Детектив или опыт свободного нарратива

0.00
 
Юханан Магрибский
Детектив или опыт свободного нарратива
Обложка произведения 'Детектив или опыт свободного нарратива'

Сочиняем детектив.

Место действия: крупный сибирский город с университетом и аэропортом; название его мы умолчим, обойдёмся нарицанием, возведённым в ранг имени собственного — Город.

Время действия: нынешнее, злободневное.

 

 

Что случилось — разберёмся потом: в детективе главное — сыщик. Потому встречайте!

 

 

Портрет №1. СЫЩИК.

Очень молод, 23 года. Редкие, пегие волосы зализаны назад. Зубы кривые. Дурно пахнет изо рта. Курит трубку, набивая её скверным табаком. Курит недавно, но пальцы жёлтые, на зубах несмываемый налёт. Чуть что покрывается жидким, кислым потом. Сложения хилого; скабрезно шутит и беззвучно смеётся собственным шуткам, закинув голову. Чужим шуткам не смеётся вовсе — вместо того его красные, тонкие губы начинают виться насаженным на иголку червём, так что неясно — вызвана его насмешка услышанным или глупостью рассказчика.

Из любовного опыта, помимо школьных, вполне невинных, имеет один роман, доведённый до своего предела: мучительная для обеих сторон, два года длившаяся связь с одногрупницей...

 

 

Портрет №2. ЛЮБОВНИЦА СЫЩИКА

Хорошенькая, невысокого роста, крепкого сложения, волосы роскошные, глаза крупные, всего боится, дни и ночи тратит на учёбу, но едва тянет, любит собак и никогда не смотрит сериалы. Впрочем к делу она не имеет решительно никакого касательства, потому ещё раз полюбуемся её крупными, красными, на ягоды калины похожими бусами, полной и крепкой шеей, белой грудью — и скорей забудем о ней.

 

 

Портрет №1. СЫЩИК (продолжение)

… забудем, как пришлось забыть и сыщику, когда её младший брат (тяжелоатлет, к.м.с.) выставил ему на лестнице два передних зуба. Сыщику пришлось проглотить кровь, обиду и слёзы. После нескольких визитов к дантисту (втайне от брата оплаченных несостоявшейся невестой), ему снова есть чем закусывать длинный мундштук трубки (кстати: курит, подражая Холмсу). Впрочем, то ли от боли, то ли от непривычности ощущения, теперь он всякий раз чуть заметно морщится, едва фарфор зубов в задумчивости клацнет по янтарю чубука.

У читателя возникает закономерный вопрос — как сумел добиться своего от девушки этот малоприятный тип? Читатель, не поверишь! — умом.

В его узком, длинном, редкими волосами покрытом черепе сидел холодный как бестеневая лампа над хирургическим столом, и точный ум. Ум, изводивший, изматовавший своего владельца, ум, не склонный к фантазиям и дремотным мечтам, начисто лишённый сладости, медовости, ленивой и поэтичной приторности Манилова. Ум конкретный, деятельный и подверженный страстям.

Учёба ему, разогнанному десятиядернику, давалась чересчур легко. Кто знает, как много потеряло человечество, когда абитуриент (по глупой случайности, которая кончилась сломанной ногой и скальпированной раной на виске — ему везло на травмы) не успел подать документы на общую физику, и поступил, покорившись судьбе, на юр.фак. Заметим, случайность была только пёрышком на перевесившей чаше весов. Гирей же — деньги. Стезя юриста прибыльна, а деньги для крысёныша с прищуром смотрящего на свет из выгребной ямы — замена всего того, чего он был лишён не по своей вине: обаянию, мускулам, мягкому баритону, холёности и доброте. Награда, желанная звезда, кусок свежего мяса, подвешенный на верёвке и остро пахнущий кровью.

Итак, вот исчерпывающий портрет нашего героя-сыщика. В довершение могу сказать, что ходит он обыкновенно в свитере (даже летом — мерзляк, да и — привычка), зимою нося поверх него пальто на птичьем меху. Снимает квартиру, раз в полгода с неохотой отправляется навестить родных в дальний областной городок, и, признаемся, с неохотой возвращается в Город. Мать и старую тётку он детски, щенячьи-ласково любит, отца презирает, но жалеет, передавая ему через мать к новому году и ко дню рождения серый свитер в чёрный ромбик и часы “Чайка” соответственно. Подарки не меняются пятый год подряд, ибо свитер отец губит, а часы пропивает, в чём исправно кается в слёзных письмах (лично предпочитают не видеться, при вынужденных встречах оба держатся сухо).

Отца зовут Николаем, сыщика — Игнатом. Остальные до времени пусть остаются безымянны.

В ласковом обращении влюблённой по первости девушки (см. портрет №2) Игнат через Натика превратился в Наташу, что до конца дней заставило ненавидеть Игната Николаевича любимое народом женское имя.

