лидой. Она ойкнула, подавшись назад и выронив планшет; в глазах промелькнул испуг, но быстро сменившийся канцелярской деловитостью.

— Извините, у вас всё в порядке? — спросила Лида, внимательно наблюдая за растерявшимся парнем.

— Да, простите, я в туалет схожу, можно? — парень старался не смотреть бортпроводнику в глаза.

— Конечно, конечно, туалеты находятся в хвосте самолёта, — и девушка посторонилась, пропуская парня, который с облегчением скользнул мимо неё.

Лида нагнулась, подбирая планшет с записями и свидетельскими показаниями, и прошла в кабину пилотов.

— Виктор Алексеевич, опрос свидетелей завершили, вот показания и сопутствующая информация, — протянула планшет девушка. — Пассажир с места 32J предложил помощь, сам ничего не видел, но, по его словам, служит в Росгвардии в чине капитана. Удостоверения служебного с собой не имеет, но предложил связаться через диспетчера с руководством.

— В этом как раз проблема, Лидочка, — начал и закашлялся командир. — Связи нет никакой, спутниковая навигация работает, но телеметрию и коррекцию с вышек мы не получаем. Ближайший порт с достаточной длиной полосы, чтобы нас принять, — Оренбург, но они нас не ждут, поэтому летим, как запланировано, и разбираться будем уже в Москве.

Лида молча, не перебивая, выслушала новые вводные, принимая их к сведению. В её работе ничего не изменилось, благополучие пассажиров на первом месте: успокоить, накормить, напоить, ответить на сотни встревоженных вопросов и выслушать сотни бесполезных советов.

— Подаем напитки и десерт через полчаса, я девочкам сказала уже, чтобы готовились. — И вдруг мимолётная слабина и дрожь в голосе: — Виктор Алексеевич… Коля, мы же долетим? — И, не дожидаясь ответа, Лида, развернувшись на месте, вышла из кабины, услышав уже вслед через почти прикрытую дверь:

— Обязательно, обязательно долетим, Лида. — И этот уверенный и какой-то по-отечески тёплый голос придал ей сил.

В хвостовом туалете пассажир 21Н сидел на стульчаке и разглядывал контейнер на ладони, слегка покатывая его. Четыре оставшихся таблетки слегка стукались о его пластиковые стенки. Парень молча смотрел на цилиндрик. «Я же не наркоман, нет… кто-то кофе литрами пьёт, а мне тоже надо взбодриться, без этого никакой работоспособности и престижной работы в заграничном дата-центре. Одна таблетка в два часа — и полёт проходит незаметно и комфортно». Ладонь с контейнером предательски задрожала, а во рту появился немного металлический привкус. Вот она и зависимость, осознание которой он отгонял от себя последние полтора года работы за границей. Внутренний монолог, повторявшийся уже полтора года, с каждым разом становился всё короче. Сейчас он длился всего несколько секунд. Словно кивнув чьим-то словам, он открыл контейнер, вытряхнул на ладонь две таблетки и отправил в рот. Горечь на корне языка была привычной, почти родной. Оставшиеся две таблетки в контейнере снова закрыл и, обтерев его салфеткой, бросил между ног в унитаз. Встав, покачнувшись, он нажал на смыв и развернулся к умывальнику — надо запить, но руки дрожали, расплёскивая подносимую ко рту воду. Вакуумный насос унитаза продолжал издавать потусторонние звуки смыва, что ещё больше раздражало парня. Он в спонтанной злобе развернулся и пнул по стульчаку. Звук сменил тональность, стал глубже, вязче, как будто механизм теперь втягивал не воду, а само пространство кабинки. Давление в ушах изменилось — не резко, а плавно, словно самолёт начал медленное, бесконечное снижение, к горлу подкатила дурнота. Парень тряхнул головой, надеясь, что это просто небольшая турбулентность, но ощущение чужеродного присутствия не проходило. Оно не было в углу, не было за спиной. Оно было в нём самом — безличное, терпеливое, наблюдающее. Тональность всасываемого насосом воздуха снова сменилась, будто он заговорил с ним.

— Сссссюдааа.

— Чего, блин? — парень снова, со злостью, пнул унитаз, чуть не упав и опершись рукой о переборку.

— Идиии ссссюююдддааа, — не сдавался шёпот, раздававшийся отовсюду и ниоткуда одновременно. — Тыыы ссссделааалл сссввоой ввыбоор. – казалось резонировали, складываясь в речь, сами кости черепа.

— Какой к чёрту выбор? — молодой человек закрутился на месте, ища в панике дверь выхода, которой как будто никогда и не было. Чёрные точки, появившиеся на периферии зрения, скапливались, уже закрывая обзор. Из пор кожи, зрачков, уголков глаз, из-под ногтей выступали чёрные капли, которые, падая, на лету превращались в чёрную сажу. Подняв руки на уровень глаз, он смотрел, как его пальцы один за другим теряют объём, превращаясь в рыхлую, невесомую сажу, и не мог пошевелиться. Не потому что был парализован страхом — скорее потому, что происходящее ощущалось как единственно возможное, почти ожидаемое. Как будто тело наконец-то приводило себя в соответствие с тем, чем он стал изнутри за эти полтора года. Парень пытался закричать, позвать на помощь, но пересохшее горло и лёгкие не могли издать ни единого членораздельного звука, только хрип, такой же шипящий, как звук вакуумного насоса. С губ сорвалось облачко чёрной пыли.

Лида вышла из камбуза в носовой части самолёта, где девочки готовились подавать напитки пассажирам. Надо проверить пассажирку, потерявшую ребёнка: Катя передала, что та пришла в сознание, но ни с кем не контактирует, сидит молча, уставившись в пустой экран в изголовье кресла напротив. Проходя через отсек комфорт-салона, Лида обратила внимание, что молодой парень с места 21Н, налетевший на неё, до сих пор не вернулся. Во время стажировки их учили считывать психологические поведенческие паттерны пассажиров. Тогда она не придала значения ещё одному встревоженному и растерянному пассажиру: в самолёте после происшедшего такими были практически все.

— Извините, молодой человек с этого кресла ещё не возвращался? — спросила она у мужчины, сидевшего в этом же ряду через проход.

— А? Что? — вскинулся дремавший мужчина в просторной пляжной рубахе, уже заляпанной на воротнике соусом.

— А нет, я не видел, чтобы он проходил, — ответил он после повторного вопроса и вновь откинулся в кресле.

И вдогонку Лиде: — Девушка, долго нам ещё лететь?

— Около двух часов. Сейчас начнём подавать напитки, не покидайте своих мест, — ответила Лида не оборачиваясь, идя по салону; её взгляд внимательно оглядывал салон в поисках парня. — Мог просто сесть на свободное место, их немало, но есть, — сделала она предположение, но какая-то тревожная мысль не давала ей покоя. Парня в салоне не было, не было в районе туалетов, ни в технической зоне камбузов. Самолёт не лабиринт, чтобы в нём можно было потеряться или заблудиться, вот и красная надпись над дверью одной из туалетных кабинок «OCCUPIED» говорила о том же.

— Видимо, сильно прихватило, вот и сорвался с места, чуть не сбив меня, — подумала она.

Но профессиональный этикет заставил её всё же подойти к кабинке и, немного прислушавшись, постучать в складывающуюся дверь:

— Извините, у вас всё в порядке?

В ответ — тишина, слегка прерываемая тихим гулом работающей за дверью вытяжной вентиляции. Лида ещё несколько раз повторила стук и свой вопрос. Тишина. Связалась по коммуникатору с бортпроводниками: может, кто-то блокировал кабинку из-за неисправности, но девочки отчитались, что нет. Только после этого сделала объявление, переключившись на общую связь и сверившись с информацией в планшете:

— Доброе утро, уважаемые пассажиры! Мы пролетаем над городом Самара и красавицей Волгой. До посадки в Шереметьево остаётся менее двух часов. Сейчас будут поданы напитки и десерты. Важное объявление: просьба пассажиру с места 21Н, а именно Долгову Дмитрию Николаевичу, подойти либо к своему креслу, либо к любому из бортпроводников. Спасибо за внимание. — Лида ещё раз повторила информацию по-русски и затем на всякий случай продублировала её по-английски.

Прошло 5 минут, но пассажир не объявился. Девочки катили по проходам тележки с напитками, иногда отвечая на вопросы пассажиров.

— Виктор Алексеевич, пассажир в туалете, не выходит, не отвечает уже минут 20, — доложила Лида командиру по внутренней связи. — Открываю?

— Открывайте, Лидия. Только старайтесь без огласки, мало ли что там с ним. Пригласите ещё двух девочек, как закончат проход с напитками, — разрешил командир и добавил после небольшой паузы:               — Будьте осторожны там. – еще после паузы. – Лида ты докладывала, что там в хвосте человек из Росгвардии, пригласи его, только аккуратно и тихо, помочь вам.

Через несколько минут, когда Катя и Лена, освободившись и пригласив капитана Росгвардии представившегося как Игорь, подошли со спецключом для открытия кабинки, Лида ещё раз постучала в дверь и сказала:

— Мы открываем кабинку, Дмитрий Николаевич. Если вы там, будьте осторожны.

Игорь стоял рядом с ней, весь собранный и готовый отразить внезапную агрессию. Восьмигранный торец ключа встал в паз, и, провернув его, Лида сложила внутрь полотно дверцы.

Мальчик в футболке с динозавром, проснувшись, прильнул к иллюминатору, что-то увлечённо разглядывая в начинающей сереть темноте за бортом. Он даже привстал в кресле, не отрывая взгляда от объекта интереса, и вдруг спокойно сказал маме, показывая пальцем на тень, медленно проплывающую под крылом в едва различимых облаках:

— Мам, смотри, кит.

Задремавшая мать приоткрыла глаза и, едва взглянув в сторону иллюминатора, раздражённо протянула:

— Не говори глупости, киты не летают.

И снова закрыла глаза.

— А вот и летают, — обиженно произнёс малыш и, подхватив своего игрушечного кита, заставил его летать в воздухе, как игрушечный самолёт. — Вот, смотри: Уолли тоже умеет летать.

Мужчина в мятом костюме, сидевший у иллюминатора, нервно тёр запотевшее стекло, всматриваясь вниз. Там, в глубине, ему вновь и вновь чудилось движение — тяжёлое, гигантское, словно океанский скат проплывал под толщей чёрной воды, заслоняя собой саму тьму внизу. Злополучная вилка, потеряв все четыре зуба, лежала на его коленях, но он продолжал спазматически закусывать нижнюю губу, уже прокусив её. Мельчайшие капельки крови, едва проступив, слизывались языком, но мужчина не обращал на это внимания, как и на то, что его коллеги, до этого бурно обсуждавшие Walking Street в Паттайе, которую успели посетить во время официальной командировки, притихли. Мимо пробежала встревоженная стюардесса — на мгновение он встретился с ней глазами и увидел в них тревогу, перерастающую в панику. Уже задрожавшие уголки губ, готовые произнести терзавший мужчину вопрос, расслабились, и он вновь прикусил кровоточащую губу. Он видел, как стюардесса отшатнулась у первых рядов кресел, едва вскрикнув, и через мгновенье убежала в сторону кабины пилотов. Мужчина вновь взглянул в линзу иллюминатора. Тень внизу всё явственнее приобретала очертания и объём на фоне сереющей дымки облаков. Очертания эти плыли, видоизменяясь, перетекая из одного образа в другой — чужеродный, хтонический, вызывая доисторический ужас, когда взгляд пытался сфокусироваться на них.

— Виктор Алексеевич, ЧП, люди пропадают! – выпалила Лида, едва ворвавшись в кабину пилотов. Она была бледна, запыхавшаяся, немного взъерошенная, но главное — глаза… Глаза выражали неподдельную панику или даже ужас, как от осознания безысходности. Она оперлась рукой о переборку, ища глазами место, где можно присесть.

— Лида, ты в порядке? – Коля отстегнул ремни и мгновенно вскочил с кресла. Шаг к Лиде, приобнял её одной рукой за плечи, не давая упасть, а второй откинул запасное сиденье.

— Присядь, успокойся. – Коля усадил испуганную девушку и как-то инстинктивно провёл ладонью по её бледной, словно обескровленной, щеке, успокаивая.

Командир сидел вполоборота к девушке, с тревогой смотря на неё.

— Николай, дай ей воды, — и после паузы: — Да нет же, открой ей бутылку и налей, видишь, она не в состоянии. — с тревогой, впервые, подал голос Виктор Алексеевич.

