Обливион

В телевизоре окнá белый дождь, по-утреннему свежий, задорно жарит яичницу. Она шкварчит в гигантской сковородке улицы и заставляет меня проснуться.

На столе кот. Рычит и пучит глаза. Швыряю в него тапку и смеюсь, как припадочный. И кот смеется вместе со мной!

Когда за ним гонится голодная тапка, миллионы предков, начиная от саблезубых тигров, напоминают ему об опасности. Не то, чтобы он сам не знал. Кот знает: родился на свалке. Но о том, что предмет человеческой обуви, столько раз им кусанный, на самом деле не тапка, а гремучая змея — именно об этом ему шепчут далекие предки.

И мы бежим вместе. Кот — на свое место под самым потолком, где обыкновенно безопасно, а я — в ванную. Сначала в кипяток, затем в лёд.

И такую же процедуру проходят три аккуратных яичка С2. Бум себе в лоб, и чищу. Чистится идеально, прозрачная пленка между белком и скорлупой не липнет изо всех сил к яйцу, лишь бы забрать кус побольше. Круглое самому Пуаро в пору яичко целиком помещается в рот. Два оставшихся его собрата в ужасе глядят на мои резцы. Но ждут, куда деваться. Курица не спасет. Яичный бог петух не вступится. И даже последнее желание вжавшихся друг в дружку голеньких яичек — услышать кукарек отца — не сбудется.

Утро задалось, что надо! Сажусь за клавиши и погружаюсь в лайт-джаз. Музыка без роду и племени. Она идет из таких глубин моего бессознательного, где невозможно отыскать никаких связей. Обливион, я вызываю тебя наружу. Покажись!

И он являет себя миру черными запятыми, черными ключами на нотной бумаге и моей непомерно доброй злостью.