Если Игнату немедленно, сейчас, с потолка, дать денег, счастья они ему не принесут. Жить он не умеет: путешествовать не любит, самая дорогая одежда сидит на нём мешковиной советского шир.потреба — не умеет носить. Мог бы водить ягуар, но с детства холоден к автомобилям. При этом Игнат умён и многое о себе понимает. В итоге деньги оказались бы тревожащей сердце суммой на счетах — и только. Зачем, в самом деле, деньги, когда нет мечты? Вот Манилову бы они сгоились — он бы так бесполезно, так чудесно путсил бы всё на ветер! Хотя, одно применение деньгам найдёт точно — процентов десять от них ушло бы на дорогие подарки и рестораны, ибо вкус на женское тело у молодого сыщика отменный, а голод всё той же крысы

 

 

А чего ты хочешь, читатель? Это герой нашего времени — невыносимый мизантроп и гений в одном лице. Доктор Хаус. Холмс XXI-ого века. Другие герои наскучили или перевелись, а потому на сцене — этот. Каков бы ни был, другого нет. Разыграем с ним пьесу.

 

 

Для пьесы нужны персонажи — представим их, одного за другим набросаем портреты крупными мазками.

 

 

Портрет №3. ВРАЧ

Антагонистом выберем Вячеслава Никонова. Вот это имя! Сразу понятно, что во всём противоположен Игнату. Тридцать семь — самый расцвет сил, врач-реабилитолог. Здоровье из него лучится как банный жар сквозь кожу, когда выйдешь на мороз с парилки. Невысокий, крепко сбитый, с крупной, низко сидящей головой и большими серыми глазами, с большими и крепкими, как две моржовые ласты, ладонями. Ему бы вязаный свитер с мягким воротом, шкиперскую бороду с проседью, походку вразвалку и широкополую шляпу — и пиши с него потрет бывалого, просоленного всеми ветрами китобоя, даром, что в море никогда не был. Хорошо подбирает на слух гитарные аккорды (хотя дворовый самоучка), поёт обаятельно и спокойно, картавя с лёгким горловым курлыканьем. Подражает вальяжной манере Льва Лещенко и предпочитает романсы. Вообще, всё, что бы он ни делал, носит отпечаток личностного обаяния. Впрочем, помимо медицины и романсов, ему ничего не даётся. Готовит на все праздники, но из рук вон плохо. Мясо горит, рыба нестерпимо пахнет илом, рис сбивается в липкий ком, а вместо лазаньи получается манная каша с мясом, хотя и довольно вкусная. Вбивая в стену гвоздь, вобьёт не то и не туда, меняя колено под раковиной, непременно зальёт соседей, увлечётся посадками цветов — вырастит фасоль и белену. Но домашние его бесконечно любят и всё прощают.

Женат на красавице, двое детей, старшему в сентябре в школу. Недавно узнал, что супруга снова на сносях — оттого сам дышит весной и жизнью, как ветер над тающим снегом в середине апреля.

Заслуженно пользуется славой отличного врача. Его пациент в недавнем прошлом, а ныне покойник, — наш следующий портрет.

 

 

Портрет №4. ПОКОЙНИК

Пациент врача (см. портрет №3) в недавнем прошлом, а ныне покойник — выживший в 90-е красный директор, в новом веке ставший крупным застройщиком. Был держателем контрольного пакета горно-обогатительного комбината — но мир мал, скуден и тесен. Чем выше, тем теснее — и тем сильнее толкают локтями. И его столкнули с высоты олигархата до однопроцентного акционера и почётного пенсионера орденоносного завода. Люди свои, добивать не стали. К тому же мужик был незлобный — проиграл и проиграл: плюнул, растёр, отряхнулся и пошёл дальше. Связи в мэрии и связи вообще у него остались, мужик, повторяю, был незлобный, деятельный, своих не кидал, с друзьями делился, а Город строился. Расселялись советские коммуналки и ветхие пятиэтажки. Нефтяные деньги, просочившись сквозь жирные (от нефти же) пальцы, закапали на почву — и сквозь неё к песку, к народу. А народ хотел пожить по-людски. Квартиры пользовались спросом, гос.ипотека позволяла тянуть непосильное без неё ярмо даже бюджетникам, если те хоть как-то вертелись, а под лежачий камень вода не течёт.

Дома росли в пёстром беспорядке, как грибы после дождя. Из них половину строил Марлен Андреевич Викулов, чем подкрепил своё пошатнувшееся было состояние. Но — все смертны — захворал и умер, зато — человеком уважаемым, состоятельным, допущенным в высокие круги.

 

 

Умер товарищ Викулов, вроде как, сам собой, но Игнат (он же — Наташа) успел просунуть свои сладострастно отрощеные ногти под крышку гроба. Венки уже заказали, скорбные духи слетались уже к разверстой могиле, готовясь услышать торжественные звуки отпевания. В предвкушении, заламывали они руки (или что у них там), и тосковали. Так вот, венки уже заказали, а он покоя не даёт — куратору из Следственного звонит: старик-де умер не сам. Да, суд. — мед. экспертиза ничего не показала, но почему? А делалась спустя рукава. Ну — инсульт на фоне давнего атеросклеротического процесса, что тут думать? И никто не заметил, что богатство покойного — веский повод для убийства. А его молодящаяся любовница, которая и гроша теперь не получит нет-нет, да и стала бы женой, дай срок. Но — обломилось.