Коля налил в стаканчик воды из дежурного набора НЗ, постоянно находящегося в кабине пилотов. Попалась вода с газом, и жидкость зашипела, едва вспениваясь в стаканчике.

— Держи, Лида, выпей воды. — Николай заботливо подал воду бортпроводнику.

Лида протянула обе руки к стаканчику, беря его, но вдруг вскрикнула, отдёргивая руки, и стаканчик с глухим звуком и плеском растекающейся воды упал ей под ноги. Лида, не отрываясь, с лицом, выражающим глубочайший ужас, смотрела на свою правую руку, подушечки пальцев которой были черны.

— Что у вас? — обернулся на женский вскрик командир.

Лида отчаянно тёрла пальцы рук сначала одной рукой, потом, используя платок, но чёрные пятна только становились больше, входя в соприкосновение с чистыми участками кожи. Николай пытался ей помочь, взяв её узкую и бледную на контрасте с абсолютной чернотой пятен ладошку в свои руки.

— Это то пятно в туалете, — паникующее всхлипнула Лида. — Я дверь открыла и сначала только большое пятно увидела под одеждой, а потом… потом… они везде были, по всей кабине. — Она замолчала, продолжая всхлипывать и наблюдая за попытками Коли оттереть её чёрные руки.

— Виктор Алексеевич, никак не получается. Я думал, сажа, но пятна как живые липнут и только увеличиваются, — доложил Николай. — И потом, уже Лиде: — Мы сейчас пойдём и отмоем их в туалете.

— Нет! — резко ответила Лида, выдернув свою ладонь из таких тёплых и заботливых рук Коли.

— Виктор Алексеевич, мы открыли туалет в хвосте самолёта, он был пуст, но… — осеклась, начав докладывать, Лида. — …но была одежда, по-моему, того пассажира, которого мы ищем. Она кучей на полу лежала, а под ней чёрное пятно. Я наклонилась к одежде и, видимо, оперлась на стойку умывальника. Я только потом заметила, что пятен много, только они меньше, как капли. Наверное, задела рукой, а теперь не могу оттереть.

— Что значит «одежда на полу»? Он разделся там, что ли? — уточнил командир.

— Я не знаю, Виктор Алексеевич, одежда лежала не как будто её снимали, а как… не знаю даже, человек просто исчез из неё, и она упала на пол. Там и носки в обуви, и нижнее бельё, и тоже всё в этой чёрной саже. — В голосе Лиды опять проскользнули панические нотки. Её рациональный мир рушился прямо на глазах, ломая стереотипы поведения.

— Так, нужно опечатать кабинку до выяснения. Вообще в хвостовое отделение никого не пускать. Николай, сделай объявление по общему коммуникатору, что хвостовые туалеты на техобслуживании и пусть пользуются центральными или носовыми, — отдал распоряжение командир.

— Подождите, Виктор Алексеевич… это ещё не всё, — Лида встала с откидного кресла в кабине, машинально одёргивая униформу. — В бизнес-классе, я когда сюда бежала, то же самое… пассажиров нет, одежда на креслах и пятна эти чёрные… — Лида невольно взглянула на чёрные кляксы на своих руках и добавила после паузы: — Я у туалета оставила Катю с Игорем, ну который капитан Росгвардии… вот.

— На своих местах нет? Или что ты хочешь сказать? Сколько в «бизнесе» пассажиров и сколько отсутствуют? — Командир пытался найти логичное объяснение происходящему, действовать по уставу и регламенту, но сам для себя уже давно понял: то, что сейчас происходит, не укладывается никак в рамки инструкций. — Приди в себя, Лида, не молчи. — Виктор Алексеевич сморщился, как от зубной боли, начинающаяся мигрень проявляла себя всё сильнее. — Николай, выйди, пожалуйста, в «бизнес», глянь обстановку, а Лида пусть побудет тут, успокоится. — И невольно взялся рукой за висок, боль становилась нестерпимее, и даже в ушах нарастал низкочастотный звук, переходящий в свист.

Второй пилот стоял посреди кабины, смотря сквозь фонарь кабины куда-то вниз и вперёд по курсу. — А это всегда так было? — еле разлепляя губы, проговорил он.

— Ты о чём? — командир взглянул вперёд и, ничего не увидев, привстал, расстегнув ремень. Далеко, на глубине десяти километров, расстоянии, на котором с трудом можно различить крупные магистрали или отдельно стоящие здания, чёрной змеёй в рассветном утре извивалась, впитывая притоки, довольно полноводная река. Призрачно-голубоватые стены, переливаясь, как при северном сиянии, поднимались от реки к небесам, на всём её протяжении и тех притоках, которые были в поле зрения.

— Виктор Алексеевич, вы же видите? И звук этот, у меня голова сейчас лопнет. Я вроде читал, что после Хиросимы небо так же светилось, да и в других случаях… ионизация там…

— Коля, я же просил… — начал командир и осёкся, едва взглянув на второго пилота. Из левой ноздри Сотникова вытекала, уже проторив в щетине над губой небольшой ручеёк, алеющая кровь.

— Сядь, — он повысил голос, — давление? Состояние?

— Да всё в порядке, Виктор Алексеевич, — смахнул тыльной стороной ладони кровь под носом Николай. — Это всё свист этот, у вас тоже голова разболелась резко, я вижу. Лида, а ты как?

Бортпроводник молча сидела, прикрыв глаза и борясь с внезапным приступом головной боли. Дурнота отступала, но медленно, цепко держась своими коготками за сознание девушки.

Гарамыш тяжело опустился в кресло, щёлкнул тумблером монитора и вывел на него изображение с посадочной камеры. Извивающееся сияние реки не скрывала даже редкая низкая облачность. Оно протуберанцами пронизывало облака насквозь, не встречая сопротивления. И только чернильно-чёрный силуэт, напоминающий самолёт, прерывал их свечение, как подставленная ладонь прерывает луч фонарика. Объяснений у него не было, даже предположений. И не гадалка он, чтобы версии озвучивать, тем более при команде. Боль отступала, и звук в голове, как будто перебрав все известные частоты, остановился на одной, звенящим комариным писком не давая сосредоточиться.

Глава 3

                Анна пришла в себя в тесном помещении, на узкой кушетке, с включенным тусклым дежурным светом. Она немного полежала, вновь прикрыв глаза и чувствуя, как внезапная головная боль отступает. Аня пыталась вспомнить, как она попала в это странное помещение. Ничего. Вспомнить более ранние события. Опять ничего. Ну хоть имя, паспортные данные. И вдруг как луч света сквозь толщу мутной воды – Анна Самохина, 21 год, не замужем. Воспоминания, события, факты личной жизни полились нарастающим лавинообразным потоком… семья, родители, школа, поступление в ВУЗ и отчисление, работа в небольшой финансовой конторе и отпуск… отпуск, о котором мечтала. Мечта побывать на море, поваляться под солнышком на бархатном песке пляжа, поплавать в бирюзовом океане вместе с тропическими рыбами и многие другие желания, наконец-то осуществилась. «Горящая» в Тайланд, нереально удобная цена и как кстати оформленный «загранник», счастье предвкушения в руках, в оформленной путевке и билетах. Родители, конечно, опять разозлились, да и не привыкать, после отчисления из ВУЗа и постоянных скандалов, общение с ними свелось к минимуму. Мысли пристроить Павлика у них на время отдыха даже не возникло. И вдруг… поток воспоминаний иссяк так же резко, как и начался. Павлик. Острая боль осознания потери резанула по сердцу, вскрывая каждый сосуд, каждый нерв. Павлик, сыночек, его нет. Не спрятался, не пропал и даже не умер. Он просто исчез из ее рук, исчез, будто выдранное из груди сердце, оставляя лишь зияющую рану и пустоту. Осознание этого, что ребенка просто нет и никогда уже не будет, затмевало разум. Слез не было, не было рыданий и мольб о том, чтобы кто-то вернул ее дитя. Ничто не вернёт его — она знала это всем нутром. Ничто. И эта простая, безжалостная ясность ввергала её в тоскливую кататоническую безысходность. Даже сердце громким набатом ударяло по барабанным перепонкам, с большими тягучими паузами. Бум… и Анна присела на кушетке. Бум… глаза безвольно блуждают по помещению. Бум… фокусируются на блеснувшем стекле бокала на столике. Бум… Бум… Б…

                Гарамыш давал распоряжения начинающему приходить в себя экипажу. – Николай, давай с Лидочкой в санузел, помоги оттереть черноту с рук, не надо пугать пассажиров еще больше. Далее проходишь до «бизнеса», фиксируешь и назад. Лида, пройди до хвоста, если остальные на месте – отлично. В противном случае, отмечай в планшете отсутствующих, без выяснений, в туалет отошел или к красивой соседке пересел. Только фиксация. Росгвардеец в хвосте дежурит? – он вопросительно взглянул на Лиду. Та утверждающе кивнула, и злополучный упрямый локон скользнул на глаза. – Хорошо, пусть там и будет, помощь не помешает. Узнать бы, кто еще из силовых структур или медиков. Могут пригодиться, если все выйдет из-под контроля. И добавил задумчиво: – Знать бы, что такое ЭТО и в чем состоит контроль?

– Я могу объявление сделать, чтобы люди сами подошли в хвост, медики хотя бы, – предложила Лида. – Скажу, для помощи пассажирке.

– Молодец, хорошая идея, так и сделай, – с теплотой в голосе произнес командир. – А по спецуре узнай у девочек, может, кто-то про кого-то слышал, когда с пассажирами общался. Я этот люд знаю, не упустят случай погонами похвастаться перед красотками, а вы у меня все как на подбор красавицы.

Лида слегка улыбнулась от этого отеческого комплимента. Напряжение начало спадать, и даже жуткий силуэт самолета в мониторе уже не вызывал того экзистенциального ужаса, как прежде.

                Неловкая заминка в носовом камбузе самолета, когда Коля, взяв снова в свои руки ее узкие ладошки и она вздрогнула от пробегающих по всему телу мурашек, быстро сошла на нет. Второй пилот был заботлив и предупредителен, настойчиво оттирая антрацитово-черные пятна с ее рук жесткой губкой, уничтожая своими неловкими действиями недешевый маникюр. Волна ужаса откатилась и теперь чернильными пятнами уносилась в слив умывальника. Его прикосновения не заставили забыть ее о страхе, который она испытала, но отодвинули его куда-то на задний план, где он был совсем не важен. Коля рассказывал очередной анекдот или просто шутку, стараясь успокоить ее, но Лида слышала только его голос, еще не умудренный опытом, мужской глубокий, а все еще с нотками юношеского задора и вкусом первого поцелуя.

— Лида. Лидия Антонова, как слышите? Прием! – Николай повысил голос, и Лида увидела его встревоженные глаза так близко от своего лица, что, наверное, глоток воздуха, сделанный обоими одновременно, создал локальный вакуум между ними, заставив их губы соприкоснуться.

— Да, что? – Лида экстренно старалась взять себя в руки. – Говорю, твои ручки теперь в полном порядке, все оттерлось. – повторил Николай. Лида бросила обнадеживающий взгляд на руки и сожалеющий на ноготочки. – Да, спасибо, Николай, вы мой герой! – улыбнулась Лида.

— Ну что, идем? — спросил парень, и они вышли из тесного для двоих санузла. Он с сожалением выпустил из руки ее прохладную ладошку и поправил форменный галстук.

Как и докладывала Лида, первые ряды «бизнеса» были пусты, и только небольшие кучки одежды и черная копоть на сидениях говорили о какой-то кошмарной нелогичности происходящего. Прикасаться к одежде и вещам исчезнувших пассажиров не стали, но Лидия в планшете отметила номера мест. Прошли до конца рядов, и уже у самой перегородки, разделяющей «комфорт» от «бизнесс-класса», узкая потная ладонь змеёй скользнула в сторону Лиды и ухватила ее за запястье, сильно сжав.

