«Человек – дерево полевое». Связано оно корнями с почвой, вырви его оттуда: погибнет. И если считать, что Эрец-Исраэль почва, Тора почва, вырви оттуда, так человек погибнет…
И тут Саула осенила мысль, простая до невозможности, но такая счастливая!
Если, отворачиваясь от Торы, губит себя Израиль, то почему бы не сделать напротив: привлечь к Торе остальные народы? Зачем растворяться в иных народах, пусть станут все народы детьми Торы…
А принял он смерть от меча. Принял с благодарностью, как избавление. Усекновение главы его было через десять дней от твоего побега. Жену и детей его не пустили в крепость, да оно и хорошо. Не надо бы женщине видеть его таким…
Феофил бен Ханан понял Саула. Он был истинным сыном отца своего, хитроумного Ханана. Из этого взаимопонимания выросло много бед в Эрец-Исраэль. Были истязаемы бичеванием, сорока ударами без одного, сидели в темницах, подвергались каменованию последователи Йешуа Га-Ноцри. Следствием этого взаимного согласия было море пролитых слез…
Наконец, важно и с пониманием собственного величия взошло над горою солнце. И показалось Саулу, что розово-черным было оно. Потому что черною была верхушка горы.
Гора с почерневшей, будто бы сожженной и оплавленной верхушкой, с самой высокой из рядом стоящих…
И вспомнилось ему из Дварима: «Вы приблизились и стали под горою, а гора горела огнём до самых небес, и была тьма, облако и мрак».
Саул осознал, что стоит на коленях, окутанный облаком золотого сияния, пронизанный им. Он пылал, он загорался, и ощущал, как очищается пламенем сияния. Он освобождался. Чувство вины, все последние дни его мучавшее, уходило. Тревога тоже покидала его, и ненависть утекала, казалось, плавясь в этом не обжигающем, теплом огне.
В языке, на котором говорил Саул, и который считал родным, в отличие от греческого, слово «нагота» обозначалось тем же словом, что и «тайна». Но тайна может быть великолепной, потрясающей, прекрасной… Он так не считал. Он ненавидел само это слово, и в основе этой ненависти лежало еще одно воспоминание, вернее, череда их, тоже относящаяся к поре юности.
Долго молчал Гамлиэль. Кто знает, что думал он? Что видел внутренним взором? Не приходилось Учителю видеть Господа воочию, не удостаивался он такой чести. Человека – человека он видел однажды. Осужденного человека, который должен был бы страшиться своего греха и предстоящей смерти. Но не боялся. Светел был взгляд Его зеленых глаз; прощение всем желающим Его смерти было в нем…
– У мальчика Геркулесова болезнь, – глубокомысленно разъяснил врач. – Это – дело богов, не людей, и многие из тех, кому послали ее боги – люди великие, славные сыны отечества. Таким был у греков Сократ, и Юлий Цезарь у римлян – тоже. Утешься, быть может, и сын твой из числа подобных мужей?
Заповедано Торой: «Три раза в году весь мужской пол должен явиться пред лице Господа, Бога твоего, на место, которое изберет Он: в праздник опресноков, в праздник седмиц и в праздник кущей». Приближался возраст «бар-мицва» Саула, и накануне своего совершеннолетия мальчик должен был побывать в Иерусалиме, на празднике пасхи. Увидеть Храм, вдохнуть воздух истинной родины своей. Так решили они с матерью, отец же был вынужден подчиниться.
В детском и юношеском возрасте новая дружба возникает так легко! Неисповедимы пути-дороги, по которым проникает в сердце взаимная приязнь. Нет общих интересов, нет общих занятий, нет вообще ничего, казалось бы, общего, кроме безудержного стремления друг к другу. Время взаимного узнавания коротко, нет желания чтобы то ни было анализировать и рассматривать. Детская дружба – дар распахнутого, открытого миру сердца. Сердца, еще не уставшего от обид и разочарований.
Лишь к исходу вторых суток он очнулся от всего этого, и бросился к другу. Он держал его, возле постели которого собралось пол- Назарета, за руку, и мысленно просил вернуться. Не крики матери, не рыдания отца разбудили Исаака. Иисус знал точно – даже не его просьбы. Только когда он представил себе мысленно, что Исаак открывает глаза, и встает, и бегает. Только когда он почувствовал радость оттого, что друг его жив вполне… Вот в ту минуту это и случилось. Исаак открыл глаза, он действительно вернулся.
Прежде чем попасть в Храм своей мечты, довелось Саулу побывать в чужом, ненавистном. Все-таки следует побегать за желанным в судьбе: во-первых, не дается оно сразу все равно, во-вторых, обретается опыт, иной раз на всю жизнь запоминающийся. Наконец, слаще победа, если досталась с трудом, а когда даром, то уж и не победа вовсе…
В один из дней порог дома Симона-Кифы переступила группа молодых людей, похожих друг на друга, как братья. Мало того, каждый из них походил внешностью на Учителя. И были они действительно – братья, родные братья того, кого Капернаум превознёс до небес – Иисуса из Назарета.