Откуда известно? Слухами земля полнится. А Игнат не брезгует ни слухами, ни местной жёлтой прессой. Его мозг работает как обогатительный комбинат Марлена Андреевича (см. портрет № 4), из тонн руды выплавляя капли, слёзы, полезного, редкоземельного металла: из вороха шелухи, невозможной чуши, добывая нужные сведения. На этом, впрочем, сходства Игната и покойного Викулова заканчиваются.

Все мотивы к убийству на лицо. Остаётся проверить — и аспирант едет троллейбусом в морг, как простуженный Азраил служебным транспортом навстречу новому горю. Патологоанатом свой — почитывает параллельному потоку по субботам кое-что из тонкостей суд.мед. экспертизы, то есть, травит байки с феноменальной непосредственностью народного артиста на капустнике.

Диалог: “Можно взглянуть? — и глаза в пол. Царственное — Взгляните”

Ага! Наш Шерлок так и знал! 1) ногти синие 2) зубы сжаты, лицо изуродованно гримасой и слишком красно 3) пальцы скрючены. Яд! И если 1) и 3) ещё можно списать на инсульт, если 2) и 3) — тоже, то комплекс 1-3 взаимоисключающ. Да, инсульт, но на фоне отравления.

 

 

Дорогой читатель! Тебе не хуже меня известно, что род людской со дня его появления, или, уж по крайней мере со дня, когда Хам так неблагодарно нагрубил Ною, своему родителю, терзает проклятье ужасных болезней и телесных немощей, одно перечисление которых в сильные сердца вселяет ужас, в отважные — гнев, а в слабые — тоску. Моровые поветрия, язвы, гной, бубоны, опухоли, подагра, склероз, грибок на ногах, падучая, похмелье, пьянство, дурные болезни, от которых проваливается нос, а глаза делаются разного цвета, проказа, лишай, прочие коросты и, как говорили наши предки, — лихорадка, разумея под этим едва ли не всё от простуды до малярии.

Весь этот оркестр недугов, все инструменты пыток живого тела, звучащие в лад с какофонией мировой энтропии, сравним по разнообразию и пестроте только со списком тех грехов и страстей рода людского, которые сами суть болезни души.

Так вот, наша повесть о вторых, не будем отвлекаться на первые. Не нравится тебе, читатель, инсульт и синие ногти, придумай себе инфаркт — и красные. Сказано — яд, значит, яд, нечего спорить.

 

 

Так вот, анатом взглянул прилежней, хотя и кривился. Куратор почесал в затылке, плюнул, и возбудил дело.

Кто был рядом с покойным? Сиделка, жена, дочь — бабье царство. Года три назад был и сын, но утонул, ныряя с яхты на Карибах — полгода траур не снимали. Но не о сыне речь. Итак — сиделка, жена, дочь. Кто ещё? Разумеется, врач Никонов (см. портрет №3). Кто ещё? Всё — покойный к старости сделался нелюдим и избегал гостей. Кто мог подсыпать яд?

Игнат начинает рыть и грызть, как крыса — ворох грязного тряпья на задворках больницы, где умирают.

Что он нарыл? Всё, что нужно. Но сперва портреты.

 

 

Портрет №5. ЖЕНА

Звать Натальей, 47 лет. Была хороша собой, но неудачная пластика ускорила старость как хровостина — осла. Держится королевой, статна. Говорит так, что речь по плавности и переливам звучания делается похожа на песню с невнятным, но родным мотивом. Голос грудной, низкий. Была актрисой, теперь руководит любительским театром. Редкие появления на сцене вызывают овации знающей публики. Замужем не была никогда, детей родить не успела, любовников перестала считать после пятого.

Пишет исторический роман с тремя любовными линями и войной немцев в Африке. Пишет неплохо, но безнадёжно старомодно и длинно. Живи при Пушкине — говорила бы на французском, была бы модисткой или куртизанкой. Поэта бы ругала, но читала бы всё, что пропустит царская цензура.

 

 

Портрет №6. ДОЧЬ

Вот дочь совсем не из этой повести, она из другого мира. Тихая, бледная красавица, с чертами грузинской княжны, в какую, несомненно, был влюблён Лермонтов, когда искал смерти и славы на Кавказе. Там, где ей следовало бы находиться, она одевалась бы в льняное платье с наборным серебряным поясом, с газырями на груди, чёрные свои косы убиралы бы белым как снег платком. Когда она — юная княжна, склонялась бы к молодому гостю, чтобы самой наполнить его чарку из глиняного кувшина густым, чёрным почти вином, о, что за стихи о демоне и Тамаре сами рождались бы в разреженном воздухе гор.

Но её как, рыбу из воды, достали оттуда, и вот она здесь, в Городе, сирота и наследница богатств. Красива, скромна, тиха, говорит мало и негромко, девически краснеет, если гости за столом заговорят о любви. Набожна. Воскресные службы старается не пропускать. Учится на иностранной филологии — то ли романской, то ли английской: не помню. Но ей пошёл бы фарси. Девятнадцать лет.

Дать ли ей имя? Должно ли быть имя у прекрасной и тонкой девушки, сошедшей со страниц романа XIX века? Не звать ли её просто княжной? Нет уж. Раз случилось ей ожить, сердцу застучать и начать гнать по жилам кровь, а не чернила по строке, то должно быть имя. Нарекаю Ириной. Оставим её пока, ей тягостно наше внимание.