— Мы падаем? Или уже упали? – мужчина с глубокими залысинами тряс, не отпуская руку Лиды, и его дикий взгляд, смотрящий прямо на нее, вызывал страх и оторопь одновременно. – Что это внизу? – мужчина кивнул в сторону иллюминатора. – Ай… – обиженно, как ребенок, воскликнул он, отдергивая и потирая руку. Это Николай, сделав шаг между Лидой и возникшей угрозой, ударил мужчину по запястью, освобождая ее руку из захвата. – Сядьте на место… – отрывисто ответил мужчине и потом с заботой обращаясь к Лиде: – Ты в порядке? – Да, все хорошо, не надо было, но спасибо. Она немного наклонилась к пассажиру, отпрянувшему от нее и вжавшемуся в глубь кресла. – Извините нас… Николай, вы же приносите свои извинения за неспровоцированную агрессию? – Да, но он… – начал было пилот. – Вот видите Николай тоже извиняется… — добавила Лида. Мужчина затравленно смотрел на парня с девушкой и до крови опять закусил губу. Его рубашка и рукава пиджака уже в нескольких местах были испачканы кровью. Чем-то, бледностью, этими каплями на губах и отдающими безумием глазами он напоминал пресловутого вампира из голливудских фильмов. – Я только спросить хотел, но вы бегаете туда-сюда, и никто не подходит. – заторопился высказаться мужчина. – Там, за окном, что-то страшное, я не понимаю, что происходит. Я вызывал, но кнопка сломалась, наверное. – и он показал взглядом на кнопочную панель. Несколько кнопок, и в том числе кнопка вызова бортпроводника, была смята и вдавлена внутрь, как сделанная из пластилина. На ней отчетливо был виден слегка смазанный кровавый отпечаток пальца.

— Прошу вас, пересядьте на средний ряд, пожалуйста, – попросила его Лида. – Вам надо успокоиться, я принесу напитки, что бы вы хотели?

— Не надо мне ничего… – мужчина вновь вжался в кресло… – и не пойду я никуда.

— Хорошо, тогда постарайтесь уснуть, скоро уже мы прилетим. – Лида нагнулась над пассажиром, обдав его так и не выветрившимся за полет запахом духов, и закрыла шторку иллюминатора. – Не открывать, – приказала она.

— Николай, можете возвращаться, дальше я сама… – по-деловому собранно и холодно произнесла Лида, слегка обозначив в его сторону поворот головы. И размеренно прошагала дальше по салону в сторону хвоста.

Второй пилот еще мгновение с деланной злостью поглядел на кажущегося жалким от испуга мужчину, отчего тот в испуге отвел глаза и еще больше вжался в кресло, и, развернувшись на месте, ушел в обратную сторону к кабине.

— Тётя, а вы не видели мою маму? — остановил Лиду детский, немного испуганный голос, принадлежавший мальчишке лет шести с того же ряда, где случилось первое «происшествие». Сейчас он сидел, обнявшись со своим потрёпанным игрушечным китом, и смотрел на неё заплаканными глазами. — Я проснулся… — всхлипывал он, — а её нет.

Лида присела напротив него.

— Малыш, не плачь, сейчас мы её поищем вместе. Хочешь? — спросила девушка, немного поправляя плед на крайнем кресле, скрывая чёрную сажу, заляпавшую одежду пропавшей матери. Девушка укрывалась им в полёте, и опавший плед практически скрыл одежду, оставшуюся на кресле.

— Да, я хочу к маме, — ещё раз всхлипнув, подтвердил мальчик. — А можно Уолли пойдёт с нами?

— Уолли? — растерялась Лида, но тут же кивнула, увидев протянутую в её сторону игрушку. — Конечно, мы его не оставим, а то и он потеряется. — И девушка, протянув руки к ребёнку, аккуратно подняла его из кресла, стараясь не задеть то скрытое пледом чёрное пятно. Мальчишка обрадованно прижался к ней, обдав каким-то незнакомым доселе чувством тепла и какой-то родственности.

— Лидочка, а пусть он посидит со мной, вы же так быстрее отыщете его маму. — Женский вкрадчивый и даже в чём-то располагающий голос прозвучал из-за спины. Лида повернулась всем корпусом к женщине, сидевшей в этом же ряду, но с противоположной стороны. Свидетель, — тут же вспомнила она. Та, которая видела, как исчез Павлик в этом же ряду. Женщина понимающим взглядом смотрела на Лиду и ребёнка, прижавшегося к ней, обняв её за шею обеими руками.

— У меня и леденцы есть, я тебя угощу, пока маму ищут. Пойдёшь ко мне, малыш? У меня и место рядом свободно. А тётя поищет маму. Она, наверное, в туалет ушла, а там очередь такая, ужас просто. Я сама, наверное, полчаса простояла. А то так вкусно покушала.

Женщина явно желала помочь, видимо понимая суть проблемы.

— Посидишь с тетей, а? А я быстро найду твою маму.

Парнишка, недолго раздумывая, сдался и кивнул, указывая на яркие обёртки конфет в руках женщины.

— Уолли тоже любит такие, — и улыбнулся щербатой улыбкой ребёнка, потерявшего недавно один из молочных зубов.

— Спасибо вам, — искренне прошептала Лида, передавая уже начавшую тяжелеть ношу женщине.

Коля зашел в кабину, шипя от негодования, как рассерженный гусь.

— Ты чего? Что стряслось? — спросил командир, как только второй пилот устроился в кресле и только с шестого раза попал ключом в пряжку ремней безопасности.

— Всё в порядке, Виктор Алексеевич, просто недоразумение… — начал было Николай, но командир перебил его:

— Так, Николай, ты не в школе и ситуация нештатная, постарайся докладывать так, чтобы я не тянул из тебя каждое слово. Времени нет, а нам нужно многое обсудить.

— Извините, Виктор Алексеевич… — и, заметив, как нервно дернулся глаз командира, продолжил, стараясь докладывать без запинок: — Мы с Лидой пятна в туалете смогли оттереть, хоть и с трудом… — начал и тут же зарделся Коля. — В бизнесе на самом деле нет пассажиров, только одежда, и всё сажей на креслах покрыто. Точнее, шестерых нет, остался один, и он напал на Лиду. — Командир приподнял бровь во внимании, но не стал перебивать парня. — Мужик её за руку схватил, ну я на рефлексе его по руке и ударил. А он просто испуганный был, глаза дикие, да ещё и кровь на губах. Лида извинилась и меня заста… я тоже извинился… она дальше в салон пошла, а я назад, как вы приказали.

— Понятно, — тяжело вздохнул командир, расслабляя спину и откидываясь на кресло. Головная боль прошла, оставив лишь тупое биение по барабанной перепонке в такт сердцебиению. — Лидия всё сделала правильно, молодец, девочка, взяла себя в руки, — начал командир, беря свою эмалированную кружку. Взглянул внутрь неё и, как будто приняв непростое решение, продолжил: — Николай, пока Лиды нет, я хочу тебя послушать, не в протокол, просто твои мысли насчёт всего этого. — И он обвел свободной рукой кабину, задержав её в направлении посадочного монитора, где всё так же парил над облаками чернильный силуэт.

— Да я даже не знаю… — Николай вновь взял ручку и нервно защёлкал кнопкой на ней. — Понимаете, всё по отдельности как-то можно объяснить… хотя, наверное, не всё, но всё сразу я не понимаю как. Если ядерная война — то понятно, что электронику и радиосвязь повышибало и даже это свечение можно этим же объяснить. Но это за бортом, а у нас люди исчезают… В Японии после бомбёжки на стенах, говорят, людские силуэты оставались, как сажей отпечатались, а у нас что? И это, — Коля кивнул на монитор и замолчал, копаясь в своих мыслях и пытаясь увязать их во что-то логическое.

— Это не всё, — не дождавшись продолжения, начал командир. — Ладно, экран рации накрылся, а что скажешь по топливу? Я уже часа два наблюдаю за Фобиком (FOB – fuel on board): оно уже минимум с Оренбурга не снижается. В Бангкоке нас заправили 90 т, и сейчас показывает наличие 65 т, плюс датчики «probes» и «level sensors» показывают, что мы летим, не тратя его. И вот ещё что, — с этими словами Виктор Алексеевич перевернул вверх дном подаренную дочерью кружку. Николай подавил едва не вырвавшийся возглас и уставился на жидкость, очень медленно вытягивающуюся из кружки прозрачным чайным щупальцем и скапливающуюся под ней большой каплей. Командир качнул рукой с кружкой — капля на тонкой жидкостной нити колыхнулась, закачалась в разные стороны, но не оторвалась и осталась висеть в воздухе. Внутри неё медленно плавали редкие чаинки.    

                У хвостового камбуза было тесно. Игорь приобнял рыдающую у него на груди Катю, Лена стояла отрешённо, глядя перед собой, и нервно теребила край форменного жакета. Лида, войдя, быстро окинула вопросительным взглядом девушек, на который не получила даже тени реакции. Только Игорь ответил на её немой вопрос, немного отстраняя от себя девушку с бегущей по лицу косметикой.

— Та девушка в камбузе тоже пропала. Она не выходила, мы здесь стояли, она, — он кивнул на Лену, — подошла позже.

— Позже чего? — нетерпеливо перебила Лида.

— Мы услышали звук, будто стекло разбилось за дверью, — он кивнул на камбуз. — Катя подошла, спросила, всё ли в порядке. Стучала, спрашивала, и вроде как стон услышала, а когда открыла, то увидела, что девушки той нет. — Катя при этих словах всхлипнула и зарыла лицо руками. — Я был рядом, тоже видел: девушки нет, и там тоже это чёрное пятно. Вы не входите, не надо.

Но Лида, развернувшись, решительно сдвинула дверь камбуза. Она должна была. Пройдя по салону, она фиксировала пустые кресла. Бизнес — 6, комфорт — 10 ряд полностью, 17С, 19D… много, очень много. Не везде была эта чёрная сажа, но везде была пустая одежда, покинутая владельцем. Пассажиры, на удивление, кто не спал, были в массе своей замкнуты, и паника отсутствовала на борту. Хотя вопросы были не один и не десять. Лида сначала отвечала дежурными фразами, пытаясь успокоить пассажиров, но ближе к хвосту просто быстро шла вперёд, выбирая в планшете ряд и номер покинутого кресла. И Оля… правый бортпроводник, отсутствовала на борту. Почему-то Антоновой не верилось, что девушка находится, например, в туалете или у среднего камбуза, как Саша. Скорее, причина её отсутствия кроется в той же неведомой силе, что заставляла исчезать пассажиров. Иммунитета от этого нет ни у кого, или она всё же себе много надумала.

Дверь мягко скользнула вбок, и в приглушённом дежурном освещении Лида увидела почти знакомую картину — чёрное, поглощающее свет пятно на полу, витающие в воздухе частицы этой сажи, медленно оседающей на всех поверхностях и намертво прилипающей к ним. И только тускло светящиеся осколки разбитого бокала с ярко-алыми разводами на острых гранях, да небольшая такая же алая клякса с редкими мельчайшими брызгами вокруг посреди антрацитового пятна отличали это от увиденного в туалете. Алые брызги на абсолютной черноте пятна, вобравшего в себя весь свет, они казалась вызывающе живыми и неожиданно чужеродными.

— Она что, сама себя? Ну зачем же ты… — подумала Лида, чувствуя, как снова заломило виски и ноги подкашиваются от внезапной слабости.

