Семейка под крышей

Я поднялась в мансарду, оставила сумки с привезёнными из города вещами на полу в прихожей. Выглянула из окна. Две недели прошло, вот и жасмин уже отцвел… Задернула тонкие шторы — темнота не наступила, но свет стал мягким, приглушенным.

Упала на кровать. В день приезда меня освобождали от огородной барщины. Вечером посмотрим с мамой детектив, отец обещал пирог на ужин… Хорошо!

Да, хорошо… Но в углу, где-то в простенке или под крышей опять жужжали. А родители обещали, что выведут этих… кто бы там ни был. Забыли или не помогло?

Достала «отпугиватель», сунула в розетку. Вроде попритихли…

Яблочный пирог, фильм, книга до двух часов ночи. Наконец выключила свет и забралась под одеяло. «Отпугиватель» светил в глаза ярким зелёным огоньком. Загородила его своей сумочкой, перевёрнутой на бок. Громоздить какие-то иные баррикады не было никакого желания — только спать…

В углу жужжали. Да ещё куда громче, чем днём. Или они возвращаются к ночи и теперь там многолюднее (или как уж лучше сказать)?

Голоса были разные — один жалостный и тоненький, другой — резкий бас, вступили ещё какие-то, и ещё… Потом они стали потише. Зелёный огонёк больше не мешал. Я засыпала…

— У меня от этого звука голова болит! — повторял кто-то плачущим голосом. — Дайте мне таблетку, наказание какое-то… Я же не усну. Положите полотенце на лоб. Я летала, я устала. Никому до меня нет дела, никому…

Она говорила монотонно, жалуясь и причитая. Какая-то женщина лет сорока-сорока пяти… Другая, судя по голосу и интонациям, чуть помладше, отвечала ей время от время:

— Перестань, сестра, ну не ной ты. Они же и раньше так делали, потерпи. Скоро пройдёт. Ну как дождь — то есть, то нет.

— Вот если бы у тебя так болела голова, если бы у тебя… О-о… Ведь всё на мне. Полы подмети, кастрюли помой. А кто мне поможет, кто за меня что-то сделает? И ещё летала…

Низкий, внушительный бас:

— Всё летали. Затыкаем уши и спать! Завтра работы полно.

Другой мужской голос:

— По рюмочке выпить, такой сон будет, что мама не горюй.

— Всё по рюмочке да рюмочке…

— Не жужжи ты, слушать тошно, — незнакомый голос, чуть дребезжащий. — У меня вообще давление, и что ж. В молодости, бывало, работали и работали, то один цветок, то другой, ведёрко за ведёрком таскаешь. И домашние дела, и всю семью обшиваешь. И не жаловались. Работать надо побольше, тогда и болеть ничего не будет.

Когда это кончится?? Когда они замолчат?

Я уже совершенно проснулась, сунула ноги в тапки. Пойду молока попью. Приснилась же ахинея…

Вернулась, спряталась под одеяло. Жужжание почти стихло.

— А ты не выключай отпугиватель, — сказала мама за завтраком. — Они улетят, никуда не денутся.

— На разные голоса жужжат, правда, вот ведь идиотизм какой…

— Ничего, сбегут как миленькие!

— Ещё и колотятся иногда. Как будто хотят ход ко мне пробить… Неприятно.

— Колотятся — это хорошо. Значит, не нравится им.

Ни одного комара и близко не осталось, мух и мошек тоже. Но эти, уж не знаю, кто они были, никуда не девались. Значит, они куда сильнее… Было страшновато, если честно. Вот найдут лазейку, вылетят в комнату. Укусят. Когда я начинала размышлять, как могут кусануть те, кто сильнее комаров, мне становилось не по себе…

Каждую ночь, в тот момент, когда проваливалась в состояние между бодрствованием и сновидением, я слышала их разговоры. Потом, когда окончательно уходила в сон, начинали сниться разные сюжеты — уже не обязательно связанные с жужжанием.