 

 

Портрет №7. НЯНЬКА

Если бы нянька не присматривала за Марленом Андреевичем, умирающим патриархом, то сама слегла бы, и сидеть тогда у её изголовья внучке, и без того убитой своим трудом. А так — сиделка в чужом доме, нужна и при деле.

Всю жизнь проработала мед.сестрой, в буран, в непогоду, в минус сорок выезжала — было — в соседнюю область откачивать людей с мальчишкой-фельдшером и водителем-лагерником, который, выпив, рассуждал о Мандельштаме, поэзии зауми, Обэриутах и, упомянув ненароком французское словечко, переходил, сам того не понимая, на французский, и тогда собутыльники не наливали ему больше. На русском он страшно, надсадно матерился, но трезвым был тих и ласков. От него мед.сестричка прижила троих детей: одного он сам, разодетый как на бал, водил в первый класс, а потом водка, драка, склока — и перо под ребра. Четыре дня хрипел, умирал, так страшно вращал распахнутыми, огромными на разом исхудавшем лице глазами, будто видел перед собой что-то похуже лагерного ада. Как схоронила его мед.сестра, так жизнь её и кончилась, умерла она, будто сама в могилу с ним легла.

Долгий срок (ей 75) доживала как придётся: заботясь о детях, потом о внуках — всем сердцем, но без души. Инстинктивной, животной лаской приголубливала детишек. Так кошка лижет котят и носит им задушенных мышей. Умрёт за них, а любила — сколько зим прошло — один раз, последний, чёрного кота с отмороженным ухом, вот тогда и жила.

Кому-кому, а ей точно имя не нужно — было, да она его изжила, став нарицанием. Мягкая, тяжёлая, тёплая, с пергаментной кожей и широкими ладонями, утешающим — всех одинаково утишающим — говорком, рассказами — одними и теми же, давно ставшими сказками, стёршимися, обкатанными в её рту, как галька. Такой же она сидела бы при лучине у изголовья сто или двести лет назад. Разве что уколы не умела бы ставить.

 

 

Вот вам трое. Ну, ладно — четверо, со врачом. Кто из них подсыпал яд? Во-первых, кто мог? Все могли. Этот яд не убьёт мгновенно, но приблизит смерть.

 

 

Читатель! Столько в периодической таблице химических элементов, столько причудливых соединений и путанных органических номенклатур — аденазинтрифосфорная кислота, фенолфталеин, дезоксирибо… а изотопы? Дейтерий и тяжёлая вода. А влияние пространственной ориентации на химические свойства, а алканы, названные почти именем греческих героев — то ли аргонавты, то ли Балканы, где был Тартар, и откуда всё всегда начинается? Освети, читатель, свои знания беспощадным светом теории электролитической диссоциации и выбери подходящий яд. Выбрал? Вот им и травили.

 

 

Все четверо могли подсыпать в питьё. Может статься — все четверо и подсыпали (помним “Убийство в восточном экспрессе” Кристи).

А выгодно кому? Быстродейственый процессор Игната, холодный, проклятый вечным кружением мысли, лишённый мечты — а наука без мечты немыслима, — он бьётся вечным, самодвижным биением, как задыхающаяся щука — об лёд, и хватает жадным ртом холодный воздух, и кусает острыми зубами всё, что подвернётся, а если нечего, то впивается в себя и изводит насмерть, оттого-то несчастный обладатель его, разума, худ, бледен, потлив, оттого и волосы повылезли к двадцати. Ну, что он там придумал, прицепившись к следствию, как клещ, дымя своей трубкой, кусая дедов длинный мундштук вставными фарфоровыми зубами?

Жена (Наталья, см. портрет №5, к которому добавлю, что жена она на словах, бумаг же и штампа нет, наследства не будет. Так вот, жена) могла бы убить, скажем, из ревности. Но, умная женщина, она сперва позаботилась бы о завещании. Вряд ли она.

Дочь (Ирина, см. портрет №6) получает всё, и потому более всех подозрительна. О, до какого же зуда в зубах, до какой ломоты — такая возникает невольно, если подумать вдруг об очень холодном мороженном или о целой ложке жёлтого, липового мёда, которую ешь всю — не из жадности, а от одуряющего запаха, дурмана трав и сладости, возьмёшь в рот, и будто весь попадаешь в бадью густого, липкого, сладкого до невозможности, обложного, с кристалликами, с крупинками — вот до такой ломоты в зубах, до истомы Игнат хотел Ирину. Слюну сглатывал. И рыл под неё.