Глава 4

— Да что я вам, мальчик какой-то… — раздражённо пробурчал пассажир из бизнес-класса, поднимая недавно опущенную шторку иллюминатора обратно. — Ещё и руки распускают, они не знают, кто Я! Я им устрою…
Тыыы никто, тыы ничтожество — голос вновь зазвучал откуда-то из глубины его существа, заставив его вновь содрогнуться всем телом и закусить губу, проткнув только начавшую образовываться подсыхающую корочку на ранке. Властный, пронзающий глухие шторки иллюминаторов и закрытые веки взгляд из облачной глубины под самолётом притягивал к себе, ломая волю и поглощая остатки самосознания. То, что было внизу, не имело глаз или каких-либо статичных очертаний, но мужчина знал, знал всем своим естеством: оно наблюдает за ним, и… и говорит. Смотрит, не имея глаз, говорит, не имея рта. Мужчина, собрав последние остатки воли, потянулся к иллюминатору и поглядел вниз — нечто было здесь и даже, казалось, стало больше в размерах.
— Я… — начал было мужчина, но тут же осекся. Распахнувшийся прямо посреди черноты внизу огромный глаз уставился на него.
Я? — прозвучало насмешливо в голове, как будто это были его собственные мысли. — Тебя нет… — И никогда не было. Ты ноль, помноженный на бесконечность. Гулкий, заставляющий резонировать каждую косточку тела голос звучал в голове со все нарастающей амплитудой. — Исчезни… сгинь… НЕсуществуй…
Голос изнутри и взгляд снаружи гипнотизировал, убаюкивал, подавлял волю, искажал память, стирал воспоминания. Вот мама, он ещё ребёнок, тянет к нему, делающему первые шаги, руки… и вдруг лицо плывёт, мама, мама ли? Отворачивается от него и растворяется в воздухе. Олька, девчонка с соседней парты, надевающая обручальное кольцо ему на палец, вдруг исчезает, и белоснежная фата лёгким облачком опадает на пол, звякает так и не надетое обручальное кольцо. Его дочурка, ангелочек, сидит у него на шее, барабанит по груди маленькими ножками и громко смеётся, когда он подпрыгивает с драгоценным грузом на плечах, — вдруг замолкает, и небольшая тяжесть исчезает.
— Тыыы думаешь, тебя помнят? Нет! Тебяяя никто не знает! — Голос внутри обволакивал, растворяя в себе. Голос чужой и вроде такой знакомый, будто это он сам себе повторяет эти слова в сотый раз, стоя перед зеркалом в ванной отеля, после совещания, на котором опять не смог возразить шефу.
Внизу под крыльями самолёта вокруг большого распахнутого глаза с живым, бегающим зрачком показались ещё множество глаз поменьше — они то появлялись, то исчезали.
— Если смотреть в бездну… — начал было говорить на последней крупице сознания мужчина, и губы сомкнулись, не в силах произнести окончание фразы. Голос с большой буквы, в нём самом, закончил за него: — …то бездна смотрит в тебя? Ницше был не прав, уж поверь, я-то знаю. — Голос, казалось, иронизировал. — Тыыы становишься бездной!
Сознание померкло, и мужчина уже не видел, как на его плоти проступают тонкие чёрные сосуды, двигаются, сливаясь, и кровоточат антрацитовыми каплями. Кожа начинает сыпаться чёрными хлопьями, тут же взмытыми потоком воздуха от вентиляции. Опадая на уже опустевший расстёгнутый костюм, галстук, на белую рубашку с пятнами крови на груди и манжете рукава, на недавно занятое кресло бизнес-класса.

Лида присела на откидное кресло в проходе перед камбузом, заблаговременно расцепив защёлку, поддерживающую его в вертикальном положении. Внезапно накатившая слабость понемногу отступала. В это время за шторой, отделяющей хвостовые помещения от салона, послышались громкие голоса вперемешку с матом. Видимо, это странное оцепенение, охватившее пассажиров после ЧП на борту, начало спадать, и редкие вопросы, звучавшие при её последнем обходе, переросли в недовольство. Уставший от постоянного стресса организм, получив небольшую передышку, хоть и сопротивляясь получаемым командам, начинал слушаться. Лида начала вставать, чтобы выйти в салон и успокоить пассажиров, но Катя со всё ещё мокрыми от слёз глазами первая, отстранившись от уже отсыревшего плеча Игоря, повернулась в сторону выхода. Шторка с приглушённым шелестом роликов по направляющей отъехала в сторону, и в проёме возник пассажир — красное лицо на бычьей жилистой шее, взмокший, с расстёгнутым воротом гавайской рубашки. От него разило алкоголем и безрассудной злостью.

— Всё! Хватит бегать! — рявкнул он, перекрывая гул двигателей. — Какого чёрта здесь происходит?! Почему никто ничего не объясняет?! Люди исчезают, Толян прям на глазах исчез! — Он яростно жестикулировал руками, от внезапности которых отшатнулась в сторону Катя. Лида вновь начала вставать, когда парень, увидев стоящую к нему вполоборота Лену, вцепился ей в плечо, резко разворачивая. — Я кого спрашиваю? Глухая? — он сгрёб потными ладонями отвороты её форменного костюма и затормошил как тряпичную куклу. По отделанной пластиком перегородке туалета глухо стукнула оторванная пуговица и, упав, прокатилась по тёмно-зелёному ворсу напольного покрытия.

Лена как-то механически, без тени эмоций, голосом начала произносить дежурную фразу, которую приходится произносить неоднократно в каждом полёте беспокойным пассажирам.

— Успокойтесь, пожалуйста, пройдите на своё место, — начала было она, и голос её звучал глухо, безжизненно.

— Место?! — взревел мужчина, хватая её за плечи. — Я тебе что, собака, на месте сидеть, пока вы тут х**ней страдаете?!

Игорь ударил без замаха, коротко и жёстко, с профессионализмом опытного бойца — в челюсть. Пассажир охнул, обрывая очередное матерное слово, отпустил Лену, но устоял и с разворота толкнул её плечом. Лену отбросило в сторону, мимо уже поднявшейся Лиды.

Игорь, собранно, в бойцовской стойке, заходил на второй удар — но парень, то ли от алкоголя, то ли от потрясения от прилетевшего в челюсть кулака, рухнул раньше. Росгвардеец навалился сверху, прижал коленом спину, выдирая из своих брюк ремень.

— Руки! Руки давай! — рычал он, затягивая кожаную петлю на запястьях.

Пассажир матерился, плевался, дёргался, но Игорь сидел крепко. Затянул ремень на вывернутых назад руках и отвесил парню затрещину для профилактики.

И в этот момент закричала Катя. Не вскрикнула — закричала. Протяжно, на одной ноте, и до дна исчерпывая запас кислорода в лёгких. Игорь вскинул голову. Катя стояла, с ужасом глядя куда-то вниз, за спину Игорю.

Лена лежала неподвижно, неловко подвернув руку. Из-под золотистых кудряшек, растекаясь по стыку панелей, вытекала тёмная лужица. В сумерках дежурного освещения она казалась почти чёрной — но край, куда падал свет из приоткрытой двери камбуза, отсвечивал ярко-алым. Воздух в лёгких закончился, и тишина ударила по ушам сильнее, чем только что — крик.

Связанный пассажир, не понимая происходящего, ошеломлённо пытался вертеть головой, осматриваясь. Катя застыла, прижав руки к губам и пытаясь вдохнуть ставший плотным воздух. Игорь медленно поднялся с обмякшего тела, глядя на лужу, которая всё росла, подбираясь к носку его ботинка.

На Лиду вновь накатила волна слабости после осознания случившегося. Лена ударилась об угол того самого сиденья, с которого Лида только что встала. Если бы она задержалась на секунду, или если вобще не садилась — Лена упала бы на пустое место. И была бы жива. И вот теперь девушка, молодая, красивая, заботливая, стала вдруг просто неодушевлённым предметом, сломанной куклой, лежавшей на полу. Игорь приложил руку к шее, встав рядом с Леной на одно колено, и растерянно посмотрел на Лиду. Та всё поняла без слов.

— Сука, я тебя порву, падла! — пытаясь перевернуться на спину, вновь заорал связанный пассажир. И тут же втянул голову в свою необъятную шею, пытаясь уклониться от занесённой для удара руки Игоря.

— Не надо, — Лида перехватила руку росгвардейца. — Помоги убрать её, — она кивнула, сдерживая слёзы, на тело Лены. — Её — в кухонный камбуз, а его, — в этот раз кивок на буйного пассажира, — запрём в туалете.

— Но там же… — начала было Катя.

— Это уже неважно… — перебила Лида. — Теперь неважно…

Игорь едва наклонившись над Леной, тут же отпрянул, едва не сбив хотевшую ему помочь Лиду. Все трое стояли, молча наблюдая, как искорки света всей светлой палитры, медленно кружась, поднимались в воздух и на мгновение, вспыхивая ярче, исчезали. Тело Лены источало яркий тёплый свет, так подходящий её светлым кудряшкам. Искры летели именно от неё, истончая кожу и делая лежащий силуэт всё прозрачнее, пока не осталась лишь униформа, лежащая на полу рядом с растянутой багровой кляксой, и искры… Последний сноп искр, как от треснувшего в костре полена, поднялся к потолку салона и растворился в нём.

Глава 5

— Какой же ты непоседа, все ноги мне испинал, — без какой-либо злобы и даже скорее ласково сказала, обращаясь к парнишке, сидевшему у неё на коленях, Надия Рахметовна. — Давай-ка садись рядом. Какую конфетку тебе ещё дать, а?
— Мне грушевую, — быстро, не думая, ответил паренёк, резво перескакивая с её колен на свободное место рядом. — А Уолли будет красную, Бармалис.
Женщина улыбнулась этому искажённому названию её самых любимых леденцов детства — «Барбарисок».
— Уолли можно, вон у него какие крепкие зубки, а ты свои последние потерять не боишься? — улыбнулась Надия, но вытащила из пакетика с леденцами требуемые конфетки, протянув их малышу, обнимающему плюшевого улыбающегося кита.
— Не боюсь, мама сказала, у меня новые вырастут, ещё лучше.
Парнишка сгрёб ладошкой угощение и, уже начав разворачивать обёртку, взглянул на женщину.

— Бабуля, а ты почему не ешь?

«Бабуля, ну-ну», — подумала с небольшим уколом в начинающее уже болеть место — возраст — Надия. Естественно, она понимала, что для детей 3–5 лет все взрослые, старше хоть ненамного их родителей, кажутся уже старыми и всегда называют их бабушка, дедушка. Но вот как-то ещё не пришло осознание своего возраста в 55 лет, ведь даже её ученики всегда называли только по имени-отчеству. Своих же, не то что внучков, но и детей как-то не сподобилась завести. То учёба в педагогическом, то стажировка по распределению, потом переезд в Москву и обживалась, трудоустраивалась — не до романтики. Конечно, ухажёры у неё были, на молодую девушку со среднеазиатскими чертами лица, черноброву и черноглазу, засматривались многие, но… вот не сложилось. Всю нерастраченную материнскую любовь отдавала своим «детям» без остатка, и вроде как-то осознание пустоты в душе, где-то под сердцем, не обременяло её. До недавнего времени, когда в один осенний вечер, сидя в кресле за очередным историческим любовным романом, вдруг отложила книгу и слёзы принятия ручьём потекли по уже начавшим морщиниться возле глаз щекам. Вот и сейчас она, умиляясь, смотрела на Вовку, как он сразу представился, знакомясь, который пытался накормить своего плюшевого друга конфетами. А предательский голос из пустоты — пустоты в её сердце — заколачивал гвозди в крышку её печали. Не смогла, не хотела, не с кем, не получилось, некогда. Голос такой знакомый, то ли мама, то ли бабушка, а может, она сама себе.

— Я уже много скушала, боюсь, одно место слипнется, — улыбнулась она мальчишке. — А ты кушай, «Барбарисок» у меня много.

По салону быстрым шагом прошла встревоженная бортпроводница, едва взглянув умоляющим взглядом на Надию. Та ответила ей едва заметным кивком: не надо, чтобы мальчишка замечал происходящее. То, что в самолёте творится неладное, она поняла сразу, и более того — это усугублялось. Люди исчезали один за одним: кто, вспыхивая искрами света, а кто, распадаясь на чёрные хлопья. Внезапно заторможенность, окутывавшая тяжёлым ватным одеялом всех людей, спала, и тут же громкие разговоры, возмущения и перепалки переросли в локальный конфликт. Стычка где-то в середине салона переросла в столкновение, вскрикнула, оседая обратно в кресло, женщина, а краснолицый, короткостриженый мужчина неуверенным покачивающимся шагом прошёл в сторону хвостовых туалетов. Голоса в салоне не унимались, ища, умоляя и проклиная. И хорошо, что её подопечный, не слыша начинающейся в салоне паники, уплетал конфеты за обе щеки. Она же сама не могла себя заставить съесть больше ни одного леденца после того, как очередная конфета рассыпалась каким-то песком у неё за щекой и сладкий вкус исчез, уступая место горечи, которая подступала всё больше к горлу. Конечно, пришлось проглотить эту субстанцию, чтобы не пугать малыша, для которого, похоже, вкус конфет не изменился.

— Давай поспи немножко вместе с Уолли, видишь, он тоже спать хочет, — кивнула она, улыбаясь на лежащую игрушку. Мальчишка тут же сграбастал его руками, обнимая. А Надия укрыла их обоих пледом.

— И я посплю, а то глазки закрываются, — и натянула на себя плед, укрываясь по плечи. Озноб, начавшийся недавно, не проходил, а лишь усиливался, руки, укрытые пледом, дрожали. Мальчишка послушно закрыл глаза, забравшись под плед с ногами. Женщина ласково смотрела на него, вслушиваясь в изменяющееся, замедляющееся дыхание. — Быстро засыпают малыши, — подумала она. И, как будто прислушиваясь к чему-то слышимому только ей одной, кивнула и устало прикрыла глаза. Полминуты она просто молча сидела, и плед едва заметно дрожал от её озноба. — Прости меня, — вдруг произнесла она, практически не размыкая губ, но небольшое облачко чёрной копоти всё же вылетело из уголков её рта. — Я так устала… — добавила женщина и замолчала. Из-под прикрытых веками глаз по щекам потекли слёзы. И были они чернее чёрного, медленно катились по изгибам кожи, оставляя тут же начинающую чернеть борозду. Чернота расползалась, проглатывая то, что было живой плотью, давая метастазы по векам, щекам, скулам, подбородку. Проявляясь вокруг мельчащими чёрными каплями в порах и тут же оседая копотью.