Отпугиватель я не выключала. Но те, кто жил в том углу, не уходили…

Ночь. Жалобные вздохи. Неторопливые возражения… Бормотание скороговоркой… Веселый и бодрый голосок:

— Давайте переселимся. Я тут видела хорошую квартирку, совершенно пустую. И гораздо просторнее, чем наша! Заглянула туда сегодня, когда с клеверной поляны возвращалась, зарисовала планировку. До клевера, кстати, оттуда гораздо ближе. И вид из окна на лес — ой, так красиво! Бабуль, ты что хмуришься, ты против?

— Переселимся? — сердитое жужжание явно пожилой дамы. — Ты в своём уме? Мы здесь живём испокон веков, ещё прадеды наши… Вот эта полочка — её сделал мой отец, каждую веточку принёс, своими лапами. Видишь? Эти книги собирала моя тётя, сколько сил потратила. А резная кровать? А картины? Это наше родовое гнездо! Надо потерпеть! Ни шагу отсюда не сделаю и другим не дам!

— Ну подумаешь, вещи! Вещи упакуем. А мебель — дело наживное! Па, ну скажи!

— Наживное? — запричитал плаксивый голосок. — Ты наживи, наживи, а потом разбрасывайся… А обо мне кто-нибудь подумал? Мои нитки, мои запасы — пятьдесят два мешочка. Старалась, собирала, увязывала. Кто это всё понесёт? Я, больная и усталая?.. Никто, никто обо мне не думает…

— Тихо! — припечатал внушительный бас. — Завтра обсудим. А сейчас спать надо.

— И спать я не могу, глаз не сомкну, что же это за наказание, лапы болят, всё утро соленья закручивала, за всех работала по своей доброте…

— Не ной!

Раздался стук, прямо в стенку. Тот который я уже слышала несколько раз. Может быть, тот, кто требует не ныть, бьёт раздраженно кулаком по дереву?

Плаксивый голос тут же отозвался:

— И дверца эта, чуть что, так и колотится прямо надо мной, а мне вставать рано…

— Починю завтра, починю! Спи!

Потом всё затихло, только жалостные жужжания слышались иногда, тихие, как вздохи. И какой-то лёгкий звон раздался пару раз. Рюмки?..

Как всегда на границе сна и яви мне представилась какая-то чепуха. Эти разговоры. Непрошеные жители — бабушка с наброшенной на плечи серой шалью, грузный отец семейства в пижаме с несколько выцветшими полосками, худая, вечно жалующаяся женщина, молодая девушка в свитере с карандашом и бумагой — она что-то деловито считает, а в щели, аккуратно отделанные по краям, просачиваются и бродят туда-сюда ещё какие-то не то родственники, не то гости…

Нет, какова наглость. Их родовое гнездо!..

Однако мои усилия не были зряшными. Дни отпуска нанизывались, как бусины, на одну временную нить, и я скользила вслед за ними в безмятежном однообразии дачной жизни. А жужжание из ночи в ночь становилось тише. «Ага, улетаете! Вы упрямы — а я упрямее. Так-то».

В один из дней перед отъездом решили растопить баню. Тем более и дождь собирался, на участке всё равно не поработаешь. Мне поручили принести дрова. Я отправилась к поленнице возле хозблока, и тут что-то прожужжало около меня — маленькое, деловитое. Потом ещё.

Оглянулась и увидела упитанного шмеля, влетавшего куда-то в щель под крышей. За ним другого. Издали показались ещё несколько. Они несли узелки, чемоданы, последний очень бережно держал в лапах обёрнутый берёзовым листком квадратик — видимо, одну из их картин.

Если бы я не приглядывалась, то решила бы — ну шмели и шмели, угнездились тут… Но теперь-то я понимала больше. Это было великое переселение из родового гнезда в чужое жилище. Мне стало жаль шмелей. Да, мы не ужились вместе. Но как же их фамильная мебель? Её-то в лапах не перенесёшь.

Но скоро отлегло от сердца. Я заметила, что они вдвоём-втроём тащат то деревянный прямоугольник, то нечто вроде матраса. Разобрали и перевозят кровати и шкафы по частям. А полочки — это уже совсем легко будет. Теперь по вечерам станут обустраиваться, раскладывать вещи, книги. А вид с того места — прямо на клеверную поляну…