О, читатель! Какого человека ни возьми, в любом есть горшок дерьма. Нехитрая истина, все анатомы убеждались в ней. Самый чистый цветок изучи под микроскопом, сочти все движение соков по его жилам, узнай из какого сора какие цвет, проследи, чтобы жертва узнала стыд — и отыщешь порок. Игнат тщательно искал, глубоко зарывался, зорко примечал, ворошил и тянул. Перетряс всю Сеть, проверил контакты, знакомых, по косточке, по суставу, по хрящикам и прожилкам разобрал Ирину (куда там портрету №6!), как вивисектор разбирает — иначе не скажешь, — малую птаху, почти с любовью к ней. К ней, умершей под его ножом. Но если страсть и рвала когтями ошмётки души Игната, то не любовь, а ненависть, ибо только ненавидеть он мог предмет, столь занимающий его воображение. Как лошадь ненавидит хлыст дрессировщика, как медведь — звуки циркового оркестра, но садится на велосипед и крутит потешно маленькие педали, едет кругами по арене, и ничего не может с собой поделать. Вот так Игнат не мог совладать с собою, и ненавидел за это и себя, и Ирину.

 

 

Эх, читатель… Как подённый труд, как скучный фильм, как затянувшаяся осенняя морось, целыми неделями не сходящая с посеревшей и помутневшей сцены небес, вот так невыносим, медлителен, тяжек английский детектив.

Промотаем его сюжет с такой скоростью, чтобы кадры разных сцен промелькнули перед нашим взором, и поспешим скорее к самому желанному — развязке. Что нам томиться долгими поисками убийцы? Если бы в этом была вся соль, читатель, вся повесть моя состояла бы из одного имени, а лучше так — “дворецкий”. Но ведь нет! А потому...

 

 

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Вот, комната в богатом доме, куда приглашают по очереди Наталью, Ирину и даже няньку. Стол с зелёным сукном, гипсовый бюст Ленина и бронзовый — Александра Второго, золочёная чернильница, груда бумаг, прижатая полированным малахитом. В тяжёлом кресле следователь в штатском платье, рядом худыми пальцами барабанит по краю стола Игнат (см. портрет №1 — смотри и помни, что такие бывают!), следователь задаёт обычные вопросы, Игнат — странные и колкие, как двухдневная щетина. “Если я правильно заметил, вы предпочитаете чулки в чёрный ромб. Скажите тогда, отчего курица, которую вы вчера жарили натёрта была эстрагоном, а не кариндром? (Понять, отличит ли Наталья эстрагон от укропа). Часы в вашей столовой спешат на три минуты, а часы в гостиной — отстают на пять. Когда вы говорите, что отлучались от постели умирающего в три часа, по каким часам следует вести счёт? Что вы делали в те восемь минут зазора, за которые убийца мог задушить жертву подушкой? (Это — старой няньке, которая отвечала таким длинным причитанием, что следователь замахал руками на старуху, и отпустил её с миром). Была ли у вас интимная близость с кем-либо из гостей дома, в особенности с Никоновым (см. портрет №3; это Ирине, с шипением сквозь сжатые зубы).

Ну не крыса? Сволочь, крыса, но убил-то не Игнат! Ну никак ему не подсыпать было яду старому Марлену Андреевичу.

 

 

СЦЕНА ВТОРАЯ

Созвав всех четверых (см. №№3, 5-7) ходит опасным и хищным среди жертв, рассевшихся на креслах, немилосердно дымит трубкой и тычет чубуком то в один, то в другой номер, называя по имени всех, даже няньку, ибо Игнат знает больше нашего. Нянька, к слову, осталась в доме приживалкой — Ирина успела к ней привыкнуть и просит остаться, пока горе не отпустит. Так вот — Игнат: — Помните ли вы, Ирина, что в 14:35 заканчивались занятия в среду, восьмого октября, но преподаватель отпустил вас в 14:03, судя по счастливому инстаграмму Вики Кржаевской. Ровно двадцать четыре минуты на дорогу, и вы были бы дома. Но вас нет! Об этом известно со слов — чубук упирается в старуху — сиделки, которая не могла отлучиться в магазин, и ждала вас с минуты на минуту, но вас не было ещё три часа. Считать ли совпадением исчезновение Никонова из клиники ровно в это время? Чубук в доктора, тот: — Что вы имеете в виду? — А то, что и в среду, и в пятницу, а также, двадцать седьмого, тридцать второго и двунадесятого числа вы проводили время с Ириной в гостинице “Империал”, в номере 221 б. Вы позаботились о записях в учётном гросс.бухе, но коридорный берётся вас опознать.

Доктор вскакивает и сжимает внушительные кулаки. Голова его опущена, как голова быка перед боем. Он гудит (не слишком, впрочем, связно): — Как смеете вы!.. Вы!.. Вы! Этот непорочный цветок! Вы — лжец, вы оскорбили девушку.

Ирина густо краснеет и не может вымолвить даже слова в оправдание, чем решительно себя компрометирует. В момент самой долгой и напряжённой паузы, когда тишина звенит, как натянутая струна, различим стук сердца доктора (давно запущенное воспаление, к кардиологу не пойдёт, умрёт в 56, инфаркт) и слова церковнославянской молитвы — в дыхании княжны. Доктор оседает в кресло — приступ тахикардии.

 

 

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Знакомый нам по вскрытию Викулова (см. портрет №4) анатом осматривает грузное тело сиделки (№7). Оно лежит в тёмном, глухом коридоре, постельное бельё, которое несла нянька — рассыпано. Игнат осматривает корешки книг, ему скучно. Щёлкает фотоаппарат, Ира видна в мутном венецианском зеркале, неподвижная и бледная, как видение. Анатом констатирует сердечную недостаточность. В его голосе досада и вопрос — и зачем вы меня вызвали? Мороз же, ветер, другой конец города, семь часов утра. И хоть бы кофе, так ведь нет.