Лида провернула спецключ в замке хвостового туалета, отрезая закрытой дверью буйного пассажира, с благодарностью кивнула Игорю. Краснолицый парень был тяжёл, да и всячески пытался вывернуться из держащих его рук. Одна, даже с Леной, они бы не справились с таким боровом. Игорь же, успокоив парня тычком под рёбра, отчего тот задохнулся, хватая ртом воздух, и наконец перестал извергать оскорбления в их адрес, взял его за шиворот и поясной ремень и с силой втолкнул в раскрытую кабинку. Кабинка была та же, где исчез пассажир, оставив после себя не отмывающуюся копоть и ворох одежды. «Неважно… и это уже неважно», — не стала ограничивать Игоря Лида в излишнем применении силы.

— Игорь, спасибо вам, не могли бы вы побыть с Леной здесь? Видите, она в таком состоянии, что лучше в салоне ей не показываться, — попросила она.

— Да, конечно, я побуду здесь, — тут же чётким, нисколько не уставшим голосом ответил Игорь и тут же скривился, как от зубной боли, на глухо раздавшийся из-за двери туалета мат. — Вы меня извините, что я его так… но как по-другому? — начал росгвардеец и после небольшой паузы: — А вы куда? Там сейчас может быть опасно.

— Мне нужно в кабину пилотов, доложить о… — Лида задумалась, — обо всём этом, — и слегка повела головой. Причёска её была безнадёжно испорчена, и непослушные локоны, с радостью покинув укладку, жили своей жизнью, торча под не предназначенными для этого углами и залезая в глаза. Вот и сейчас чёлка закрыла обзор, и Лидия инстинктивно постаралась сдуть её в сторону.

— А по внутренней связи? — Игорь кивнул на трубку внутреннего телефона.

— Нет. Люди взбудоражены, а я могу наговорить лишнего… не надо, чтобы кто-то слышал. — Лида кивнула сама себе, приняв окончательное решение, и, поправив волосы, шагнула за ширму в салон.

В салоне эконома было на удивление спокойно: ни криков, ни драк, ни просьб о помощи. Конечно, находясь в камбузе, Лида видела, что все табло вызова стюарда светились призывно зовущими огоньками. Но теперь… гнетущая тишина, только где-то впереди, возможно из «комфорта», доносились голоса. Идя вдоль рядов, она с ужасом для себя понимала причину этой неестественной тишины. В каждом ряду кресел отсутствовали два, три пассажира, а иногда и целые ряды были пустыми. Ворох одежд на покинутых местах, чёрная копоть на некоторых из них. Страх и ужас в глазах одних оставшихся пассажиров, смирение и безнадёжность в лицах других. Кто-то плакал, кто-то молился, но, видимо, осознание неизбежности, какого-то глубинного осознания беспомощности перед лицом неизвестного примирило людей, подавляя волю. У противоположного борта женщина, которой она доверила ребёнка, лишь взглянула на неё, едва кивнув — мол, всё в порядке. Лида поблагодарила её ответным кивком, ускорив шаг. Уже в который раз за сегодня она пересекала эти пятьдесят метров коридоров и, казалось, с каждым разом они становились длиннее и длиннее, проглатывая пройдённое расстояние.

Холл у среднего камбуза. Саша так и сидит на откидном кресле, отрешённо глядя в дверь перед ней. По-моему, даже не пошевелилась с её последнего прохода здесь.

— Саш, ты как? — вопрос остался без ответа. — Может, внутрь зайдёшь, отдохнёшь? — Лида пыталась переключить внимание молодой ещё девчонки, полёт пятый от силы, на себя.

«Да куда она там смотрит, не отрываясь?» — Антонова проследила её взгляд до дверей — купе среднего камбуза, находящегося напротив Саши. Дверь приоткрыта на ладонь, хотя должна закрываться автоматически полностью. «Так почему не закрыта?» Туфля-лодочка на невысоком широком каблучке, форменная, как у неё и у остальных девочек, лежит в проёме, мешая закрытию двери. За дверью лишь тусклый дежурный свет, загорающийся автоматически при открытии. Сердце предательски засбоило, поняв то, что сознание ещё пыталось отрицать. Отодвинула дверь в сторону с тихим шелестом. Прямо у пустого теперь дверного проёма — униформа бортпроводника, вот и вторая туфля тут же. Ни тела, ни сажи, только рассыпанные по полу помещения пустые стаканчики от сока и газировки. Значит, мгновенно, без осознания, без права позвать на помощь, сделать хоть что-то. Взгляд на Сашу — глаза уже совсем опустевшие, потерявшие какую-то глубину.

— Саша, очнись, — Лида попыталась растормошить девушку. Нет реакции, плечи девушки безвольно болтаются в её руках, удерживаемые ремнями. Лёгкие удары по щекам тоже ни к чему не приводят: голова покачивается, но вновь возвращается в исходное положение. Глаза неотрывно смотрят на туфлю, опять поджатую дверью камбуза.

— Саша, я сейчас, я к командиру, подожди немного…

Лида не успела сделать и шага в салон, как по всему самолёту раздался знакомый Колин голос:

— Уважаемые пассажиры, мы начинаем посадку в аэропорту Шереметьево, города Москвы. Просьба занять свои места, выключить телефоны и другие гаджеты, привести спинки в вертикальное положение, закрыть откидные столики и застегнуть ремни безопасности. — Затем то же повторил по-английски уверенный, даже какой-то умиротворённый голос второго пилота.

«Ну вот и всё», — подумала Лида, занимая откидное кресло с другой стороны и пристёгиваясь ремнями. — «Мы долетели…»

Глава 6

                Аварийные частоты, как и основные, были забиты помехами, через которые изредка пролетали бессвязные фрагменты слов или неоконченных фраз. Селектор частот всё так же показывал хаотично сменяющиеся цифры, и, казалось, хаос передавался как какая-то зараза остальным приборам и органам управления в кабине. До Москвы летели практически молча, только дежурные фразы и команды. Посадочный монитор выключили — долго смотреть на силуэт, тень или чем бы оно ни было, не хотелось. Потому как нечто под ними притягивало взгляд, и уже оторваться от экрана получалось только с трудом.

— Лиды давно нет, может, помощь нужна, — уже в который раз произнёс как бы в пустоту Коля. Он пытался вызвать бортпроводников по внутреннему коммуникатору, но безуспешно — те же помехи в ответ.

— Я проверю, — не выдержав, начал отстёгивать ремни Сотников.

— Сядь! — резко оборвал его голос командира. — Никто никуда не пойдёт. Подлетаем уже. — Гарамыш не повернул головы, одёргивая второго пилота, но тот беспрекословно подчинился команде. — Включай посадочный протокол, но садиться придётся на автопилоте, хотя и готовимся подхватить управление. Вручную параметры не завести, придётся надеяться, что FMS отработает штатно и выгрузит корректные данные с датчиков.

Николай защёлкал тумблерами и переключателями, хотя большинство из них не давало обратной связи, не загорались лампочки активации или зелёные сигнализаторы «ON». Посадочный монитор вновь включился, показывая убегающую назад далёкую земную поверхность и всполохи голубоватого сияния и чёрную кляксу силуэта самолёта прямо посередине.

— Уважаемые пассажиры… — Коля начал проговаривать в микрофон дежурный монолог, предшествующий посадке.

Через несколько минут индикатор включения автопилотов показал «LAND 3 DUOL», и самолёт заметно повело вниз и влево, выходя на глиссаду снижения с восьмикилометровой высоты. Руки обоих пилотов лежали на подлокотниках кресел — действия, выверенные до автоматизма. За 10 минут, проведённых в абсолютной тишине, самолёт снизился до посадочного коридора, и в мониторе уже были отчётливо видны убегающие назад нитки автострад и крыши городков. Вот показался запоминающийся перешеек суши между Учинским и Пироговским водохранилищами.

— Почти дома, — оборвал тишину Гарамыш.

— А эта штука растёт, — кивнул Сотников на монитор, где сотканный из черноты силуэт догонял их несущуюся по земле тень. Восходящее солнце было позади и как будто замерло над линией горизонта, и это не был обычный для авиации джетлаг, когда, двигаясь с востока на запад, солнце нехотя, лениво поднимается, постепенно догоняя самолёт, а скорее казалось, что самолёт как бы впаян в пространство без движения. Солнце как будто замерло далеко позади, едва окрасив сумеречное пространство внизу в оттенки серого рассвета, когда вроде и текст в книге разобрать можно, но самого солнца из-за горизонта ещё не видно.

Земля приближалась, и самолёт заметно завибрировал, ловя восходящие потоки воздуха плоскостями крыльев.

— Отсечка пятьсот, — произнёс командир.

— Есть отсечка пятьсот, автопилоты штатно, — повторил в унисон второй пилот и щёлкнул тумблером выпуска шасси.

Дороги, леса, крыши домов набегали на них всё быстрее. Вот уже впереди можно разглядеть широкое полотно посадочной «Шереметьево». Самолёт пролетел сквозь струящуюся призрачно-голубоватую стену, поднимающуюся от какой-то небольшой речушки. На такой высоте она уже выглядела довольно плотной, но самолёт преодолел её, не встретив сопротивления. По вискам обоих пилотов кольнуло резким болевым импульсом, тут же сошедшим на нет.

— Алексеич, обычно тут очередь, полно бортов, как бы не зацепили, летим ведь в слепую, — нервно заговорил Коля, потирая висок свободной рукой.

— Да… даже непривычно, — кивнул Гарамыш, проведя взглядом по сбоящим приборам, и устало вздохнул: — Коля, если что, ты на меня не серчай.

— Да что вы, Виктор Алексеевич, я же всё понимаю, и вы правы, — Николай шмыгнул носом. — И не надо о плохом, нам ещё с Лидой свадьбу играть.

— Неужто решился наконец? — улыбнулся Гарамыш.

— Решился, вот сядем и поговорю с ней, — Коля смущённо улыбнулся в ответ.

— Отсечка сто, — произнёс командир, взглянув на высотомер.

— Есть отсечка сто, автопилоты штатно, — вновь повторил за командиром Сотников.

Самолёт уже почти достиг бетонной полосы, практически нырнув в объятия клубящегося тьмой силуэта. Вот пробежали первые десятки метров под крыльями, как вдруг…

— Коля, взлёт, отрубай автопилот! — закричал неожиданно Гарамыш, схватив свой левый сайдстик и потянув на себя. Посреди полосы, хвостом к ним, стоял самолёт, перекрывая посадочную.

— Какого хрена?! — Коля так же дёрнул джойстик управления на себя, дублируя отключение автопилота.

— Форсаж! — продолжал кричать командир, сдвигая рычаг управления двигателями вперёд на полную. Сотников повторял его движения. Самолёт пронёсся над самолётом на полосе, едва не задев его выпущенными шасси. Гравитация старательно тянула их вниз, но всё же нехотя отпустила уже практически коснувшийся не земли, а этой клубящейся черноты самолёт. И тень разочарованно пронеслась дальше.

Коля вытер проступившие крупные капли пота со лба тыльной стороной левой ладони, правая продолжала тянуть сайдстик на себя.

— Командир… мы же… — начал Коля.

— Тяни, Коля, — Гарамыш был сосредоточен, хотя и его лоб был покрыт крупной испариной, блестевшей красным от мигающего света аварийного сигнализатора нештатного отключения автопилота.

Самолёт медленно и тяжело набирал высоту — сначала метры, потом десятки.

— Пойдём на аварийную? Должна быть свободна, — спросил Сотников.

Командир ответил не сразу, только после занятия высоты 1000 метров и после крена на правое крыло для радиального движения:

— Ты не видел, Коля? Полоса занята, вроде военный борт.

— Нет, не успел, всё так быстро случилось… Почему он стоял на посадочной? Почему на рулёжку не ушёл или буксиром не утянули, если проблемы? — Коля волновался, после пережитого неудачного приземления его голос срывался в диапазоны, режущие слух командиру.