Ты не сразу явил милосердие, прости меня за дерзость. До той, главной встречи я видел много ненужных лиц. Помню встречу с Иоанном. Я ведь искренне думал, что нашёл Основателя. Разговоры о праведности. По отношению к людям государственным – справедливый гнев и каждодневное осуждение. Строгость в каждом поступке. В каждом часе прожитой жизни. Аскетизм, доведённый до последней грани разумного, а дальше бездна безумия.
Иисус тронул за руку непокорного ученика, так, чтоб никто не заметил. Лишь Мириам да Иоанн, всё ближе подбирающийся к Учителю, услышали его слова:
– Что делаешь, делай скорее.
Вспыхнул Иуда, покраснел до корней волос. Значит, прав Иисус, прав. Сердце учителя рыдало…
Иуда покинул верхнюю горницу. Иисус остался с двенадцатью. Для каждого их них нашёл он в этот вечер доброе слово.
Убив Иисуса, я прекратил бы и свою жизнь на земле, ибо Он и я – те самые два полюса одного и того же. Мы не можем существовать поодиночке. Свет не бывает без тьмы. Тьма нуждается в свете.
Я, Ормус, тот, кто знает. Он, Иисус, – тот, кто знает все остальное. Нам не жить друг без друга. А я, несмотря на свою мудрость, вопреки этой мудрости, очень хочу жить…
В удивлении взирали на них немногие разглядевшие всё это в шумящей, ликующей толпе. Но уже бежали навстречу к Нему из Иерусалима люди, завидя приближавшегося Пророка. Две людские толпы, как волны, столкнулись, слились друг с другом. И до самых ворот Иерусалима Он ехал в народной толпе, приветствуемый криками «осанна» и взмахами пальмовых ветвей…
Иисус остановился на ходу, рядом застыл, как статуя, удивленно на него взирая, Ханан, до того что-то беспрестанно бормотавший. За пару мгновений до этого Иисус почувствовал, как холодный ветерок страха мягко коснулся души, обволок его члены… Потом он ощутил, что напуган и Ханан. Иисус понял. То был знак, знак Его сознанию, замутнённому искушением, напуганному видением собственной смерти.
– О, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему…
Стоит ли удивляться тому, что было потом! Они шли по городам Десятиградия[6], на восток от Иордана, и Он исцелял слепых, хромых, немых, увечных, уже не спрашивая о их вере. А ведь это была область, которую иудеи по возвращении из плена уже не могли никогда вернуть себе, и занята была она главным образом язычниками, и была римской провинцией… И эти язычники и полуязычники «прославляли Бога Израилева», и не отрывали изумлённых глаз от Иисуса. А они, ученики, в полной мере постигали истину – любовь не ограничивается одним...
– Развяжите его, пусть идёт, – отдал приказ Фоме и Левию Иисус.
Ёжась, пугаясь происходящего, ученики всё же отняли платок от лица Лазаря, и стали развивать пелены.
С трудом поднялся он на ноги. Шатаясь, пошёл от выхода… Толкаясь, пиная друг друга, разбегались потрясённые люди. А Лазарь уже вышел на свет, и щурился, поскольку и вечернее солнце светлее пещерного мрака.
– Трудно не заметить женщину столь редкой красоты, – словно отвечая на мои разбегающиеся мысли, продолжал он. К тому же разогнавшую столько народа, и смутившую моих учеников. Ты была не слишком добра к самому младшему из них, мне казалось, что ты желала бедняге Йоханану выпасть из лодки.
Это было уже слишком для моей растревоженной души.
– Кто ты? – вырвался крик. Он вздохнул. И облёк свой ответ в малопонятные слова.
– Я – сын человеческий… И зовут меня Й’эшуа.
В двадцать пятый день месяца кислев, зимнего месяца, Израиль отмечает Ханукку – праздник обновления. В этот день когда-то Иуда Маккавей очистил Храм от осквернения, учинённого Антиохом IV Епифаном. Следовало быть в Храме тому, кто называл себя сыном Божьим, Мессией. И Иисус пришёл в Иерусалим. С учениками своими, со всеми двенадцатью. Так было решено ими двумя, Ормусом и Мессией.
Она скрыла от Иисуса своё падение и возвращение к Великой Матери. Но, вспоминая об этом, ни о чём не сожалела. Ей стало намного легче, а мужчины – что ж, ей ли не знать, какими они иногда бывают упрямыми и непрощающими. Им не понять, каково женщине, хранительнице жизней, в непростом мире, устроенном ими по своим законам.
– Возвращайся в Галилею, Иисус. Делать тебе ничего не придётся. Всё будет сделано Ормусом. В Вифанию, кроме жреца, я пошлю Иосифа. Иосиф возьмёт с собою Марию, они помогут Ормусу. Лазарь подчинится воле сестры. В великий час, час воскрешения, тебя призовут.