 

 

СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ

видна нам, но не слышна. Крохотные скрытые камеры установлены вне и изнутри дома. В сцене задействованы врач Никонов (см. портрет №3) и Наталья (см. портрет №5). Наталья кричит, с заметной театральностью размахивает руками. Никонов пытается оправдаться, и таким особенно мил. Пощёчина; кольцо ссадило кожу — останется след, Наталья рыдает, Никонов обнимает её за плечи.

Так вести себя могут только давние любовники, когда над их скудным счастьем, несвитым гнездом, нависает полная градом чёрная, клубящаяся туча. Игнат в своей конуре, где неубрано и грязно, где коробки из-под пиццы переложены распахнутыми, разворошёнными книгами, раз от раза пересматривает трёхминутную запись. Он давно всё понял, но такая, читатель, тоска сжимает его сердце, что невольно хочу сказать тебе — пожалей его. Я не могу.

 

 

СЦЕНЕ ПЯТОЙ

следует быть написанной рукой Агаты Кристи, ибо у камина, в богатом кабинете, собираются четверо и чудак-сыщик, он-то и предъявляет обвинение. Я не берусь это писать. Предоставляю читателю самому вообразить недостающие подробности, а для того, чтобы разбудить воображение, скажу только, что родившая днями кошка спешно уносит из людной и дымной комнаты слепых котят — за шкирку и в другое гнездо. Впрочем, кошка так, ни к чему — черта, деталь.

 

 

Суть обвинения: Никонов, узнав о болезни Викулова воспользовался своей репутацией и связями и получил аудиенцию. Неотразимым обаянием непоколебимого здоровья (видимость) очаровал сухаря Викулова и сделался с той поры его домашним врачом. Ничего не стоило после этого соблазнить его красавицу-дочь, в надежде, что та скоро получит богатое наследство и не будет скаредна со своим первым (Игнат подчёркивает это) любовником. Дело Никонова в шляпе, но тут сам Бог бросает кости, Викулов решается, и любовница его готовится стать женой. Трое свидетелей могут подтвердить, что слышали о подобном от Натальи и один — от самого Викулого. Значит, дело может сорваться — мачеха не даст послушной падчерице сорить деньгами, нужно действовать. И тогда Никонов ускоряет события, убивает старика. Тем более, что он — врач легко и мог достать яд.

И все доказательства длинным перечнем умозаключений. И плёнка, пожалуйста. И свидетели. Разве только не заснято, как Никанов сыпал яд в молоко Викулову. И ничего ты с ним, с Игнатом, — подлецом, мразью, дрянью, — не сделаешь, а он врёт! Врёт он, я тебе говорю! Я тебе говорю, читатель, неужели ты не веришь мне, неужели и тебя он смог убедить, своим гипнотическим, ржавым, мелким говорком, который так отвратителен, что начинаешь невольно прислушиваться к нему; он притягивает слух, как язвы и уродства притягивают взгляд. Но, говорю тебе — Игнат, Наташенька, будь он неладен, врёт.

 

 

Как всё было на самом деле. Рассказываю.

Началось всё с того, что жена Никонова повела его на спектакль. Женщина эта походила на стрекозу — прозрачные, лёгкие и блестящие накидки, которыми она так любила покрывать покатые плечи, были похожи на крылья. Крупные, сверкающие, чёрные очки превращали глаза в стрекозиные; тонкие руки, изломанные жесты, хищные повадки — постоянно внимательна и готова напасть. Такой она была, но роды и материнство чуть уплотнили, утяжелили порывистую, тонкую походку, она переменилась, стала сдержанней и тише, но не хотела позволить ни себе, ни мужу погрузиться в трясину быта, которая — чего там — тянула, засасывала, тащила. И вот, выбрала время, детей оставила матери, уговорила мужа-домоседа и — театр.

А в спектакле играла Наталья. Необычайно хорошо играла умную и величественную опальную королеву. И Никонов влюбился. Увидел бы её в кругу друзей, посреди русского застолья — усмехнулся бы, да и только. По профессиональной привычке врача стал бы отмечать недостатки, которые почти всегда во множестве сумеет отыскать опытный глаз. Вывернутые бёдра, неправильная осанка, тусклые волосы, серая кожа рук. Совершая привычную работу, мозг Никонова подобрал бы комплекс упражнений и поддерживающих препаратов, перед его внутренним взором проходил бы ускоренный фильм, где за полгода Наталья меняется, и спокойное, ровное дыхание здоровья возвращается к ней — пусть всего на несколько лет — а после ещё одна благодарная пациентка оставляет в его кабинете дорогой коньяк и запах тяжёлых духов.

Скажи, читатель, разве бы он мог тогда влюбиться? Нет, он любовался бы, как художник — картиной, как архитектор — собором, как поэт — изяществом сонета. Тёплое, густое и сливочное, как сгущёнка, чувство хорошо выполненной работы наполняло бы его широкую, крупную грудь, и в предвкушении этого чувства он отпил бы горячего глинтвейна или чая с коньяком и с довольной улыбкой огладил бы трёхдневную щетину на подбородке.