— Не знаю, Николай, — поморщившись, ответил Гарамыш, — а то, что в аэропорту движения нет, даже ССО не задействовано (светосигнальное оборудование), всё как вымерло, ты не заметил тоже? Нет, Коля, это не просто самолёт на посадочной. Не знаю, что, и объяснений у меня нет, но почему-то я уверен, что на запасном будет то же самое. Что-то случилось с этим миром, да и с самим самолётом, — Гарамыш кивнул на растрескавшийся экран частотного модулятора.

— Так что нам — на дороги садиться или на воду? — неуверенно начал Коля.

— Зачем на воду? Вода-то сейчас тоже странная, видал же, что с чаем творится. Есть, впрочем, у меня одна идея, — начал командир, и Коля с надеждой вскинул голову. — Бывший военный аэродром «Ефремов» под Тулой. Довелось послужить там, полосу знаю, тяжёлые Илюшины садились спокойно, и нас должна принять, — уже более уверенно продолжил Гарамыш.

Коля не отвечал, уставившись на свои руки, лежащие на коленях.

— Ты знаешь, Алексеич, пойду я, найду Лиду. Не держи, может, у нас получится, а может, нет, но я хочу ей всё сказать, — произнёс, вставая, Коля. Голос был ровным, но каким-то отрешённым.

— Не буду, иди конечно и… и будьте там осторожны, — проговорил с каким-то надрывом командир и протянул Коле руку для пожатия, но тот, как будто не замечая жеста, покинул кабину.

— Прощай, Коля, — с надломом в голосе прошептал Гарамыш и откинулся в кресле, закрывая глаза.

                Рукав рубашки у Игоря промок насквозь от слёз Кати. Она тихо рыдала в его плечо, вцепившись в руку. «А она ведь очень красивая, ещё не заматеревшая от возраста, но уже знающая цену своей привлекательности», — подумал Игорь. Ругань запертого в туалете буйного парня как-то резко оборвалась. «Да чтоб ты там сдох, зараза. Девчонку убил, нелюдь», — мысленно пожелал капитан. За свою службу он навидался подобной пьяной мерзости. Храбрые под градусом, но как только чувствуют силу, становятся шёлковыми. Он приобнял плачущую девушку, пытаясь утешить или приободрить её, но слова не шли. «Вот что ей сказать? Что всё будет хорошо? Так не будет. Человека не вернёшь, да и вообще в самолёте чертовщина творится. Никто ничего не объясняет, да и, скорее всего, никто ничего не знает, но происходящее не укладывается в рамки обыденного криминала. Будет о чём разбираться следакам… если долетим», — размышлял он.

— Надо его проверить, а то затих, — Катя мокрыми от слёз глазами смотрела на капитана и показала на дверь туалета. Руку его она так и не отпустила.

— Сдался он нам, связан и закрыт, вреда этот подонок больше не причинит. Сядем — пусть с ним на земле специальные люди занимаются.

— Надо проверить, вдруг он… — она замялась, пытаясь подобрать слова.

— Хорошо. Только ты отойди и дай мне ключ от двери, я проверю и добавлю, если нужно, — немного отстранив от себя девушку и протянув руку за ключом.

Катя быстро сунула ему в руки спецключ и отошла к противоположной стене.

— Только осторожнее, — попросила она, испуганно смущаясь.

«Неужто за меня боится, — подумал Игорь, — или что тот дурак вырвется?» Он потратил несколько секунд, чтобы ключ встал правильно в предназначенный паз. Опыта же нет — это не табельное разобрать-собрать с закрытыми глазами по хронометражу. Провернул — и табличка «OССUPIED» сменилась на «VACANT», загоревшись зелёным. Снова взглянул на Катю — та прижалась к стене и с тревогой смотрела на него. «Ну что ж, побуду героем», — мысленно улыбнулся он и, собравшись, приготовившись к неожиданностям, сдвинул дверь туалета. Внутри было пусто, только чёрная сажа ещё кружилась, засасываясь вытяжкой, да крупные её хлопья вываливались через открытую дверь, попав на его обувь. Парня не было, но пустой одежды прибавилось: чёрная пляжная шлёпка лежала на крышке унитаза, вторая валялась среди вороха пустой одежды. «Дверь он пытался выдавить, что ли, упираясь, и что дальше — просто исчез?» — мысли пытались найти рациональное зерно в творившемся хаосе. Безуспешно.

— Его тоже нет? — Катин голос из-за спины.

Он молча закрыл дверь и повернул ключ, запирая. Повернулся, продумывая ответ так, чтобы ещё сильнее не напугать девушку.

— Уважаемые пассажиры, мы начинаем посадку в аэропорту Шереметьево, города Москвы, — раздалось из динамиков по всему самолёту. Лётчик спокойным деловым голосом призывал всех приготовиться к посадке.

— Нам надо сесть на эти откидные кресла, — забеспокоилась девушка. Наклонилась над ближайшим, собираясь разблокировать защёлку, и её вдруг повело в сторону. Игорь едва успел подхватить падающую девушку, но не удержался на пределе длины своего шага и мягко завалился на пол сам, удерживая её.

— Простите, голова закружилась вдруг, — произнесла Катя, не торопясь покидать его объятие.

— Ничего, всё в порядке, — стараясь сдерживать эмоции, проговорил Игорь. Близость уже успевшей очень ему понравившейся девушки заставляла голос дрожать, как у шестнадцатилетнего юнца, а запах её парфюма путал мысли. Она тоже прекратила неуверенные попытки отстраниться от капитана и вновь прижалась лицом к его груди, всхлипывая. В это время самолёт начал снижение, заметно проваливаясь вниз. Уши у Игоря заложило, и он сглотнул, пытаясь выровнять давление. Открыл рот. Из глаз побежали слёзы. Он машинально вытер их свободной рукой и вдруг увидел на тыльной стороне ладони черноту. Мысль забилась испуганной птицей в клетке: вот и я ухожу. Что происходит и куда исчезают люди, он не знал. Но сама мысль была ясной, как будто он знал это уже давно и даже ждал её. Он успокоился, дыхание выровнялось.

— Игорь! — крик девушки пробился сквозь заложенные уши. Катя, приподняв голову от его груди, смотрела на него полными ужаса глазами. Она схватила его за лицо, пытаясь стереть текущие слёзы, и руки её тоже покрывались чернотой. Его же охватила какая-то апатия — что он мог сделать в этой ситуации, не понимая причины происходящего? Он ещё видел девушку, пытающуюся ему помочь. Но чернота постепенно заполняла глаза, и её образ угасал, стирался из памяти, уносясь в какое-то неважное прошлое.

Катя отрешённо сидела, прислонившись спиной к прохладной стенке. У её ног чернел в полумраке дежурного освещения силуэт, ещё недавно бывший мужчиной, военным, мужественным и уверенным в себе. К нему так хотелось прижаться, и она знала, что он развеет в пыль все её глупые страхи. И вот он сам остался горсткой антрацитовой пыли на пустеющей одежде, на полу вокруг, на её руках и одежде. Игорь исчез за несколько секунд, но эти секунды для неё превратились в вечность, пока она в панике оттирала сочащуюся по его лицу чёрную жижу, а она на глазах превращалась в струпья, вздымаемые от её крика.

— Игорь!.. И только когда её руки провалились сквозь чёрную кожу, ставшую внезапно бесплотной, внутрь его головы, она, вскрикнув, отшатнулась, разбрасывая сажу.

Самолёт задрожал от перегрузки, преодолевая притяжение и задирая нос фюзеляжа вверх. Одежда и хлопья сажи, вздымаясь облачками, покатились вниз прямо на Катю. Она в страхе закричала, когда её накрыло тем, что осталось от Игоря. Чёрное облако поглотило её, полностью забиваясь в глаза, нос и даже рот. Крик девушки прервался на низкой ноте так же внезапно, как и начавшись. В салоне вновь наступила тишина, и только спецключ прокатился, ударившись о переборку с глухим стуком.

                Николай Сотников вышел из кабины пилотов, закрыв дверь. Замер возле неё на несколько секунд и наконец шёпотом произнёс:

— Прощай, Алексеич. Посади этот чёртов самолёт… а я… — он приподнял свои руки на уровень лица, тяжело вздохнул и добавил: — а я, видимо, всё.

Ногти на обеих руках чернели влажной темнотой. Чернота словно выдавливалась из-под его ногтей каплями и растекалась по пальцам змеящимися дорожками чёрных капилляров. Только поэтому он не пожал командиру руку на прощание, хотя, конечно, видел его протянутую ладонь. Что это за зараза на борту и как она передаётся, он не знал. Может, перешла от Лиды, или все уже заражены, но Виктор Алексеевич вроде был чист — вот и незачем лишний раз контактировать. Он ни о чём не жалел: ни о помощи Лиде, ни о её прикосновениях, ни, тем более, о тесноте камбуза, в котором они отмывали её руки. Жалел только об одном — об упущенном времени. А теперь, похоже, его время всё.

Второй пилот тяжело вздохнул, мотнул головой, прогоняя тоскливые мысли, опустил руки и направился в глубину салона. К Лиде. В надежде ещё хоть раз увидеть девушку и почувствовать жасминовый запах её волос.

                Салон «бизнеса» представлял собой вымершую пустыню, присыпанную чёрным пеплом. Все находившиеся там пассажиры исчезли, оставив после себя только пыль. Не было и того пассажира, что ранее дернул Лиду за руку, — всё та же сажа на груде одежды. Открытую шторку иллюминатора Николай отметил как техническую деталь.

Следующий за «бизнесом» «комфорт» ничем не отличался от уже пройденного салона. Ни одного пассажира не было. Сердце защемило в предчувствии, и он ускорил шаг, практически ворвавшись на площадку среднего камбуза. Пусто. И вдруг голос слева, уже почти позади. Голос, такой знакомый и уже почти ставший родным:

— Коля.

Второй пилот замер на полушаге и резко обернулся. Увидел Лиду, сидящую на откидном кресле и пристёгнутую ремнями безопасности. Лицо, пусть и заплаканное, с потекшей косметикой, было встревоженным и одновременно радостным.

— Лида, ты как? Всё в порядке? — подбежал к ней Коля и начал ощупывать её руки, гладить по голове и лицу.

Она здесь! Она жива! Не исчезла! Он успел к ней — мысли бились внутри, как испуганная птица в клетке. И вдруг… Коля отдернул от неё руки и с ужасом посмотрел на расползающиеся чёрные кляксы на них.

Лида наклонилась к нему, насколько позволял ремень, схватила его за руки, взяв их своими маленькими ладошками.

— Ничего, Коля, это уже всё неважно.

Ладони её были прохладными и немного влажными — видимо, от вытираемых слёз. И они были в таких же чёрных разводах, как у него. Сердце ухнуло вниз.

— Но как же, мы ведь всё оттёрли, — Коля неверяще переводил взгляд с её рук на заплаканные глаза и обратно. — Это ведь опять ты где-то задела, да?

— Нет, Коля, ты же сам видишь, что нет, — Лида отстегнула ремни и встала навстречу отпрянувшему второму пилоту. — Долго ты будешь от меня бегать? — схватила она его за руку и посмотрела прямо в лицо.

Парень зарделся:

— Нет, я не бегаю, но… я думал… ты такая…

— Да какая, Коля?

И Лида обняла парня, не ожидая ответа. И в этом объятии не было ни искры бесстыдства, ни флирта — просто объятие человека, ждущего защиты или ободрения. Так, возможно, ребёнок, получивший ссадину, прижимается к матери, ища утешения. Не от боли — нет, а чтобы почувствовать тепло прикосновений родного человека.

— Мы почему не сели? — тихо, через минуту близости ответных объятий и поцелуев её влажных от слёз щёк и глаз, прошептала она.

— Полоса занята, и на связи нет никого, — про чёрный, поглощающий, казалось, сам свет самолёт, летящий под ними, Коля решил не говорить. — Виктор Алексеевич ведёт нас на запасной под Тулой. Может, получится там сесть.

— А мы? — Лида смотрела на свои руки, потом на лицо парня. По ним расползалась чернота, отвоёвывая себе всё новые участки. — Я видела, как Саша «ушла», — она кивнула на откидное кресло, такое же, как то, на котором сидела она до появления Коли. — Я с ней пыталась говорить, привести в чувство, но она не отвечала. А потом, когда садились, вдруг почернела, и вот… — она вновь кивнула на откинутое кресло, на котором грудилась униформа бортпроводника, засыпанная чёрным пеплом. — Пять секунд — и Саши нет. Нет Оли, она в камбузе, — кивок в сторону приоткрытой двери. — Лена погибла и тоже исчезла.

— Как погибла? — шокированно переспросил Сотников.

— Упала. Её один из пассажиров толкнул, а потом исчезла, — торопливо добавила Лида. — Но это же неважно, мы ведь тут и в порядке, — она встряхнула кистью руки, как будто пытаясь сбросить черноту.

— Да, конечно, Лида, мы будем в порядке. Виктор Алексеевич…

— Дурак, — оборвала его на полуслове девушка и прильнула к его потрескавшимся губам своими — с такой нежностью, как бабочка садится на лепесток цветка, не потревожив каплю росы.

Поцелуй был долгим и казался вечностью, растекаясь тёплой волной, исходящей из глубины самого естества обоих людей. Чёрные змеящиеся вены на руках, проступающие сквозь кожу и сочащиеся антрацитовыми каплями, и уже начинающие тлеть, отслаиваясь хлопьями, вдруг потеряли свой объём и цвет. Сажа заискрилась ровным тёплым светом, который расходился по телам целующихся людей, не замечающих ничего вокруг, поглощённых друг другом. Опадаемые хлопья, искрясь, взмывали вверх, как от костра, и исчезали в свете. Через несколько мгновений площадка среднего камбуза окончательно опустела.

Глава 7

                Командир Виктор Алексеевич Гарамыш сидел, откинувшись на пилотском кресле. Глаза его были прикрыты, дыхание ровным, узел галстука расслаблен, а ворот форменной рубашки расстёгнут. Самолёт летел в сторону бывшего военного аэродрома «Ефремов» под Тулой. Точнее, он так надеялся: те навигационные приборы, что ещё работали, показывали полный бред. Поэтому он выставил курс, сверяясь с собственной памятью. Автопилот подхватил управление и вёл самолёт на вновь набранном эшелоне в восемь тысяч метров. Поэтому первый пилот отдыхал, давая отдых глазам. Минут двадцать-тридцать можно было отдохнуть, пока крылатая машина глотает километры. На подлёте он хотел снизиться до трёх тысяч и свериться с местностью, в надежде, что память за эти годы не подведёт и он узнает ориентиры, заученные во время службы. Да и нитка трассы М4, к которой прилегал военный городок, построенный возле аэродрома, должна была довести до нужных мест.

Солнце резало глаза через закрытые веки и мешало и без того скачущим мыслям прийти к какому-то выводу по случившемуся на борту. Или не только на борту? Может, что-то случилось со всем этим миром, пока они были в воздухе.

— Да, чёрт возьми, — выругался Гарамыш и потянулся к управлению механизмом выдвижного противосолнечного козырька в кабине… и вдруг замер с протянутой рукой.

Солнце должно было находиться слева по курсу, а то, что било по глазам через полуприкрытые веки, было прямо в центре. Он медленно открыл глаза и тут же прищурил их — свет был очень ярким, и глазам надо было привыкнуть. Постепенно он смог различить сияющий силуэт высоко в небе над ним, и это было похоже… похоже на сияющий самолёт.

— Ну да, а почему нет, — буркнул сам себе командир. — Сначала тьма внизу, теперь свет вверху. Мы что, в шоу каком-то? Что за банальности?

В целом Гарамыш уже давно гонял в голове мысль о сверхъестественном и даже мистическом происхождении всех аномалий, но тут же прогонял её. Не хотел он уподобляться Николаю, выдающему искромётные и сумбурные идеи. Но вот, поди ж ты… и как объяснить?

Глаза привыкли к льющемуся свету, и командир убедился, что перед ним силуэт самолёта, причём, похоже, той же конструкции, что и тот, в кабине которого он сидел. Те же формы, пропорции, расположение двигателей и стреловидность крыльев. Только казался он больше в размерах и летел на большей высоте, чем доступна самолётам этого класса. Свет уже не являлся раздражающим фактором, а скорее звал и манил к себе, как мать зовёт к себе дитя, чтобы обнять и обогреть заботой.

— Ну вы что, серьёзно? — Гарамыш постарался протереть глаза, в душе понимая, что это не создаст никакого эффекта.

Так и есть: сияющий самолёт летел строго тем же курсом, что и его борт, светясь и зовя за собой, как свет маяка. Тоска волной накатила на пилота — осознанием какой-то безысходности и бессилия перед проявлением мощи стихии или тем, чем это всё являлось. Гарамыш кивнул сам себе, приняв решение, и сдвинул сайдстик, отключая автопилот. Небольшая корректировка курса — и автопилот снова включился. Самолёт слегка качнуло, когда он начал медленно набирать высоту.

Командир встал из кресла и уже хотел покинуть кабину, как вдруг остановился и бережно взял подаренную дочкой кружку. Чай всё так же находился в ней, всё такой же густой и тягучий, но оставлять в кабине подарок своего ангелочка он не стал. С кружкой в руке Гарамыш вышел из кабины, чтобы пройти по самолёту в последний раз… попрощаться.

«Бизнес» был пуст. Дежурное освещение горело тускло, и местами панели пульсировали: то наполняясь светом, то вновь полностью темнея. Воздух был каким-то плотным и осязаемым, и командир шёл по коридору, борясь с сопротивлением среды, как пловец в воде. Впервые он увидел, что остаётся от исчезнувших людей, — чёрные хлопья сажи на одежде и окружающих предметах, но ни волос, ни ногтей, ни даже зубных коронок или протезов. Ничего. Как будто сам самолёт поглотил и переварил всё живое, оставив только прах и пепел. Комок подкатил к горлу, заставив сглотнуть.

Прошёл зону «комфорта» — всё то же самое: пустые кресла, груды одежды и чёрная сажа вокруг. На площадке у центрального камбуза он остановился. На полу грудой, небрежно брошенной, лежала униформа пилота и бортпроводника, но сажи на ней не было.

— Всё-таки ты её встретил… эх, Коля… — с горечью в голосе еле слышно проговорил Гарамыш.

Скупая мужская слеза прокатилась по его уже давно начавшей морщиниться щеке. Он успел заметить, ещё в кабине, чернеющие пальцы на руке второго пилота, поэтому и отпустил, не сказав ни слова. Но только почему его и Лидина униформа была чистой, без этой чёрной копоти? Лидочка, так похожая на его дочку, оставшуюся там, в Москве… и, видимо, уже нигде. Горечь сожаления об утрате вновь подступила к горлу. Он проговаривал про себя имена экипажа: Коля, Лида, Катя, Саша, и имена погибших сослуживцев.

— Простите меня, ребята, простите за всё, — прошептал он одними губами.

— Мааама! — громкий детский крик из глубины салона резанул по ушам, уже отвыкшим от шума самолёта.

Гарамыш вздрогнул, выдернутый из тяжких воспоминаний. Бросился в сторону кричащего ребёнка. Шторка между отделениями отлетела в сторону от взмаха его руки. Он увидел стоящего посреди коридора мальчишку лет пяти-шести, заплаканного и крепко обнимающего игрушку. Тот, увидев появившегося человека, зашагал к нему, на ходу вытирая слёзы. Командир ускорил шаг, встретив ребёнка на полпути, и присел возле него на одно колено.

— Малыш, ты как? Что случилось?

— Я… я проснулся, а мамы нет, и тёти нет, и никого нет, — заговорил, чуть не переходя на плач, парнишка. — Мы уже прилетели и все ушли? Поэтому никого нет, да?

Гарамыш молчал, не зная, что ему ответить. Потом порывисто приобнял его, поглаживая по голове.

— Всё будет хорошо, мы скоро всех найдём, — утешающе забормотал он.

Паренёк успокаивался и уже ровным голосом, протягивая игрушку, проговорил:

— Это Уолли, он мой лучший друг.

Плюшевый кит в руках ребёнка был уже довольно потрёпанным и выцветшим, но видно было, что мальчик любил эту игрушку.

— Очень приятно познакомиться, а я дядя Витя, — улыбнулся командир, привстав. — Уолли очень красивый, держи его крепче.

С отчётливо слышимым в гулкой тишине салона шелестом распахнулась шторка у хвостовых туалетов, и в коридор пошатывающейся походкой вошло нечто устрашающего вида. Женщина, вся чёрная от грязи, с взлохмаченными волосами и в неопрятной одежде. Она открывала рот, силясь сказать хоть что-то, но только хрипы вырывались из её горла. Ребёнок вздрогнул, обернулся и отшатнулся к Гарамышу, обняв его и стараясь спрятаться. Командир поставил свою кружку на ближайшее кресло и готовился встречать приближающуюся опасность.

«Вы что, шутите? Зомби или кто там? Что за глупости?» — лихорадочно думал он, глазами ища какое-то оружие.

И вдруг, когда мерцающее освещение получше осветило приближающийся силуэт, произнёс, узнавая:

— Катя? Это ты?

Девушка шла навстречу, стараясь прокашляться.

— Кхы… Виктор Алексеевич… кхы, кхы… — с трудом проговорила она, приближаясь. — Я кхы… в порядке, кхы, это не моё, — она показала руками на себя сверху вниз, пошатнулась и оперлась на кресло.

Мальчишка всё ещё испуганно держался за командира. Гарамыш наклонился к нему:

— Постой здесь, я помогу тёте, она просто где-то замаралась.

Но паренёк не хотел его отпускать, крепко схватив за карман форменных брюк. Кита он всё так же крепко прижимал к себе свободной рукой.

— Ты же большой уже, неужели боишься? Уолли ведь не боится? Да?

Мальчик отпустил карман и отшагнул немного назад, не сводя глаз с зашедшей девушки. Гарамыш подхватил полупустую бутылочку минералки с ближайшего кресла и подошёл к Кате.

— На, глотни, — протянул он уже открытую бутылочку ей.

Та вцепилась в неё и судорожно сделала большой глоток, закашлявшись. Её выворачивало от кашля, и чёрные влажные ошмётки грязи откашливались прямо ей под ноги. Катя сделала ещё глоток и тут же сплюнула, прополоскав, затем ещё, но уже проглотив тёплую воду. После этого, продышавшись, как глубоко занырнувший пловец, сказала:

— Виктор Алексеевич, не моё это, — и после паузы: — это от Игоря осталось… или это сам Игорь.

Ей подурнело, и она согнулась в выворачивающем наизнанку рвотном позыве. Изо рта полилась чёрная густая жижа. Командир подхватил её за плечи, боясь, что она упадёт.

— Катюша, ты присядь, успокойся, — осматривался он вокруг, ища свободное, не занятое чужой одеждой место, но тщетно: везде были опустевшие рубашки, футболки и джинсы, как будто люди продолжали сидеть, всё ещё ожидая посадки. Посадки, которой не будет.

— Я в порядке, Виктор Алексеевич, я в порядке, — девушка распрямлялась, с трудом пережив приступ. Она плеснула остатки воды на ладонь и попыталась обтереть лицо, оставив на нём чернеющие полосы грязных разводов.

Гарамыш помог ей, пытаясь вытереть лицо девушки своим носовым платком, но чернота липла к коже, отказываясь её покидать.

— Мы сейчас в камбузе умоемся. Кто-то ещё есть там? — командир кивнул в сторону хвоста самолёта.

Катя покачала отрицательно в ответ.

— А Лида, Коля, ещё кто-то? — спросила она.

В этот раз отрицательно покачал Гарамыш.

— Дядя, а вы лётчик, да? — детский голосок, раздавшийся позади, заставил их вдвоём обернуться.

Командир подошёл к парнишке, потрепал его по светлой головке и сказал:

— Да, я лётчик. А ты хочешь сам полетать в кабине?

Мальчишка восторженно закивал от восторга:

— Конечно да!

Виктор Алексеевич осторожно взял паренька, не отпускавшего свою игрушку, на руки и произнёс, полуобернувшись к Кате:

— Тогда пойдёмте полетаем, — и зашагал в кабину.

Катя немного пошатывающейся походкой двинулась за ними.

Эмалированная кружка с выцарапанной кривоватой детской надписью на боку «Лучшему папе» осталась стоять на одном из почти трёхсот пассажирских кресел.

Глава 8

Света вытрясла последние капли из бутылки с водой себе в рот, но жажда осталась неудовлетворённой. Кондёр в старой «Ниве» еле работал и был выключен, а горячий степной воздух в открытые окна нисколько не охлаждал. Она с надеждой взглянула на опустевшую бутылку в руках и бросила её в салон, под ноги, к уже вороху перекатывающихся там пустых бутылок.