Но тут условность театра, где картнонные мечи убивают насмерть и одним ударом, а юных красавиц играют престарелые примы, взяла своё. Он увидел не женщину, но роль, вполощённый образ — и вот он-то и покорил Никонова. Ни одну женщину, кроме собственной жены, он никогда не любил, но за десять лет брака краски потускнели и затёрлись, он успел забыл, как это бывает, и был вполне доволен собой, и вот потому-то его вовсе ошеломило вдруг разгоревшееся чувство.

Всё забыл. Думать не думал ни про деньги, ни про жену, ни про детей — влюбился как мальчишка в эту Наталью на десять лет себя старше, — и потому, в самом деле, искал возможность оказаться в доме Викулова. Чего только ни бывает.

Наталья не была горда. С благосклонностью она приняла ухаживания пылкого шкипера. В его поцелуях ей мерещилась морская соль, в дыхании — ветер, в голосе — отдалённые крики чаек и шелест волн о песок. Даром, что он никогда не был в море.

 

 

И вот всё бы ничего, но для Ирины (дочки, княжны: см. портрет №6) их любовь очень скоро перестала быть тайной. Когда это стряслось, когда девушка всё узнала, она вышла прочь и не хотела возвращаться домой. Ходила по городу — тень среди теней, не узнанная и потерянная, бежавшая от кружащей над домом смерти, от призрака разлада и предчувствия беды. Ей казалось, что мир, как старая ткань, расползается под ей перстами, что как ни пытайся удержать, как ни хватай обывки и клочки, они только быстрее рассыпятся в труху. И она скользила по улицам города прекрасным, потерянным, испуганным виденьем.

Вот как она проводила те часы после занятий, и будет корить себя всю жизнь, что так поддалась своему горю, погубив дорогих людей. Может и отца, и няньку уберегла бы, да что гадать.

 

 

Вот и всё, читатель. А яд сыпала нянька. Викулов был уже плох, тосковал, сам не раз говорил о смерти, и она, по-своему поняв, жалела старика. А смертей мало ли повидала? Не в первый раз.

Ирина как-то стала допытываться — а что ты-де, бабушка, сыпешь в питьё отцу? Тогда старуха её заболтала, но как беда случилась — всё вспомнилось и сошлось. Ужас вовсе обездвижил девушку. Для сироты предательство старой няньки было немыслимо, Ирина спрашивала себя, как нянька могла решиться на злодейство, ведь ей совсем скоро предстоять перед Богом, смерть в лицо дышит. Спрашивала — и не находила ответа.

В неделю она осталась совсем одна. Отец умер, отравленный нянькой, Наталья, которая могла бы стать Ирине старшей подругой, доброй мачехой, изменяла отцу, отдаваясь лучащемуся доктору. Мир, который был родным и уютным, растаял, исчез, растворился, и, как в загробном царстве, где можно встретить призраки умерших родных, но нельзя говорить с ними и быть узнанным, ходила Ирина по дому, и видела няньку, доктора, Наталью, но ни говорить с ними, ни верить им не могла.

И тут появляется Игнат. Сказать ему лишнее слово — и няньку схватят, но представить себе старуху за решёткой, в тюремной робе (воображению Ирины рисовалась череда каторжников, гонимых конвоирами во глубину сибирских руд через дикое поле: Рязань, Воронеж, Вятку и мимо Города, ещё дальше, в гибельную и холодную пустоту. Так вот, представить старуху за решёткой) она не могла.

И весь этот нехитрый, в общем, расклад, понял гениальный мозг Игната ещё в первые дни следствия. Но Игнат уже до одержимости хотел и ненавидел Ирину, а ещё учуял — как свежую кровь — близкий и дразнящий запах денег. С няньки взять нечего. Правда никому не нужна. А правда, смешанная с ложью, укажет следствию на Никонова — и тогда:

1) он насолит Наталье (ненавистное имя!)

2) за молчание получит деньги от Натальи и Никонова. Да, они не получили никакого наследства, но Ирина, светлая, чистая Ира, неужели она не поступится своим достоянием ради спасения ближнего? Заплатят. Хоть три шкуры с них дери. Богачей жалеть и вовсе нечего — зажрались.

3) А может и Иру.

 

 

Одна нестыковка — княжна, ещё не осознав весь его замысел, не видя нависших над собственной головою грозовых туч, поняла, что Никонову грозит суд, срок, гибель карьеры и репутации, а она жалела троих — вместе с нерождённой девочкой — его детей. Старших она на коленях качала и забавляла их не то английскими лимериками, не то рубайятами Хаяма. В любом случае, те не понимали ни слова, но она так ласково глядела, так весело говорила, что и им делалось весело. И они смеялись, и память об этом осталось в её душе драгоценной каплей янтарного счастья. И вот их отца губит этот гадкий человек. И она решилась на разговор с нянькой. Молила её всю ночь — и умолила во всём сознаться, обещая деньги и прощение за деятельное раскаяние.