— Серёж, а побыстрее никак? — задала она в пятый раз за последние полчаса вопрос водителю.

Водитель был местный, алмаатинец, хоть родившийся и полжизни проживший в Екатеринбурге. Видимо, местная жара его нисколько не беспокоила — насвистываемая мелодия даже не оборвалась. Машина, кстати, тоже была его, взятая в аренду вместе с хозяином.

Не дождавшись ответа, Света выругалась про себя и откинулась на продавленное сиденье. Костя, её оператор, спокойно дремал всю дорогу от Алматы до заправки и проверки документов в Кегене. Да и там вышел размяться на пару минут и снова давил массу. Она же тяжело переносила многочасовую дорогу. Привычка обрабатывать в голове материалы для репортажа, духота и тряска не давали организму расслабиться. Вот и сейчас она визуализировала свою речь, проговаривая стандартные клишированные фразы для прямого включения. А развёрнутый репортаж про величественный Хан-Тенгри — «Владыку небес» — подождёт до возвращения.

Да, удивительно, но с Сергеем и его машиной им очень повезло: терминал «Старлинка» был и держал вполне себе приличную связь даже в таком захолустье. Когда её отправляли в срочную командировку в Казахстан, она об этом даже не подумала. Привыкла работать там, где сети 4G и 5G пронизывают всё вокруг и уверенно держат сигнал. А здесь…

Машина подпрыгнула на ухабе грунтовки, и Света, ушибив руку, невольно оглянулась назад, где жалобно звякнула съёмочная аппаратура. Костя проснулся от тряски и теперь сонно протирал глаза.

— Приехали, что ли? — спросил он и вдруг подался вперёд: — Красота! Ну не красота же? Можно я здесь отсниму несколько планов? — обратился он к водителю.

И правда, за лобовым стеклом автомобиля открылась впечатляющая по своей красоте картина — озеро Тузколь и отражающаяся в нём на закате кроваво-красная вершина семитысячника Хан-Тенгри. Не зря озеро называли «зеркалом Хан-Тенгри», хоть пик Победы и был выше, но по красоте и величественности он сильно проигрывал Кан-Тоо — «Кровавой горе» (с кыргызского). Предзакатное солнце окрашивало и без того красноватую мраморную вершину пламенеющими всполохами, которые, в свою очередь, отражались в водах озера, создавая более глубокую и атмосферную иллюзию сверхъестественного. Сергей притормозил, и они несколько минут молча наслаждались открывшейся картиной.

Затем, словно очнувшись, Костя прихватил малую камеру и, выскочив из «Нивы», начал записывать.

— Романтик, — буркнула вслед отошедшему оператору с нескладной долговязой фигурой Света.

— А ты циник, — не отрываясь от видоискателя, весело ответил Костя. — Ну посмотри, какая неземная красота! Когда ещё такое увидишь?

— Садись давай, нам доехать и отснять репортаж надо, пока не стемнело, — добавила она.

Костя послушался и, демонстративно громко недовольно вздохнув, вернулся в машину. Сергей тронул машину, и крупные камни со звуком выстрелов вновь посыпались из-под колёс.

Вот и оцепление. Военные в казахской форме и со знаками различия остановили их, когда вдалеке уже видна была цель их поездки. Всё прошло без проблем: проверили документы, командировку, журналистский допуск, и сухонький молодой парень пропустил, распорядившись поднять временный шлагбаум, преграждающий дорогу.

Впереди разворачивался целый городок из автотранспорта, натянутых тентов и шатров. Были смонтированы мачты освещения и работали генераторы. Казалось, вся долина озера была населена, как Москва в час пик. Военные, спасатели, медики и, конечно, самая многочисленная — журналистская братия.

Сергей остановил машину практически у края стихийно воздвигнутого посёлка.

— Дальше не проедем, вам пешком придётся.

Света, поблагодарив, с трудом вышла из машины, разминая затекшие ноги.

— Костя, бери всё, мы должны сегодня прямое включение сделать, — стараясь перекричать шум заведённых генераторов, сказала девушка.

Костя, кряхтя, нагружался аппаратурой. Сергей проверил подключение на терминале «Старлинка» и показал пальцами OK.

Спустя полчаса, когда ракурс был определён, экспозиция выверена, а светофильтр выставлен, Костя в очередной раз прильнул к видоискателю установленной на штативе большой камеры. Размеренным голосом, в усик микрофона, он зачитывал оставшиеся до включения секунды:

— Восемь, семь, шесть…

Последние он отсчитывал пальцами левой руки, уже молча. В объективе видоискателя Светлана, уже приукрасив свой уставший и запылённый облик и сменив одежду… — когда только всё успела? — замерла в ожидании. Незаметный динамик в ухе голосом ведущего, находящегося за тысячи километров отсюда, продолжал:

— …Итак, у нас прямое включение из Казахстана. Наш журналист Светлана Иващенок расскажет нам текущую обстановку. Светлана, вы в эфире, здравствуйте.

И напряжённо стоящая девушка ожила.

— Здравствуйте, — обратилась Света к ведущему и зрителям по ту сторону камеры. — Мы находимся в Казахстане, на месте трагедии, в долине озера Тузколь. В этой красивейшей, находящейся меж гор долине сегодня ночью произошла трагедия, унёсшая жизни многих людей. Самолёт, летевший рейсом Бангкок — Москва, сегодня ночью потерпел крушение. Причины пока неизвестны, обстоятельства выясняются, спасательные службы ведут поиски «чёрных ящиков». Нас, как вы понимаете, пока идут следственные мероприятия, близко к зоне крушения не допустили. Но и отсюда мы можем видеть невероятный масштаб катастрофы.

Костя дал дальний план и немного повёл камерой, показывая — нет, не груду обломков, а скорее фрагменты самолёта, раскиданные по большой площади. На удивление, в этих фрагментах практически не угадывались очертания крылатой машины. Вот часть фюзеляжа с остатками креплений кресел, вот зарывшаяся в землю стойка шасси, а где-то далеко, в языках пламени от догорающего топлива, — почти целая турбина двигателя. Везде суетливо работали члены команды спасателей и спецслужб. Тушили возгорания, собирая всё, что могло прояснить картину произошедшего на борту. Все находки, разделённые по группам, собирались на застеленных светлой тканью больших огороженных участках. Всё тщательно фотографировалось и записывалось с указанием места находки.

Камера вновь вернулась к продолжавшей говорить о деталях авиакатастрофы Светлане.

— …На текущий момент есть основания считать, что все пассажиры — 276 человек — и 7 членов экипажа погибли. Мы с вами, конечно, надеемся на чудо и новости о выживших, но… — Света подбирала слова, — оснований полагать, что в катастрофе кто-то смог выжить, на текущий момент нет. Списки погибших, которых сумели уже опознать, будут размещены на нашем сайте и на сайтах ведомств. Они, к сожалению, будут актуализироваться и пополняться.

Камера вновь сменила ракурс, показывая немолодого уже мужчину в казахской форме спасателей, нёсшего очередную страшную находку в положенное для этого место. Костя вдруг подумал, что это человеческие останки, и уже отклонил камеру, но, поняв, что у человека в руках, наоборот, приблизил зуммирование и сфокусировался на предмете. Спасатель с уставшим лицом, бережно, как ребёнка, нёс в руках немного грязного, закопчённого, но всё же узнаваемого плюшевого кита. Другой, молодой парень, отчего-то замерший посреди разложенных предметов, с любопытством разглядывал перевёрнутую в руках обычную эмалированную кружку. Приблизив, оператор даже разглядел перевёрнутую надпись на кружке, хоть и прочесть её из-за дальности не представлялось возможным.

«Чего он там в ней разглядывает?» — подумал Костя и дальше пробежался фокусом камеры по разложенным на полотне находкам и вновь вернулся к Свете.

— Мы остаёмся здесь, на месте катастрофы, и будем держать в курсе новостей, — закончила она.

В наушнике прозвучал прощальный голос ведущего в студии:

— Спасибо, Светлана. Мы соболезнуем всем потерявшим своих родных и возвращаемся в студию…

Костя показал девушке знак пальцами, что эфир окончен, и та сразу расслабилась, потеряв в осанке. Молодой спасатель в зоне находок личных вещей, доселе заворожённо разглядывающий перевёрнутую в руках кружку, с вытекающей, но так и не выливающейся густой жидкостью, вдруг отмер и поставил её на полотно. Хмыкнул про себя и написал маркером на пластиковой карточке номер находки. Положил её рядом с кружкой и снова заглянул внутрь. Жидкость уже успела собраться обратно в ёмкость и смотрела на него зрачком — чаинкой со дна кружки, бликующей в свете прожекторов.

— На сегодня всё. Кость, а где мы ночуем? — голос у девушки был измождённый и какой-то пустой.

Костя пожал плечами:

— Не знаю, я и в машине могу с Сергеем, а ты, может, в шатёр спасателей попросишься? А то тут гостиниц нет.

Солнце быстро ушло за голубовато-сизые вершины предгорья, окружающие долину Тузколь. От самого озера, покачиваясь на спускающемся с гор прохладном воздухе, словно призрачное одеяние, поднимались белесые стены тумана. По верху последние лучи застывали в этой густой, непроницаемой массе, окрашивая её в оттенки бледно-синего. И в этом угасающем солнечном свете особенно ярко возвышался огненный Хан-Тенгри.— Владыка неба опять собрал свою дань… — уставший голос с ярко выраженным местным акцентом произнёс слева от вышедшей подышать перед сном Светланы.

Эта фраза вывела её из глубоких раздумий, и она с удивлением оглянулась на курящего неподалёку, на ящике из-под какого-то оборудования, немолодого мужчину в форме спасателя.

— Владыка неба? — спросила она у него.

— Хан-Тенгри — Владыка неба… это с тюркского, — ответил мужчина, не отводя задумчивый взгляд с алеющего пика. — Авиакатастрофы в этом районе не редкость, но раньше были только вертолёты. А сейчас… — и он затянулся сигаретой, оборвав фразу на полуслове.

Светлана молчала, ожидая продолжения.

— Верховный бог Тенгри сердится, только ему подвластно небо… Красная — Кровавая гора… Вы там у себя думаете, что знаете всё, летаете в космос, покорили атом, а правда… Правда она здесь, — он повёл рукой в сторону горы, — на земле… — и, положив раскрытую ладонь на грудь, добавил: — и в себе. Мой отец говорил, а ему его отец, а ему его… жить надо в мире с самим собой и с небом.

Сигарета дотлела, обожгла пальцы, и он, затушив её, кряхтя встал и попрощался:

— Доброй ночи вам.

И покинул освещённый пятачок перед шатром.

— Доброй ночи… — запоздало ответила Светлана. — Доброй ночи.

Послесловие.

Никто не может сказать тебе, во что верить, мы сами делаем свой выбор. И именно наш выбор предопределяет всё, что последует за ним. Я не ставлю под сомнение наличие души – но считаю это, чем то вроде матрицы сознания. Я не делаю выбор между конфессиями, все они правы и не правы одновременно. Нет четких границ света и тьмы, добра и зла, чёрного и белого, зато есть множество оттенков, определений и представлений их пограничных состояний. Есть спектр, контекст, культурный код. Мы — это то, что мы помним, и то, как мы к этому относимся. Совесть здесь — не внешний судья, а идеальное знание себя. Моральные догматы таковыми не являются – меняются от культуры к культуре, от века к веку. Только то, что ты копишь в себе, высекая в граните своей памяти, только это влияет на тебя до самой смерти и возможно за этим порогом. Заставляя радоваться улыбке матери или мучится от вырвавшегося злого слова. Когда бренность тела побеждает, дух остается в вечности – это догмат большинства верований. Конечный пункт — не пресловутые рай с гуриями или ад с чертями, а вечность в компании собственного выбора, собственной высеченной памяти. Это одновременно и освобождение, и самый строгий суд. И в этой вечности мы останемся наедине со своим выбором.

Никто не указ. Только тихий резец

Сквозь годы гранит твоей памяти точит.

Никто не осудит в конце, под конец,

Когда побледнеет обложка из плоти.

Лишь то, что ты высек — улыбку и крик,

Всю россыпь оттенков на серой палитре —

Останется сутью. В тот призрачный миг

Мы станем никем. И собою. По воле арбитра.

Я сам себе суд. Я себе приговор -

Чеканной, казенною рифмою строк.

Я тот, кто занес над главою топор.

И мной же вселенский получен урок.

Серов, май — сентябрь 2026