Что старухе было её или божье прощение? Душа её давно почивала в раю, там, в сорокоградусном морозе, на кожанном сиденье, рядом с похмельно пахнущим, небритым мужиком, который в моменты высшего наслаждения упоённо и вслух читал Метерлинка, и смеялся, оттого, что понять его было некому — Галлия далеко, а Сибирь — вот она! Что ей было прощение? Но деньги помогли бы внукам, а старая кошка хотела принести им ещё одну задушенную мышь — самую жирную со всего подпола.

Нянька призналась Игнату, и тогда Игнат убил её. Много ли надо? Припугнул, старую, и по щекам нахлестал. Впрочем, убийцей Игнат не был. Не совладал с собой, когда понял, что старая, пощажённая им, никому не нужная женщина, рушит весь его замысел. Такая волна бессильного гнева плеснула на его жалкую душу, что он не помнил себя, когда кричал, топал, сыпал пощёчиты. Его прошиб холодный пот, когда Игнат увидел, что старуха оседает. Но тогда гнев схлынул, уступая место холодному рассудку. А рассудку смерть старухи была выгодна.

И всё. Судьба Никонова подвисла на волоске. Наталья, пытаясь спасти любовника от суда, а Ирину от позора (пусть не в глазах людей, но в её собственных, в Ирининых глазах, чего девушка могла и не вынести. Так вот, Наталья) со всей убедительностью зрелой драматической акрисы просит Ирину уступить Игнату. И она уступает. Ему платят, упрашивая, умаливая принять деньги. Он даёт себя уговорить. И всё бы на этом закончилось, осталась бы торжествовать эта Игнатовская бесчеловечная машинерия холостого разума, но.

Не удержался. Позвонил Ирине через две недели, назначил свидание. Или койка — хоть раз! — или никакие деньги не спасут их шкуры, все доказательства у адвоката, если его (Игната, портрет №1) убьют, всё станет известно. Пришёл на тайную встречу (чёрт-те куда, задворки; боялся — и потому был сильно пьян), но вместо холодного и немого сопротивления княжны, которое он готовился уже брать приступами горячей страсти, его лезвие по горлу полоснуло. Это Никонов, врач, мнимый шкипер, всё узнал, понял — и не стерпел. Ирине строго-настрого наказал быть дома, а сам пошёл совершать единственный в жизни подвиг. Но многие и одного не совершают, а он смог. И ты сумей, читатель.

Господи, Господи! Чего стоило это Никонову. Думаешь так просто — убить? Сколько ночей он не будет спать, слушая шорохи в коридоре. Сколько раз он вновь и вновь будет представлять старую, замызганную, пыльную комнату, доски на окнах и тусклую лампу, как въелась в его память обстановка — низкая софа, подушечки, обтянутые потёртым дермантином, клетчатый, красно-чёрный плед, шкаф, который так сильно рассохся и накренился, что дверцы не закрывались вовсе, сушёные мухи на подоконнике, высохшие потёки белой масляной краски на раме — он помнил всё. Свои мерные шаги, тревожный стук сердца, дыхание, вспотевшую ладонь, которая сжимала бритву, ноготь большого пальца, которым то и дело Никонов пробовал лезвие на остроту — всё, всё, всё осталось с ним до конца дней, торопливые и неверные шаги пьяного Игната, его удивлённо распахнутые глаза, мысль, которая всплыла в этих двух озёрах будто рыбка в прозрачной воде — её можно было видеть, движение её плавников — уловить. Он помнил взмах. И всё, больше ничего не помнил, остальное — горячка и сон, не с ним и не в этом мире.

Он не выдержал. Осунулся, исхудал. Стал нервен и вспыльчив. Почти не спал и плохо ел. У него случилось нервное расстройство и он, верно, совсем погиб бы, но тут его жене, остепенившейся стрекозе, пришло в голову, что с мужем что-то не так. Собрала деньги, заняла у подруг — и купила билеты на морской круиз. Ветер, солнце, брызги, и Никонов как-то успокоился и даже располнел. Вернулся к жизни, но — сердце, сердце...

Кстати, убийства Игната так и не расроют. Время было ночное, Никонова мало кто видел. А весь свой ворох доказательств Игнат никакому адвокату не передал. Почему? Ну, хорошо, приведём для примера ход его мыслей. Помни, читатель, что мозг Игната даже покупку кефира вечером в среду в ближайшем магазине взвешивал и рассчитывал — просто потому, что не умел иначе. Так вот, пример:

1) проверить, передал он бумаги адвокату или нет всё равно никто не сможет;

2) если что-то вдруг всё же случится, то какая ему будет разница? (Не поверишь, читатель — он не хотел загробной мести. Он денег хотел — сейчас и много. И — княжну.) И, наконец,

3) и самое удивительное. Он подстраховался на случай, если ТАМ что-то есть. Если будут судить и спросят, он скажет — я их простил. Его ум, как ни бился, не был в силах доказать отсутствия бытия Божиего, а потому он (ум, а не Игнат) не исключал такой возможности.

Вот чем руководствовался щёлкающий костяшками счёт ум сыщика, когда он просчитался, наконец, ибо Бог не фраер, и ангел, так долго стоявший за его плечом, опустил свой меч.

 

 

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль