Writercenter.ru
Выпуск 8

Контрабанда мечты
Слово редактора
Мечтать не вредно, вредно не мечтать,
Ведь без мечты ты сер, уныл и скучен,
И света нет во взгляде равнодушном,
И у души нет крыльев, чтоб летать...
Планида Наталья
 
Ещё с раннего детства мы научились контрабандой проносить наши мечты через кордоны действительности, возможностей, взваленных на себя обязательств.
И самое удивительное — ничто не заставит человека перестать мечтать, бросая вызов реальности, если только он сам не позволит своим мечтам умереть. Можно ли быть счастливым без мечты? Или это одна из составляющих жизни человека, без которой жизнь вообще невозможна? В чем сила мечты?
Ответы на эти вопросы вы найдёте в новом номере журнала.
Приятного прочтения, и до новых встреч зимой
 
Белка Елена
 
Главный редактор
Белка Елена

Литературные редакторы
Найко Елена
кот ворчун

Дизайн, верстка
Ула Сенкович

Художник
Лев Елена
Ульяна Колесова

Редактура
Найко Елена
Анна Пан

Корреспонденты
Бунингит Лев Елена Меллори Елена Сворн Турайсеген Сенкович Ула

Помощники
 
Анакина Анна
анс
Армант, Илинар
Богданов Борис
Братья Ceniza
Валевский Анатолий
Ингварр
Касперович Ася
Кафу Дарья
Кроатоан
Мостовая Юлия
Пападжо Бабай
Пышкин Евгений
Рожкова Елена
Табакерка
Kartusha
 
Обложка
 
Ульяна Колесова
www.shannonassociates.com/artist/julianakolesova

© 2014. Writercenter.ru. Все авторские права защищены законом. «Мастерская писателей» является товарным знаком, принадлежащим его создателю. Все работы, использованные в журнале, любезно предоставлены авторами и защищены авторскими правами.
Содержание
Проза
Фэнтези
Табакерка. Бунтарская Сага
 
Реализм
Шев Вит. Пуля. 7Н14
Бунингит. Две молитвы
Аутов Кочегар. Девочка и гараж
Анна Пан. Молочная мечта
 
Мистика
Синатра. Селфи
Касперовия Ася. Кооператив "Мечта"
Алёшина Ольга. Амур и Джульетта
 
Фантастика
Криштул Илья. Про Юрку и Леонида
Валевский Анатолий. Голос
Богданов Борис. Партнер по переговорам
Аллард Евгений. Есть одна у летчика мечта

Поэзия
С Радостью
Найко Елена
Лисовская Виктория
HopeWell
анс
Армант, Илинар
Шевцова Анастасия
Рожкова Елена
Shah-ahmat
NeAmina
Юханан Магрибский
Drolya Drolushka
Горохова Наталья
Kartusha
 
ИМХО
Бунангит. В защиту мечтателя
Меллори Елена. Контрабанда мечты
 
Представляем
Ула Сенкович. Интервью с Анной Гавриловой
Сворн Турайсеген. Интервью с Олегом Кожиным
Ула Сенкович. Интервью с Аллой Марковской
 
На десерт
Лев Елена. Мечта
ИМХО. Бунингит. В защиту мечтателя

 
«…Знаете ли, что такое мечтатель, господа? Это кошмар петербургский, это олицетворённый грех, это трагедия, безмолвная, таинственная, угрюмая, дикая… »
Ф. М. Достоевский
 
«Мечта — мысль, которой нечем кормиться.»
Ж. Ренар
 
Любопытно, но факт: словом «мечтатель» многие обозначают наивного дурачка, которому нечем заняться. Мечтать, мол, простительно в детстве, а будучи взрослым, это уже как-то несерьезно… «Помилуйте, я уже давно вырос из возраста мечтателя…» — звучит знакомо, не так ли?
Что касается меня, всё же думаю, что эта удивительная склонность человека не зависит от количества прожитых лет. Не важно, о чем вы мечтаете: всё еще о плавании под алыми парусами или уже только о победе над своим геморроем, всё равно, вы — Мечтатель!
Конечно, мечты, как и люди, — разные. Есть ползающие, есть летающие. Оставим в покое первые и поговорим о тех, что способны подниматься ввысь и преодолевать большие расстояния.
Кто-то сказал, что надежда умирает последней. Снова не соглашусь. Даже когда жизнь подошла вплотную к финальной черте, и надеяться больше не на что, остается мечта: о счастье для близких, с которыми прощаешься, о встрече с ними когда-нибудь там, за чертой… О том, что дети и внуки продолжат и завершат начатое тобой.
Да и умирает ли мечта? Что это такое, как не сгусток мощной созидательной энергии, подчиняющейся закону сохранения?
Энергия эта не исчезает, она лишь распределяется, впитывается в окружающее и ждет своего часа.
Вот мальчик, взявший в руки старинную подзорную трубу… Она долго хранила мечту давным-давно умершего капитана о странствиях, чтобы наконец-то передать её в хорошие, подходящие руки.
Вот старушка, вплетающая в косы внучки свои мечты, которые не удалось осуществить. Девочка и не замечает, как перетекают они ласковым ручейком в её сердце.
Вот книга, рассказывающая о звездах, до которых автору хотелось бы, но не удалось долететь. Кто знает, к кому попадет она в руки, в чьем разуме зажжет искру, возродит несбывшуюся писательскую мечту о полете?
Что побуждает людей отправляться в опасные путешествия? Пересекать океан на крошечном судне? Карабкаться к горным вершинам с риском упасть, замерзнуть, погибнуть под снежной лавиной? Бросив все, ехать в затерянные селенья Африки, чтобы накормить голодных детей и научить их верить в будущее?
Мечта. Неиссякаемая энергия, которая побеждает и пространство, и время.
Что заставляет нас писать, несмотря на нехватку времени, беспощадную критику и черствых издателей, не принимающих наши сочинения? Она, мечта. О чем? О миллионных тиражах, гонорарах и поклонниках? Не будем лукавить, мысли обо всём этом греют душу. Но, я уверена, есть у вас еще одна… Та, что не умрет вместе с телом: Мечта о том, что кто-нибудь когда-нибудь прочтет ваше творение и скажет: «Эта книга изменила мою жизнь».
 
***
 
«Мечтатели — это люди, у которых можно отнять всё, кроме завтра».
С. Янковский
 
«Когда ты желаешь чего-нибудь очень сильно, вся Вселенная помогает тебе достигнуть этого».
П. Коэльо
 
«Интеллект, мечта и воля — три необходимые составляющие, без которых корабль эволюции не поплывет».
Бесцеремонно примазавшийся к компании Ваш покорный слуга
 
Бунингит
 
Представляем. Анна Гаврилова
 
Современная российская писательница Анна Гаврилова пришла в литературу совершенно случайно в 2009 году и, будучи по натуре экспериментатором, попробовала себя в нескольких жанрах, остановившись в 2012 году на жанре юмористического и романтического фэнтези.
Первый сольный роман «Уши не трогать!», вышел в 2013 году (Альфа-книга). В том же году увидел свет первый роман дилогии «Соули» — «Девушка из грёз». На сегодняшний день опубликованы 13 оригинальных книг, две из них написаны в соавторстве с Дмитрием Гавриловым и одна в соавторстве с Натальей Жильцовой.

 
— Анна, расскажите, с чего началось ваше литературное творчество.
— Первый мой осознанный литературный опыт случился в 2008 году. Это был крошечный около-фантастический рассказ на конкурс. Рассказ занял второе место (к моему глубочайшему удивлению, я не рассчитывала на победу), но… после этого конкурса я поклялась — никогда больше ничего, кроме деловых писем, не писать.
О причинах этого решения не расскажу. Могу только уточнить — причины личного характера, никак с литературой не связанные. И, собственно, благодаря этому решению я три года в сторону художественной литературы даже не смотрела.
А научпоп… ну это же другое, это почти как деловые письма.
Да, первая книга была в жанре научно-популярной литературы. Она вышла в 2009 году, в издательстве «Ганга». Причины, которые заставили меня написать эту книгу… честно говоря, они могут показаться странными, но я расскажу как есть.
Издательство «Ганга» основало новую серию, посвящённую традиционной, языческой культуре славянских народов — «Обычай веков». В основе концепции серии лежало единственное правило — никакого фэнтези. То есть, если вы что-то пишете — обосновывайте это не «знанием из космоса», а реальным материалом — археология, этнография, лингвистика и т.д.
И так получилось, что в момент, когда основывалась серия, приверженцы языческой культуры, среди которых очень много людей пишущих, радовались и говорили «Да-да!», а когда столкнулись с необходимостью обосновывать свои изыскания, выяснилось, что авторов почти нет, и проект, что называется, горит.
Гарантом проекта перед издательством был Станислав Ермаков. В результате он и его соавтор Дмитрий Гаврилов были вынуждены самостоятельно обеспечить наполненность длинной серии — так как бюджеты выделены, планы составлены, обязательства подписаны...
А я, в силу ряда причин, наблюдала за работой этого тандема и в какой-то момент поняла — ребят надо спасать, иначе «сгорят на работе». Единственное, что могло спасти этих принципиальных товарищей — хоть какая-то передышка, то есть хотя бы ещё одна книга в серию от иного автора. Вот тогда я и сказала — давайте я попробую, а вдруг получится. Мне ответили — пробуй.
Вот после этого была написана книга «Языческие корни русской свадьбы». Её, как ни странно, одобрили и взяли в печать.
Кажется, я тогда радовалась.
Зато когда книга вышла, по кругам поклонников языческой культуры поползли слухи о том, что книгу написала не я, а Дмитрий Гаврилов. А при том, что Дмитрий Гаврилов увидел эту книгу только на этапе вёрстки, стало так обидно, что я взялась за следующую тему той же серии «Обычай веков» — заговоры. И уже после второй книги в жанре «научпопа» хлопнула ладонью по столу и сказала — нет, хочу в «художку», потому что там простор!
А после двух книг в жанре славянского историко-героического романа, в котором тоже ограничений море, снова хлопнула ладонью по столу и ушла в романтическое фэнтези. И влюбилась в жанр по уши. И вот я здесь.
(Тут важно отметить, что работа во всех трёх жанрах — каждый раз старт с нуля. Это касается и принципов построения текста, и коммерческой составляющей. Известность автора в одном жанре практически не влияет на его коммерческий успех в другом жанре, разве что в случаях, когда речь о топовых авторах. То есть, по факту, я трижды начинала заново. Предыдущие успехи на результат в новом жанре не влияют никак).
 
— Что сейчас более востребовано издательствами?
— Затрудняюсь ответить. Я не отслеживаю тенденции книжного рынка в целом и даже на тенденции жанра, в котором пишу, смотрю сквозь пальцы — в плане «своего» жанра я ориентируюсь прежде всего на свои вкусы и интересы.
Но потребность определить достаточно легко — есть каталоги и данные по планам. Где тиражи выше и больший перечень книг, там востребованность в данный момент (!) больше.
 
— Издательства печатают только серии?
— Издательства печатают и одиночные книги, и циклы. Но циклы в настоящее время интереснее с точки зрения коммерции. Однако тут нужно учитывать, что наш самый главный человек, читатель, от циклов порядком устал — их много, не все закончены, нет гарантии, что следующая книга цикла будет напечатана и т.д… Поэтому не стоит сбрасывать со счетов одиночные книги.
 
— Договор с издательством. Что бы Вы посоветовали начинающему автору?
— Для начала я посоветую поинтересоваться репутацией издательства — что говорят о работе с этим издательством авторы. Если издательство имеет репутацию неплательщика, например, то вам, вероятнее всего, не заплатят, даже если договор будет подписан кровью.
По крупным издательствам найти подобную информацию довольно легко, по менее известным — всё сложнее, но тоже реально.
Моя практика показывает, что репутация важней договора. Договор — это уже просто формальность.
 
— Были ли отказы издательств без объяснений?
— Отказы были, и практически все без объяснений — это стандартная практика. Но сейчас я бесконечно благодарна за эти отказы. Есть книги, которые действительно не стоит печатать, и с точки зрения своего сегодняшнего опыта я точно знаю — те книги были именно из таких.
Я действительно ОЧЕНЬ благодарна за те отказы.
 
— Получив отказ в публикации, как Вы поступали? Посылали рукопись в другое издательство или откладывали ее до лучших времен?
— Я писала следующую.
И да, рукописи, по которым я получила отказы, я ни за что в печать не отдам, даже если их кто-то захочет напечатать. Как я уже говорила — есть книги, которые издавать не стоит, и от этого будет лучше всем — и автору, и издателю, и, главное, читателю.
 
— Как создаются иллюстрации к Вашим книгам? Художник работает с Вами или Вы видите только конечный результат? Насколько образы, созданные художниками, совпадают с тем, как Вы видите своих героев?
— Когда как. Принцип работы зависит от технологии, принятой в издательстве, и от самого художника — готов ли он к диалогу с автором. В последнее время я сотрудничаю с издательством «Эксмо», и «Эксмо» возможность участвовать в процессе создания обложки предоставляет, за что ему отдельное большое спасибо.
Но желания издательства, как я уже говорила, мало — очень важно, как на этот вопрос смотрит художник, и насколько художник и автор совместимы. Я своего «совместимого» (ттт, чтоб не сглазить) художника нашла в лице Анатолия Дубовика. Обложки к моим сольным книгам в «Эксмо» рисует именно он, и я очень надеюсь, что наше сотрудничество продолжится и будет ещё более продуктивным.
Насчёт совпадения с авторским видением… Знаете, я не телепат, я не умею перекладывать картинку из своей головы в голову другого человека. Поэтому я не заморачиваюсь на собственном видении. Заканчивая книгу, я абстрагируюсь от образа, который сидел в моей голове, и с любопытством жду, каким увидит моего героя художник. Поэтому совпадения или несовпадения в случае со мной быть не может. Тут вопрос стоит проще — понравилось или нет.
От последней обложки Анатолия Дубовика к книге Астра "Счастье вдруг или История маленького дракона" я, честно, бегала по потолку.
 
— Как Вы думаете, исчезнут ли книги на бумаге? Будущее за электронными изданиями? Или такое нескоро произойдет, по крайней мере, на русскоязычных просторах.
— Я думаю, что бумажную книгу хоронить всё-таки рано. Причин много, и их не раз озвучивали люди, которые смыслят в этом больше меня. Энергонезависимость, например. Та же склонность человека к материализму — а электронный файл не пощупать, поэтому электронная книга воспринимается совсем иначе, как нечто ненастоящее, несуществующее. Ну, и так далее.
 
— Вы пишете книги в жанре романтического фэнтези. Почему именно такой выбор жанра?
— Просто я романтик, причём, кажется, законченный. Романтика — это то главное, что меня интересует в книге, я уже даже не представляю, как я могла работать в других жанрах. Это, видимо, тоже мой наркотик.
 
— Вы делите литературу на мужскую и женскую?
— Да, делю. Причём и как автор, и как читатель. Мы (мужчины и женщины) всё-таки существа с «разных планет». И это сказывается, в том числе в литературе.
Как читатель, я точно знаю, что у автора-женщины гораздо больше шансов найти отклик в моём сердце. Как автор, я отлично понимаю, что пишу с точки зрения женщины и акценты делаю женские, а у мужчин другой фокус зрения, вещи, которые способны вызвать слёзы у читательницы-женщины, мужчина может вообще не заметить — они для него незначительны.
Зато когда обнаруживаю среди своих читателей мужчину… это безумно приятно. Это ощущение, будто тот самый инопланетянин вдруг посмотрел на культуру твоей планеты и чем-то она его зацепила. Это очень приятно.
 
— Что важнее в отношении с мужчиной: страсть или любовь-дружба-уважение?
— Ну смотря с каким мужчиной… Если речь о друге, то страсть точно неуместна.
Вообще, на мой взгляд, важно всё. А «рецепт» успеха отношений с любым человеком прост и стар, как мир — «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».
Мужчина — тоже человек. Если относиться к нему по-человечески, то всё будет нормально. (Анна улыбается).
 
— Почему пишете? Что дает именно такой вид творчества?
— Не знаю, что этот вид творчества даёт, а пишу потому, что попробовала и подсела. Кажется, это мой наркотик.
 
— Как Вы относитесь к критике? Она полезна или убивает творческий потенциал?
— В том, что касается критики, всё очень сложно на самом деле.
Я не возьмусь отвечать за все жанры, но по жанру романтического фэнтези скажу — здесь такого явления как литературная критика не существует. Я регулярно читаю отзывы и «разборы», и не только по своим книгам, и я ни разу не видела реальную литературную критику.
Есть отзывы читателей, есть элементы критики, есть критиканство. Литературной критики (да, повторю ещё раз) нет.
Причин для такой ситуации, насколько я понимаю, много, но главная — люди, способные сделать реальный критический разбор, считают жанр романтического фэнтези (да и вообще всю развлекательную литературу) — жанром третьего сорта. То есть серьёзные критики в сторону жанра даже не смотрят.
Ну, а когда всё-таки случается, что посмотрели… разборы, зачастую, скатываются в критиканство. И причина тут даже не в предубеждении, а в том, что «критики» пытаются оценивать такую литературу с точки зрения литературы «высокой», а там другие законы. И вот с точки зрения высокой литературы — да, недочётов-проколов-ошибок море. Но с точки зрения жанра картина может оказаться совершенно другой.
То есть по факту у нас есть только элементы критики и критиканство. Полезны ли они? Последнее — точно нет, последнее убивает любой потенциал. А элементы настоящей критики действительно могут быть полезны, но их ещё нужно вычленить из общей массы, а это не всегда просто.
Так что всё относительно.
Плюс, многое зависит от самого автора — от его способности здраво оценивать свой текст, от самооценки, эмоциональности и т.д. Кого-то «убивают» элементы критики, кого-то даже самым изощрённым критиканством не прошибёшь.
 
— Были случаи, когда конструктивная критика помогала Вам исправить ошибки?
— Были. Но я не могу не отметить, что в качестве критика выступал мой литературный редактор. Собственно, редактор — это первый человек, к мнению которого нужно прислушиваться. Всё остальное — как повезёт. Может быть, повезёт узнать что-то полезное от читателя или «критега» — всякое в жизни бывает.
 
— У вас издано несколько книг, написаных в соавторстве. Как разделяется творческий процесс при совместном написании книги? Какие трудности возникают и есть ли преимущества? Насколько сложно писать в соавторстве?
— Я бы не сказала, что это сложно… Вернее, соавторство это не всегда сложно, но и не всегда легко. Тут всё зависит от множества факторов. Если точки соприкосновения найдены, если найдена оптимальная технология работы, то всё будет нормально. Возможно, даже проще и приятнее, чем писать одному.
Процесс очень индивидуален. Я имею опыт работы с двумя соавторами, и построение процесса в обоих случаях совершенно разное. Но как именно процесс выстраивается и в чём разница, простите, не скажу. Маленький секрет, и не только мой.
В том, что касается трудностей, как по мне — труднее всего добиться одинакового видения текста. Синхронизировать взгляды. Ведь у каждого своя картинка в голове, свои сферы интересов и вкусы — а это тоже на работу, на авторское восприятие текста влияет.
А преимущества… ну вот по свежему опыту — опыту работы с Натальей Жильцовой.
Я фанат романтики, для меня романтическая составляющая — главная. А приключения, например, вторичны. Для Натальи — наоборот. И в результате, ну как мне кажется, мы компенсируем друг друга, текст получается более сбалансированным, более интересным.
Плюс, Наталья — мастер сюжета. Я у неё сейчас учусь. По мне, эта возможность — огромное преимущество.
Ну и ещё один момент: я люблю заниматься текстом, а процесс непосредственно издания для меня ужасно стрессовый. А Наталья «копаться» в редактуре, вёрстках и т.д. наоборот очень любит. И это невероятный кайф — иметь возможность передать не слишком любимые обязанности другому человеку. Причём человеку, который сделает всё от него зависящее (и даже больше), чтобы всё получилось как надо.
 
— Что бы Вы посоветовали авторам, пробующим писать в соавторстве?
— Терпение и только терпение! Соавторство это как брак — результат зависит от обоих. Умение слушать, слышать и способность идти на компромисс, а также способность признавать свои ошибки — и всё получится.
Но если после множества попыток ничего толкового не получается, не надо насиловать друг друга. Возможно, соавторство это просто не ваш путь. Возможно, поодиночке вы будете гораздо эффективнее.
 
— Несколько слов о себе — Ваша профессия? Есть ли какое-нибудь хобби?
— В данный момент моя профессия — писатель. А по образованию и по последней записи в трудовой книжке я — менеджер Управления закупок… а не скажу какой компании.
В том, что касается хобби, я за свою жизнь много чем увлекалась — от игры на гитаре до туризма и старинных рукоделий. Но с тех пор, как я «вкусила» романтического фэнтези, все прочие увлечения утратили смысл.
 
— Как к Вашему литературному творчеству относятся близкие? Как приняли друзья ваше желание писать книги?
— Это было… своеобразно.
Мой муж, Дмитрий Гаврилов, тоже автор. Но он специализируется на серьёзной литературе. Поэтому моё желание попробовать себя в романтическом фэнтези он воспринял без энтузиазма, но оказал огромную поддержку. Собственно, он был единственным, кто меня поддержал.
От друзей я очень долгое время пряталась. Потому что друзья, в большинстве своём, тоже люди серьёзные, и среди них тоже много «серьёзных авторов», и сам факт того, что я взялась за романтическое фэнтези, грозил минимум бесконечными насмешками.
Сейчас друзья воспринимают эту тему нормально, а некоторые даже «подсели».
Ну а близкие… за исключением мужа, просят бросить литературу и вернуться в менеджмент. Они считают, что работать по четырнадцать часов в сутки, практически без выходных, это ненормально и слишком вредно.
 
— Вы оптимист по жизни? Какое место занимает юмор в Вашей повседневной жизни?
— Скорее да, чем нет — то есть в большинстве случаев я всё-таки оптимист. А юмор — исключительно по настроению, но я думаю, свою важную роль он играет. Довольно часто возникают ситуации, на которые без юмора смотреть просто невозможно.
 
— Как Вы считаете, может ли писатель изменить мир своими книгами? Или литература — это только развлечение?
— Я думаю, что может. Вероятно, не весь, но какой-то его «кусочек» — точно.
Но я не понимаю, зачем… По мне, этот мир и без вмешательства писателей прекрасен. Просто нужно уметь видеть его красоту.
 
— Как Вы относитесь к идее мирового Зла? К реальности его существования, к повсеместному распространению идей насилия и пр…
— Никак не отношусь, я в это не верю. Я вижу причины распространения идей насилия и прочего подобного в том, что негативные эмоции сильней позитивных, они имеют больше власти над нами.
На негативные эмоции проще «подсесть» и «подсадить», поэтому они популярнее. А там, где популярность — рейтинги и деньги, и вот уже по всем телевизионным каналам кровавые новости и сериалы про наёмных убийц и тюрьму.
Но я верю, когда-нибудь человечеству надоест сидеть в этой ловушке, и всё изменится. Дождь не может идти вечно.
 
— Что для Вас значит эмоция «страх»? Например, «страх смерти». Есть что-то, чего Вы боитесь?
— В моём понимании страх — это негативная, разрушающая эмоция, от которой нужно избавляться.
Чего боюсь я? Вот знаете, конкретно в данный момент, в эту секунду — ничего.
 
— В какой степени Вы сами присутствуете на страницах своих книг?
— Когда как. Вообще, я стараюсь туда что называется «не лезть», но какие-то черты характера и взгляды всё-таки просачиваются.
Книга, где меня действительно много — «Счастье вдруг, или История маленького дракона». Вот там я разгулялась, да… Причём сразу в двух персонажах.
 
— Ваши герои яркие, благородные и узнаваемые. Вы берете реальных людей как прототип для персонажей или ситуации, которые действительно происходили в жизни?
— Знакомых я не описываю никогда! То есть было пару «грешков» в самом начале, а сейчас нет, ни в коем случае. Просто практика показала, что многие вещи, описанные в книге, для прототипа сбываются в жизни. Мне этого не надо, я не готова нести такую ответственность. Даже при том, что пишу в основном романтику.
А ситуации беру, и довольно часто.
Литература должна быть реалистичной — то есть восприниматься как реальность, даже если речь про эльфов и гномов. И присутствие в книгах ситуаций из реальной жизни просто неизбежно.
 
— Ваши книги оказывают влияние на Вашу жизнь?
— Да, но, наверное, не так, как можно было бы подумать.
Я имею нехорошую привычку глубоко погружаться в образ главной героини. И это отражается на моём поведении в реальности. Люди, которые общаются со мной редко, списывают всё на настроение. А те, кто общается постоянно, временами искренне угорают.
Наверное, именно поэтому я всё чаще выбираю в качестве героинь неунывающих оптимисток. И совершенно не могу писать стерв, кстати.
 
— Что для Вас значит «быть счастливой»? Говорят, что только в несчастье человек борется, меняется и создает что-то новое.
— Совершенно избитый афоризм, в котором немногие способны увидеть мудрость: «Если хочешь быть счастливым, будь им». Вот для меня быть счастливой — это быть счастливой. И я не знаю, как объяснить иначе. Лично мне пояснений не требуется.
И я не согласна с тем, что только в несчастье человек способен на что-то. Лично я в несчастье мало на что способна.
Лично меня счастье не расхолаживает, а окрыляет. Я постоянно, ежесекундно, стремлюсь к этому состоянию, даже… если я в нём уже нахожусь.
 
— Любимые авторы и произведения?
— У меня сейчас период переосмысления ценностей, и «любимые авторы и произведения» тоже под это переосмысление подпали.
Наверное, в данный момент только Сергей Лукъяненко. А из произведений — «Ночной Дозор», «Дневной Дозор» и «Непоседа».
 
— Над каким проектом работаете сейчас?
— В данный момент все силы и время посвящены циклу «Академия стихий». Это цикл романов о девушке-попаданке, которую волею судеб занесло, как не сложно догадаться, в другой мир, где ей предстоит… многое.
Цикл пишется в соавторстве с замечательным автором Натальей Жильцовой.
Первая книга «Танец Огня» открывает новую серию издательства «ЭКСМО» под названием «Академия магии».

Беседовала Ула Сенкович

 

 

 

 

 

 

 

Представляем. Олег Кожин
Олег Кожин — российский писатель, автор книги «Охота на удачу», вышедшей в 2014 году в издательстве АСТ. Неоднократно публиковался в журналах «Полдень, 21 век», «Машины и механизмы», «Знание — сила. Фантастика», «Уральский следопыт», «ФанCity», «Меридиан», «Фантастика и Детективы», «Север», «Реальность фантастики», «DARKER», а также межавторских сборниках.
 
— Олег, расскажи, как, собственно, ты начал писать?
— Пальцами, на клавиатуре. Еще раньше — ручкой, в школьной тетради в клеточку.
Если говорить о каких-то серьезных попытках, то дело было так: в далеком холодном Норильске зима длится девять месяцев в году. Все это время надо чем-то себя занимать, потому как на улицу особо не выйдешь: то мороз минус сорок, то пурга двадцать метров в секунду. С интернетами там беда (дорого и медленно), поэтому сильно развиты локальные сети. И вот на одной такой сети замутили конкурс, по типу «Рваной грелки». Только срок написания сократили до 48 часов. Я написал на конкурс коротенький рассказ, заканчивающийся перерезанной глоткой, чем очень порадовал читательскую аудиторию. Вот, наверное, победу в этом конкурсе и можно считать отправной точкой.
 
— Ты пишешь в жанре хоррора. Почему именно такой выбор? Пробовал ли себя в других жанрах?
— Писать приходилось разное. Начинал с хоррора. Пробовал себя в фантастике. Немного баловался фэнтези. Даже реалистичную прозу писал, из жизни улиц, типа. Хвала всем богам, сейчас этих экспериментов не найти даже на моем компьютере. Со временем понял, что хоррор (и его производные) у меня получается лучше всего. На этом и остановился.
 
— Каким образом вышел на «Даркер» и начал с ним сотрудничать?
— Нашел журнал в сети. Сперва отнесся скептически, подумал, баловство какое-то. Потом изредка заходил и убеждался с каждым разом, что у ребят все серьезно, что там действительно собрались фанаты своего дела. Постепенно фанаты перековались в самых настоящих профессионалов, но к тому времени я уже прочно завяз в дружбе с этим изданием. Кстати, с «Даркера» денег за публикацию не беру. Это моя принципиальная позиция.
 
— У твох романов тернистый путь. Сколько всего ты их написал? Как получилось, что именно «Охота на удачу» увидела свет в бумаге?
— Три. «Охота на удачу» — третий. Два первых я когда-нибудь допилю до категории «не стыдно показать редактору». Но не сейчас. Переписывать старые вещи — занятие сложное и, зачастую, ненужное. Иногда проще написать заново. А с «Охотой на удачу» просто повезло. Стечение обстоятельств и участие неравнодушных людей позволило этой книге увидеть свет. Книге, где столько говорится о везении, просто обязано было повезти.
 
— Твоя книга была представлена на презентации. Где и как она проходила?
— Презентовали в Петрозаводске, в клубе «Бегемот». До уровня столичных презентаций я еще не дорос, а вот в Карелии меня знают. Правда, больше как общественного деятеля, чем писателя, но все же. На презентацию пришло много народу, большей частью друзья и знакомые. Поговорили о литературе, о хорроре, о книге, немного об авторе, устроили автограф-сессию, да и разошлись, как это принято говорить «уставшие, но довольные». Я так точно остался доволен. И «Буквоед», который за вечер продал все тридцать экземпляров, что у них были.
 
— Работа с издательством. Как всё проходило? И что будешь учитывать в следующий раз?
— На редкость безболезненно и мягко. Такую тактичную и вежливую редакцию, как «Астрель-СПб» — еще поискать. Чертовски понравилось работать с Ирой Епифановой, моим редактором. На будущее буду учитывать, что такая возня с молодыми авторами, это скорее исключение, чем правило. Встретить такое отношение к начинающим литераторам где-то, кроме «Астрели-Спб», пока не довелось.
 
— При заключении договора с издательством есть какая-то возможность обезопасить себя или же автору-новичку лучше подписывать и не ломать голову?
— Я скажу тебе так — страшилки и жутики про злобные издательства, которые спят и видят, как бы похитить у автора его нетленку, по большому счету именно что страшилки и жутики. Нет, конечно всякое бывает, но в большинстве своем все ключевые игроки работают в правовом русле. Большинство бед и проблем от невнимательности. Это вне контекста, литература там или банковский кредит, суть одна. Никогда не подписывайте контракт, не читая. Не понятно? Проконсультируйтесь. Не нравится? Не соглашайтесь. Ну а если согласились, то пеняйте только на себя.
 
— Чьи произведения нравится читать самому? Или, может, есть любимые авторы, у которых приятно читать всё?
— Очень много всего. Не люблю выделять кого-то одного, при всем многообразии авторов. Тем более, что у всех случаются взлеты и падения, и наряду с успешными или даже шедевральными книгами, у одного и того же автора могут быть проходные или попросту дерьмовые. А вообще, очень люблю Гарта Маренги. Он реально крутой.
 
— Не могу не задать вопрос о фольклористике в твоих произведениях. Они есть в романе, они — основа в «Снегурочке» — рассказе-победителе конкурса «Чертова дюжина». Почему ты решил их использовать?
— Все мы на сказках выросли, и все в какие-то моменты жизни боялись Бабу Ягу и Кощея Бессмертного. Я люблю сказки, особенно страшные. Люблю фольклор, — это настоящая сокровищница сюжетов и образов. Это общие архетипичные страхи, одинаково влияющие на каждого, кто рос на русских сказках. Ну и к тому же я считаю, что живя в России, стоит писать о нашей, родной нечисти, а не о вервольфах или опостылевших вампирах. Наша нечисть ничуть не менее колоритна и страшна, чем забугорная.
 
— Есть ли любимый персонаж? Или каждый любимый по-своему?
— Нет таких. Я симпатизирую каждому по-своему. Несимпатичные мне персонажи долго не живут.
 
— Расскажи, как пришла идея написать «Охоту на удачу»?
— Когда б вы знали, из какого сора… увидел танцующего нищего. Серьезно. Вот из такой мелочи роман и вырос. Этот человек уже несколько лет как умер, но в «Охоте на удачу» он продолжает жить в качестве бригадира сборщиков Оба-на.
 
— У тебя есть помощники-редакторы, которые в процессе написания той или иной вещи читают текст, критикуют и дают советы?
— Самый жестокий редактор и непримиримый критик — моя жена. На первых порах, когда я только-только начинал публиковаться, она нещадно рубила мои тексты, заставляя меня переписывать некоторые эпизоды по несколько раз. Недавно вычитала таки мой старенький роман. Исчиркала ручкой всю рукопись. Даже боюсь заглядывать в правки.
На самом деле такой въедливый читатель — большая удача для автора. Где надо — похвалит, где надо — носом ткнет. У меня еще есть небольшая группа бета-ридеров. Тоже очень полезная штука. Мало того, что люди из разных областей знаний способны заметить ошибки, которые автору не видны, так еще и групповое прочесывание текста очень положительно влияет на финальную версию рассказа или романа.
 
— Много фанарта есть по твоим произведениям? Иллюстрации к «Снегурочке» видела. А ещё?
— К «Снегурочке» как раз не фанарт, а профессиональные рисунки. У меня вообще преимущественно оформление из журналов, книг. Это всегда очень круто, посмотреть, как другие люди воспринимают придуманные тобою миры. Но как такового фанарта у меня немного.
 
— Каким, по твоему мнению, должен быть сегодняшний роман, чтобы его взяло издательство и приняли читатели?
— Продаваемым. Как ни прискорбно, но это, по большому счету, единственный критерий, который волнует издательства. Читатель же готов потреблять то, что ему нравится, и желательно в неограниченных количествах. Отсюда некоторые перекосы в издательской политике. Есть спрос на попаданцев? Ок, завалим прилавки десантами из будущего! До сих пор в книжных огромное количество романов на тему «наши в прошлом». И, судя по всему, поток не уменьшается. Поперли «Сумерки»? Срочно завалить прилавки вампирской прозой! Заметили, сколько вампирских саг нарисовалось в последнее время? Сегодня при удачном маркетинге и вложении в рекламу можно продать все, что угодно, даже откровенный шлак. Своя аудитория найдется. Так что намереваясь продать роман, нужно четко понимать ЦА.
 
— Чем увлекаешься помимо писательства?
— Сталкинг. Туризм. Но это дело такое, времязатратное. Поэтому в последние годы я не часто куда-то выбираюсь. Дети отъедают львиную долю личного времени. Сейчас писательство — это основное. И да, ты права, это именно увлечение.
 
— Что помогает творческому процессу, а что отвлекает?
— Помогает тишина и горячий чай с лимоном. Отвлекает — все остальное. Особенно интернет. Отключайте его к едрене фене, когда пишете.
 
— Что бы хотелось тебе увидеть на сегодняшнем книжном рынке? Чего там не хватает?
На отечественном книжном рынке много чего не хватает. Хорошего русского хоррора не хватает. Русского же городского фэнтези не хватает. Хороших добрых книг для подростков — чертовски мало. Мало таймпанка. Издатель не любит эксперименты. Издатель любит стабильный доход.
 
— Что молодому автору лучше не делать (в литературном смысле), чтобы не потерять себя?
— Я сам еще молодой автор, кто бы мне рассказал, чего не делать? Попробую, разве что… перестаньте сравнивать себя с кем бы то ни было. Все проходят через период подражания. Всем в определенное время хочется писать как «этот парень, который написал вот тот крутой роман». Но если есть желание стать самостоятельной литературной единицей, следует отходить от чужого стиля и нарабатывать свой. Не беспокойтесь, читатель сам за вас навесит ярлык на ваше творчество. Вы все равно будете на кого-нибудь похожи.
 
— Риторический вопрос: что значит быть счастливым?
— В окружении любимых людей заниматься любимым делом. По мне — хорошая формула. Стараюсь ее придерживаться.
 
— Над каким проектом работаешь в данное время?
— Пишу. Я все время что-нибудь пишу. До конца года хочу успеть написать еще два рассказа и закончить роман с рабочим названием «Забытые богом». Это будет своеобразный мистический постапокалипсис со множеством героев, смертей и загадочных событий. Любителям «Сталкера» — однозначно мимо.

Беседовала Сворн Турайсеген
 
ИМХО. Меллори Елена. Контрабанда мечты
Наши родители простые контрабандисты. Правда, непростого товара. Мечты. Свои несбывшиеся мечты они сделали частью нашей жизни. Одевали нас в ту одежду, которая нравилась им, а не нам. Даже игрушки покупали часто для себя. «О, какой отличный паровозик с железной дорогой, мне б такой. Куплю Свете». А Света хочет плюшевого мишку, но ведь папа точно знает, что железная дорога ей нужнее. А потом паровозик и рельсы, в первый день с азартом собранные отцом, пылятся в коробке на дальней полке.
Не получилось в детстве стать танцовщицей — ходи-ка ты, доченька, на балет. И то, что тебе это никак не нравится, в расчет не принимается. Не срослось с медициной, а поступай-ка ты, родной сыночек, в медицинский. От крови тебя мутит? Перемелется. Ставили целью хорошие оценки, несмотря на реальные способности. Спорт — это главное для мальчика, никакого брейк-данса. Иди в модели, я же выиграла конкурс «Мисс Урюпинск», а ты должна стать «Мисс Вселенная». Запрещали. Заставляли. Давили.
Свои представления о том, какой должна быть наша жизнь и наши друзья, они с уверенностью делали реальностью. «Катя слишком вызывающая, у Жени семья неблагополучная, они тебя ничему хорошему научить не могут. Они тебе не ровня». Родители лепили нашу жизнь даже по мелочам. Хорошо погулявшие в юности мамы редко отпускали своих детей гулять допоздна. Курящие отцы могли и врезать сыну за найденную пачку сигарет. Они хотели как лучше, это бесспорно. Но добивались часто обратного. Протеста. Ссор. Скандалов. Непослушания.
Не становитесь такими, как они. Дайте детям возможность воплощать в свою жизньсвои мечты. Направлять и помогать не значит требовать и диктовать. Любить музыку или книги не заставишь. Свои мечты другому не пришьешь. Не давите на своих детей. Прислушайтесь к их желаниям и устремлениям. Не заставляйте кого-то втискиваться в вашу шкуру. Лучше займитесь контрабандой любви и поддерживайте их во всем.
 
Меллори Елена
Стихи. Найко Елена. Забери меня ветер
 
Забери меня, ветер,
Забери ты отсюда, пролетающий ветер,
хочешь, облаком буду,
льдом на дальней планете,
да хоть светом из окон…
Без надежды усопшей не могу я тут больше.
Хочешь, стану ничтожным я песком на подошвах,
но ничто пусть не сможет мне напомнить о прошлом.
Улечу без прощаний,
просто пообещай мне:
там
не будет печали.
Мне же много не нужно: только лаской по сердцу,
только угол без стужи,
только с краю согреться рядом с чьим-то свеченьем,
но в реальности пресной
не хватило мне места.
Мой пожар не замечен, мой запал обесточен,
обнадёжиться нечем,
вера порвана в клочья,
от души нараспашку не осталось и трети…
Забери меня, ветер!

 
Стихи. С Радостью
ветер-в-лицо
 
Ночь расстелила в небе другое знамя. Время решать, что делать и как мне быть. Я допишу всё то, что случится с нами, в книгу моей, а значит, твоей судьбы. Было темнее, нынче — кошмар весь вышел, ветер порывом отзвуки волн несёт. Господи, детка, живо ко мне на крышу — или ты снова, СНОООВА пропустишь всё. Вихрем в лицо, и руки — в твоих карманах, солнце глядит, как будто в дверной проём. То, что горит, и то, что нас дальше манит — только одно желание быть вдвоём. Истинный кайф — гулять до последней ночи, месяц висит, улыбчивый и большой. Дай-ка мне книжку. Я допишу полстрочки. Что-то про то, что всё будет хорошо.
Проза. Фэнтези. Табакерка Бунтарская сага
Этот мир родился бунтарем. Бывают миры тихони, бывают — зануды, даже философы встречаются, ну а этот, как только возник, так и решил: «Я дикий и необузданный, непредсказуемый и взрывной. Бунтарь, одним словом».
Молод был, вот и чудил — искал, экспериментировал, опрокидывал устои. Вернее, он думал, что молод — сложно говорить о возрасте, если время появляется вместе с тобой. Но чувствовал себя именно таким — чудесно и счастливо юным.
В ходе экспериментов выяснилось: опровергать нужно с умом. Нельзя вдруг сделать длину теплой, а фиолетовое звонким — все сбивалось, путалось, и у мира начинался раздражающий зуд во всех разболтанных константах. Да и маетно увязывать каждую мелочь в стройную рабочую систему. Мир соорудил зеленые восходы, моря, поющие во время шторма, песок-прилипалу, и на этом успокоился.
Он нашел новое занятие — заселил себя живыми тварями. Вот уж где минимум хлопот и простор для фантазии. Хочешь — восемь ног у зверушки будет, хочешь — ни одной. Вскоре по миру скакали и летали, ползали и плавали бесчисленные орды самых разнообразных животных. Конечно же, все как один, бунтари. В папу. Сначала мир заботливо ухаживал за ними, мало ли, повымирают без надзора. Потом присматривал уже вполглаза — все как-то само собой сплелось и заработало, изредка создавал что-то совсем уже чудообразное и с легким интересом наблюдал — выкарабкается ли? Иногда выкарабкивалось, иногда нет. Приелось.
Не хватало миру чего-то важного. А чего — непонятно. Пустота внутри, хоть и заполнен до отказа.
Загрустил мир, затосковал. Эксперименты не радуют, оригинальничать не тянет.
— Человеков тебе надо, — посоветовал один из старших. — Без них ты одна обманка и показуха. Творить уже умеешь, теперь нужно найти — для кого.
— Вот еще! — возмутился бунтарь. — За ними же не уследишь, расползутся и начнут свои порядки устраивать.
— Начнут, — согласно кивнул старший. — И это здорово. Каждый мир похож на своих людей, каждый человек находит себе мир по душе.
Мир уже видел человеков — заглядывал из любопытства к соседям. Кутерьмы много, почтения никакого. Мелкие, суетливые, и при этом — каждый себе на уме.
А тоска не проходила. Не то чтобы росла или становилось хуже, нет. Было просто никак, и от этого «никак» делалось так невыносимо, что уж лучше бы «хуже».
«Так и захиреть недолго, — испугался мир. — Ладно. Надо — значит надо!»
Откуда берутся человеки, мир не знал. Не вырастают же, как плесень, и в самом деле. Пробовал сконструировать — ничего не вышло, только толпа кивающих болванчиков. Не то.
Мир решил переманить парочку у других. На развод. Это же не кража — вон сколько их по соседним мирам бегает. Только если уж заводить у себя поголовье, то бунтарское! Не тихонь каких-нибудь — победителей.
К делу подошел основательно — создавал аватары и вел претендентов путанными контрабандистскими тропками. Какая наживка заставит самых лучших человеков пройти до конца? Алчность, месть, вожделение? Мир тащил за собой погони из храбрых бойцов, жаждущих расплаты женщин, теряя по дороге трусов и слабаков. «Уж с такой породой скучно не будет, — мечтал бунтарь. — Злые, находчивые, устремлённые. Как я».
Немногие доходили. Ещё меньше осталось: никого. Они сбегали, находили тайные лазейки и исчезали. Умирая от голода, сбивая пальцы в кровь и проклиная судьбу. Они называли мир Адом.
Он пытался снова и снова, привык ходить в человеческой шкуре, соблазнял и искушал, заманивал и перекрывал пути отступления… И, наконец, сдался.
Это чувство, которое пустота и тоска, — мир знал теперь, как оно называется: одиночество. Кому зеленые восходы, если никто ими не любуется, кому поющие моря, если никто не слышит их голоса, и песок-прилипала ни к чему, если его струйки не щекочут босые ступни.
«Я бунтарь, — говорил мир самому себе, — мне не нужна компания. Мне и так хорошо». Только звезды становились тусклее, волны не взбивали барашки пены, и даже животные ложились на землю, укладывая на лапы понурые морды.
Пока…
— Ой, смотри, какое облако! Как птичка с двумя хвостами.
— А горы, горы посмотри какие! Они же пахнут ночью, правда? Теперь это будут Великие Ночные Горы!
Они не были похожи на бунтарей, они были слабыми и неуклюжими. Чересчур любознательными и неосторожными. А еще они принялись давать имена всему подряд и от души восхищались новым домом.
«Вот же бестолковые, — ворчал мир. — Позор, а не человеки».
А сам аккуратно отодвигал от ищущей ладони ветви с ядовитой ягодой, засыпал землей ямки на пути и зажигал в небе самые яркие причудливые созвездия.
Тонкие пальцы сплетали стебли в пышный венок, ноготок щелкнул по голубому лепестку.
— Мне кажется, он должен быть белым, — девушка задумчиво провела рукой по верхушкам зарослей. — Да, именно белым, с нежно-желтой серединкой.
— Ты права, голубой тут совсем ни к чему, не смотрится, — согласился парень.
Мир с обидой разглядывал лепестки: «Голубой им не нравится, отличный оттенок. Фантазеры! Навязались на мою голову».
Небо на горизонте бледнело, ночь сползала с ромашкового поля и двух спящих фигур с белыми цветами в волосах.
Мир-бунтарь удовлетворенно урчал над своими человеками легким ветерком и гомоном утренних птах. Ждал пробуждения.
Стихи. Лисовская Виктория. Воскресенье
Воскресенье. И первый декабрьский снег. Зимний воздух хрустален, прозрачно свеж… Пролетает над городом человек, словно яви и сна уже стёрт рубеж. Было проще, наверное, взять такси, затеряться в толпе на виду у всех…
— Он летит?
— Это чудо…
— Какой-то псих!
Воскресенье. И первый декабрьский снег…
Я хочу разглядеть его. У окна, как в кино, замираю, едва дыша.
— Прямо с неба он, что ли, спустился к нам?..
Вижу серую куртку и красный шарф. Нараспашку окно, снег впуская в дом, открываю. Окликнуть его хочу… Обернулся! Ресницы покрыты льдом, шарф небрежно спускается по плечу. Я, как будто немая, машу рукой. Улыбнулся. Летит к моему окну…
— Здравствуй… хоть и не знаю, кто ты такой, но — летим! Не оставишь меня одну?
Улыбается. В карих глазах — печаль. Но, помедлив, он вдруг говорит:
— Держись! Только я никогда ещё не встречал никого, кто свою мне доверит жизнь.
И стремительно руку мне подаёт. Я шагаю навстречу… И мы летим! Обнимает меня. Первый снег. Полёт. И ни тени сомнения на пути.
Возвращаемся в сумерках. Пятый час. Он неловко целует меня в висок. Я ему говорю:
— Прилетай на чай в воскресенье. Погреешься хоть часок.
Зажигаются звёзды. Совсем темно… Прижимаю ладони к его груди.
— Я приду. Лишь открытым оставь окно.
— Только будь осторожен. Не упади.
Стихи. HopeWell, анс
HopeWell
 
Наши алые паруса
 
Ты говоришь мне: «Чёт», я отвечаю: «Нечет».
Время рекой течет по перепутьям млечным.
Там, у отвесных скал, бьется корабль с волнами.
Алые паруса.
Значит, пришли за нами.
 
Значит, не зря Ассоль нас зазывала ветром.
Значит, не зря…
А соль — просто беда-примета.
Значит, не зря дорог нас перепутье учит.
Ты говоришь мне: «Бог», я отвечаю: «Случай».
 
Ты говоришь: «Стоять!», я отвечаю: «В небо!»
Нам ли с тобой не знать грань между «быль» и «небыль»?
Нам ли не верить снам и не бояться были?
Алые паруса.
 
Жаль, что уже уплыли.
 
анс

"… О чем ты там бормочешь? — О судьбе..."
 
Едва в небесах возникает абстракция страха
За нашу судьбу, чье исконное таинство свято,
И трудно вдали различить — пьедестал или плаха,
За все прегрешенья и муки в итоге расплата…
Что повод, что вывод, что следствие, что исключенье,
Что было в гадальную книгу начертано скупо? —
Начало. Усталость. Влечение и излеченье.
Покой. Паутина, и пахнет капустой из супа…
— Все точно, мадам, или только, увы, вероятно?
— Тур вальса, мадам, или сразу турне в дортуары? —
Гадальная книга о том повествует невнятно,
Доносится звон хрусталя, или звон стеклотары…
Но дама с горчинкой отлична от женщины с перцем,
Игрой полутонов за тонкою тканью метафор.
Началом конца. Лейтмотивом. Мелодикой. Скерцо.
Печать авантюры — судьба флибустьера и графа…
Тасуя колоду, где только знакомые лица,
И есть совокупность, но нет единения, братства…
Гадальная книга открыта на главной странице.
На чистой странице. Ни слез. Ни любви. Ни богатства…
И плюнув на все, и решив выбирать из колоды
Действительных членов для клуба любителей пива,
Пролистывать книгу судьбы — и страницы, и годы…
Пролистывать жизнь, но со вкусом и неторопливо…
Проза. Реализм. Шев Вит. Пуля. 7Н14
Вместо предисловия:
из статьи Владислава Дворянинова «Несколько слов
о снайпер-патроне»
 
С удовольствием сообщаю, что с конца прошлого года [1999] начат серийный выпуск модернизированного 7,62-мм винтовочного снайперского патрона под индексом 7Н14. Этот патрон по кучности стрельбы равноценен патрону 7Н1 (т.е. ЦП), но существенно превосходит его по бронебойному действию благодаря введению в конструкцию пули заостренного закаленного стального сердечника вместо тупоконечного из стали 10.
Ведутся и другие работы по улучшению характеристик наших валовых патронов всех калибров. Поэтому нет никакой необходимости в заимствовании иностранных патронов или переходе на патроны НАТО, как пишут некоторые горячие головы. Наши патроны и оружие мало в чем уступают лучшим иностранным образцам, а по ряду характеристик превосходят их.
Из статьи Владислава Дворянинова «Несколько слов
о снайпер-патроне»

 

 

 
***
 
С самого рождения я чувствовала себя особенной. С каждой прожитой минутой во мне все больше и больше усиливалось ощущение того, что я не такая, как все. Нет, конечно, внешне я практически не отличалась от своих многочисленных сестер, но отношение к моей персоне было явно другим — с самого рождения. Я определенно была рождена для какой-то высшей цели, с каким-то высшим смыслом. Я знала: я смогу добиться в жизни гораздо большего, чем остальные. Ну, по крайней мере — гораздо большего, чем многие.
Конечно, мы все родились на одном заводе. Но разве меня можно сравнить, например, с этой толпой одноликих «7.62», которые важничают только до того момента, как попадают в общий ящик для патронов? Сколько их там оказывается вместе? Около тысячи… и все знают, что после этого им заказана только одна дорога — на стрельбище.
Может быть, кому-то повезет, и она окажется в немногочисленной партии, которую отправят воевать на восток или на юг. И все равно — шанс один из тысячи… да что там — один на миллион, а может, и меньше, что ты окажешься действительно полезной, что тебя заметят, тебя выпустят кому-нибудь в сердце, а не в воздух, не в скалы или просто — по веткам. А все остальные — увы!
Грустно, конечно, осознавать то, что столько твоих молодых сестер пропадает вот так — повидав практически только одну дорогу — от завода на какое-нибудь очередное стрельбище. И все, что они увидят в жизни — это полупьяный прапор, отдающий тебя пацану лет восемнадцати, и белая мишень с черным кружком посередине. Раз — и ты валяешься в какой-нибудь канаве среди тысячи, миллиона таких же неудачников. На тебя не то что не посмотрят, тебя еще и сапогом пнут… если, конечно, когда-нибудь вообще на тебя наткнутся.
Но, судя по всему, сейчас их это не слишком беспокоит. Пока мы идем по конвейеру, они чувствуют себя героинями, не замечая небольших различий, например, в том, что голову я держу совсем по-другому, а уж то, что внутри моей головки — и вовсе для них непостижимо. Ну и пусть — меня это нисколько не тревожит.
Все становится ясно в тот момент, когда они попадают чуть ли не валом в огромный, плохо сбитый деревянный ящик, а меня аккуратно и заботливо укладывают на поролон в маленькую картонную коробочку. Вот тогда в их глазах начинает читаться ужас вперемешку со страхом — как же так, мы оказывается, неодинаковые! Да, девочки, я не совсем такая, как вы, но вам этого уже не понять…
 
***
 
Вот практически каждый вечер я задумываюсь — а что я здесь делаю? Что знают обо мне эти люди, которым я так мило улыбаюсь, что знают обо мне те, с кем я работаю? Что они про меня думают? Ну да, милая, симпатичная, с чувством юмора. Да. Знали бы они, знали бы они…
Ну а с другой стороны — ведь многие дети из очень обеспеченных семей на западе подрабатывают в ресторанах или еще где-нибудь во время каникул, да и не только во время каникул. Да, многие. Я забыла добавить — бывших. Из бывших семей.
И вообще — что мы знаем о людях, с которыми видимся каждый день, да что там видимся — даже живем вместе? Кто они на самом деле, кем были до того, как мы их встретили, что вообще у них в голове творится?
Вот взять отца, например. Кем он был на самом деле? Да ладно, что там. Вот, например, проходит несколько лет, я открываю собственный бизнес, и кто-нибудь, с кем я сейчас работаю, приходит ко мне устраиваться на работу… ага... А что, вот прикол! Или еще лучше — какой-нибудь постоянный клиент… а я ему так: вы знаете, мы скряг не принимаем… вы же мне на чай ни цента не оставили… ха!
 
***
 
Нет, я другая.
Я лучше, я точнее, быстрее, я могу пройти там, где вы не сможете, я смогу дойти до своей цели, даже если мне придется пройти через самый страшный армейский бронежилет, я смогу попасть в то сердце, ради которого рождена!
Я могу поразить любое сердце.
 
***
 
На самом деле ерунда это все, конечно. Так не бывает. Да, не бывает. Бывает по-другому. Бывает, что твоим постоянным клиентом может оказаться тот самый человек… да ладно, даже думать об этом не хочу. И главное — как обычно, ты узнаешь об этом, когда уже успела в него втюриться… Дура.
— Пуля! Пятый столик! — О, это меня. Да, кликуха у меня подходящая… Пуля. А что? Хорошая девочка, везде успеваю, быстрая…
А еще могу зацепить. За сердце. Но что теперь это значит?.. Мама говорила — нужно вынуть его из сердца и выкинуть… как занозу. Как пулю, ага.
 
***
 
Но, конечно, я рождена не для сердца малолетнего юнца, который только сошел со школьной скамьи и еще жизни настоящей-то не нюхал. Нет, конечно... Я уверена, что моим избранником станет мужчина с наверняка непростой и интересной судьбой, наверняка сильный и серьезный… может быть, даже с сединой и с бородой… Но, собственно — какая разница, как он будет выглядеть. Это будет сердце, которое смогу поразить только Я! И в этом все дело. В этом наша разница...
 
***
Ничего. Я взрослая, я сильная, я, можно сказать, стальная, как железный Феликс… хоть пули отливай. Да, еще я же умная! Я же не такая, как остальные девочки — официантки-цветочки-одуванчики. Я знаю, что мне нужно. Я умею ждать. Я умею планировать, я… Черт побери, я много чего умею!
 
***

Да, я понимаю, что до нашей встречи должно пройти какое-то время, возможно, немало времени. Но ничего, я могу подождать. Если знаешь, ради чего ждешь — то это не так страшно. Ничего — это только закаляет характер, делает тверже! Хотя, казалось бы — куда уж тверже?

***
 
Mail to<Amur>
Есть работа. Как с вами встретиться?
 
Mail to<guest>
Описание и фото по почте, после изучения я сообщу вам номер счета для частичной предоплаты. В случае положительного решения дела перечислите туда же остаток.
 
Mail to<Amur>
А у вас бывают неудачи?
 
Mail to<guest>
Пока не было. Но, надеюсь, вы знаете, что я предоставляю шанс. Если что-то пойдет не так (промашка, осечка), то продолжения не будет.
 
Mail to<Amur>
То есть вы делаете только один выстрел? Если все проходит удачно — то хорошо, а если нет — то вы бросаете дело?
 
Mail to<guest>
Я не бросаю. Я предоставляю судьбе решать. Вообще-то я не промахиваюсь. Статистика есть. Наверное, видели?
 
Mail to<Amur>
Вообще-то у вас хорошая репутация, хотя меня предупреждали, что у вас есть определенные странности… что вы на этапе «знакомства» можете отказаться без причины… Можно еще вопрос? А почему Амур?
 
Mail to<guest>
Отказываю я только в том случае, если поводы для «наказания» недостаточно убедительны или просьба исходит от человека, которому я не доверяю. А с ником все просто — я всегда целюсь в сердце. Это надежно, поверьте.
 
Mail to<Amur>
А как же бронежилеты? Это не входит в список форс-мажора?
 
Mail to<guest>
Помилуйте! Вы, видно, не работаете охранником. Броники — для ПМ, Беретты… Я работаю с СВД, а эта штука с 200 метров способна пробить канализационный люк. А вы говорите броник… смешно!
 
Mail to<Amur>
Ну что ж, убедили…
Я отсылаю файлы с информацией.
Не волнуйтесь, семьи нет, никто плакать не будет…
 
Mail to<guest>
Смешно.
До связи.
 
***
 
Mail to<guest>
Я изучил документы. Меня, признаться, несколько удивила просьба, но, в общем, все устраивает. После перечисления денег я начну подготовку, которая может занять до трёх месяцев. После этого ждите известий. Если их не будет — забудьте про нашу переписку. Если будут — переведете остаток. Все понятно?
 
Mail to<Amur>
Конечно. Завтра будет перевод.
Удачи.
 
Mail to<guest>
Удача нужна вам. Мне нужна только хорошая пуля.
 
***
 
Пожалуй, это будет мой последний заказ. Независимо от исхода дела. Годы все-таки уже не те. Да и куда мне гнаться? С кем соревноваться? Нет, пожалуй, надо ехать куда-нибудь в маленькую страну, организовать собственное дело. Охранный бизнес. Ха! А что! Буду защищать больших шишек от себя самого… Нет, сам не буду. Лучше буду учить.
Он встал и закрыл крышку ноутбука. Конечно, он мог совсем забыть о том, что такое работа, и до конца дней жить безбедно где-нибудь во Франции или Испании. Но жажда деятельности и ощущение того, что ты нужен, всегда были выше желания сидеть без дела.
Так было и после развала Совка — когда его подразделение «вдруг» стало ненужным, а проще говоря — опасным. И потом, когда обойдя множество частных контор, которые занимались охранным бизнесом, и поняв, что там нужны либо молодые накаченные «быки», которые не умели задавать вопросы, либо компьютерные и инженерные «гении», способные засунуть видеокамеру вам в задницу и потом с помощью компьютерного анализа определить, в каком ресторане вы обедали, он стал работать на себя.
Работа стрелка всегда была востребована, а опыт и связи, полученные при работе еще в Союзе, обеспечили хорошую репутацию в очень узких кругах. Он всегда выбирал сам — кого и за сколько. Он мог отказать кому угодно, если считал, что заказ необоснован. Он никогда не встречался с заказчиком или с кем-либо из его окружения, даже не разговаривал с ними по телефону.
Осторожность в выборе, точность в действиях — это то немногое, что он мог себе позволить. И еще у него была своя странность и слабость. Хотя это было не очень удивительно, учитывая его работу, призвание…
Он очень любил свое оружие. И все, что с ним было связано. Для постороннего человека могло бы показаться, что это явная шизофрения — человек разговаривает с винтовкой, с патронами, часами разглядывает прицел, ищет самые незначительные повреждения в прикладе… Но скажите, разве автогонщик, влюбленный до беспамятства в автоспорт, не ведет себя также со своей машиной? Разве художник, рисующий свою любимую картину, не относится также к полотну, к кистям?..
Вот и сейчас он бережно вытащил из аккуратной коробки, выложенной изнутри поролоном, один патрон и начал скрупулезно его разглядывать. Потом достал шлифовальную бумагу — 2000-й номер и стал очень аккуратно «доводить» и без того, казалось бы, идеально гладкую поверхность пули.
— Ну, здравствуй, моя дорогая. Экая ты у меня красивая! Сейчас мы тебе еще немного перышки почистим… ты у меня будешь самая главная, потому что самая крайняя… Ты ведь меня не подведешь, верно? Как такая красавица может подвести?.. А они действительно постарались, по сравнению с предыдущими ты — просто загляденье. Да и ложишься отлично…
 
Если бы кто-то вдруг случайно подслушал этот монолог, то мог бы подумать, что мужчина обращается к кому угодно, но только не к патрону для своей винтовки.
— Не просто к патрону, — возразил бы мне тот, кто вел монолог, — а к пуле «7Н14», одному из лучших творений постсоветской оружейной промышленности, которое смогли воплотить в жизнь!
Господи! Какая патетика...
 
Детали «крайней» операции (не только скалолазы и парашютисты не любят слово «последняя») уже были продуманы и подготовлены. Затраты на этот раз были не такими уж большими — как всегда, нашлись полезные люди в охране и среди многочисленных секретарш «околообъектных служащих».
То, что объекта могут предупредить о готовящемся нападении, его ничуть не волновало. Винтовка Драгунова, которую он использовал еще со времен Сирии, имела только один, как считали, достаточно серьезный недостаток — сильную шумность при выстреле. Но насчет канализационного люка с двухсот метров — это была правда.
А значит, волноваться нечего. Да и не станет уважающий себя бизнесмен надевать на серьезную встречу тяжелый броник. Тяжелый, армейский — вообще не станет. А обычный, нательный — действительно только от ПМ. Пусть надевает. И чувствует себя спокойнее. Нам это только на руку.
— Правда, моя дорогая? — он снова обратился к пуле, которая была отложена специально для этого «крайнего» выстрела.
После чего аккуратно уложил ее в небольшое отделение специально сшитой спортивной сумки.
— До твоего выхода на сцену осталось два часа, — сказал он напоследок пуле и закрыл сумку.
Меньше чем через час он уже был в небольшой комнате на четвертом этаже, на другой стороне улицы от маленького ресторанчика, в котором его «крайняя» цель назначила очередную встречу.
Спокойно, не торопясь, достал из тайника большой пластиковый кейс.
Положил на пол и открыл. Аккуратно собрал винтовку.
Поставил недалеко от окна треногу. Посмотрел еще раз внимательно через жалюзи на улицу и дома напротив. Все чисто.
Достал из сумки патрон, небольшой бинокль, наушник. Включил приемник, настроенный на «жучка» в ресторане. Достал небольшой кусок ткани, сел недалеко от окна и стал медленно протирать пулю, вглядываясь в немногочисленных прохожих и машины и слушая неровный шум от жучка.
— Будем ждать, — чуть слышно сказал он, обращаясь к пуле.
Через несколько минут напротив, на стоянке для особых гостей остановился большой черный «Ягуар».
— Он, как всегда, пунктуален, — тихо произнес стрелок, — это хорошо.
Почти одновременно открылись две двери черного лимузина: водитель пошел открывать заднюю дверь, охранник, выйдя из передней двери, деловито оглядывал улицу, поправляя пиджак.
— Костюм надо на заказ шить — у «комитетских» портных, а не покупать «от Армани», тогда кобура топорщиться не будет, — так же тихо и по-отцовски назидательно заметил стрелок, взяв в руки бинокль.
Водитель подошел к задней двери, открыл ее, и из машины вышел мужчина средних лет в дорогом костюме и с толстым портфелем. Спокойно, ни на кого не оглядываясь, мужчина прошел к двери ресторана, около которой его уже поджидал менеджер заведения.
Перебросившись по-приятельски парой слов, они вместе с телохранителем прошли внутрь. Через минуту ожил жучок. Еще через несколько минут ко входу ресторана подкатил «мерс», уже в сопровождении бронированного «Гелена». В отличие от первых посетителей, эти либо торопились, либо просто выглядели суетливо по-деловому.
— Воистину — чем мельче сошка, тем больше понтов. Как будто к концу света не успеют! Не волнуйтесь, мальчики, без вас точно не начнут! — поглядывая в бинокль, все так же тихо и назидательно прошептал стрелок.
Разговор посетителей его совершенно не интересовал, поэтому он даже не пытался прислушиваться к нему. Его слух работал только для того, чтобы отловить «ключевые фразы» или просто слова — типа «до встречи», «рад был с вами познакомиться» или что-нибудь наподобие этого. Он спокойно встал, поднял винтовку, посмотрел последний раз на пулю, тихонько произнес: «Удачи тебе», вложил пулю в затвор, поставил винтовку на треногу, настроил прицел.
— Кажется, наш выход, — тихо прошептал он пуле. Из потока слов его натренированный мозг выхватил фразу: «Ну что ж, кажется, основные моменты мы обговорили, готовьте документы и обсудим детали».
Он будет стрелять прямо через стекло, предварительно оклеенное пленкой, так что на улице выстрел будет слышно слабо. Маленькую дырочку в стекле на четвёртом этаже сразу заметить сложно, да и не до того им будет. А пока приедет группа зачистки и местные менты, он уже будет далеко.
Из дверей ресторана также быстро вышли «молодые дельцы» вместе с охраной, торопливо сели в свои «мерсы» и сорвались с места. Через минуту в ухе от жучка раздался звонок мобильного, «цель» ответила. Стрелок, как и его цель, никуда не торопился. Он просто стоял, держал винтовку на треноге, смотрел в прицел, вполуха слушал чей-то разговор через «жучок» и следил за своим дыханием. Оно должно быть ровным.
Вот его цель закончила разговор. Еще пару минут — и из двери ресторана появляется охранник, делая знак водителю. Тот выходит, направляется к задней дверце. Кажется, что время с этого момента начало сжиматься огромной невидимой пружиной. Все чувства обострились до предела.
Он как бы готовится к прыжку.
Вдох, сердце — стук; палец, плечо и щека прижались к прикладу, они практически одно целое, сердце — стук; охранник сделал шаг в сторону машины, сердце — стук.
Выдох, сердце — стук; палец лег на спусковой крючок и слегка его надавил, сердце — стук; глаз слился с «оптикой» и сеткой прицела, теперь это — одно целое, сердце — стук; охранник сделал второй шаг, сердце — стук.
Вдох. В проеме двери появилась «цель», попрощавшись с менеджером, сделала шаг на улицу… Выдох.
Цель сделала еще шаг, перекрестье, сердце — стук, палец, курок, затвор. Щелк. Пошла, родимая. Сердце — стук. Вдох.
 
Он посмотрел поверх оптики — из дверей ресторана за секунду до выстрела выбежала официантка, что-то крикнув «цели»… Во время выстрела цель немного повернулась, услышав окрик.
«Не вижу выходного отверстия… неужели действительно броник? Ладно, это уже не важно. Даже если он успел немного повернуться — все равно все должно было пройти идеально…» — он думал про себя, уже собираясь. Все, что смогут вспомнить соседи — это странного молчаливого старика, который жил в этой квартире последние пару месяцев, а потом вдруг пропал…
 
***
 
Этим утром он собирался особенно долго и как-то рассеянно. Странно. Вроде бы впереди — серьезная встреча, практически заключение соглашения, которого он так долго ждал. Но он не мог толком сконцентрироваться на этой мысли. Что тому было больше виной — весна, которая только начинала подогревать тихие улочки его любимого города, или очередное известие от СБ?
Город — именно любимый, не родной — он переселился сюда специально после того, как смог сколотить достаточное состояние в столице. Теперь его местонахождение не имело существенного значения. Он мог контролировать работу своих отделений откуда угодно.
А здесь… здесь приятно. В меру тихо. Не пыльно. Нет той суеты, к которой он так и не смог привыкнуть, живя в столице. И весна здесь приходит не как в большом городе: вчера мы ходили в шубах, а сегодня девушки надевают мини и короткие куртки, а коты, как по команде, обустраиваются на капотах припаркованных во дворах машин. Нет. Здесь — сначала ты видишь, как прилетают птицы. Потом начинает просыпаться земля. А потом уже становится настолько тепло, что девушки забывают про врожденное целомудрие и отыскивают в своем гардеробе то, что через пару месяцев не наденут даже на самую отвязную вечеринку…
То, что СБ всполошилось… ну раздобыли они где-то информацию о том, что его кто-то убрать хочет. Может — и не информация, а просто слух. А может, специально дезу кто-то из конкурентов кинул, чтобы понервничать пришлось. Сейчас уже не то время, чтобы вот так решать вопросы. Раньше, конечно, могли… но тех, кто мог, почти никого не осталось, а кто остался… либо не вспомнят, либо просто не захотят связываться. Однако в СБ сильно заволновались. Даже настояли на том, чтобы бронежилет на встречу надел…
Я его не носил уже лет пятнадцать… А в те года… да, бывало надевал. Этот другой, конечно, полегче, поудобнее, из каких-то суперсовременных материалов… но все равно — глупость. Да что я!
Официантка вот, интересно, будет сегодня? Как ее — Натали? Такая приятная девушка, прямо леди… и ведь не скажешь, что красавица — а так светится. Хотя — почему не скажешь? Не модельная внешность, конечно. Но с другой стороны — так уже приелись эти «модельные внешности».
Эх, еще влюбиться в официантку не хватало… мало тебе приключений на свою голову? Хотя — в СБ посмотрели аккуратно, говорят — в университете учится, подрабатывает просто. Хотя и семья вроде не из бедных… Свободу любит… Детский максимализм — я всего хочу добиться сама! В общем-то, что в этом плохого? Вроде ничего… А что плохого в том, чтобы влюбиться? Да еще весной? Ха! Вроде ничего…
 
Встреча назначена на 16:00. Значит, торопиться некуда. Как раз успеем — и поедим заодно. Мало кто знает, что этот небольшой ресторанчик чуть в стороне от исторического центра тоже принадлежит ему. Нет, не официально, конечно, но он всегда хотел иметь такое тихое уютное место, где можно было бы спокойно посидеть, поесть то, что тебе нравится, а не шеф-повару, чтобы не шумно и без лишней помпезности… Пусть он и прибыли особо не приносит, но все равно… зато есть где спокойно с людьми встречаться — не надо заранее предупреждать менеджера.
 
Вот и приехали. Выходя из машины, он почему-то задержался на несколько секунд, чтобы еще раз вдохнуть ароматный весенний воздух. «Неужели все-таки влюблюсь? — подумал в шутку он про себя. — Ладно, посмотрим… Кстати, вот и она, — здороваясь с менеджером, он поймал взглядом знакомую фигуру в зале. — А молодежь, как всегда, опаздывает, хотя вечно куда-то спешит…» — он мельком взглянул на часы.
 
Через несколько минут приехала «молодежь».
— Присаживайтесь, пожалуйста, отобедайте, — он кивнул менеджеру, стоявшему неподалеку.
— Спасибо огромное, но мы спешим. Не сочтите за неуважение к вашей персоне, но хотелось бы на днях обсудить в банке наш — как я понимаю — уже общий проект.
— Ну что-ж, пожалуйста, как хотите. Тогда к делу.
 
Ну, все понятно, ребята клюнули. Это хорошо. Основные положения не правили, значит, доверяют — это тоже хорошо, значит, в детали вчитываться не станут. А там — наши юристы против их юристов… посмотрим, посмотрим…
— Ну что же, кажется, основные моменты мы обговорили, готовьте документы и обсудим детали. В общем и целом меня все устраивает.
— Отлично. Значит, на следующей неделе мы привозим вам весь пакет документов, хорошо?
— Конечно, договорились. Всего доброго.
— Спасибо за встречу, до свидания.
 
«Эх, ребятки… чтобы в этой воде красиво плавать, одного ЭмБиЭй маловато будет… ну да ладно — можно и кофе допить спокойно. Опять телефон — нет, спокойно, видимо, не получится… этот любой обед испортить может», — думал он, глядя на экран телефона.
— Нет, послушай, у нас разные взгляды на данный вопрос — вот и все. — «А все-таки она действительно хороша. В такую не грех влюбиться, честное слово!» — Да нет, же говорю! Я не буду тебе потакать в этом вопросе! — «Надо будет подарить ей что-нибудь на день рождения. Не дорогое, но красивое. Сережки, например». — Все! Хватит мне голову морочить. Если ты не можешь с этой проблемой справиться, зачем вообще туда полез? «Идиот!»
Он бросил телефон на стол, немного посидел, сокрушенно покачал головой, одним глотком допил кофе и встал из-за стола, погруженный в свои мысли. Дошел до двери, кивнул менеджеру, задержался на секунду перед дверью, увидев залитую солнцем улицу. «Идиот…» — еще раз про себя подумал он. Мрачные мысли под действием солнца как бы сами собой улетучивались, но сердце почему-то екнуло.
Он вздохнул и сделал шаг на улицу. Водитель уже открывал заднюю дверцу «Ягуара», охранник был рядом. Он сделал еще шаг и тут услышал ее голос. Она всегда называла его по имени — он сам так просил, не любил излишней формальности, но то — в помещении, в ресторане, а сейчас этот голос прозвучал на улице, гораздо громче, нет — звонче, чем обычно — гораздо приятнее.
Он даже немного улыбнулся, немного — самым краешком губ, тут же вспомнив — «телефон!», и начал уже поворачиваться на ее звонкий голос. Краем глаза — каким-то самым боковым зрением — где-то наверху и напротив он увидел маленькую вспышку.
В тот же момент сильный удар сбил его с ног, тело само собой обмякло, но по инерции продолжало поворачиваться на голос. «Всё», — подумал он, уже почти упав на асфальт и поймав взглядом Натали, которая выбегала из дверей с его телефоном… Губы сами расплылись в улыбке. Тело обожгло, как будто его пронзили раскаленной шпагой. Звук как бы выключили. «Всё», — подумал ещё раз он. Веки закрылись сами собой.
 
***
 
— Ну что ж. С днем рождения вас, уважаемый. С внеочередным, так сказать, да-с... Вам крупно повезло, надо сказать. Нет, даже не крупно — несказанно повезло! Да-с... Не знаю, верующий вы или нет — но свечку поставьте обязательно — хуже не будет. И не просите охрану. А то знаю я вас… Да-с… И вот ей, кстати — тоже спасибо скажите. Если бы она вас не окликнула, разговаривали бы вы сейчас не со мной, а с Архангелом Гавриилом… Да-с... Не спас ваш броник. Помог, но не спас, да-с... Я, знаете, множество пулевых видел. И вот что вам скажу. Это стрелял настоящий ас! Да-с... Он ведь даже добивать не дернулся — знал ведь, знал наверняка, что такие пули насквозь любой броник прошьют — даже не задержатся. А если задержатся — ну так это, как правило, только хуже! Но вам правда повезло! Да-с... Чуть повернулись, так пуля от броника вашего в сторону ушла — не закрутилась! Нет. Только сместилась. Во-от на столько. И все! Да… Если бы во-от на столько выше — все, стучитесь к Гавриилу… Да… А так — в приемный покой, пожалуйте. Вот видите — трофей ваш, так сказать. Немного поплющило ее, когда она о керамику на вашем бронике билась, но — все равно… Знаете, выглядит неплохо! Ваш первый трофей, как я понимаю? Ну, надеюсь, что и последний! Да-с… Да и ангел хранитель ваш тоже выглядит, я скажу. Поплакать ей пришлось, но ничего, да-с. Ну, что же, не буду вас больше утомлять — отдыхайте, поправляйтесь, голубчик! А сувенирчик-то оставьте, оставьте. Пусть на счастье будет, да-с…
Человек в голубом халате, произнесший столь бурный монолог над его лицом, повернулся и ушел. На его месте возник начальник СБ. Чуть дальше он с трудом разглядел лицо Натали и невольно улыбнулся — насколько это было возможно в его состоянии.
— Не волнуйтесь, все самое опасное уже позади. Вы в клинике. Перевозить вас было опасно, так мы прямо сюда хирурга привезли — самолетом из Москвы. Операция прошла нормально. Пуля прошила таки бронежилет, прошила вас почти насквозь, а выйти не смогла — застряла. Извините. Не ожидали мы такого. Этот броник — абсолютно новая модель, «калаш» держит. Кто же мог подумать, что он такими… Этой пулей слона, наверное, из СВД завалить можно… если бы…
 
Голос начал затухать, через секунду все заплыло перед глазами и вновь погрузилось во тьму.
 
***
 
О Боже! Какая нестерпимая боль... И даже не от встречи с этим ужасным изобретением человечества — «бронежилет нового поколения». Керамика, кевлар, армированный металлопластик…Черт бы их побрал, этих псевдоученых! Нашли, что придумать... Все равно против любой вашей новой железки найдется новая моя сестра, которая будет еще прочнее и быстрее, чем я. Да, даже чем я!
Да, а меня хорошо поплющило… глянуть бы на себя сейчас в наполированный «Смит-Вессон», что лежал в соседней витрине… да и так страшно подумать, что со мной сделали… Скрючило всю, будто штопор из меня собирались сделать — прямо так, без переплавки. Но самое обидное, конечно, другое. Я была в нескольких миллиметрах от его сердца! И так и не добралась до него. Воистину, я — самая невезучая из всех моих сестер. Такой был у меня шанс! И все прахом от пороха.
Эх, жизнь моя — стреляная гильза…
 
***
 
Когда он очнулся в следующий раз, Натали снова была в палате. Кроме нее, в углу маячила тень одного из охранников.
— Сколько прошло времени? — прошептал он еле слышно, сам удивившись тому, что это вообще возможно.
— А какая теперь разница? — вопросом на вопрос ответила Натали. — Отдыхайте, вы себе этот отпуск точно заработали… — она грустно улыбнулась: — Ничего, что я здесь? А то охрана на меня ругалась сначала…
— Ничего, оставайтесь… Натали, — он сделал попытку улыбнуться и снова закрыл глаза.
 
***
 
Но все-таки непонятно, почему он меня не выкинет, как делают все остальные? Мало того, что сейчас на меня посмотреть страшно — я такая калека после встречи с этой железякой, что меня можно только разве что в кунсткамере показывать…
Да, я пыталась проникнуть в его сердце, но ведь это, скорее всего, убило бы его… Так что же он во мне нашел такого, почему оставил у себя? Может, он просто хочет отомстить — когда окончательно оправится? Да куда уж больше! Я и так уже инвалид — такого искореженного куска металла в кошмарном сне не приснится.
Определенно этот извращенец хочет как-нибудь еще надо мной поиздеваться. Мало ему того, как я теперь выгляжу!
 
Ну вот! Теперь еще приказал дырку во мне сделать — точно издевается... Значит, месть это такая — человеческая — да? Та во мне дырку сделала не сквозную, а я в тебе сделаю сквозную, да еще кольцо продену! Я вообще-то пирсингом не увлекаюсь. Это привилегия гранат…
 
***
 
— Ну вот, наконец-то не в больничной койке. Теперь все, как и говорили — заедем ко мне и потом — улетим… подальше отсюда, подальше вообще от всех… больше — никаких дел, только ты и я. Да, вот только ее еще прихватим — нашу маленькую сводницу… Ты не против, Натали?
— Конечно нет, дорогой! Поверь, к ней я не буду тебя ревновать.
Он повесил на шею ту самую пулю, которая когда-то чуть не лишила его жизни.
— Ты знаешь, врач на прощание сказал: «Носите лучше ее рядом с сердцем, так больше шансов, что другая пуля не постучится туда же». Пожалуй, я теперь ее не буду снимать…
— Но ведь ты говорил, что теперь тебе ничего не грозит…
— Да, я знаю. Но это будет… как напоминание, как постоянное напоминание о том, что могло быть… да…
 
***
 
Мы вместе уже почти 3 года. Мы стали совершенно неразлучны. Он все время таскает меня с собой. И вот что я вам скажу, мои сестры! Теперь мне кажется, даже могу сказать — я точно знаю, что совсем не обязательно попадать в сердце, чтобы поразить его. Из сердца все-таки могут вынуть как занозу, выкинуть и забыть. Иногда лучше всю жизнь провести на сердце, чем несколько минут — в нем. Вот что вам скажет старая, покореженная, но счастливая пуля 7Н14…
 
***
 
Mail to <Amur>
Спасибо. Все прошло отлично. Остаток перечислен.
Natali.
Проза. Реализм. Бунингит. Две молитвы
Рассказ занял 1-е место на конкурсе рассказов "Level-Up-4"

У Айяра Коло было две заветные мечты.
Одна из них — выточить из красного камня фигуры богов, которых он почитал больше других: Инти и Ильапа*. Да не размером с котелок, а выше человеческого роста! Почему именно их? Да потому, что без солнца и дождя нет урожая, а значит, нет и жизни.
Дело ответственное и непростое! Красный камень — самый упрямый, не каждому мастеру поддаётся. Только тому, кто сумел заглянуть в душу камня, понять его, почувствовать. Этому, понятное дело, еще учиться и учиться.
Вторая мечта была не менее важной — жениться на Кукури. Когда вырастет, конечно. Недолго осталось ждать, всего три урожая. На руке у Айяра уже четырнадцать шрамов-отметин. Кукури моложе, как и положено, у неё на запястье всего двенадцать тканых браслетов. Девчонкам в их деревне не режут кожу, жалеют. Да и зачем их приучать к боли, не женская это забота. Они и рады: если замуж долго не берут, всегда можно снять тайком пару браслетов, поди узнай потом, сколько лет у неё за плечами.
Парни — другое, им не к лицу стыдиться своего возраста. А боль только закаляет. Айяр давно научился не показывать лицом, что чувствует. Он бы и рад добавить себе шрамов, да нельзя, узнают — накажут, а главное, засмеют. Ничего, подождёт.
Кукури согласна, они уж договорились обо всём. Даже обменялись амулетами в ущелье Мама Килья*! Сразу после кикочико*, когда Кукури получила своё взрослое имя. Айяру нравилось новое имя подруги: Птичка, Голубка. Он не уставал повторять его, а подаренный ею камешек с изображением Майю* всегда носил с собой в новенькой сумке для листьев коки*. С прошлого Праздника Луны* ему разрешено жевать коку, а через два урожая можно будет пить чичу* и, самое главное, — принести первый дар семье будущей жены: мешочек самых отборных семян или даже детёныша ламы, если отец позволит.
Хороша Кукури, хотя и тонконогая, как викунья*! Знает девчонка, что красива, нет-нет, да и глянет на себя в широкий тупус*. Гладенькая лицом, пальцы — мягче пёрышек. Косы, соединённые сзади узорчатой тканой лентой, так тяжелы, что ветру не под силу играть ими. На висках — шарики шерстяные, не пёстрые, как у других девочек, а сине-голубые, что воды Титикака. Айяр сам никогда не видел священного озера, прабабка Кукури, что родом из тех мест, рассказывала. Говорит, что не небо отражается в чудо-озере, а озеро — в небе! И еще, что все люди Кечуа* когда-то вышли из Титикака! Так Виракоча* придумал сотворить людей. Велик Бог-создатель!
 
Как поженятся, Айяр сразу начнёт строить дом. Да не какой-нибудь, а самый лучший! Три нижних уровня, каменных, — сам выложит. Уж кому, как не ему, знать, как вытачивать краеугольные камни, чтобы дом выстоял, даже когда Пача Мама* сердится и двигает землю. Имя Айяр Коло* ведь не просто так дано ему! И отец, и покойный дед — каменщики.
Дальше, когда самая важная часть будет закончена, Кукури станет помогать. Она точно знает, сколько добавить в глину навоза и длинных волокон ламьей шерсти, сколько сока кактуса, чтобы кирпичи выдерживали время дождей многие годы. Кукури и прясть мастерица, а уж краски растирает — лучше всех подруг! Пальцы у неё заострённые, для любого тонкого ремесла годные.
И хозяйка, и жена из Кукури выйдет — всем на зависть!
Замечтался Айяр, не заметил, как солнце опустилось к горизонту. Пора домой, ни к чему отца сердить. Хлопот в доме полно, община готовится к Иту*. Большое дело в этот раз затевается, жрецы ожидают богатые дары. Айчури* вновь будет просить Богов избавить деревню от всеобщей беды, что расползается, как зараза, по горным землям: Людей-из-за-моря.
Страшное говорят о них…
Возят чужеземцев на себе огромные животные с длинными сильными ногами и короткой шерстью. Бог пришельцев, привязанный к деревянной крестовине, дик и беспощаден. По его приказу всех, кто не желает подчиниться, убивают громом из длинных палок. На чужаках — железные одежды, ни камни, ни копья им не страшны. Рушат пришельцы храмы Солнца и на их месте воздвигают свои: причудливые и жуткие в своей причудливости…
Ох, даже думать страшно о том, чтобы перейти в непонятную, чуждую веру. Уж лучше смерть.
Хорошо, что деревня их надёжно спрятана среди гор! Лишь один проход ведёт в долину, да и тот узкий, скрытый под лианами и древесной листвой. Жрецы уверяют, что не добраться чужеземцам до селенья, но задабривать Богов всё же не забывают. Это, конечно, правильно, но, как говорит отец, Боги охотнее помогают тем, кто сам не ленится себе помогать.
Есть у общины надёжная защита, но это большой секрет, известный лишь жрецам да Правителю. Ну и тем еще, кто сооружал когда-то защиту эту. Среди них — дед Айяра, большой знаток камня. Он-то, прямо перед смертью, и рассказал внуку о тайне, взяв слово свято хранить её.
Часть Красной скалы, что возвышается над проходом — это череда огромных каменных глыб, опирающихся друг на друга и пригнанных так, что и не разглядеть смычки человеческим глазом. В одной из расселин, которую, если не знаешь, ни за что не отыщешь, прячется хитроумное устройство: что-то вроде рычага, подпирающего основной камень, что держит все глыбы в равновесии. Не трогай его, и скала простоит вечно. Но если вынешь подпорку, опрокинется камень и вслед за ним каскадом обрушится скала! Завалит проход, замурует долину в горах. Тогда уж будет не войти, но и не выйти.
Страшатся жрецы этой меры, хранят на крайний случай. Оно и понятно: завалит скала не только проход, но и ручей, что поит долину. Со временем вода, конечно, выход найдёт, но пережить сухое время будет нелегко, ручей и без того мельчает за долгие килья* без дождя.
А путь в горах прокладывается не быстро, пройдёт немало циклов Солнца прежде, чем прорубят новый проход!
Дорогу к расселине Айяр знает, как ладонь свою, но тайну бережёт. А как же, слово есть слово. Даже Кукури не показывает. Женщинам доверять мужские секреты — всё равно что воду в шерстяном мешке хранить.
Может, и правда, нечего бояться? Не найдут Люди-из-за-моря дороги в горах. Сухое время на исходе, а под ливнем по склону не пройти без навыка, как ни старайся.
А там, глядишь, смилуются Боги, прогонят чужаков обратно за море.
Отогнав тревожные мысли, Айяр Коло спустился к дому, как обычно, проверив по дороге, все ли альпаки и ламы вернулись с пастбища.
 
***
 
Щедр на свет Инти, и людям, и растениям хватает, еще и на красоту остаётся. С чем сравнить зарождение нового дня, когда на синих вершинах сперва появляется тонкая ярко-жёлтая кромка, а затем свет сползает по склонам, стремительно заливая долину жидким золотом!
Айяр всегда любил встречать восход. Бывало, еще совсем маленьким, вместо того, чтобы сладко дремать под тёплым одеялом, завернётся в него и бегом на окраину селенья! Усядется там на гладком валуне и ждёт, когда выкатится Бог-Солнце, раздвигая лучами горы. Глазам больно, но хорошо, тепло и радостно на душе!
А вдвоём с Кукури — еще радостнее. Вон она бежит вверх по склону, юбку чуть приподняла, чтобы не запылить… От вида её тонких лодыжек у Айяра дыхание перехватило и сила мужская проснулась, которая так беспокоит его с недавних пор… Особенно по ночам, когда приходит Кукури в сны его.
Лёг на спину, закрыл глаза, чтобы не догадалась девчонка по его взгляду, о чем он думает…
Сейчас прискачет, плюхнется рядом на траву, ударит по лицу тяжёлыми косами…
Пришла. Обдала ароматом травяного масла… Что ж не смеется, как обычно, не щекочет его лицо петушиным пёрышком?
Айяр открыл глаза и замер… Не так обычно смотрит на него Кукури… Где взгляд её, что, как костёр, брызжет горячими искрами? Сейчас она будто глядит на Айяра из далёкого и холодного Майю.
— Что с тобой?
Отвела глаза, смотрит на разбегающиеся из-за гор лучи, молчит… Губы сжаты, спина прямая, руки неподвижны. Руки…
— Где браслеты твои?..
Сердце Айяра пойманным голубем забилось, вот-вот вырвется из груди! Срезанные браслеты могут означать только одно: ни к чему ей больше считать годы свои, закончился путь её земной, отдана в дар небесному Богу Солнца…
— Ты???
Знал, что времена настали тревожные, знал, что воззвали жрецы к народу, что будет в этот раз Большая Жертва… Но дочерей своих обычно отдают отцы семейств, где девчонок больше, чем кур в хозяйстве… Семьям двойная польза: и почёт, и весомая поддержка: сельчане не жалеют подарков для близких священной девственницы…
Но ведь семья Кукури зажиточна, да и не многодетна…
— Так отец решил… Это большая честь… Не увидимся больше… — едва слышно произнесла.
И это понимал Айяр… В оставшееся до Иту время будут держать Кукури вдали от глаз людских, поить травами дурманящими… «Большая честь… Честь… Честь… Честь…» — как удары топора, что безжалостно рубит в щепки мечту. Ту, которая, как юное деревце, изо всех сил стремилась к жизни!
Улетает голубка… Высоко-высоко, не остановить, не догнать…
Встала. Выскользнула рука из сжимавших её пальцев Айяра… Чужая рука, безвольная, безответная… Глаза, посветлевшие от отразившихся в них далёких облаков, больше не смотрят на Айяра…
Спустилась по склону, не оборачиваясь.
Не помнит Айяр, как вскочил, как помчался наверх, навстречу ветру, что мгновенно сушит слезы… Бежал, пока мог дышать… Мужчины Кечуа не плачут! Но проклятые слезы не знают об этом… Зажмурить глаза изо всех сил, пусть текут вспять, внутрь… Пока не затихнет, не умрёт насквозь просоленное сердце!
 
***
 
Иту, шумный и красочный праздник жертвоприношений остался далеко внизу. Не поскупился в этот раз народ: жертвенный камень блестит от крови детёнышей ламы.
Солнце давно вышло из зенита, скоро закончится великий ритуал…
«Большая Жертва» завершит его…
Тогда чича польётся рекой, начнутся пляски вокруг потемневшего камня… Так и останется он черно-бурым, пока обильные дожди не очистят его.
Нарушив правило, Айяр покинул долину в самый разгар священнодействия. Да простит его великий Инти! Не хочет, не в силах Айяр видеть, как выведут нарядную, словно невесту, Кукури… Как под громкие выкрики Айчури и стук колотушек отделят от хрупкого тела украшенную яркой узорчатой шапочкой голову…
Подняться высоко в горы, как можно выше, там переждать… Заночевать в ущелье, где, бывало, прятались они с Кукури от дождя, где обменялись амулетами… Кукури… Голубка…
Горы всегда помогают в беде, с высоты птичьего полёта всё видится мелким, отстранённым, словно раньше времени ушедшим в прошлое.
Айяр больше не плачет, лишь тоска огромным валуном давит на грудь и плечи. Больно дышать, а думать — еще больнее… Мысли рвут душу, словно пума — парную плоть.
 
Едва слышный звук заставил отвлечься… Что это, стук копыт? Лама и альпака не ступают так тяжело, да и перестук — незнакомый, не их копыт! О викунье и говорить нечего, она лёгкая, как ветер…
Айяр шмыгнул в заросли кустарника и прислушался. Цоканье раздалось совсем рядом, а издалека — еще звуки… Разные, непривычные для уха. Вроде, человеческая речь, но чужая: резкая, отрывистая, будто спотыкающаяся о камни…
Вдруг из-за выступа соседней горы показалась огромная красно-бурая голова, а затем и всё животное целиком: высокое, храпящее, грузно и медленно ступающее…
С человеком на широкой блестящей спине!
Человек — узок в кости, длинноног и бледен лицом, глаза скрывает остроконечная чёрная накидка, вроде как стянутая верёвкой не шее. Спадает накидка по плечам, раздувается ветром, как крылья кондора… Похожа на пончо, но груботканое, длинное, доходящее до узких ступней в кожаных обмотках… Едет человек, чуть покачиваясь, беззвучно шевелит тонкими губами…
Понимание, как молнией, ударило Айяра: это они, Люди-из-за-моря! Нашли всё же тропу в горах! Приближаются к долине!
Что делать?
Мчаться вниз, рассказать?..
Нет, времени не хватит, не пума же он, по горам летать…
Тут и подумать-то некогда. Беда. Вслед за этим, что в чёрном, похоже, целое войско движется…
Остаётся одно.
Прокрасться вниз к расселине, она тут недалеко, Айяр успеет раньше чужаков… Их громоздкие животные, видимо, не умеют скакать по горам, идут тихим шагом… Да и поклажа у них, если верить рассказам, тяжела…
Не тратя больше время на размышления, Айяр бесшумно, как змейка, заскользил вниз по склону, легко огибая хорошо знакомые препятствия. Ох, быстро Солнце садится в горах, успеть бы до сумерек…
Вот и расселина, вход за продолговатым камнем спрятан. Ну, отодвинуть его для настоящего каменщика — дело нехитрое. Дед говорил: «Камень, что женщина: неприступен лишь до тех пор, пока не знаешь, за какое место ухватить».
Отодвинул. Темно внутри, да ничего, глаза быстро привыкают к темноте. И рычаг на месте. Нашёлся легко, будто сам захотел найтись. Не иначе, Пача Мама помогает Айяру!
Знает Айяр, что погибнет под обвалом, скала никого не пожалеет. Но не это мучает его, настоящий инка не боится смерти.
Правильно ли он поступает?
Не обрекает ли сельчан на гораздо большие лишения, что ждут их после обвала?
Что хуже: надолго остаться без воды или потонуть в собственной крови?
Бедствовать некоторое время или предать своих богов и потерять веру отцов?
Думай быстрее, Айяр! Спроси душу свою, больше не у кого спрашивать…
Сухое время вот-вот кончится… Дожди не заставят себя ждать, не дадут всем умереть… Супайя* — суров и жаден, но и он меру знает. Выдержат. Людей Кечуа не легко сломить, пока у них есть вера.
Решено.
Осталось лишь собраться с духом и помолиться. Хватит ли сил вынуть подпорку?
Вспомнились другие слова деда: «Если духом велик, то и силы найдутся».
Чем еще укрепить дух?
Мечтой, конечно. Но ведь, умирая, человек оставляет свои мечты… Какими детскими сейчас кажутся Айяру его недавние заветные желания: жениться, построить дом… Разве заберёшь их с собой? Что осталось от них? Рассеялись, как цветочный запах.
Только одно он может взять в Послесмертье: мечту встретить Кукури. Ведь те, кто умирает, спасая свою веру и свой народ, сразу попадают на священную звездную реку Майю.
Там они и найдут друг друга!
 
Айяр Коло достал из сумки пропахший листьями коки маленький амулет и сунул его за щеку. Затем подошёл к подпорке и, собрав воедино силу юных рук и мощь возмужавшего духа, нажал на рычаг.
Услышал гулкую песню камня и понял: сработало. Еще есть время быстро произнести последнюю молитву:
О, Милостивый к людям Инти, бог Солнца!
Храни вечно их веру и дай им жить счастливо и благословенно!
Их детям и их потомкам!
 
***
 
Падре Просеро де лос Панос остановил лошадь и прислушался. Тихо. Вероятно, какую-то мелкую живность вспугнул крик кондора высоко в небесах. Падре оглянулся. Надо быть осторожнее… Он слишком далеко вперёд ушёл от остальных всадников…
Не по нутру ему компания конкистадоров, алчны они и кровожадны. Золото дикарей помутило их разум… Вместо молитвы — грубая брань. Не просвещенье несут, как велит святая церковь, а лишь разорение и смерть. Бурыми от крови стали местные горные реки…
Не за золотом прибыл сюда падре. Через океан, через хребты Анд нёс он мечту о великой победе веры Христовой на всей земле. Как путеводная звезда, вела эта идея бывшего монаха-иезуита, а ныне миссионера, помогая преодолевать все препятствия на нелёгком пути…
С другой стороны, даже у кроткого падре порой кончалось терпение. Что за твердолобый народец эти индейцы! Не внемлют, не желают подчиниться, неминуемо обрекая себя на гибель. Ведь где слово не берет, в силу вступают огонь и меч!
Да и как прикажете их просвещать: у упрямых коротышек даже письменности нет! Ни молитвы не переведёшь, ни Евангелие… Буквы для них, что следы куриных лап… Приходится с горем пополам осваивать их варварский язык…
И откуда только у них такие познания в инженерии… Вот ведь загадка из загадок. Не иначе, от Диавола, от местной ипостаси его, их верховного божества — Виракочи.
Падре перекрестился и поёжился.
Скоро солнце спрячется за горизонт. Холодно в горах по ночам… Хорошо, под плащом шерстяная поддёвка. Шерсть местных альпак легка по весу и греет лучше овчины.
Ничего, недолго осталось: через хребет, слава Иисусу, перевалили, дорога под горку — полегче. Еще день неторопливого пути, и они — в долине. Вон она, как на ладони. Там и сезон дождей переждут, коли Бог даст.
Падре коротко помолился Святой Касильде Сарацинке, попросив бескровного окрещения жителей деревни, и вздохнул. Знал, не выйдет без крови…
Лошадь снова заржала, беспокойно запрядала ушами… Что это?..
Со стороны высокой скалы, что нависала над тропинкой, прямо над головой падре, донёсся протяжный гул. Нарастая, он будто катился по гигантским ступеням. Внезапно часть скалы, чудовищная по размерам, отделилась и поползла вниз.
 
«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя и на земле, как на небе…» — только и успел пробормотать падре…
 
Прежде, чем содрогнулись горы от страшного грохота, две предсмертные мечты, две жаркие молитвы одновременно вознеслись к небесам, ища верную дорогу. Каждая — к своему Богу…
 
***
 
Много по этим горам утечёт воды, смешанной с кровью. Чьей крови вольётся больше в реки, омывающие величественные Анды? Инков или конкистадоров? Анды не скажут.
Спустя столетия загадочная история маленького горного народа будет притягивать в эти места путешественников со всех концов света. В уцелевших руинах они с восхищением будут разглядывать уникальную каменную кладку, которую не смогли разрушить ни армии, ни время… А в католических храмах, воздвигнутых на этих землях, с удивлением будут замечать языческий символ солнца, раскинувшего свои волнистые лучи над святым распятьем.

* Инти — Бог Солнца. Одно из верховных божеств инков.
* Ильапа — почитаемый инками бог грома и молний.
* Мама Килья — Богиня брака и луны.
* Кикочико — церемония для девочек, означавшая половую зрелость. Ритуал был важным событием и назначался сразу после того, как у девочки проходила первая менструация. Частью ритуала было получение нового имени. Часто новорождённым детям вообще не давали имён до полового созревания, называли просто «ребёнок» или «девочка/мальчик».
* Майю — Название Млечного Пути у Инков ( букв. — река).
* Кока — кустарник, листья которого обладают возбуждающим эффектом. Кока играет существенную роль в культурных традициях населения Анд. В наше время Коку используют для изготовления кокаина.
* Праздник Луны — название месяца, соответствует сентябрю.
* Чича — алкогольный напиток народов Перу, напоминающий пиво.
* Викунья — изящное парнокопытное животное из семейства верблюдовых. Их шерсть — наиболее ценная в Южной Америке.
* Тупус — традиционная женская медная застёжка-шпилька, которую использовали и в качестве зеркала
* Люди Кечуа — так называли себя инки. Кечуа — язык, который сохранился до сих пор и является одним из трёх государственных языков Перу.
* Виракоча — Главное божество инков, создатель мира.
* Пача Мама — Богиня земли и времени, мать-природа.
* Айяр Коло — «камень» на языке кечуа.
* Иту — церемония принесения даров и жертв богам в канун урожая, во время войны и т. д.
* Айчури — шаман (букв. — человек травы).
* Килья — календарный месяц или луна. В горах Перу только два времени года: сезон дождей (лето) и сухой сезон (зима).
* Супайя — Бог смерти.
Проза. Реализм. Аутов Кочегар. Девочка и гараж
Девочка опять нашалила. Папа вышел во двор строгий и даже грозный. Он взял девочку за руку, отобрал спички и отвел в гараж.
Наказание было обычным — но девочка повела себя необычно. Она не стала громко и горько плакать, а папа не стал стоять за воротами гаража и терпеть, сдерживая себя от того, чтобы не закончить наказание слишком быстро. Он послушал тишину в гараже и отошел покурить папиросу.
Девочка не ревела потому, что она в этот раз сознавала себя виноватой; она не была возмущена несправедливостью. И еще она привыкла к темноте гаража и перестала его бояться.
А если бы было светло — то гараж был бы самым лучшим местом для жизни. В нем было все. И главное — в нем был мотоцикл, настоящий, и запах у него был настоящего мотоцикла. Сначала девочка ждала — не откроет ли папа ворота. С одной стороны, этого хотелось, поскольку во дворе она не доделала одно важное дело; а с другой стороны — ее за это дело заперли и скоро отчитают.
Приходилось выжидать — нужно было осознать случай; нужно было пережить море чувств. Плакать не плакалось — к тому же девочка была смелой, как папа, и гаража темного не боялась никогда. А скоро стало светло от света в окошке, и девочка залезла на мотоцикл.
Девочка на нем покаталась. Мотоцикл был трехколесный, с навсегда повернутым влево рулем. Пришлось ехать по кругу. Так девочка объехала весь мир.
Она побывала везде. И в магазине, и на почте. И на реке, и в церкви. Но возвращение девочки домой оказалось неестественным. Она привезла торт и рыбу ни для кого.
И тогда она завела себе дочку — как мама. (Это очень легко). Дочка была сразу всех возрастов: закутанная в пеленку, лежащая в коляске, она все понимала, слушалась и отвечала разумно.
Теперь, прежде чем куда-то поехать, мама уговаривала ее быть хорошей и осторожной; не лезть гвоздем в розетку, не зажигать газ и печь, не мыть кота, потому что он поцарапает. Она ехала и покупала все то, чего ждала дочка, и привозила быстро. Она всегда помнила о ней; разлука была болезненной — дочка тосковала не как кукла. И радовалась не подаркам, а маме. Так они и жили.
Но вдруг открылись ворота. Стало ярко. Папа стоял не строгий, но суровый. Он не говорил, а думал. Девочка хотела было попрощаться с дочкой, объяснить, что она идет в другой мир ненадолго — но растерялась перед папой и стала не знать, что делать; она бочком-бочком вышла из гаража и думала, что в щель потом все дочке объяснит — и через щель спать надолго уложит.
Ворота гаража закрылись, и стало снова темно. Девочку не отчитали, и она нашла себе другое дело и другую дочку.
А в гараже, в овальном оцинкованном тазу, завернутая в кусок промасленного брезента, осталась безутешно плакать стертая белильная кисть — которая, так недолго побыв ненастоящей куклой, уже не забудет ту настоящую любовь, которой была согрета.
Проза. Реализм. Анна Пан. Молочная мечта
Мы с девчонками сплетничали. Сначала перемыли кости знакомым, потом всяким знаменитостям, а когда знаменитости кончились, стали просто болтать обо всякой ерунде — кто что видел, кто что слышал.
Ксюха говорит:
— Я читала, не помню, в какой газете, недавно был случай: судили директоршу какого-то детского садика. Она, знаете, что придумала? Цистерну, которая молоко в садик возит, сначала загоняла к себе во двор, через окно шлангом наливала молоко в ванну и купалась в нем. А потом обратно в цистерну и — деткам, на завтрак. Представляете, какая гадина?
— Ерунда! — фыркнула Наталья. — Не могла она из ванны молоко обратно в цистерну закачать!
— Могла! — обиделась Ксюха. — У нее специальный насос был. Помпа. Что я, сама, что ли, выдумала? В газете про это писали. А водителю она платила, чтобы молчал.
— Ну, тогда, конечно, гадина, — согласилась Наталья. — Правда, Ань?
— Правда, — машинально ответила я. Но мысли мои уже закрутились в другую сторону. — Девчонки, а представляете, какая у этой директорши была кожа? После молока…
Они посмотрели на меня, как на идиотку.
А я с этого момента просто заболела. До смерти захотелось попробовать, как это — погрузиться в ванну, полную теплого, свежего молока. Как оно покроет меня: ноги, живот, грудь — до самой шеи, до самых ушей. Такое белое, мягкое, нежное. И кожа от него становится такой… такой… Как у сказочной принцессы!
Хоть бы один раз попробовать! Ну, хоть бы разок!
 
Пришла домой и спрашиваю своего:
— Сколько надо молока, чтобы наполнить ванну?
— Почему молока? — удивляется он.
— Просто так. Ну, сколько?
— Литров триста. Зачем тебе?
Он так внимательно-внимательно на меня посмотрел. А я ему ничего не сказала. Пусть это будет моей мечтой, белой, нежной, чистой… Нечего лапать ее руками!
 
Я страдала целый месяц. Я ни о чем не могла думать, только о молоке. Даже во сне видела молочные реки, озера, моря. Я плавала в них, сколько хотела, ныряла, плескалась, и чудесные белые струйки текли по моей коже…
 
А потом подкатил декабрь. Начались предновогодние хлопоты: платье, какого ни у кого нет, к платью — туфли, к туфлям — сумочку, придумать прическу, одеть своего, чтобы не стыдно было рядом встать. Еще подарки всем приготовить. Короче, суета.
Только один раз я вспомнила про свою молочную мечту, перед самым праздником, у визажистки. Она, пока делала мне «боевую раскраску», все приговаривала:
— Ах, какая у вас кожа! Такая чистая, такая гладкая! И не сухая, и не жирная…
Я подумала: «Интересно, что бы ты запела, если б я выкупалась в молоке?» Подумала и забыла.
 
Новый год встречали у Ксюхи. У них с Серегой квадратов больше, чем у других — есть, где разгуляться. Мы и разгулялись. Ох, и повеселились! Всю ночь на ушах стояли. И не устали нисколько.
Мы с Ксюхой даже вытащили Наталью плясать канкан. И так здорово это у нас получилось — даже самим понравилось!
Все вокруг кричат:
— Браво! Бис! Повторить! На столе!
Натальин Лешка бегает со своей камерой, как дурень со ступой:
— Девчонки, повторите! На самом интересном месте зарядка кончилась!
Наталья на него с кулаками:
— Вечно у тебя… на самом интересном!..
Ксюха кокетничает:
— Это какое, говоришь, у нас место самое интересное?
И посреди всей этой каши мой ко мне подходит и говорит:
— Ань, поехали домой.
Я даже ответить не успела. Ксюха с Натальей — Наталья-то как расходи-лась! — подхватили меня под белы рученьки и поволокли канкан «на бис» танцевать.
Народ уже хрусталь-фарфор со стола разгреб, и мы прямо на белой скатерти такое оттопали!.. Если бы Лешка все это дело на пленке не зафиксировал, ни за что бы потом не поверила, что мы на такое способны! Правая коленочка вверх-вниз, прямая ножка вверх-вниз, левая коленочка… Юбки влево-вправо… Визг, писк… Как в кино!
Я про своего и забыла. А он, когда все немного утихомирились, снова ко мне:
— Поехали домой, я…
Даже договорить не успел. Наталья как закричит на весь дом:
— Едем кататься на санках!
Все:
— Едем! Едем!
И опять — суета, кутерьма. Ксюха из шкафов старые куртки вытаскивает, раздает всем. Не ехать же в шубах!
Знаете, как надо кататься на санках? Вот, мы за городом, на укатанном проселке, привязываем санки на длинных бечевках к машине, сразу несколько штук и — только ветер в ушах свистит! Камешек под полозья попадет — искры веером! На повороте не удержишься — вылетаешь ласточкой! Дух захватывает — так здорово!
Катались-катались, катались-катались… Проголодались.
Серега придумал:
— Поехали к Гарику, шашлыки есть!
Все, конечно:
— Поехали! Поехали!
А мой свое:
— Домой…
Я ему:
— Ты что? Так весело!
Тут народ и его, и меня опять в охапку и в машину. Так до самого вечера и прогуляли — то одно, то другое. Гляжу, мой совсем скис. У меня самой уже сил не осталось.
— Ладно, — говорю. — Домой.
Он только вздохнул.
 
Заходим в квартиру. Чувствую, запах какой-то странный.
— Что это? — спрашиваю.
Мой опять вздыхает.
— Это подарок тебе, сюрприз. Был.
Тут меня как кирпичом по голове. Я бегом в ванную. Открыла дверь — и в слезы.
Мой подошел, обнял за плечи.
— Ну, не плачь, — говорит. — Не плачь. Для кожи и простокваша тоже очень полезна.
Стихи. Армант, Илинар
Армант
Окно в наш мир
Вальс о мечте

Я дал тебе и цвет, и крылья
И отпустил на волю птицей.
Моя мечта… безумен был я,
Держал тебя в руках синицей,
Но журавлём отправил в небо.
Что журавлю мои ладони?..
Как ты бела… белее снега.
А я не ангел. Не достоин.
В недостижимости жестока.
И от меня всё выше… выше…
Не сознаёшь, что одинока,
Что без меня умрёшь. Ты слышишь?!
Пустил бы я стрелу забвенья
В то, что и жизни мне дороже,
Но без тебя я стану тенью
И без тебя умру я тоже.
И, опустившись на колени,
Отбросил лук, отбросил стрелы.
И с ними — слёзы и сомненья.
И за тобой поднялся следом.
Возможно ль это?! Мне не снится?
Давно ли ты в мечтах умелый?
Держал меня в руках синицей
Моя мечта — журавль мой белый…
 
Илинар
В моём мире
 
В моём мире есть всё. Есть и карточный домик,
Есть бумажный корабль и костёр до зари.
Мир огромен, но может улечься в ладони.
Он бескраен — и пусть он всего лишь внутри.
Из песка возвышается сказочный замок,
Облака дарят страны и тайну морей.
В моём мире есть всё. Кроме края и рамок.
А ещё в нём не сыщешь открытых дверей.
Есть окно, что порой я на миг открываю.
Вижу мир незнакомый со множеством лиц…
В нём мне птицей не стать — в нём могу лишь по краю
Осторожно ходить, снизу глядя на птиц.
Только звёзды желанные гости, что клином
Прилетают к моим. Поболтать… и тогда
Вижу небо одно я, над миром единым.
На дверях же замки. Я боюсь сквозняка.
Я боюсь сквозняка, что мой домик разрушит,
Опрокинет корабль и развеет песок.
Мир мой хрупок, такой же, как детские души,
В нём и Бог беззащитен. Ведь это — мой Бог.
 
Армант, Илинар

Поверить в чудеса.
 
Увидеть чудеса не сложно.
Жаль, вера в чудо не в почёте…
Ты веришь, что летать возможно
И на бумажном самолёте?
А я вот — верю! Верю также,
Что белыми бывают спины…
И в то, что парус мой бумажный
Прочнее крепкой парусины.
И в то, что Ветер курит трубку,
Пуская облака-загадки,
И в то, что сны бывают в руку,
А душу достаёшь из пятки,
И в то, что лунные дорожки
Прочней асфальта. Так уж вышло —
Сам видел, как гуляли кошки
По ним, а вовсе не по крышам.
А чуду в сердце лишь раздолье,
А не снаружи. Это важно.
Нырни! Там ждёт на взлётном поле
Тебя твой самолёт бумажный.
Стихи. С Радостью
two hearts above
ничего не расскажешь словами далёких песен, этот мир где-то горестен, где-то — и пуст, и тесен, этот мир никогда, никогда ничего не весил для двоих, что хватаясь за руки, глядели вниз. этот город — чертёж из проездов, мостов, высоток, этот город отсюда — ты видишь? — такой высокий. и лихие огни будто льются горячим соком — если ты осмелеешь — попробуй-ка прикоснись.
этот город — громады проулков, просторы парков, в этом городе так невозможно, давяще жарко, что ты будто дымишься, и вспыхиваешь огарком, и горишь, и твой пепел кружится среди стекла. а отсюда ты видишь прохожих, завалы пробок, мы идём, проводов-креплений держась, бок о бок… ты боишься, хватаешься крепче… сама попробуй — ты об этом ведь столько мечтала и так ждала.
и мы вместе дрожим и несёмся — антенны колют, мы ступаем по ним осторожно, как дети в школе, и, когда-то грустя, а когда — хохоча до колик, расплетаем на нити и «тихо», и «далеко». ветер резко качает перила, сильнее дует. это вечные прятки, и точно тебя найду я. ты пускаешь подсказки — воздушные поцелуи, и они превращаются в ласковых светлячков.
под ногами скелеты парковок, пещеры станций, переходы качаются, будто бы в странном танце. мне пора, мне пора, но я очень хочу остаться — пепелинкой спадая, с тобой танцевать медляк. этот город похож на сплетённую ниткой небыль, я тут был. почему мне так кажется, будто не был?..
ты смеёшься и гладишь рукою ночное небо,
и, укутанная проводами, урчит земля.
Представляем. Алла Марковская
В издательстве «Клуб семейного досуга» вышли пять книг Аллы Марковской в серии «Учимся рисовать».

 
 
— Первую книгу с Вашими иллюстрациями издали в 2011 году. Расскажите подробнее об этом проекте.
— Этот проект оказался сюрпризом для меня. Первой была издана книга «Рисуем животных», потом «Мифические существа». Последняя, самая сложная и самая интересная, посвящена анатомии — «Рисуем фигуру человека». Все, что я рисовала и писала в этих книгах, многому меня научило. Я словно прошла обучение сама.
 
— Какую технику используете для создания иллюстраций?
— Это графика — штриховка, рисование точками. Мне интересна кропотливая работа над деталями.
Ранние работы в основном выполнены тушью и карандашом, но сейчас появилось много интересных материалов, свойства которых я изучаю для создания иллюстраций.
 
— Как возникает идея иллюстрации? На какие этапы делится работа?
— Образы возникают, когда я читаю текст, внутреннее зрение помогает увидеть героев. Сначала я стараюсь представить, как выглядит герой, как он движется. И рисую сами фигуры. Окружение (фон) рисуется стихийно, иногда даже подсознательно.
 
— Какие программы используете для создания иллюстрации?
— Раньше рисовала в фотошопе, но теперь предпочитаю бумагу, маркеры или карандаши. Недавно вернулась к маслу.
 
— Несколько слов о себе.
— У меня есть любимая дочь, уже взрослая. Со своим виденьем мира и самостоятельными решениями.
Люблю лошадей, но из-за травмы пока не могу ездить верхом. Фехтую, предпочитаю полтораручный меч.
 
— Любимые авторы и произведения.
— Сальвадор Дали. Нравится художник Борис Валеджо. После него было много талантливых художников, но он первый. Врубель. У него прекрасные иллюстрации. Я люблю фантастику, хорошую фантастику, но книга, которую я больше других перечитывала, это «Язва» Натали Ханнэберг. Очень люблю Жюль Верна, Стивена Кинга… И преклоняюсь перед Реем Бредбери.
 
— Расскажите о своем литературном опыте.
— Я пишу. Пишу с 13 лет. Мои книги есть в электронном варианте на таких сайтах как Флибуста и Либрусек. Пишу на украинском и на русском, потому что люблю оба этих языка.
 
— Над каким проектом теперь работаете?
— Рисую иллюстрации для одной хорошей книги. Это фэнтези Натальи Девятко «Сокровища Призрачных островов». Книга интересная и наполнена чудесными образами. И пишу сказку.
 
Беседовала Ула Сенкович
Стихи. Шавцова Анастасия, Рожкова Елена, Shah-ahmat
Шевцова Анастасия
 
***
 
В детстве мы чище, выше — крылья даны нам, слышишь?
Крылья мечты хрустальной — яркой, как сотни звезд!
Кто не мечтал о чуде? Думал, что так и будет:
Что прилетит Жар-птица, ждал по ночам всерьез…
Ты расскажи нам, взрослый, умный такой, серьезный,
Ты расскажи о счастье, ответь на простой вопрос!
Что есть твое призванье? И для чего старанья?
Муки и оправданья; как и зачем ты рос?
Да, ты построишь дачу, будешь работать дальше
Тёща, жена и дети — в общем, какой тут спрос…
Старость, больница — финиш? С чем этот мир покинешь?
Где твои крылья, взрослый? Где твоя сотня звезд?
Может, и вправду дети — знают про всё на свете?
Может, мудрее книжек святая их простота?
Может, мы сами! Сами! Просто летать устали
И перестали верить, что сбудется вдруг мечта?
Может быть… Эта фраза всех успокоит сразу:
Может — не значит точно, и, в общем, не про меня.
Только мне жаль, поверьте, что перестали дети
Наши родные дети — мечтать, как мечтала я.
 
Рожкова Елена

Мечте
 
Ступить в твой невесомый след
Тяжелой лапой…
И, тенью следуя на свет,
Поймать твой запах…
И, на года иль на века
Забыв про стаю,
Бежать. Куда — еще пока
Не понимая…
Тьмы налакавшись до краев,
Бредя нетвердо,
Уткнуться в волшебство твое
Кудлатой мордой.
От радости щенячьей выть,
Скулить и плакать.
И так стараться не разбить,
Не поцарапать,
Не разорвать, не растерзать
В порыве волчьем,
На плоть и кровь не разменять
Голодной ночью.
И, ослабев — не добежать
К манящим звездам…
Но прожитых дорог — не жаль,
Не жаль замерзнуть!
Нутром встречая смерти дрожь,
Глазам не верить:
Ты, словно за руку, берешь
За лапу зверя…
Тебе, как раньше, так и впредь,
Уже привычно,
Покорно уступает смерть
Свою добычу.
И желтый глаз не гасит свет,
И мир исхожен.
Ведь кто-то должен брать твой след,
Ведь кто-то должен…
 
Shah-ahmat
 
Млечной сказкой небо пролилось.

Млечной сказкой небо пролилОсь…
Мне бы вверх, о прошлом не жалея.
Мой портрет рисует россыпь звёзд —
Огненная Лошадь в Водолее.
Мне бы ветра бешеного… Нет!
Вихря — чтоб взметнулся сердца пламень.
В бездне глаз чтоб отражался свет
мира этого, а не надгробий камень.
Вот тогда — любое по плечу.
Что там беды? Муки размышлений.
В небо надо — птицей полечу.
В бездну нужно — в бездну. Без сомнений.
Руку дать упавшему с небес.
Поделиться влагой в полдень знойный.
Не боясь, пройти сквозь тёмный лес
враз. Плечом к плечу. Ладонь в ладони.
Как вернуть остывшее тепло
и разжечь огонь, пока не поздно?
Эх, тоски по горло намело…
Жить хочу кометой в небе звёздном!
Пусть сгореть, но тысячей огней,
и согреть одну хотя бы душу.
И, вступая в царствие теней,
быть собой и верить, что не струшу.
Стихи. NeAmina
по мотивам притчи Урсулы ле Гуин «Те, кто покидают Омелас»
 
Дышит дорога зноем, высятся мачты сосен. Я уходил весною — в спину мне смотрит осень. Август несет к закату звездную горсть горошин. Вспомню ли я когда-то город, что мною брошен?.. Вспомню. Забыть такое сложно же в самом деле — выжженое тоскою, выбитое на теле.
Были ли прегрешенья у пацана? Едва ли. Но почему мишенью люди меня избрали? Били меня мальчишки, может, за то, что рыжий…Я, в синяках и шишках, просто пытался выжить. Камнем, рукой, дубиной, по одному и вместе. Мне прилетало в спину. Кто говорит о чести? Где бы мы ни столкнулись, смелость сдавалась силе, серые камни улиц кровь мою жадно пили.
Пряча свою душонку в шелковый блеск нарядов, взрослые шли сторонкой.
Я не просил пощады, не задавал вопросов и не искал защиты, ведь все равно у взрослых каждый ответ просчитан. Мне отвечали строго, не подпуская ближе. Я не мечтал о многом — просто пытался выжить.
… Город сверкал огнями, я подсчитал потери: что ж, оставалось днями жизненный срок измерить; кровью давясь на всхлипах, скорую ждал кончину.
Но снизошел с олимпа мэр, объяснив причину: болью покой оплачен, люди сдались без спора — если несчастлив мальчик, значит, прекрасен город. Пусть в синяках запястья, мается пусть тоскою.… Ну, неужели счастье жертвы такой не стоит? Городу, мол, ты нужен. Так что сейчас подлечим, снова боксерской груши долю возьмешь на плечи.
Но я решил: дороже все-таки мне свобода. Вечером дня того же выбрался за ворота, мост перешел в потемках и, не дойдя до поля, я под березой тонкой лег умирать на воле, тощий, седой, уставший, жизни узнавший мало… Небо бездонной чашей звезды в траву роняло. Жил да не до́жил мальчик… боль затмевала разум.
Дымки почти прозрачной я не приметил сразу. Выткалась над домами странная, непростая. В этом сплошном тумане город почти растаял, вдруг полиняли краски, и в синеве прозрачной город — такой прекрасный — стал за мгновенье мрачным. Свет расползался в клочья, горбились тяжко крыши, город сдавался ночи, тьму подпуская ближе. Счастье, что я там не был…
Я ли тому виною: белая дымка в небо выплеснулась волною, город ссутулил башни, щерясь ворот оскалом.
Мне из небесной чаши в руки звезда упала, вспыхнула белым светом, пальцы кольнув немного.
… Южным горячим ветром пахла моя дорога,
лес вдалеке маячил,
тучи синели сливой.
Шел по дороге мальчик
рыжий,
худой,
счастливый.
Проза. Мистика. Sinatra. Селфи
1.
Я сижу на доске, свесив ноги, вода упруго сжимает мне икры, словно говоря: «Готовься!» Сёрф играет подо мной в ритме дыхания прибоя: вверх — вдох, вниз — выдох. Готов. Ложусь на доску, начинаю резко выгребать в сторону волн. Ловлю первую — она ласково принимает меня. Вторая реагирует ревниво, третья готова размолоть в водяную пыль. Но я давно знаю их слабину, знаю, где уйти от их гулких вопросов, а где принять вызов. Принимаю — и на какие-то краткие минуты становлюсь частью моря.
Выскальзываю из ревущей водяной трубы. Сознание чёткое, как никогда, скорость постепенно гасится, я уже вижу берег не расплывчатой, мелькающей сквозь брызги полосой, а более ясно. И различаю на нём гибкую фигуру в красной, полощущей на ветру юбке…
 
Резкий звонок. С трудом разлепляю глаза, но сон не уходит. На сетчатке как будто отпечаталась цветовая палитра только что увиденного: лазурь воды, голубизна неба, почти белый песок. Юбка карминным мазком собирает композицию воедино, но картинка всё равно ползёт и рассыпается перед натиском яви. Телефонный звонок безжалостно обрушивает на меня реальность вместе с головной болью и гадким привкусом во рту. Снимаю трубку, слышу голос сестры:
— То, что ты там натворил…
 
Нужно слушать свою интуицию. Потому что она, как древняя бабка-гадалка, выползает иногда из тьмы подсознания, таращится бельмами в будущее и шепчет, шепчет… Не видит, не слышит — чует, сипит в оба уха и спать не дает. Ведь она же предупреждала, чтобы сидел я дома и не ходил ни на какой корпоратив. Куда с моим настроением — на праздник! Но нет, поддался уговорам коллег, а они теперь и сами не рады.
«То, что ты там натворил — ни в какие ворота», — как всегда ёмко формулирует в трубку сестра. Ночью сослуживцы вызвали её для транспортировки моего тела домой. А что я натворил? Здесь помню — там не помню. Пил с коллегами, танцевал Елену Яковлевну, курил что-то с Маратом, Ира испуганно отлепляла мои руки от своей груди и показывала круглыми глазами на своего хмурого супруга, сидящего за соседним столиком. Потом… тосты какие-то двусмысленные говорил, последнее, что помню, удивлённая физиономия гендиректора, нос у него — в кровь, кулаки мои тоже были в крови… огромно надвигался потолок, глаза закрывать нельзя, потому что всё начинало кружиться, а смотреть на эти скоторожи сил не было никаких, я зажмуривался и…
Ведь не пью почти, никогда не увлекался. Но — накипело. Рюмка за рюмкой, зло и торопливо, словно хотелось всё в одночасье перечеркнуть: хама-начальника, вечно горящие, нереальные сроки проектов, женитьбу свою нелепую, развод, мелочность тёщи и бывшей уже жены Юльки. Что ж… корпоратив — хороший повод для психологической разгрузки.
 
Сестра позвонила утром.
Не так. Часа в четыре дня она позвонила и тем самым принудительно включила мне утро. Я ещё спал и с трудом ответил.
— … ни в какие ворота, — сказала сестра.
— Погоди, сейчас, — нельзя так будить человека, тем более с жестокого похмела. Я отложил телефон и, придерживая больную голову руками, добрался до кухни. Нашёл таблетку, долго пил тепловатую отстоянную воду. Стало чуть полегче. Вернулся в комнату, снова упал на кровать и взял терпеливо дожидающуюся трубку:
— Свет, прости. Не помню почти… Что я там?
Сестра хмыкнула и выдала синопсис вчерашних событий. По итогу мне стало ясно следующее: надо искать работу, потому что «нормальная контора держать в своём штате такую обезьяну с гранатой не станет». И «только имбецил лапает мужних жён в присутствии супругов». И никакие прошлые заслуги не заставят забыть гендиректора о разбитом носе, «радуйся, хоть в полицию заявление не подал». Светка дала волю нервам, голос её срывался в верхний регистр, острой болью отзываясь в моей голове. Морщась, я отвёл трубку в сторону, пережидая вал родственного негодования. Уловив смену интонации, снова поднёс телефон к уху.
— Ты где? Тебе плохо, что ли? — Света прокричалась наконец и обратилась мыслями от дня вчерашнего к насущным проблемам.
— Мне хорошо. Прости идиота.
В трубке повисла пауза.
— Ненавижу тебя за это. Лучше бы ты ругался или оправдывался, — сестра теперь говорила усталым голосом. Полночи, наверное, не спала, возилась со мной. И вдруг выдала: — Олежа, я за тебя боюсь.
Это больно. Родственники умеют сделать больно в самый неподходящий момент. Тяжело сглотнул некстати подступивший к горлу ком — с возрастом, видимо, все становятся сентиментальными:
— Не боись. Всё нормально.
Светка помолчала, похоже, тоже борясь с нежданным приступом тёпло-родственных чувств, но продолжила:
— И ты не думай, я не злюсь уже, это просто не выспалась — достал ты меня своим разгуляем… Я же вижу, у тебя весь год наперекосяк: развод этот, квартиру Юльке отдал, сам по съёмным мотаешься, дёргаешься всё время, с заказчиками конфликтуешь — вот и накопилось. Ты вечно, как партизан, не расскажешь, не пожалуешься, но я же понимаю…
Всё-то она понимает.
— Слушай, Олег, — сестра вдруг вернулась к своему обычному деловитому тону. — Вот что я подумала. Фиг с ней, с работой. Найдёшь другую, специалиста твоего уровня с руками оторвут. Ну, или в спорт вернёшься, тебя же давно в тренерство зовут. Но сейчас отвлечься надо, переключиться. Я в нашей турфирме забронировала билет в Грецию, на Санторини. Съездишь, отдохнёшь, мозги на место встанут. Путёвка горящая, вылет послезавтра. И не вздумай сказать «нет»!
 
2.
И я сказал «да». Вернее, «нет» не сказал. Видимо, я и правда накуролесил, раз Светка так напугалась: оформление всех документов на себя взяла и даже путёвку мне привезла прямо домой.
Дальше — ночной перелёт без сна, так и не научился спать в самолётах. Несмотря на ранний час, Афины встретили тяжёлой жарой. В девять часов я уже был на пристани, шла посадка на паром до Санторини. Я предвкушал два часа приятного плавания, но большое двухэтажное судно развило какую-то бешеную скорость и качка не оставляла надежды поспать. Много детей, женщины со слабым вестибулярным аппаратом… То там, то тут в салоне раздавались характерные звуки, кто-то от стенки до стенки нёсся, зажимая рот, в туалет. Воздух в салоне пропах человеческой рвотой.
Чувствуя, что и сам скоро могу составить компанию жертвам морской болезни, я выбрался на палубу. Стало полегче. Я ушёл на корму, встал над кильватером и жадно закурил — надо было чем-то забить запах, принесённый из салона.
Неподалёку оплывшая гречанка лет пятидесяти чистила мандарин. Она кормила волны оранжевой чешуёй, и кильватерная струя жадно сжирала предложенные корки. Раздев ароматный фрукт, женщина стала звучно сосать мясистые дольки. По подбородку потёк сок. Я брезгливо отвернулся — и так тошно… Солнце пригибало меня тяжёлой дланью к палубе, и даже ветер не спасал — сознание швыряло вслед за паромом, от картинки к картинке, навязчиво, как в бреду.
Орала музыка — какая-то местная попса, в салоне её было не так слышно. Всё казалось блеклым, даже море, к которому летел так издалека. Подключил наушники: Армстронг, дружище, всегда ты меня выручаешь… Опёрся о леер, прикрыл глаза. Открыл — на меня в упор смотрела гречанка. Сок всё ещё стекал по подбородку, рот приоткрыт, глаза круглые, как у морского окуня. Во взгляде плескалось любопытство и… тревога? Вдруг она осенила меня мелким крестом и, подхватив громоздкую сумку, ринулась к входу в салон. Мне стало не по себе. Что со мной не так? Настроение от «хуже некуда» переместилось к отметке «совсем паршиво».
Солнце давило всё больше, в висках начинало стучать, и я всерьёз уже подумывал, не вернуться ли в салон. Но тут паром наконец вошёл в порт Санторини. Пропустив вперёд нескончаемую череду бледных женщин с детишками, я сошёл по трапу. Но даже на причале я всё ещё чувствовал ритм тяжёлых волн в голове. Что за напасть, никогда со мной такого не бывало… Нырнув в кондиционированную прохладу автобуса, я упал в кресло и почти сразу отключился от внешнего мира, его место заняли плывущие под закрытыми веками пульсирующие пятна, картины, лица…
…дым, крики, стоны, бегущие полуобнажённые люди, я тоже бегу… Узкие улочки среди лабиринтов белостенных домов. Воздух дрожит и плавится от жара. Я с тревогой ищу кого-то в толпе, кого-то важного — не нахожу. Много-много красного цвета, люди спасаются от него, мы из последних сил несёмся в сторону мыса, к белому прохладному пятну маяка на фоне багровеющего неба. Я падаю, кто-то наступает мне на грудь, давит, я скидываю его, пытаюсь бежать дальше, потому что нельзя останавливаться. Вдруг вижу впереди ту, которую искал — красная юбка порвана от бедра до щиколотки, босые ноги мелькают по ступеням. Рвусь вперёд изо всех сил, вот почти схватил её за руку, но земля идёт трещинами, они зияют распахнутыми жадными ртами, кричат мне в лицо…
— Мужчина, городок Акротири, вам выходить! — гид потряс меня за плечо. — Приехали. Отель Caldera Romantica, приятного отдыха!
С дурной после странного сна головой я шагнул из автобуса в тяжёлый августовский зной и направился в отель. Хотя это сильно сказано: скорее частный пансион, скромно, но по-домашнему уютно. После регистрации хозяин показал комнату, где мне предстояло прожить ближайшие две недели. И тут я наконец перевёл дух: идеально — белые пустые стены, белая мебель. Высоко над полом — голубой переплёт окна, за ним — небо. Наконец-то добрался. Но когда ты на месте, на что оно тебе?
 
3.
Этот заковыристый вопрос сверлил мне мозг весь следующий день, который я, естественно, посвятил слиянию с местными ландшафтами. Без преувеличения, Санторини — одно из красивейших мест мира. Здесь словно нет горизонта — той самой «воображаемой линии», про которую все мы знаем из уроков географии. Небо и море впадают друг в друга, и в этом единении плывёт тёмное пятно кальдеры[1], ещё более величественной, чем огромные лайнеры, проходящие мимо острова. Отвесные скалы, многочисленные церквушки-часовни, ослепительно белоснежные под солнцем, белые дома под голубыми крышами…
Несколько дней назад я мечтал послать всех подальше и очутиться в полном одиночестве, гармонируя вдохновенным выражением лица с окружающим ландшафтом. Но… бойтесь ваших желаний. Оказывается, наслаждение пейзажем может быть полным только при возможности сказать кому-то хотя бы банальное: «Ух ты!» и услышать в ответ содержательное: «Ну да!»
И уж совсем идеально было бы разделить эту красоту с прелестной спутницей, лаская её стройный стан в тени какой-нибудь греческой смоковницы. Пред мысленным взором опять затрепетали обрывки недавних снов: красная юбка вокруг загорелых бёдер… Лица не вижу, но как же её не узнать? Отчаянная моя юношеская любовь, в сравнении с которой недолгий неудавшийся брак — лишь глупая безнадёжная попытка испытать что-то подобное. Столько лет прошло с последней нашей встречи, а найдись она — кажется, опять бы пропал, всё бы бросил ей под ноги. И даже искал ведь через одноклассников, соцсети — безрезультатно. Она словно осталась за незримой границей между нашей юностью и зрелостью, но мягкий её силуэт всё ещё маячит в памяти.
Вот и сижу, как дурак, в полном одиночестве, придавленный красотой этих мест — разделить восторг души не с кем. Море древнее, скалы древние, и даже чайки кажутся исполненными древнего знания и смысла. И что мне с этой красотой делать?
Хотя знаю, что. Порадовать близких — чего я один тут мучаюсь? Опасно балансируя с телефоном на краю скалы (падать, если что, метров пятьдесят), снимаю роскошную панораму — море, небо, посереди которых, как гренка в бульоне, плавает кальдера. Тут же электронная почта уносит мои фотовпечатления в суровую Россию — пусть приятели за меня порадуются. Почти сразу приходит смска, на экране — экспрессивно выраженное дружеское одобрение: «Казлинаа!!!» Хоть кто-то мне завидует, а значит… А ничего это не значит.
 
4.
О тщете всего сущего я продолжал размышлять и вечером, в маленькой таверне с названием чуть зловещим, но выразительным — «Gorgona». Сначала один, потом в компании хозяина таверны, Леонидаса — парня немногим младше меня, наследного винодела и… как это будет по-русски? Маслодела? Короче, владельца оливковой рощи впридачу. После заката, когда поток посетителей схлынул, он охотно составил мне компанию за бутылочкой ракии. Леонидас отлично владел английским, беседа текла непринуждённо, он много рассказывал про остров. Я поделился с ним ближайшими планами. Один из брендов Санторини — феноменальной, как говорят, красоты закаты. Созерцать это феерическое зрелище я наметил не в забитых туристами Ойе или Фире, а здесь, неподалёку, в уединённом месте возле маяка на мысе Фарос.
От обсуждения моих планов нас внезапно отвлёк звук разбитой посуды. Бабка Леонидаса, помогавшая ему в таверне — йайа, «бабушка», как её тут звали, — замерла над осколками и с тревогой смотрела на меня. Потом вдруг горестно всплеснула руками и что-то быстро, сердито заговорила по-гречески, часто крестя меня издали. Перед глазами тут же встала та «мандариновая» гречанка с парома. Да что ж такое?!!
Леонидас очень серьёзно перевёл: маяк — плохое место, проклятое, пропадёшь. Я удивлённо взглянул на него:
— Ты в это веришь?
Парень неопределённо хмыкнул:
— Как знать? Понимаешь, Санторини — вулкан. Его извержение — одна из самых масштабных природных катастроф. Мы живём на руинах, на неупокоенных костях. Энергетика здесь… очень разная: есть места, где человек в эйфорию впадает, а есть другие — отрицательные. И у маяка такое место. Там даже техника частенько отказывает, сотовая связь «проваливается». А люди не сильнее техники. Бывает, мерещится разное. Говорят, можно увидеть человека, самого важного в твоей жизни.
— И ты что-то видел?
Леонидас неуверенно пожал плечами:
— Деда, умершего. Мне тогда семь лет было. Увидел его, упал без сознания. Мать говорила — солнце поцеловало, но мне кажется… видел.
Хозяин таверны помолчал и добавил:
— Ты йайю слушай, она за окоём видит. Здесь, на Санторини, женщины с возрастом часто начинают прозревать скрытое, видят, когда человек стоит на пороге перед каким-то событием. Кассандры… Говорят, что к ним духи погибших при извержении приходят и шепчут...
Он как-то виновато улыбнулся, мол, «взрослый уже, а всё сказкам верю». Мы помолчали. Бабка собрала осколки и ушла за стойку, изредка тревожно поглядывая в нашу сторону. Леонидас озабоченно хмурился, словно решая, говорить дальше или промолчать. Решился:
— Йайа прошлому смотрителю маяка плохое предсказала. Сошёл человек с ума, всё разговаривал с кем-то. С кем там разговаривать, одному на маяке, без семьи? А до него смотритель запил, а потом и вовсе сгинул, неизвестно куда, может, с обрыва упал, да тела не нашли. Нехорошее место.
Взгляд Леонидаса стал отрешённым. Он словно вглядывался в кромку невидимых мне обрывов, пенное неспокойное море внизу — нет ли следа смотрителя?
— Те, кто от моря далеко живут, думают, что маяк — это зов в ночи. Какой же это зов? Бредни романтические… Бабочка тоже тычется в свечу, а чем это заканчивается? В отличие от городских огней или даже огонька какой-нибудь хижины в лесу, маяки не зовут к себе. Наоборот, предупреждают: плывите мимо, сюда нельзя, здесь скалы, опасность, смерть. Наверное, поэтому в смотрители маяков всегда шли люди с особым складом — посылая свет другим, обрекали себя на полное одиночество. Раньше считалось, что видеть маяки и понимать их огненные советы могут только мудрые — святые и короли. Может, и так, не знаю. Но маяк Фарос — точно особенный. И лучше тебе смотреть на закат в каком-нибудь другом месте.
 
5.
С хмельной головой и в разобранных чувствах я добрался до отеля и лёг спать. Хмель к утру выветрился, а вот чувства остались прежними. Из памяти не шли тревожно округлённые глаза местных Кассандр, губы, шепчущие то ли молитву, то заговор-защиту от зла. Что же такое они во мне увидели?
За день я так накрутил себя этими размышлениями, что решил поперёк всему смотреть на закат не где-нибудь, а именно на мысе Фарос. Понять хоть что-нибудь в этой истории можно только на маяке, пока не влезешь — не узнаешь.
С приближением сумерек я был уже на точке. Место и правда впечатляло — каменистый суровый берег над гладью моря, маяк за спиной. И ни-ко-го. Ни людей, ни призраков.
Закатный спектакль только начинался. Кулисы облаков были отдёрнуты, уходящее солнце медленно волочило свой легкомысленный дневной шлейф по лёгкой ряби волн, окрашивая море в торжественный королевский пурпур. Величественная и горькая картина. Словно фрагмент последнего дня этого мира проходил перед моими глазами. И в отрешённости этого величия меня вдруг накрыло ощущением собственной незначительности, никчемности жизни. Годы проходят, я, казалось бы, в самом расцвете сил, а надоел себе до отчаяния, до горечи во рту. Мама бы сказала: «Нужно проверить печень». Она всё так буквально понимала, наша мама. Как просто была устроена её жизнь: если горько, значит, печень не в порядке — вот тебе таблетка, выпей, пройдёт. Такая заразительная простота… уже от одних этих слов становилось легче. А теперь — какая таблетка поможет? Горчит, болит.
Столько существует единиц измерения всего-всего! Амперы, килоджоули, килограммы, футы, парсеки… А для того, с чем мы рождаемся, с чем умираем, с чем каждый день живём, единиц измерения почему-то нет. В чём измеряется боль? Медики пытались разработать какую-то шкалу, но всё это фикция. Как измерить то, что занимает тебя целиком, что становится центром тебя? Физическая или душевная боль — в чем её измеришь?
Вот сейчас передо мною море и небо, лазурная майолика сменяется розовым закатным жемчугом — красота такая, что сознание не справляется, млеет. А подо мной — прямо под этими плитами, на которых сижу! — кости. Люди, погребённые под лавой и вулканическим пеплом. Их боль, наверное, была как тысяча солнц — жадных, жестоких, убивающих. Старики, дети, мужчины-корабелы, хрупкие женщины этого острова — все во власти солнц. Как они бились в своих жилищах, как пробивались наружу из тесных камор, а пробившись, сливались с вязким расплавленным золотом лавы… Кажется мне, что предсмертный ужас и тысячегласая боль до сих пор витают над этими местами. Но здесь, на Санторини, полно туристов — это же остров любви. Циничная шутка туроператоров? Вспомнился вдруг тот сумбурный сон в автобусе. Интересно, зачем мы бежали к маяку? И красная юбка…
Моя хандра по сравнению с физической болью погибших здесь — это, конечно, пустяки, житейские мелочи. Пройдёт. Но сестра была права, настояв на поездке. Всю жизнь сопротивляюсь её категоричной заботливости и стремлению принимать решения за других. Но тут, правда, так захотелось впустить в голову сквозняк из морского ветра — пусть гуляет, пусть выдует всё, ничего не жалко! Ошибочно, запутанно, жизнь «начерно» — путается хлам под ногами, вязну в самом себе. Может, после этого сквозняка жизнь станет, как чистая пустая комната с видом на горизонт и дальше. Плоским камушком — по глади волн, погладить волны… Уйти в глубину и отлежаться. Обрасти водорослями, раз перламутром не вышло. Только всплыву ли?
Однако какое мерзкое сегодня настроение… Умею я взорвать себе мозг. После такого погружения захотелось стряхнуть с себя рефлексию, захотелось действия. Я несколько раз резко присел и вдруг вспомнил про обязательный трофей любой поездки — фотографии. Бывшая жена Юлька давно отвратила меня от съёмок её привлекательной натуры на любом фоне, но сам я по-прежнему люблю в одиночестве побродить с камерой. Однако в этот раз я так резко сорвался в поездку, что даже фотоаппарат не взял. Вот, телефон только. Сестра потребует неопровержимых доказательств моего здесь присутствия. И закат правда феноменальный. Но запечатлеть меня, любимого, на фоне этого вопиющего торжества природы некому.
Решение этой маленькой проблемы, конечно, нашлось. Селфи. Ну, разумеется, русский мужик настолько суров, что не опустится и не допустит. Но просто так смотреть в закат становилось скучно, и кроме того, никто не увидит, разве что Светка потроллит потом, рассматривая фотографии.
Закат уже входил в свою финальную фазу. Феерия лазури, кармина и вечернего золота сменялась зловещими оттенками кровавого багрянца — подступала ночь. Море и небо слились в единое пламенеющее полотно — прямо торжество Апокалипсиса! На этом завораживающем фоне маяк Фарос выглядел последним оплотом надежды — белый на красном.
Я выбрал ракурс повыразительнее, слепил суровую физиономию — зловещий фон того требовал. Сделал пару кадров — чуть не опоздал, солнце почти полностью окунулось в море. Первый кадр: ну, терпимо, даже мой протокольный вид не портит пейзаж. Я открыл второй — и обмер. Меня на кадре не было. Вот не было — и всё. Много-много алого цвета, в эпицентре этого закатного пожарища — белый-белый маяк. А на фоне белого — карминный мазок. Красная юбка, чуть смазанный силуэт…
Никакой ошибки быть не могло. Ну, ладно, во сне чего только не увидишь. Но разве камера телефона подвержена морокам? Я вспомнил слова Леонидаса про сбои техники, но разве это — сбой? Фотофакт! Не в силах больше сидеть на месте, я быстро обошёл вокруг маяка. Ни души. Но на селфи точно была она!!! Никаких сомнений.
 
6.
Моя горькая, несчастливая юношеская любовь. Девочка, которая до сих пор снится под самое утро и, кажется, взрослеет вместе со мной. Только наряд остается, как тогда, на сцене драмкружка — широкая красная юбка, белая блузка со спущенным плечом. И на селфи она стоит вполоборота, юбка трепещет, облепляет бёдра. Длинные волосы — факелом на ветру. Роза Ветрофф…
В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Когда поёт и плачет океан
И гонит в ослепительной лазури
Птиц дальний караван...
Почему-то руководитель нашего драмкружка, подбирая музыку к пиратской сказке, решил, что этот нежный романс очень подходит для шайки головорезов. Та девочка играла возлюбленную капитана, и я, сценарист кружка и пятый пират по совместительству, сразу придумал её героине роскошное имя — Роза Ветрофф. И в нашем дворе с тех пор её звали именно так. А песня прижилась, вечерами под гитару мы заново проживали этот щемящий душу сюжет:
В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Запястьями и кольцами звеня,
Магнолия тропической лазури,
Вы любите меня.
Загар, миндалевидные глаза и тонкие скулы — всё отличало её от светловолосых и белокожих сверстниц. Королева двора. Шансов у меня не было. Я, в ту пору нескладный мальчишка, стесняющийся своего роста, мог только провожать её взглядом и ворочаться ночами на горячих простынях, мечтая увидеть во сне. Помню свою тоску, помню, как случайно застал её целующейся со старшеклассником, и как бежал от них напролом сквозь мокрые кусты сирени, и слёзы свои бессильные помню. Столько лет прошло, и женщин у меня с тех пор было немало, но такого чувства — ни к кому больше… И вдруг она — на селфи… И рядом опять нет меня.
 
Я стоял один на этом берегу, будто исчезло всё в мире. Не может быть такого совпадения, не может быть, чтобы я встретил её здесь. Видения, о которых говорил Леонидас? Но селфи утверждало другую реальность — реальность моих снов. Я безотрывно смотрел на снимок, всё очень четко: сам маяк, на берегу каждый камень можно разглядеть. Но фигура чуть размыта, будто я неожиданно окликнул её издалека, и она резко оглянулась — волосы метнулись встревоженным облаком. Воображение дорисовало черты лица: я все ещё помню, как удивлённо взлетали её брови. Как крылья тёмной птицы — левое переломлено маленьким светлым шрамом. Сколько раз в своих мечтах я касался его губами…
 
7.
Вернувшись в Акротири, я, несмотря на поздний час, помчался в таверну. Леонидас за стойкой перетирал бокалы, но, услышав мою историю, замер, разглядывая снимок. Я выложил всё: про селфи, про Розу Ветрофф, и даже сон свой вспомнил, как мы бежали к маяку, спасаясь от извержения. Что мне с этим делать? Отрицать фотофакт я не мог, принять — логика бунтовала.
Леонидас хрустнул пальцами и резко сказал:
— Уезжай. Добром не кончится.
— Ты что? Как я могу уехать — теперь? — я опять ткнул ему под нос снимок на телефоне.
— Ты можешь мне не верить, но, думаю, этот маяк сам выбирает себе хозяина. Так он всегда делал раньше — смотрителями на него приходили люди совсем не из наших краев, случайно сюда попавшие. И сейчас он опять выбрал и заманивает. Тебя.
— Это бред… Ну бред же, бабкины сказки! А фото — вот.
— Фото смазано. Это просто оптический обман, преломление света, магнитные наводки, да мало ли что! Не ведись на это.
 
Я развернулся и вышел из таверны. Не разбирая дороги, зашагал к морю. Оно тихо дышало в темноте, почти невидимое с обрыва. Несколько корабликов-кальмароловов светом прожекторов пронзали эту тьму, но он вяз в густоте ночи и через несколько метров сходил на нет. Тоже своего рода маяки: кальмары поднимаются из родных пучин на свет и попадают в сети. И я, похоже, не умнее этих дурацких кальмаров, раз иду на приманку. Может, и прав Леонидас, надо бежать отсюда. Но трудно сопротивляться, когда приманка — свет. Свет в ночи, свет среди серой моей обыденности. Бросить привычную жизнь ради призрака — ну, не бред ли? Стеной стояла глухая ночь — глухая к моим вопросам.
 
8.
И я вернулся домой. Даже нашёл работу, не хуже прежней. Света успокоилась и, несмотря на активное сопротивление с моей стороны, поставила себе задачу найти мне постоянную подружку. «Я смогу вздохнуть спокойно, только когда рядом с тобой будет женщина, внушающая мне доверие», — её заявление. Можно подумать, я такое сокровище.
Но все эти события — только оболочка, видимость. На самом деле я чувствовал себя в высоком старте. Готовился. И, наконец, пришёл к сестре прощаться.
— С ума сошёл? — Светкина реакция была более чем предсказуемой. Мы сидели в её маленькой кухне, за окном мёл февраль, а здесь, под тёплым, маминым ещё абажуром, было уютнее, чем где-то на земле. Я так думал. Но всё равно уезжал.
— В твоих размышлениях нет ни грамма смысла, — сестра не собиралась сдаваться.
— А смысл измеряется в граммах? Как колбаса или водка? Свет, задумайся: какая шкала измерений — такой и смысл…
— Ты демагог! Бросаешь налаженную жизнь… для чего? Ради призрака на снимке? Ты ведь эту свою юношескую любовь так и не нашёл, сколько месяцев потратил!
— Ну, поиски я до сих пор не прекратил. Но это я могу делать и с Санторини. Свет, поверь, я же не мальчик, понимаю, как это выглядит — мечтать о встрече c девушкой своих подростковых грёз… Но я до сих пор верю, что всё возможно. Да и дело уже даже не в ней. Хочется настоящего: настоящей работы, чувств тоже настоящих. Если задуматься, к чему стоит стремиться взрослому человеку? К финансовому благополучию? Уже не интересно, не бедствуем. Цели должны быть другими.
Мы помолчали, сестра, похоже, осознала, что решение принято окончательно:
— Понимаешь, я убеждён, что не сделай этого сейчас — дальше можно и не жить. Это как книгу читаешь: вот тебе интересно, интересно, а потом — бах! — становится всё понятно, чем там дело кончится. У тебя дети ещё маленькие — всё впереди, а я… жизнь продолжается, а судьба уже закончилась. Не хочу так. Буду работать на маяке, а летом учить молодёжь сёрфингу — ты же хотела, чтобы я ушёл на тренерскую работу? Вот, считай, что это она и есть. С Леонидасом я всё обговорил, он на первых порах поможет. Нечего за меня беспокоиться. Я один, ни семьи, ни детей, ни квартиры — терять нечего. Одна печаль — ты теперь далеко будешь...
Я знаю, как смягчить сестру. И в этот раз сработало. Она поднялась и подошла ко мне. Мы стояли у подоконника и вглядывались в ночь. Там, на тёмном оконном стекле, маячили два силуэта — мой и Светкин. Казалось, вьюга метёт сквозь нас, сквозь наши отражения, будто мы и весь мир в разрушительной власти этой метели и её мельтешения. Кажется, Светка почувствовала что-то подобное, боязливо прижалась — ростиком мне по плечо, маленькая старшая сестра. Я обнял её и поцеловал в тёплую макушку.
— Не беспокойся. Ты же всегда хотела дачу! А Санторини — не хуже Минино или Пугачёвки, будешь с племянниками приезжать…
 
Я сижу на доске, вода упруго сжимает мне икры. «Курсанты» чуть поодаль напряжены, ждут длинную волну. Салли совершает свой обычный перед заплывом ритуал: поддёргивает миниатюрные плавки, которые всегда чуть сползают, обнажая поясничные ямочки и нежный рельеф верхней части упругих ягодиц. Потом поочередно поправляет небольшие крепкие груди в чашечках из тонкой красной материи. Замечает мой заинтересованный взгляд. Фыркает лукаво:
— Нельзя подсматривать!
— Знаю. Плохо влияет на сердечные ритмы.
Улыбается во весь рот… Хрупкая и серьёзная на берегу, в море она становится на удивление ловкой и безбашенной. Улыбаюсь в ответ и даю группе сигнал готовности. Мы сливаемся с громадным миром зелёной воды, солнца, высокого неба, выплясываем сложные узоры на гребне волн. Мы пьяны от страха и восторга, мы — здесь и сейчас…
Я ещё не нашёл свою Розу Ветрофф, но здесь я ближе к мечте. На этом острове как будто лежит граница между фатальностью и волей, и кажется, всё возможно… Не знаю, что будет дальше. Но бабушка в таверне «Gorgona» теперь встречает меня ласковым «Калимера!»[2] и шепчет за своей стойкой по-гречески что-то о том, что я «переступил порог». Граница пройдена и контрабанда мечты почти в моих руках.
 
**Кальдера (исп. caldera — котёл) — обширная циркообразная котловина с крутыми стенками и более или менее ровным дном вулканического происхождения. От кратера кальдера отличается особенностями формирования и б́ольшими размерами.
**Калимера (греч. Καλημέρα) — доброе утро, привет!
Проза. Мистика. Касперович Ася. Кооператив &quot;Мечта&quot;
Двадцать седьмого июля в селе Малые Ляхи на дверях магазина невесть откуда появилось объявление. Загадочно так появилось: утром не было, а в обед уже есть! И ни один человек сказать не смог, кто его повесил. Даже продавщица Люська, которой по статусу все знать положено, не смогла ответить на сей вопрос. Загадочности добавлял и текст объявления:
 
Кооператив «Мечта»
Мы воплотим Ваши мечты в жизнь!!!
Организационное собрание 28 июля в 18.00 на этом же месте.
 
— Странное явление, однако! — местный выпивоха Иннокентий почесал затылок. — Это что же получается, все мечты исполниться могут?
— Ой! Знамо какие мечты у тебя! — Люська всплеснула руками. — Три беленькой и закусь!
— Шо ты мелешь, дура?! Я, может, космонавтом с детства мечтаю стать. Как Гагарин чтобы, бороздить просторы мирового…
— Да брешут все! Как это мечты исполнятся? Газпром, что ли? Плевать на наши мечты Газпрому! И этим — наплевать! Вытянут денежки и поминай как звали! МММ новое! — Валентин, фермер местного масштаба, махнул рукой. — Я в городе об этом слыхивал. Пошли, Анька, делов невпроворот, а ты тут прохлаждаешься!
Народ, словно почуяв отмашку, стал потихоньку расходиться. Но нет да нет, на поселковых улочках заводились споры и разговоры: одни поддерживали Валентина, считая кооператив новой пирамидой, другие придерживались мнения, что если есть хоть один шанс на исполнение заветной мечты — нужно его использовать.
 
***
 
Двадцать восьмого июля без десяти шесть вечера у магазина собралось все население Малых Ляхов. Все до единого, даже младенцев приволокли — рассчитывали на внеочередное мечтоисполнение.
— Грудничкам мечты исполнять не будут! — распинался Иннокентий. — Потому как мечт у них нету, а если и есть, то четко сформулировать их они не могут!
— Ничего! — выкрикивали ему из толпы. — Мамка сформулирует! Удвоение материнского капитала попросит!
Дружный рогот молодежи отражал настрой собравшихся. Возбужденные скорым мечтоисполнением селяне суетились, ходили от крыльца магазина в сам магазин и обратно, поглядывали на часы, высчитывая минуты.
В восемнадцать ноль три фермер Валентин встал со скамьи, хлопнул руками по фермерским ляжкам и высказал мысль, которую каждый из них, надеясь на лучшее, гнал от себя подальше:
— Ну что, деревня? Снова нас надули? А я говорил! Никому мы на х… не нужны! Мечты, едить твою! Работать надо, тогда и мечты сбудутся!
Раздосадованный монолог прервал визг тормозов и звериный крик магазинного приживальца, — кота Мурзика — которому автомобиль неизвестной марки с откидным верхом переехал облезлый хвост. Автомобиль остановился, клубы пыли рассеялись и перед собравшимися предстал во всей своей красе молодой человек. Он вышел из автомобиля, захлопнул дверцу, достал из кармана пиджака накрахмаленный белоснежный платок, вытер сперва левую туфлю, затем правую, швырнул платок на заднее сиденье и, сверкая белозубой хищной улыбкой, сказал:
— Здравствуйте, дорогие мои! Кооператив «Мечта» в моем лице рад предложить вам преинтереснейшую сделку!
Легким неуловимым движением молодой человек вспрыгнул на крыльцо магазина и, раскинув руки над толпой, продолжил:
— Господа! Только вам и только сегодня наш кооператив рад предложить возможность исполнения вашей самой заветной мечты! Все донельзя просто: вы получаете акцию и обмениваете ее на свое желание. Акции выдаются бесплатно! Одна акция в одни руки, кроме семейных пар! Им — одна акция на двоих!
— А чегой-то одна? — возмутилась бабка Изольда, вперши руки в боки. — У мойго алкаша известно какое желание заветное: упиться до поросячьего визгу! А у меня, может, крыша прохудилась? Как мы желания делить будем?
Молодой человек на крылечке пожал плечами и лукаво улыбнулся:
— Ну как же, как же? Муж и жена — одна сатана! Договариваться придется! Такое условие.
Необъятная Изольда, не меняя положения рук, развернувшись на сто восемьдесят градусов, буквально испепелила взглядом тщедушного мужичонку, стоявшего за ее спиной.
— Понял, Ирод? Никаких желаний! Крышу и точка! Только заикнись!..
Мужичонка замахал ручонками и живо скрылся за спинами односельчан.
Молодой человек продолжил:
— Вы желание свое обдумайте хорошенько, потому что второго шанса не будет. Желание одно взамен на бесплатную акцию. Завтра в девять утра я буду ждать вас с вашими желаниями на этом крыльце. И еще: желание исполнится мгновенно! У нас слово железное! Сказал — сделал!
Толпа одобрительно зашумела.
— Давай акции выдавай! — Иннокентий первым подлетел к крыльцу. — Я готов! Хоть сейчас желание загадать!
— Э, нет, дорогой, — улыбнулся молодой человек. — Ты со своим желанием ночь переночевать должен.
Люська хохотнула:
— Да он со своим желанием уже полжизни переспал! А вы ночь говорите!
Возбужденная толпа, поддерживая люськины слова, засмеялась.
— Подходите, господа, по одному за акциями. Только не толпитесь — у меня на всех хватит. — Молодой человек подошел к автомобилю, достал чемоданчик, ручку с золотым пером и печать.
— Подождите! — Валентин пробрался сквозь толпу к автомобилю. — Акции-то бесплатные, а исполнение мечты как? Сколько заплатить нужно завтра? Нечисто тут что-то… Не вяжется… Кооперативу-то какая со всего этого выгода?
Молодой человек вздрогнул и поднял взгляд на Валентина. Холодный взгляд, жестокий. Но лишь на секунду.
— Вы, наверное, бизнесмен? — взгляд становился все теплее и теплее. — Приятно иметь дело с деловым человеком.
Молодой человек выпрямился и посмотрел на притихших селян:
— Не скрою, кое-что вам всем все же придется заплатить. Поэтому я и настаиваю на обдумывании мечты. В конце-концов, я никого не неволю. Не захотите оплачивать — не загадывайте. Можете отдать свою акцию другому кому-нибудь. Желание считается загаданным только после того, как передав мне акцию, вы произнесете его вслух. Можете завтра совсем не приходить!
— Так что же? Сколько?
— За мечту ничего не жалко!
Молодой человек пожал плечами и, словно нехотя, назвал цену:
— Душа. Цена — всего лишь душа…
Толпа охнула и притихла. На молодого человека у автомобиля смотрели сотни пар глаз, охваченные благоговейным страхом. Никто не решался первым протянуть руку за заветной акцией.
Прошло несколько минут. Стоявший первым Валентин, решившись, махнул рукой и потянулся за бумажкой.
— До утра еще есть время. Акция-то бесплатно.
И, как вчера в обед, словно почуяв отмашку, народ ручейком потянулся к автомобилю, получая шанс на мечтоисполнение. Расходились молча, держа в руках заветную мечту, обличенную в бумажку с печатью и диковинной подписью: Валаам.
 
***
 
— Ну что, Анька, загадывать будем? — Валентин, поставив крынку из-под молока на стол и вытерев губы рукавом, посмотрел на жену. — Предлагаю трактор! Сама посуди: хозяйство — большое, конь — старый. Нам трактор позарез нужен. Сама понимаешь, не маленькая уже.
Анна молча взяла крынку и поставила в мойку.
— Трактор — это вещь! Мы с трактором, Анька, горы свернуть сможем! Хорошо, что кооперативщик этот сейчас нарисовался. Нам долго бы пришлось на этот трактор собирать. А так все на блюдечке с голубой каемочкой…
— А душа? Душа как, Валя? — Анна резко повернулась, и, словно впервые увидев мужа, попыталась вглядеться в его глаза.
— А что душа, Анька? Оно ж когда все будет? В конце жизни! Да, черт с ней, с душой этой!!!
Анна трясущимися руками развязала передник, положила его на край стола и с отчаянием воскликнула:
— А кому ты этот трактор оставишь, Валя?! Кому? Кому все это? — она обвела вокруг руками. — Ты хочешь и свою, и мою душу выменять на трактор? А как же ребенок, Валя? Помнишь, как мы хотели его — мальчика Егорку? А потом девочку Василису? Где они — мечты эти? Трактор… Устала я от тебя, Валя. Вроде и хорош ты, хозяйственный, а устала. Устала от того, что над каждой копейкой трясешься-дрожишь! Давно уже бы смогли ЭКО оплатить — ан нет! На трактор копишь! Давай — меняй! Если тебе поменять есть что! Ухожу я, Валя, давно пора было…
Анна решительно направилась к выходу. Ошарашенный ее речью Валентин не сразу сообразил, что происходит. А когда сообразил, схватил со стола акцию и кинулся вослед. Анна уже открывала калитку, когда он окликнул.
— Аня, смотри!
И, стоя на крыльце, разорвал акцию пополам. И еще раз. И еще. Взмахнул руками и мечтоисполнение рассыпалось клочками по крыльцу. Валентин подбежал к жене, упал на колени, обнял их и забубнел в сарафан:
— Аннушка, милая, не уходи, не бросай меня, дурака. Оставайся. Завтра в город поедем. Нет! В Москву! Будет, будет у нас Егорка! И Вася будет! Только будь…
Анна присела, обняла мужа и они оба, вытирая слезы, словно только-только познакомившись, улыбнулись друг другу…
 
***
 
«Сколько просить? Ящик? Мало. Три! Нет! Восемь! А почему восемь? Можно и двадцать!» Иннокентий шарил руками под диваном, пытаясь нащупать нычку. А то, что нычка была — это он знал четко. Грамм триста точно оставалось с утра.
«А, может, самогонный аппарат попросить? А, нет! Это же гнать нужно… А тут уже натурпродукт! О! Есть!»
Иннокентий откупорил бутылку, налил граненый стакан по ободок, хукнул, выпил залпом, занюхнул рукавом, закусил зеленым яблоком, сорванным в саду у толстухи Изольды. Потом блаженно вытянулся на диване и продолжил мечтать.
«Можно сто ящиков попросить! И в сарае поставить! Хотя, нет — сопрут! Нужно еще сарай кирпичный попросить! Интересно, это уже второе желание или…»
Мощный храп сотряс хлипкие фанерные стены обитаемой иннокентьевской веранды. И снились мечтателю сотни… Нет! Тысячи бутылок беленькой, выстроенные в ряд. И подходил к ним Иннокентий, и гладил каждую, и выбирал из тысячи одну, махая остальным: «В следующий раз!» И откупоривал, и глотал, и закусывал изольдовскими яблоками! И такая благодать…
Резь внизу живота прервала блаженный сон. Иннокентий резко вскочил, но боль быстро вернула в положение эмбриона. Согнувшись в три погибели, мечтатель короткими перебежками добежал до сортира в глубине двора. Боль ушла только после опорожнения. «От же Изольда! Ведьма! Заговорила яблоки!» Иннокентий пошарил по дверце. Темнота и экстренность сложившейся ситуации не дали разглядеть, что гвоздик, на который он накалывал рваные газеты, был пуст. «Вот черт! И вытереться нечем!» Иннокентий пошарил по карманам. В брюках нашлась сложенная вчетверо бумажка. Счастливчик свернул ее в шарик, потом развернул и употребил если не по прямому, то по очень желаемому назначению. И только когда он уже подходил к двери дома, в иннокентьевский неопохмеленный мозг яркой вспышкой ворвалась мысль: «Акция!» Но даже ни нечеловеческий энтузиазм, ни вселенское отчаяние, с которыми Иннокентий вкапывался в свои многочисленные испражнения, не смогли вернуть мгновения роковой ошибки…
 
***
 
Катька влетела в комнату, захлопнула дверь и рухнула на кровать. Отдышавшись, она села и посмотрела на стену. «Вот она — мечта!» С плаката смотрел на веснушчатую одиннадцатиклассницу Катьку он — Дима Билан! В своей белоснежной майке-алкоголичке и с белозубой улыбкой, он, глядя прямо ей в глаза, словно говорил: «Где же ты, Катька? Ты же знаешь: все невозможное — возможно! Только приди ко мне…» Прижимая к груди акцию, Катька зажмурилась. «Завтра! Завтра он будет рядом! Обнимет ее, поцелует. Посадит в белоснежный лимузин, и они уедут подальше отсюда! В Москву! Нет! В Париж! На Елисейские поля! Он будет только ее, а она только его! И розы, и орхидеи… У нее выбора совсем нет. Только с ним! А что здесь? Коров доить? Да за Мишку Хлебова замуж? Ну уж дудки! Ну и что, что Мишка на врача учится? Интеллигенция, как мама говорит. Что с ней, с интеллигенцией этой делать? Он же тюфяк! Даже целоваться толком не умеет. Если бы не она, которая научила неделю назад, так нецелованный бы и ходил. Надоел — ходит хвостиком! А Дима — он, небось, все-все умеет!» От этой сладостной мысли стало горячо где-то внизу живота. Катька положила акцию на стол, легла и, глядя на плакат, стала мечтать о романтическом вечере, о свечах и шампанском в джакузи…
Резкий стук в дверь вернул из Парижа в Малые Ляхи. Низвергнутая с небес на землю Катька пошлепала в сенцы. За стеклом маячил Мишка.
— Ну? — Катька, нахмурив брови, недовольно вздохнула. — Чего тебе?
Высокий и худой несуразный юноша переминался с ноги на ногу. Было видно, что он, собравшись с духом, принял какое-то важное решение, но никак не решиться Катьке сказать.
— Ну чего? — повторила Катька.
— Екатерина, вы это… — Мишка резко выдохнул и выпалил. — Не отдавайте душу. Я ваше желание сам загадаю. Пусть моя пропадет, а вы с душой оставайтесь!
Ошарашенная Катька села на стул.
— Как это — мое? А твое?
— А у меня, кроме ваших, Екатерина, желаний и нету…
Катя улыбнулась и как-то совсем по-новому посмотрела на такого несуразного, но от этого не менее милого юношу Мишу…
 
***
 
Двадцать девятого июля ровно в девять ноль ноль, подымая клубы пыли, на безлюдную площадку у малоляховского магазина вырулил автомобиль неизвестной марки. Когда пыль осела, из автомобиля вышел молодой человек. Огляделся вокруг, с досадой сплюнул под ноги и пнул проходящего мимо магазинного кота с переломанным хвостом. Посмотрел на часы, махнул рукой и сел назад. И уже было почти уехал, но тут из-за магазина вывернула старуха. Молодой человек обрадованно вскочил, в два шага подбежал к старушке, взял под руку и повел к автомобилю.
— Решились?
— Решилась, милок! Вот, думала, опоздаю… Что мне тута подписать надо?
— Имя, фамилию, отчество вот тут… Ага. Теперь «Согласна» и подпись… Вот так. А теперь бабуля… Как вас? Агриппина Яковлевна, четко и громко произносите желание и оно тотчас же исполнится!
— Мне, сынок, совсем недолго осталось. Девяносто два ужо… А дочь, Машку, тридцать лет как не видала. Дела у нее — дети, внуки, дача… А у меня что — не дача? Ты это… Сделай так, милок, чтобы я ее хоть раз еще увидела… И внуков… И правнуков еще приведи…
Проза. Мистика. Алёшина Ольга. Амур и Джульетта
Увидели меня и думаете — я ангел? Ничего подобного, я — амур. Ну да, такой обычный амур, немного хулиган, для внезапной любви на Землю присланный.
А-а, как вы меня увидели? Девушка, так это я вас присмотрел. Идёте вся из себя задумчивая, ни на кого не смотрите, газетку листаете. Я, понятное дело, любопытный: чего это вы взгляды прохожих молодых людей не замечаете? Ну, вырвал я у вас ветром газетку, а в газетке-то что? Ага, брачные объявления. Замуж хотите? Нет, серьёзно?! И чтоб не пил, не курил и цветы всегда дарил?
Девушка, я от смеха с карниза упаду раньше, чем вы в обморок. Стойте, стойте, не убегайте. Устрою я вам замужество. Вон тот лысый в шляпе вполне на отличного мужа тянет. Будет вам по утрам кофе в постель приносить.
Всё-таки упала в обморок… Девушка, встаньте! Не понравился лысый? А этот, на помощь подоспевший, субтильный юноша, нравится? Стихами вас забросает, серенады под окнами выть будет. Почему выть? Да голоса нет. Хорошо, уговорили. Как вас зовут? Юля? Вместо серенад напишет под окном «ЮЛИЧКА, Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ!». Что опять не так? Ах, безграмотные раздражают? Ну, девушка Юля, вам не угодишь. Ладно, а тот, да — вон тот, из машины который вышел, ключиками помахивает? Замечательный муж будет, я сейчас только лук достану и прицелюсь. Что с ним плохо, Юля? На Мальдивы вас отвезёт, роскошью окружит. О таком все девушки мечтают. Уши у него врастопырку? Шикарная тачка лопоухость не прикрывает? Юля, я с вас бледнею, как говорят в Одессе. Кого же вам надо?
Я вообще не церемонюсь, стреляю, в кого попало. Но вы такая… милая, что ли? Ладно, в виде исключения разрешаю вам самой выбрать. Ткните пальцем, и он ваш. Да, ваш навек. Какие сомнения, я же профи!
Юля, вы сейчас на кого пальцем показали? Уши вам помешали, а крылья не смущают? Вы нормальная? Нет, это я нормальный амур! А вы взбалмошная. Ах, знаете? Что значит — выбор сделан? Юля! Одумайтесь! Я не ангел! Я на работе. Я… я нравлюсь вам?
Ах, Юля. О, Юля! Я ведь ещё никогда никому… что-что? У меня улыбка обаятельная? И глаза с весёлыми искорками, как у кого? У Челентано?! И весь я мужчина вашей мечты? А вы Юлия? Почти та самая Джульетта?.. гм… да… ну, то есть…
 
Стихи.
Юханан Магрибский
 
Внеси в протоколы, ангел,
Не знаю, какой безродной,
приблудной побитой псиной
пристану к гвардейцам духа
в движенье вперёд и вверх.
Но я увяжусь, поверь мне:
ползком проползу на брюхе,
зубами вцепившись в стремя,
прорвусь под весёлый смех.
Виляя хвостом облезлым,
голодным сверкая глазом,
скулить подвывая буду,
выпрашивая кусок.
Они меня лучше, честно,
и столько всего сумели,
что перечислять устанешь,
а я ничего не смог.
Внеси в протоколы, ангел,
я — трус, я пугаюсь бездны,
ненастья, огня, ущелий,
нехоженых троп, людей.
Запротоколируй также:
я рвался, что было силы,
скулил, поднимался, падал,
срывался, но рвался к ней,
К мечте, осиянной светом,
далёкой желанной цели, —
впиши в протокол, крылатый,
и больше не отвлекай.
Гремит барабан призывно,
гвардейцы смеясь уходят
и мне не отстать бы, слушай…
Закончил? Ну что ж, прощай!
 
HopeWell
 
То ли любили, то ли...
 
***
 
Тонкие линии тянутся далями…
 
То ли любили мы, то ли мечтали мы.
То ли кричали сквозь мокрые крыши мы
Сердцу Парижскому во всеуслышанье.
 
В нем временные границы ничтожные.
Я возвращался в любимое прошлое.
Там была ты, дорогая, хорошая.
Но как модерн: переломана, сложная.
 
С линией глаз, обрисованных тушами.
С бликом ресниц в ожиданьи опущенных.
С тонкой рукой на очерченной талии.
 
То ли прощались там, то ли прощали мы.
 
Наша мечта, как мираж, — бесконечная:
Где-то витает в объятиях Млечного.
К ней не приблизиться. Светится алым и…
То ли бежали к ней, то ли сбегали мы.

Знаешь, года унесутся как выстрелы.
Все же со мною останутся мысленно
Руки твои на изнеженной талии…

Линии наши протянутся далями.
То ли любили мы, то ли мечтали мы.
Проза. Фантастика. Илья Криштул. Про Юрку и Леонида
Юрка жил далеко на Севере в покосившейся избе, которая отапливалась дровами. Дрова Юрка брал прямо там же, в избе, отчего она постоянно уменьшалась. Электричества у него не было, зато был телевизор, который Юрка любил смотреть долгими зимними вечерами.
Телевизор был похож на трёхлитровую банку и показывал солёные огурцы, ну и по праздникам помидоры. Странно, что передача про помидоры обычно заканчивалась очень быстро и с песнями, а про огурцы шла постоянно, но без звука.
Скотины у Юрки не было, даже жены, была раньше собака по кличке Собака, но ушла от такой жизни в тайгу, где и сгинула на болотах. Юрка ходил туда, искал её, звал, но нашёл только два гриба и много ягод, которые продал на станции проезжающим поездам. Вырученные деньги Юрка потратил с толком — купил водки, сигарет, ну и там по мелочи — ещё водки и сигарет. Потом, спрятав покупки под кровать, Юрка налил себе стакан, закурил и вышел на крыльцо.
Мимо прошло стадо коров, лето, потом соседка баба Таня и осень. Надо было идти растапливать печку, но Юрка всё не уходил с крыльца. Что-то в его жизни неправильно, думал Юрка, но что? Может, она, его жизнь, уже прошла мимо, как это стадо коров? И после неё тоже остались следы в форме лепёшек? Или, может, всё ещё можно изменить? Мысли уносились в холодное небо, сталкивались там с падающими звёздами и исчезали, Юрка замёрз, зашёл в избу и сел смотреть телевизор с огурцами. А потом он лёг спать.
Леонид жил в Москве, в Лондоне и по выходным в Ницце. Работал он хозяином нефти какого-то большого края, названия которого так и не научился выговаривать. Хозяином нефти Леонид стал случайно — пошёл в баню с одним большим человеком, а тому прямо туда позвонили, так, мол, и так, нефть нашли, а чья она, непонятно. Кому отдавать? А в парилке, кроме Леонида, никого. И в предбаннике никого. В комнате отдыха, правда, две массажистки дежурили, но им и так хорошо заплатили, к тому же они иностранки были, из Украины.
Большой человек посмотрел на Леонида, выпил и отдал ему эту нефть. Только попросил делиться иногда, ну и денег на всякие нужды государственные давать. Леонид исправно делился, и его за это никто не трогал, даже очень серьёзные люди «не-скажу-откуда». А сейчас Леонид лежал на палубе своей яхты, пил дорогое вино, смотрел на звёзды и, если звезда падала, загадывал желание. Мимо прошли «Мисс Мира» и «Мисс Вселенная», острова Французской Полинезии и 15 лет жизни. Леонид допил вино, загадал последнее желание и уснул.
Проснулся Леонид далеко на Севере в покосившейся Юркиной избе. А Юрка проснулся на яхте Леонида, в окружении пустых бутылок из-под дорогого вина. Леониду сначала всё очень понравилось — природа, тишина, никаких «Мисс», только холодновато и соседка баба Таня вечно похмелиться просит, говорит, что под кроватью есть. Он даже в сельмаг как-то сходил, хотел купить ей дорогого вина, но вернулся расстроенный. Ну а Юрке тем более всё понравилось, хоть он и не понял ничего. Он в бар с палубы спустился и зажил там вместе с барменом. Жаль только, что бармен по-русски не очень говорил и телевизор у него не огурцы показывал, а какие-то двигающиеся картинки. А огурцов вообще не было, про помидоры Юрка и не спрашивал.
Прошло время. Леонид давно стоял на крыльце Юркиной избы и смотрел на небо. Он ждал падающую звезду, но на Севере звёзды падают реже, чем на Юге — боятся упасть в болото, передавить клюкву и утонуть, не принеся никому счастья. А Юрка тоже давно стоял на палубе яхты Леонида и смотрел в никуда. Он ничего не ждал, он просто испугался, что баба Таня нашла его сокровище, спрятанное под кроватью, и похмелилась им.
Вокруг был океан, Юрка не понимал, где его изба, как он очутился на этой яхте и как ему добраться домой. А потом к нему подошли «Мисс Мира» и «Мисс Вселенная», стали ругаться, требовать отвезти их в Париж и дать денег за три месяца. Юрка с женщинами был суров и послал их, но не в Париж, а намного ближе. Он с женщинами всегда так разговаривал, без этого на Севере не проживёшь, там бабы непонятливые, сразу всё выпьют. Но «Мисс Мира» оказалась ещё непонятливее и залепила Юрке в ухо, а пока он падал в океан, расцарапала лицо «Мисс Вселенной» и стала звонить какому-то Руслану, чтоб он забрал её отсюда. Зато далеко на Севере баба Таня не ругалась и денег ни у кого не требовала. Она просто топор взяла и Леонида по голове легонько тюкнула. Потом под кровать залезла и всё оттуда выпила, даже какой-то стеклоочиститель.
Очнулся Леонид на своей яхте, недалеко от Марселя. Голова, конечно, немного болела, но Леонид не стал обращать на это внимания. Он расплатился с «Мисс Мира» и «Мисс Вселенной», отправил их в Париж, выучил название своего нефтяного края, отослал бабе Тане на Север ящик французского коньяка и велел капитану яхты поворачивать в сторону России. А Юрка проснулся далеко на Севере, в своей избе. Он вышел во двор, улыбнулся — впервые за много лет! — и пошёл к бабе Тане, делать ей официальное предложение. Баба Таня была с похмелья, поэтому предложение приняла и вовремя подоспевший ящик французского коньяка был выпит всей деревней за двадцать минут под лучок и варёные яйца. А после свадьбы Юрка ушёл в тайгу искать нефть. И нашёл.
Прошло много лет. Леонид жил в нефтяном крае в простом доме и работал простым нефтяником. Яхту он давно продал, нефтяной свой край отдал обратно государству, а дома в Ницце и в Лондоне у него купил разбогатевший Юрка. Юрка, кстати, и нефтяной край себе забрал — государству, видно, не пригодилось. На звёздное небо ни Леонид, ни Юрка не засматривались — у Леонида уже давно не было никаких желаний, а Юрке это просто не нужно было, он все свои желания выполнял сразу, без помощи падающих звёзд. Вот только от жены он никак не мог избавиться, от бывшей бабы Тани, которую он, на свою беду, светской львицей сделал. Да она уже и не бабой Таней была, а Танечкой, гламурным лицом страны. Такое вот лицо у страны оказалось, с силиконовыми губами.
И однажды прилетел Юрка в свой нефтяной край по каким-то пустяковым делам. Может, зарплату получить. А Леонид зарплату уже получил и, наоборот, улетал куда-то. Скорее всего в отпуск, в Турцию, «три звезды» и «всё включено», больше-то в России отдыхать негде. И чёрт дёрнул Юрку с простым нефтяником пообщаться. Никогда не общался и вдруг захотел. Вышел он из ВИП-зала на улицу, дошёл до общего здания, а там у входа Леонид стоит, курит. Посмотрели они друг на друга… Долго смотрели, прямо глаза в глаза, и только хотели на небо взглянуть, как тут Танечка прибежала с Юркиными охранниками. Такой крик подняла… Юрку в лимузин засунули, Леонида в самолёт проводили без очереди… А с неба как раз две звезды скатились, яркие-яркие. И долго так летели, будто ждали чего-то, но ни Юрка, ни Леонид их уже не видели. Да если б и увидели, что б изменилось? Юрка всё равно свой нефтяной край никому бы не отдал, ни Леониду, ни тем более государству, а у Леонида при виде Танечки одно желание появилось, но он быстро одумался. К тому же Танечка эти звёзды тоже увидела и свои желания загадать успела. Так что нефти на её век хватит. И силикона тоже. А счастье… А счастье далеко на Севере осталось, в болотах с клюквой, но никто из них об этом не знает… И, как это часто бывает, никогда не узнает…
Проза. Фантастика. Валевский Анатолий. Голос
Моросящий дождь уныло напевал мелодию холодного осеннего блюза, меланхолично выстукивая нотки по гофрированному навесу над стеклянной дверью. Иногда налетающий порывами резкий ветер срывал капли с навеса и швырял их в лица редких прохожих.
Немного сутулясь и придерживая локтем сползающий с плеча рюкзачок, Макс быстро взбежал по ступеням, оглянулся на залитую вечерними огнями мокрую улицу, чему-то усмехнулся и быстро распахнул дверь, за которой находилась небольшая, но очень уютная студия звукозаписи.
Здесь было сухо и тепло. Дежурный охранник на мгновение оторвался от чтения какого-то замусоленного журнальчика. Взглянув на вошедшего поверх очков, он снова углубился в изучение заинтересовавшей его страницы.
— И вам доброго вечера, — пробормотал Макс.
Охранник всё так же молча кивнул.
Расписавшись в журнале прихода, молодой человек прошёл по коридору и остановился перед дверью, над которой светилась надпись "Не входить — идёт запись!" Взглянув на ручные часы, он убедился в том, что пришло время его смены, и в этот момент надпись погасла. Открыв дверь, Макс вошёл в студию.
Повернувшийся вместе с креслом звукорежиссёр Влад стащил с головы студийные наушники и радостно воскликнул:
— Ну, Сканерс, дождались наконец-то!
— Я вроде бы вовремя, — удивлённо пожал плечами Макс.
— А никто и не спорит, — согласился Влад. — Просто я уже замучился сегодня с этими безголосыми певичками, желающими, чтобы я сделал из них как минимум Паулу Уэст или Кристину Агилеру. Представляешь?!
— Да уж, нелегко тебе приходится, — посочувствовал Макс.
Он пожал Владу руку и, сняв курточку с капюшоном, повесил её на крючок у двери. Затем открыл рюкзак и достал стопку листов с распечатанным текстом. Бегло пролистав их, Сканерс поднял вопросительный взгляд на звукорежиссёра.
— Ну что, начнём?
— А ты музыку принёс?
Влад выжидательно уставился на Макса.
— Ах, да, чуть не забыл…
Максим обернулся к рюкзаку, порылся внутри и вытащил диск в потёртой пластиковой коробочке.
— Вот, держи, — он протянул его Владу. — Юля постаралась. Там есть несколько суперских треков.
— Да, повезло тебе с женой: ко всем своим положительным качествам она ещё и музыку обалденную пишет. Когда твой голос сплетается с её мелодиями, даже я порой заслушиваюсь и улетаю. А уж я-то всё это столько раз слышал…
Звукорежиссёр взял диск и бережно вставил его в плейер.
Да, он был прав. Макс и сам неоднократно во время начитывания текста под музыку Юли словно погружался в некий магический поток слова и звука. Казалось, закрой он сейчас глаза и тут же открой — окажется в том воображаемом мире, о котором шло повествование в очередном рассказе. Раньше они с Юлей всегда ходили на запись вместе. Но с тех пор, как появился сынишка, она по вечерам сидела с ним дома.
Сканерс был чтецом-декламатором и, как поговаривали, весьма незаурядным. При этом работал он совершенно в другой сфере, а начиткой рассказов занимался по вечерам в свободное от работы время и совершенно бесплатно. Это немного удивляло его знакомых и друзей, которые были уверены, что своим голосом он мог бы прилично зарабатывать. В принципе они были правы. Но тут присутствовал один маленький, но очень важный для Макса нюанс: занимаясь озвучкой бескорыстно, он мог себе позволить начитывать только те тексты, которые нравились ему самому. Сканерс отбирал их лично, интуитивно повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему чувству. Знакомясь с очередным новым рассказом, Макс ощущал мысли автора, пробивающиеся сквозь строки. Иногда они бывали очень слабые, но всё же интересные. Тогда Сканерс усиливал их, пропуская через себя и очищая от лишних шероховатостей.
Когда всё это преобразовывалось в озвученный текст, обрамлённый волшебной музыкой Юли, рассказ превращался в нечто магическое, способное психологически воздействовать на слушателей. В этом Макс и сам убеждался неоднократно. Обычно по окончании записи звукорежиссёр и ребята из соседних тон-студий, заходившие "на огонёк", сидели, словно в трансе. Правда и сам чтец после записи чувствовал себя выжатым, как лимон. Ему казалось, что он опустошён полностью, и осталась лишь внешняя хрупкая оболочка. Обычно после записи он отдыхал на старом диване в контрольной комнате, а Влад отпаивал его ароматным зелёным чаем с бутербродами.
— Ну-с, прошу вас, сударь, — провозгласил звукорежиссёр, склоняясь в шутливом поклоне и открывая дверь в небольшую вокальную комнату, отгороженную двойным панорамным стеклом от операторской.
Войдя в комнатку, Сканерс опустил стопку печатных листов на узкий стол. Два верхних листка он установил на пюпитре, а сам поудобней устроился на высоком стуле, чтобы можно было легко и свободно дышать. Привычным движением правой руки он сдвинул с глаз светловолосую прядь, а левой притянул к себе микрофон. Это был его любимый Audio Technika AT2050, способный передавать все тонкости манеры исполнителя. Надев наушники, Макс прикрыл глаза, отрешаясь от внешнего мира.
Влад уже назубок знал и помнил необходимые параметры. Пока Сканерс готовился, он сноровисто выставил на микшерном пульте положения движков, подал в наушники фоновую музыку, написанную Юлей, и замер в ожидании. Эта процедура неизменно повторялась каждый раз.
Макс медленно открыл глаза и начал читать:
"Сухой восточный ветер упрямо бил в лицо, словно насмехаясь над упорным путником. Въедливая пыль забивалась под складки плаща, норовя проникнуть под рубаху и прилипнуть к разгоряченному усталому телу. Занудливый дождь кончился ещё на прошлой неделе, и земля высохла, покрывшись растрескавшейся коркой, на которой лишь изредка виднелись чахлые кустики жалкой поросли. Не зря эту местность окрестили Пустынными степями. Здесь почти ничего не росло, а зверья и подавно не водилось.
Приложив руку ко лбу козырьком, воин прищурился. Там, впереди, едва заметно для глаза проблескивала водная поверхность, сливаясь с ровной степью…"
* * *
Время пролетело незаметно. Когда Сканерс перевернул последнюю страницу текста, часы показывали десять вечера. Сняв наушники, он вышел из комнатки и обессиленно плюхнулся на диван.
— Ну что, чайку, как всегда? — засуетился Влад.
Но Макс устало покачал головой.
— Нет, дружище, не сегодня… к тому же обещал Юле не задерживаться. Так что — пойду…
Он решительно поднялся с дивана, надел курточку и, подхватив рюкзачок, направился к двери. Уже на выходе Сканерс обернулся и промолвил:
— Вроде бы сегодня неплохо получилось.
— Ещё бы, — подхватил звукорежиссёр. — Впрочем, у тебя всегда получается неплохо.
— Ладно, ты там подчисть, что надо… может, кое-где паузы подрежь… ну, ты знаешь. Завтра продолжим — осталась последняя глава.
Вскинув ладонь в прощальном жесте, Макс покинул студию.
На улице было прохладно и сыро, но дождь закончился. Очистившееся небо, усыпанное бисером мерцающих жемчужных звёзд, с холодным любопытством смотрело на человека, спускающегося по ступеням.
Остановившись на последней ступени, Сканерс поглядел вверх, и подмигнул звёздам.
— Ну что, так и будем молчать?
— Это вы мне? — испуганно шарахнулась в сторону девушка, проходившая в этот момент мимо.
— Извините, — успокоил её Макс. — Не хотел пугать. Это я не вам…
— Но… здесь больше никого поблизости нет.
— Это я им…
Сканерс ткнул пальцем вверх и, повернувшись, зашагал в сторону остановки.
Девушка проводила его всё ещё испуганным взглядом, затем посмотрела вверх, недоумённо пожала плечами и направилась в другую сторону.
 
* * *
Денис Иванов — старший лейтенант воздушно-десантных войск, вернее, то, что от него осталось, лежал в постели. Собственно говоря, последние годы это было его единственным занятием, потому что ничего другого не оставалось. Тогда, семь лет назад, после ужасного ранения и сложнейших операций приговор врачей прозвучал, как выстрел в упор, не оставивший никаких надежд. Жизнь без движений и слепота до конца дней. Если бы только он мог прервать это бесполезное существование в постоянной темноте, но… слушать, размышлять да тихо шептать — вот и всё, что он ещё мог…
Родных и близких у Дениса не нашлось. Он воспитывался в детском доме, поэтому его единственной семьёй была армия. Но и её после ранения он лишился.
Наверное, его сознание уже давно погрузилось бы в беспроглядную пучину мрака безумия, если бы не одна радиостанция, которую он постоянно слушал в течение последних лет.
Однажды сердобольная санитарка нашла для него радиостанцию "Мир слова и звука", на волнах которой постоянно звучали радиоспектакли и аудиорассказы. Поначалу Денис даже не обращал внимания на мягкий шумовой фон радиоприёмника. Но однажды прислушался и неожиданно для себя заинтересовался. Он уже и не вспомнил бы, с какого именно рассказа всё началось. Его привлёк голос, постоянно меняющийся в зависимости от того, за какого персонажа говорил чтец. Иногда это был скрипуче-старческий голос, иногда в нём появлялись раскатистые басовитые нотки. Порой казалось, что он вот-вот рассмеётся или заплачет. Впрочем, перечислять варианты тембральных окрасов можно было бы довольно долго, но главное было не в этом. Голос был живой… по-настоящему живой. Он увлекал и заставлял отключиться от окружающего мира, погружаясь в мир повествования, увлекая за собой туда, где до этого бывала лишь фантазия автора. Да ещё и сопровождающая музыка, написанная девушкой с каким-то странным псевдонимом, который Денис всё никак не мог запомнить… эта музыка усиливала эффект. Даже, когда голос умолкал на какое-то время, чарующие звуки мелодий продолжали удерживать слушателя в мире повествования.
У голоса тоже был странный псевдоним — Сканерс, но Денис его запомнил и с нетерпением ждал очередной встречи.
В последнее время голос вёл повествование о мужественном воине-страннике, восставшем против сил тьмы. Это был большой роман, но, как ни жаль, он близился к завершению. Денису очень нравился главный герой. Он чувствовал с ним настолько близкую связь, словно сам являлся частью воина. Но время расставания неуклонно приближалось: вот-вот в эфир должна была пойти последняя глава…
Мягко прозвучала музыкальная заставка, предваряющая заключительную часть полюбившегося романа. Мелодия плавно перешла из мажорной в минорную пентатонику*, но при этом непостижимым образом сохранила яркие светлые вкрапления, более присущие мажорному звучанию. Появилось едва уловимое ощущение зарождающейся реальности, и возник голос.
Затаив дыхание, Денис безоглядно последовал за ним в мир, где бесстрашный воин вступил в неравную схватку с тьмой…
Дежурная медсестра, стоя у окошка, с любопытством глазела на стайку воробьёв, дерущихся за корку хлеба во дворе военного госпиталя, поэтому не сразу обратила внимание на изменившееся звучание аппарата, регистрирующего процессы жизнедеятельности. Оглянувшись, она с испугом уставилась на монитор, по экрану которого медленно плыли ровные линии, сигнализирующие о полной остановке сердца и мозговой деятельности.
А голос из радиоприёмника продолжал своё повествование:
"…и было дивное видение над землями Вальгарда. Словно неведомый мастер соткал на закатном небосводе величественный гобелен, на котором женщина неземной красоты в слепяще-белоснежных одеждах медленно шла по скорбному полю брани, осторожно склоняясь над погибшими и вглядываясь в их лица. И столько грусти и сострадания было в её печальном взгляде, что казалось, вот-вот небеса прольют на затихшие равнины свои чистые вечные слёзы…
Молчаливо, словно слуги, за женщиной следовали два безликих крылатых существа, чьи имена Забвенье и Покой. За их широко распростертыми крыльями следовали седые сумерки, покрывая тела павших морозным саваном. А замыкала свиту ночь — за нею угасал закат, и меркло дивное виденье, уступая место вечным звездам…
Если бы Странник это видел, он бы сразу признал в прекрасной женщине Хозяйку Лунного озера. Но, увы, не мог он этого увидеть. Быть может, лишь откуда-то из дальних и неведомых миров, по бескрайним дорогам которых ему предначертано было странствовать — на то он и Странник, избранный свыше… быть может, но нам уже об этом не узнать…"
Вырвавшись из оцепенения, медсестра выбежала из палаты, чтобы позвать дежурного врача.
На постели осталось лежать бездыханное изувеченное тело. Но, странно: суровые, даже мрачные черты лица разгладились, словно в последний момент человек увидел нечто, подарившее ему светлую надежду.
* * *
Жаркий степной ветер слегка сушил губы, но Денис не обращал на него внимания. До озера оставалось совсем немного — там он утолит жажду. После этого — прямиком к Джунхаргским горам, где обосновались немногочисленные гордые поселения. Именно там, среди свободолюбивых людей, Денис надеялся найти свою новую судьбу и смысл жизни. А может, и любовь, которую он не успел испытать в прошлой жизни…
Поправив притороченный за спиной двуручный меч, бывший старший лейтенант ВДВ привычным походным шагом двинулся вперёд, пробормотав с благодарностью:
— Прощай, Сканерс, и… спасибо.
 
* Пентатоника— звуковая система, содержащая пять ступеней в пределах одной октавы, расположенных по большим секундам и малым терциям.
Проза. Фантастика. Богданов Борис. Партнёр по переговорам
Толик Ромашечкин был очень красивым мальчиком. Настолько, что взрослые обычно застывали, удивлённо качая головами при виде его волнистых кудрей и ясных голубых глаз.
А еще Толик очень любил девочек. Любил настолько, что соседка по раздевалке в детском садике ударила его горшком по голове. Всего-то за желание узнать наяву, чем девочки отличаются от мальчиков. Неудача первого опыта по сравнительному человековедению лишь усилила его интерес.
В школе Толик досконально изучил поверхность окон девчачьей раздевалки. Вблизи и издалека. При помощи бинокля и собственной щекой, приникшей к противоударному стеклу.
За искреннюю любовь и стремление знать больше был он много раз бит, исцарапан и обсмеян.
— Ромашечкин подсматривает, — говорила басом толстая Марина из параллельного класса, обнаружив ищущий глаз в тонированном окне, — всё классной расскажу!
И рассказывала! Ябеда.
Толика вызывали к завучу и директору. Одного и с родителями. С ним работали психологи и другие специалисты. Это было стыдно и неприятно, но Толик не мог с собой ничего поделать.
Приходило лето, и Толик проводил часы на пляже, рассматривая одноклассниц и других девочек и женщин. Это было тоже интересно, но не то, совсем не то! Разве можно сравнить трусики, увиденные сквозь щёлку с теми же самыми трусиками, показанными возле речки, на пляже, открыто, для всех?
Шли годы. Толик терял голову, страдал и изнывал, но ему не везло, ведь каждый раз на пути становились не такие красивые, но решительные и грубые мальчики.
Зато Анатолий Ромашечкин вырос очень умным, и, закончив школу, поступил в дипломатический институт. Некоторые могут сказать, что такого не бывает, что в дипломатические ВУЗы поступают только дети дипломатов или иных правильных родителей, но они ошибаются. Чудеса случаются и в наше время, а ведь Толик был очень неглупый молодой человек.
На первом же курсе он смертельно влюбился. Его избранница, Ирочка, тоже была умной девушкой, и всё сразу поняла. Куда раньше Толика. С влюблёнными это бывает. Первым, как ни досадно, отключается ум. Ты ещё сам не разобрался, что такое с тобой творится, почему при виде другого человека дыхание перехватывает, и теряются слова, а кругом уже шепчутся и печально качают головами.
Ирочка не стала мучить его. Поводив неделю за руку и согревшись в лучах обожания, она привела его в собственную квартиру, подаренную родителями к окончанию школы. Карьерные дипломаты, они мудро рассудили, что дочке пора привыкать к самостоятельности, и опрометчиво понадеялись, что Ирочка не наделает глупостей. Наверное, они не ошиблись, ведь уже было понятно, что Анатолий Ромашечкин далеко продвинется на выбранном поприще.
Душ принимали раздельно. Толик был не против совместной помывки, но Ирочка постеснялась, а он из-за нервов и общей взвинченности не решился настаивать. Когда, наконец, Толик обнял девушку, чистую, свежую, с волосами, пахнущими цветочным шампунем, когда ощутил её напряженную спину под тонким шёлковым халатиком — раздался звонок в дверь.
Пришла Ирочкина мама, в слезах и с потёками туши на лице. Поссорившись с Ирочкиным отцом, она прибежала к дочери, поплакать и успокоиться. Наверное, она даже не заметила Анатолия, которому пришлось незаметно исчезнуть.
Всю следующую неделю Толик с Ирочкой ждали выходных. Семейная буря отгремела, её родители планировали поездку, куда — совершенно не важно! Главное, они уезжали из города, и больше любовникам никто не мог помешать.
Раздеваться начали уже в прихожей, миновали комнату, роняя предметы, последнее скидывали, стоя уже в ванной, под тёплым дождём, который успела устроить Ирочка. Анатолий жадно целовал её милое лицо, прижав её к себе, горячую и податливую. Слепо шарил руками по юному телу и чувствовал, как растёт возбуждение, и очень боялся опозориться и не сдержаться, а она уже делала что-то пальчиками внизу, отчего плотину должно было вот-вот прорвать, поэтому он подхватил её ладонями под ягодицы, приподнял…
Воронка душа над головой смачно чавкнула. Вода на секунду иссякла, потом зарычали трубы, и на Ирочку с Толиком обрушился поток ледяной ржавой жижи.
С визгом и матом выкатились они в спальню, пачкая ковёр безобразными пятнами.
— Не смотри на меня, — кричала Ира, лихорадочно заматываясь в простыню, сдёрнутую с кровати, — я такая грязная! Нет, нет, не сегодня, — рыдала она, рассматривая, во что превратились её золотые локоны.
Шипя от злости и обиды, Толик кое-как обтёрся, оделся и удалился в слякотную мартовскую хмарь.
Женщины, женщины! Вам не понять, что мы любим вас любыми.
Две недели они боялись взглянуть друг на друга. Потом молодость и чувства взяли своё. В субботу после занятий Толик пришёл сам с букетом и коробкой конфет, пробившими брешь в его скудном студенческом бюджете. Ира ждала. Запихав букет в первую попавшуюся ёмкость, она увлекла парня в спальню, даже не открыв красивую конфетную коробку.
Говорят, темнота — друг молодёжи. Так же подумал и Анатолий, воевавший с непослушными застёжками, когда в комнате мигнул и погас свет. Резкая вонь горящей изоляции вызвала в нём совсем другие мысли. Далее, срывая и затаптывая в темноте и дыму вспыхнувшие от проводки шторы, он размышлял вовсе непечатно.
Мироздание, проклятое мироздание. Это оно ополчилось на любовников. Тогда Анатолий Ромашечкин ещё не понял, что у Вселенной на него свои виды.
После этого случая их любовь как-то быстро иссякла, и к концу первого курса от страсти осталась лишь память и болезненное неудобство в те минуты, когда им приходилось встречаться глазами. Впрочем, Ирочка переживала недолго. Ближе к зиме она познакомилась с интересным парнем двумя курсами старше. Так получилось, Анатолий стал случайным свидетелем этого романа. Не желая сам, он заметил, как скоро недоумение и испуг, что затаились в её глазах после их неудачных опытов, превратились в счастливое изумление.
Сам Анатолий, потрясённый произошедшими событиями, прекратил на время поиски приключений и с головой ушёл в учёбу. Он просиживал часы в библиотеке, заучивая казусы и прецеденты, он стал любимцем преподавателей, ходячим примером и притчей во языцех.
— Обратите внимание на Ромашечкина, — говаривал декан, заслуженный карьерный дипломат Сергей Сергеевич, распекая очередного проштрафившегося мажора. — Вот как надо заниматься, если желаете достичь успеха.
Мажоры смиренно кивали головами и не верили ни единому слову. Они-то знали, что для карьеры требуются совсем другие вещи!
Прав был Сергей Сергеевич. Не всё решают родственные связи и нужные знакомства. Заинтересованные деканским звонком, к усидчивому студенту стали присматриваться кадровики внеземного отдела Министерства иностранных дел. Невиданный случай, но после второго курса Анатолий получил приглашения на ознакомительную практику в представительство Земли при Торторе. Контакт с торторинами был установлен совсем недавно, и министерству нужны были знающие люди. Отношения с этими, столь невероятно похожими на землян существами обещали в скором времени как большие выгоды, так и немалые сложности. Неудивительно, что дипломатическое ведомство особенно придирчиво подбирало будущие кадры.
По возвращении на Землю Анатолий обнаружил в почтовом ящике видеописьмо. Приглашение на свадьбу. Ирочка стояла, скромно потупив глаза, а жених, Денис, нарочито доброжелательно улыбаясь, зачитывал стандартный текст:
— …на семейный праздник, который состоится 5 августа на вилле… — далее следовал адрес в престижном районе, в природном заказнике, недалеко от столицы.
«Почему нет?» — рассудил Анатолий и отправился.
Скромное семейное празднование на деле оказалось помпезным приёмом, собравшим множество гостей, цвет дипломатической службы и высоких государственных чиновников. Толик, не привычный к подобным мероприятиям, быстро почувствовал себя неуютно. Побродив по саду среди столов, он устал от суеты и обилия незнакомых лиц, умыкнул бутылку легкого вина, кое-какую закуску и спустился к самому берегу лесного озера.
— Непроф-фессионально! — сказала Ирочка, обнаружив его в укромной беседке. — Толпы и сборища — хлеб дипломата.
— Привет, — внутри сжалось и отпустило. — Как ты?
— Не видишь? — Ирочка была в модном прозрачном платье Haute Couture, вся, как на ладони. Из белья на ней была лишь узкие чёрные трусики. Ещё она была пьяна, смешно хмурила брови и надувала губки. — Мой совсем того… Пошли! — она ухватила Толика за рукав.
— Куда?
Но Ирочка не обратила внимания, мотнула головой и потащила его вдоль берега, через кусты и заросли ольхи, оставляя на колючих ветках туманные лоскуты.
— Вот, — заявила она, притащив Толика на маленькую полянку. С трёх сторон её окружали спутанные дикие заросли, с четвёртой мерцала в солнечном свете озёрная вода.
— Вот! — повторила Ирочка и пошатнулась. Толику пришлось подхватить её, девушка повисла на нём, обхватив руками за шею и громко, с расстановкой, зашептала: — Они там… все… пьяны! Мой муж — тоже! Тут нам… никто… не помешает. Хочу тебя!
Нравы на Торторе царили свободные, а генетика, вернее сказать, евгеника, шагнула по сравнению с Землёй далеко вперёд. За два месяца Толик видел так много прекрасных инопланетниц! Они были обольстительны, очень раскованны и абсолютно недоступны для простого практиканта. Поэтому, наплевав на прошлые неудачи, и, наверное, с мистической надеждой — вдруг да получится — Анатолий прижал Ирочку к себе, развернул, собрал одним движением невидимое почти полотно...
Треснула ветка. Зашуршало картонно, загудело, и в щеку Анатолию впилась раскалённая игла. Осы! Неловко шагнув, повернувшись, злоумышленники потревожили притаившееся среди ольховника осиное гнездо.
Минут десять неудачливые любовники сидели в озере, под басовитое жужжание насекомых, окунаясь время от времени с головой в воду цвета крепкого чая.
— Не судьба, — всхлипывая и давясь от смеха, проговорила Ирочка и побрела вдоль берега в сторону шума и музыки. Нимфа в целлофане.
Больше они не виделись.
Анатолий стал угрюм и нелюдим, избегая тусовок и противоположного пола. Причину этого мало кто понимал. Знавшие держали язык за зубами, не ведавшие — строили предположения. Версии выдвигались самые разные: от религиозного табу до глубокой голубизны. Целеустремлённые первокурсницы, понимавшие в жизни, как заведено, больше всех остальных, не оставляли попыток накинуть семейный аркан Толику на шею.
На пятом курсе он подвергся победоносной атаке. Инга. Среднего роста, хрупкая и воздушная, она обладала железной волей и хваткой старого полицейского комиссара. Бастион Толикова одиночества пал без боя. Он совсем не желал защищать тоскливое своё целомудрие. Цепь случайностей, стечение несчастливых обстоятельств — а ведь он так любил женщин и так хотел их!
Инга… Чувство их было ослепительным, роман — стремительным, как блицкриг.
Их первый поцелуй стал последним, превратившись в первую помощь. Сердечный приступ. Искусственное дыхание, непрямой массаж сердца. Потом, когда приехала скорая помощь — прямой.
Ингу вытащили. Выйдя из больницы, она стала бежать Анатолия, как огня. Сам он запил и пил неделю, чудом не завалив гос по протоколу.
— Страдаешь? — разбудил его наутро после получения диплома близкий приятель и однокашник Рудольф, бывший в курсе Толиковых пертурбаций. — Собирайся. Поехали.
— Куда это? — вяло спросил Анатолий, в самом деле смаковавший в порыве самоуничижения собственную неудачливость и никчёмность.
— Проветримся, — сказал Рудольф. — Поршнями двигай! Народ заждался.
Народом оказались две близняшки, сидевшие в роскошной машине, припаркованной возле общежития.
— Майя. Лия, — представились они, с любопытством разглядывая Анатолия. Миниатюрные, с явной примесью азиатской крови, курносые и белозубые. У Майи были зелёные волосы и синяя губная помада, а у Лии — помада ярко-алая и лимонного оттенка причёска. Или наоборот.
— Зачем? — Анатолий покорно уселся в автомобиль. — Ничего не получится.
— Не бери в голову, — Рудольф вырулил на проспект. — Покатаемся, развеемся.
— Да-да! — весело засмеялись сестрички. — Развеемся!
— Главный предок, — сообщил Рудольф, демонстрируя скромную кредитку с золотым обрезом, — подарил мне день любых развлечений. В честь выпуска. Мне и моим друзьям, по выбору. Так что…
Анатолий только скептически хмыкнул.
Развлечения удались на славу. Уже темнело, когда весёлая компания выгрузилась возле отеля, где Рудольф заранее снял люкс. Сюда они приехали на такси, бросив по настоянию Анатолия машину возле какого-то клуба.
— Никакой судьбы нет, — разглагольствовал Рудольф, распахивая дверь в шикарные апартаменты, — а есть только глупые совпадения и недостаток настойчивости. Пробовать, пробовать и пробовать, — наставлял он, разливая шампанское по бокалам, — и всё получится!
— Я помогу, — промурлыкала Майя, прижимаясь к Толику. Он не заметил, когда Рудольф с Лией оставили их наедине.
— Какой красивый закат! — Майя нетерпеливо шарила пальчиками под его рубашкой. — Какой салют! Он в нашу честь…
— Салют? — удивился Анатолий и оглянулся.
За окном что-то весело взрывалось, рассыпая разноцветные огни. Потом здание сотряс сильный удар, бросив Толика и Майю на ковёр. Оконное стекло зазвенело, покрылось сотнями трещин и обрушилось. В комнату ворвался свежий ветер пополам с дымом и запахом гари. Гигантская бронированная черепаха висела над городом. Из неё бил толстый белый луч. Там, где он касался земли, с грохотом рвалось и горело. Издалека слышался панический гудок сирены.
Торторинский флот вторжения нанёс первый удар.
 
Карьера Ромашечкина была стремительна. Была ли то протекция высокопоставленных родителей, чьи дочери чувствовали перед Анатолием странное неудобство, или причиной были его собственные ум и работоспособность, но Анатолий быстро продвигался по служебной лестнице, перепрыгивая через чины и должности. Новый 2*** год он встретил в ранге первого секретаря первого класса, а через полтора года, в нарушение всех правил, был уже советником первого класса. Глубокие знания торторинского этикета и дипломатических протоколов, а также знакомства, полученные во время практики, привели его в специальную группу по подготовке мирного договора. Война полыхала, в пустоте горели дредноуты, обитаемые планеты щетинились новейшими оборонительными поясами, гремели победные реляции и ксенофобские лозунги, но дипломаты обеих сторон уже искали условия почётного мира.
Группа работала на износ, Анатолий осунулся и почернел, но месяцы адского труда принёсли долгожданные плоды. В один прекрасный — и это не фигура речи — день, Анатолия Ромашечкина вызвал руководитель спецгруппы.
— Подписание договора, — сказал он, щуря красные от недосыпа глаза, — через неделю, на Плутоне. Этого времени тебе должно хватить для отдыха и восстановления физической формы. Ты должен быть здоров и абсолютно свеж. Помни — за нами Земля.
Толик молча кивнул и вышел. Всё было понятно. Политика вообще, и дипломатия в частности — искусство компромисса. И раз подписание будет проходить на земной территории, то по торторинским обычаям. Он выбран для ритуального секса.
Его партнёршей стала Аэрна Дис Аэрна. Эффектная даже по торторинским меркам, по земным она была красива невероятно! Когда её представляли земной стороне, присутствующие мужчины почувствовали к Анатолию жгучую зависть. Каждому, несмотря на предельную усталость и важность момента, захотелось оказаться на его месте.
Торторины вообще очень вольно относились к собственному генотипу. Они так часто и охотно вторгались в него, улучшая и украшая, что давно распались бы на множество чуждых подвидов, если бы не традиции. Церемонии, протоколы, правила и этикеты стали скобами, соединившими нацию. Церемония была свята, протокол неукоснителен, а этикет имел силу закона.
«Слова вредят важным решениям», — гласит древняя торторинская пословица, поэтому подписание проходило в мёртвой тишине. Чрезвычайные посланники высоких договаривающихся сторон молча ставили свои визы на множестве документов. Всё это время Анатолий сидел напротив Аэрны Дис Аэрны, и, в полном соответствии с торторинским этикетом, делал ей молчаливые изысканные комплименты. Движением пальцев лежащих на столешнице рук, сложным танцем мимических мышц лица, строго выверенным подёргиванием шеи и плеч. Он не боялся ошибиться и был полностью спокоен внешне, но внутри бушевал пожар и звонили колокола надежды. Наконец произойдёт Это!
Любое ожидание конечно. Упали последние вензеля на вечный несгораемый пластик. Все присутствующие встали и посмотрели на Аэрну Дис Аэрну и Анатолия. Время пришло, и дверь ритуальной спальни закрылась за ними.
«Как долго это будет?» — спросил Чрезвычайный посланник Земной Федерации, вежливо применив церемониальный жестовый.
«Чем дольше, тем лучше», — так же безмолвно ответил торторинец, и оба понимающе улыбнулись.
Спустя четыре часа посланники выглядели именинниками. Вслед за ними заулыбались остальные дипломаты. Невыносимое напряжение таяло, как сахар в чае.
На исходе пятого часа дверь спальни открылась, и оттуда медленно вышла Аэрна Дис Аэрна. На лице её блуждала мечтательная улыбка. Она остановилась, пошатываясь, в центре зала и обрушила церемонию словами:
— Никогда не встречала я столь пылкого возлюбленного!
Папка с подписанными грамотами, которую бережно прижимал к груди глава торторинской миссии, со шлепком упала на пол.
— Что случилось, Э'Дис? — он развёл руками и обескураженно оглянулся на земного посланника. А женщина продолжила:
— Он лучший! Но он увидел во мне только любовницу, а не партнёра по переговорам. Это оскорбление!
Через минуту в зале остались только земляне. Дипломатическая эскадра торторинов перестроилась в боевой порядок и покинула Плутон.
 
Сопротивление оказалось тщетным. Уже год спустя первые земные мужчины прибыли на торторинские невольничьи рынки. Позор их недолог: местные властительницы ненасытны, а их серали — обширны.
Аэрна Дис Аэрна выкупила Толика из плена, и он держит модное эскорт-агентство в столице Тортора. Он сильно скучает по ней.
Иногда Э’Дис приезжает, и тогда он счастлив.
 
Проза. Фантастика. Аллард Евгений. Есть одна у лётчика мечта
В детстве мне часто снился один и тот же сон. Фанерный биплан накручивает фантастические кульбиты в небе. Пилот в кабине — на нём щегольская кожаная куртка с меховым воротником, очки-консервы на лбу, развевается, как флаг, белый шарф. Оборачивается и смотрит в объектив кинокамеры, установленной за кабиной. Восторженно-героический взгляд, широкая открытая улыбка. Душу охватывает ликование, и я просыпаюсь. Смотрю в потолок и вижу, как в небесной голубизне проплывают облака, похожие на взбитые в густую пену сливки. Потом видения тускнеют и надо мной лишь мрачный темно-серый камень в грязных потёках.
— Ты слышала, мать? Чего учудил наш ребёнок? Он решил стать лётчиком, — слышу я насмешливый голос отца. — Лётное училище. Сто человек на место! Можешь себе представить? Сын, ты хоть видел себя в зеркале? Моль бледная. Тощий, сутулый. От горшка два вершка. И ты хочешь влиться в элиту нашей армии?! А двойку по физике ты исправил? А?
— Исправил, пап, — хочу сказать я, но воспоминания детства рассеиваются, как только я пытаюсь открыть рот.
Мой отец работал бухгалтером. Такой же бледный и тощий, как я в детстве. С бесцветными полуслепыми глазами. Но я знал, всегда знал, что он тоже мечтал быть лётчиком. И даже поступал в лётное училище. Но не прошёл медкомиссию.
А я прошёл. Начал ходить в спортзал, изнуряя себя тренировками до потери сознания. Накачивал мышцы, загорал в солярии, зная, что могу получить рак кожи. И после окончания школы на медкомиссии предстал подтянутым, рослым, с натянутыми, как струна, мускулами. Девицы провожали меня таким жадным взглядом, что казалось, каждая из них может тут же раздеться передо мной, стоит только свистнуть. Но мне было плевать на них. Если у человека есть мечта, все остальное уходит на задний план.
А когда я надел форму цвета электрик с золотыми крылышками на рукаве, то стало казаться, что я парю над всем остальными миром, словно высшее существо, небожитель. В тридцать пять я — полковник ВВС, инструктор лётного училища, командир полка. Черт возьми, неплохая карьера для «бледной моли»!
Сегодня на занятия опять явится Сметанников, генерал авиации. Обрюзгший, с уже обозначившимся «пивным» животом, под глазами огромные «мешки». Бледное лицо со склеротичными прожилками. Представить такого генерала в кабине истребителя немыслимо. Да и не поместится он там. Пузом будет давить на штурвал. Я усмехнулся. Нет, таким я не стану никогда. Лётчик должен держать себя в хорошей физической форме. Это вам не серая мышь — офисный клерк, который ничего тяжелее степлера не держал в руках.
Я бросил взгляд в зеркало на дверце гардероба. Отражение продемонстрировало высокого атлетического телосложения мужчину в отлично выглаженных темно-синих брюках, голубой форменной рубашке и куртке с золотыми крылышками на рукаве. Если бы не серебро на висках, меня можно было принять за курсанта училища, а не его главу. Но моя «плакатная» внешность, как ни крути, визитная карточка наших ВВС.
Спустился с десятого этажа, по-мальчишески перепрыгивая пару ступенек, как делал это лет двадцать назад. Распахнул дверь.
В неярком свете ламп, встроенных в стены домов, проносился поток машин, завораживая гармоничным единообразием: обтекаемый корпус, похожий на фюзеляж самолёта, сзади высокие кили, словно хвостовое оперение истребителя, задние фары, как реактивные двигатели. Это никогда не выйдет из моды. Потому что невероятно красиво.
На стоянке меня поджидал байк. В езде на двухколёсной машине есть нечто сродни полёту, когда мчишься, преодолевая напор воздуха, который на такой скорости кажется плотным и осязаемым. Чертовски возбуждает.
Ловко лавируя между рядами машин, я нёсся по улицам города. Обогнул площадь Славы. В центре — высокая стела, в которой угадывался стремительно уходящий в небо реактивный истребитель. Вокруг расположились на постаментах макеты летальных аппаратов, от планера до космического корабля.
Пролетел стрелой мимо аллеи с памятниками великим лётчикам-испытателям, военным асам, космонавтам. Я часто приходил сюда. Медленно проходил мимо каждого высеченного из камня героя, с благоговением читал на постаменте имя. Я могу с достоверной точностью перечислить все типы самолётов, которые осваивал каждый лётчик-испытатель, всё даты полётов космонавтов. С детства мечтал влиться в ряды этих мужественных людей. И счастлив, что сумел добиться этого.
Спустя четверть часа я добрался до базы. Оставив байк на стоянке, направился к зданию из грязно-белого камня без окон.
Курсанты поджидали меня, выстроившись в шеренгу. Лучшие из лучших. Те, кто смог пройти жесточайший отбор медкомиссии, экзамены невероятной сложности. И первый год интенсивного обучения.
— Так, задание на сегодня, — я медленно прошёлся перед стоящими навытяжку парнями. — Будем отрабатывать слётанность в парах и воздушный бой. На занятиях будет присутствовать начальник штаба генерал Сметанников. Так что постарайтесь без происшествий. Это тебя в первую очередь касается, Суров, — я бросил жёсткий взгляд на круглолицего небольшого роста парня с бобриком рыжеватых волос и выпуклыми близко посажёнными глазами.
Тот лишь поджал тонкие губы и насупился.
— И тебя тоже, Глазов.
Высокий худощавый парень с кислым выражением на вытянутом лице и недовольно прищуренными глазами лишь выпятил полные губы и криво ухмыльнулся.
Послышался лёгкий рокот, рядом остановилась машина представительского класса, поднялся затенённый полупрозрачный колпак. Из кабины тяжело выбрался Сметанников.
— Товарищ начальник штаба, разрешите начать занятия, — отрапортовал я.
— Разрешаю, — генерал обвёл мрачным взглядом курсантов. — Покажите нам воздушный бой, — пробасил он.
— Есть, товарищ начальник штаба.
Я сделал знак Сурову и сам сел в кабину. Включил зажигание. Раздался нарастающий гул. Выжал сцепление и мотор ожил, заполнив тесное пространство кабины глухим рёвом укрощённого зверя.
Расчерченная на зелёные и темно-серые квадраты земля стала быстро отдаляться, стрелка высотометра подошла к цифре «пять». Я вошёл в «зону», ожидая Сурова. Надо дать парню показать себя. А вот и он: на фоне пушистой ваты облаков блеснул фонарь. Молодец, забрался повыше, — подумал я удовлетворённо, взял ручку на себя. Самолёт послушно взвился вверх свечой. Оказавшись выше Сурова, я бросил машину в пике. Курсант заметил мой самолёт, растерялся на мгновение, но тут же нашёлся. Включив форсаж, вышел из-под атаки.
Самолёты помчались навстречу друг другу с бешеной скоростью. В последний момент я толкнул ручку от себя, нажав на педаль, с левым креном ушёл вниз. И тут же взмыл вверх. В глазах потемнело, заломило затылок от боли. Проскочив белоснежную кисею облачности, вырвался на залитый полуденным солнцем голубой простор. Отдал ручку от себя и соколом упал вниз, оказавшись в хвосте машины Сурова.
Мы несколько раз сходились на встречных курсах. Рубашка взмокла, струйка пота пробежала из-под мышки. Молодой «противник» явно сделал все, чтобы задать жару преподавателю. Но это лишь восхищало меня.
Закончив бой, я подождал Сурова. Парень ловко выбрался из кабины. Выглядел уставшим, но ужасно довольным. Раскраснелся, глаза искрились невероятным счастьем. Казалось, готов хоть сейчас ринуться с головой в настоящий бой.
— Молодец, Вадим, прогресс налицо, — сказал я. — Всегда бы так. В настоящем бою сбил бы ты меня раза три. Отдыхай.
Но на лице генерала застыла странная гримаса недовольства.
— Неплохо, — пробурчал он. — Хотя, в следующий раз демонстрируйте учебный бой между вашими подопечными, а не между вами и курсантом, который проигрывает вам по всем статьям. Слишком заметна разница. Вы понимаете, полковник? Что ещё сможете показать? Высший пилотаж? Разумеется, не в вашем исполнении.
Я вздохнул, бросив взгляд на застывшего в полном одиночестве Глазова, который носком ботинка утюжил бетонный пол и явно не горел желанием показывать своё умение.
— Глазов — в машину! — скомандовал я.
— А я не могу, — пробормотал парень едва слышно.
— Можешь. Я буду показывать, а ты выполнять.
Глазов нехотя подошёл к учебному самолёту, забрался на переднее сиденье. Я сел за ним и скомандовал:
— Проверить органы управления и показания приборов.
— Есть проверить.
— Начать руление. Двигатель на максимум. Отпустить тормоза.
Взревел двигатель, я удовлетворённо заметил, как Глазов аккуратно взял ручку на себя. Под небольшим углом самолёт оторвался от взлётной полосы. Характерный стук — убрались шасси.
Где-то далеко внизу остался аэродром. Превратился в живую рельефную карту, точно расчерченную умелой рукой на серые прямоугольники взлётных полос, которые перемежались изумрудной пеной леса. Солнечные лучи ослепительными искрами проскользнули по глади озера.
— Так, давай теперь сделаем переворот. Не волнуйся, все в порядке. Давай. Я слежу.
Самолёт разогнался на максимальной скорости, энергично пошёл вверх, сделал переворот, ещё один. Голубая ширь опрокинулась и вновь встала на место.
— Ух ты! Здорово! — заорал от радости Глазов, выпустив ручку.
— Глазов, теряешь скорость! — воскликнул я. — Теряешь! Сектор газа вперёд дай. Увеличь тягу. Быстро!
По тому, как лихорадочно Глазов мотал головой из стороны в сторону, я понял, что парень растерян. Самолёт клюнул носом и сорвался в левый штопор. Закружился по гибельной спирали, как кленовый лист.
— Глазов, отпусти ручку! Сними ноги с педалей. Быстро!
— Не могу! — парень громко с надрывом всхлипнул.
Я матерно выругался. Щёлкнув тумблером на панели, взял управление полностью на себя. Когда высотомер показал критическую высоту, решительно нажал на педаль против штопора, отдал ручку от себя и перевёл в пикирование. Скорость увеличилась, но вздрогнув всем корпусом, самолёт послушно подчинился.
Все закончилось. Мотор выключился, но все ещё жужжали приборы, шипел воздух в трубках. Глазов постепенно затих и сидел с опущенной головой.
— Ладно, Артём, все в порядке. Успокойся. Со всяким бывает. Вылезай и иди так, как будто ничего не случилось.
Отодвинув дверцу, я вышел из кабины и направился к начальнику авиабазы.
— Что это вы там такое вытворяли? — грозный рык Сметанникова не оставлял надежды отвертеться. — Ваши курсанты явно не готовы к подобным выкрутасам! Как вы могли так рисковать?!
— Понимаю, товарищ начальник начштаба. Виноват. Плохо отработал технику пилотажа, — отрапортовал я, ощутив, как неприятно горят кончики ушей, будто у мальчишки, схватившего двойку.
— Да не плохо! А вообще никак, черт вас подери! В реальных условиях вы могли бы погибнуть!
Он осёкся, растерянно отвёл взгляд. Понял, что произнёс запрещённые слова: «в реальных условиях», в глазах мелькнула тоска. Та же тоска, которую я вижу в зеркале по утрам, когда бреюсь. Мы стараемся прятать это чувство в глубине души. Но оно вырывается наружу помимо нашей воли и заполняет мглой безнадёжности.
Я возвращался домой по тускло освещённым улицам. На полную мощь уличные лампы включали редко. Экономили электричество. Только в день ВВС весь город заполнял яркий ослепительный свет.
Поужинать я решил в кафе «Авиатор». Просторное помещение напоминало салон роскошного авиалайнера. Свет из окон-иллюминаторов заливал отделанные белоснежным пластиком и полированным красным деревом плавные изгибы стен. Мягкий гул и вибрация, словно работали турбовинтовые двигатели. На экране, висящем над проходом между рядами кресел, Фрэнк Синатра пел “Come Fly With Me”.
Я присел в кресло, откинул маленький столик. Рядом возникла официантка в форме стюардессы. Кокетливо поправив голубую шапочку, поинтересовалась, что я буду заказывать.
— Как обычно, — улыбнулся я.
Она принесла фарфоровую чашечку кофе, салат и бифштекс с пюре. Алкоголь я никогда не пью. Даже по праздникам. Кодекс чести. Сделав глоток нестерпимо горячего ароматного напитка, я с удовольствием откинулся в удобном кресле, вытянув ноги. Приятно расслабиться после тяжёлого дня. Выбросить из головы неприятный разговор с начальством.
— Вы ведь лётчик? — услышал я подобострастный голос и открыл глаза
Рядом на краешке кресла примостился сутулый лысоватый мужчина в очках с толстыми линзами. Худое лицо, щеки прорезали глубокие вертикальные морщины. Тонкие бесцветные губы. Поношенный костюм неопределённого цвета, то ли бежевого, то ли выцветшего от старости зелёного, висел мешком на тощих плечах. Он выглядел стариком, хотя я понимал, ему не так много лет.
— Полковник ВВС Сергей Громов. А что вас интересует?
— Простите, — он подслеповато прищурился, на бледном лице с истончившейся, почти прозрачной кожей проступили нездоровые алые пятна. — Хотел поинтересоваться… Мой сын, ему сейчас четырнадцать, мечтает стать лётчиком, — голос предательски дрогнул, сорвался.
— Это понятно. А в чем проблема?
— Он плохо видит. Понимаете? Скажите, у него есть шанс?
— Нет, надо вначале исправить зрение, — отчеканил я. — Постарайтесь найти хорошую клинику.
Молодые люди с дефектами зрения часто приходят к нам в лётное училище. Пытаются обмануть проверяющих врачей, но таких ребят быстро вычисляют и отправляют домой. Ничего не поделаешь. Для лётчика зоркое зрение обязательно.
— Понятно, — обречённо вздохнул он.
— А как у него с учёбой? — спросил я.
— Неплохо, — оживился мой собеседник. — Почти все предметы на отлично. Кроме математики.
— Математика обязательно. Высшая, линейная алгебра, геометрия.
— А зачем лётчику интегралы? — сиплый бас прорезал салон.
Я машинально обернулся и увидел мужчину в сером костюме. Квадратное одутловатое лицо, рыжеватая щёточка усов, в уголках губ нескрываемое презрение. Пол-лица скрывали массивные очки.
— Потому что лётчик должен проводить массу сложных расчётов в полете, — сухо бросил я, ощущая, что зря поддался на провокацию. — В уме. Не используя компьютер.
— Зачем?! — мой оппонент криво усмехнулся. — Что вы там в своём училище делаете, что пацаны должны изучать высшую математику? Обучаете игре в покер?
Продолжать разговор я посчитал бессмысленным занятием и отвернулся. Но лишь успел поднести чашечку ко рту, как она выпала из рук. Мужчина, выскочив передо мной, схватил меня за ворот рубашки, так что затрещали швы.
— Вы все паразиты! — прорычал он мне в лицо. — Тянете из нас все соки, ради пустоты, иллюзии! Получаете все самое лучшее. Шикарные пайки, отличную одежду, роскошные квартиры! И всё за счёт нас! Тех, кто реально приносит пользу!
Занёс кулак, целясь мне в лицо, но я молниеносно перехватил его руку, ощутив, насколько дряблые и слабые у него мышцы. И даже сквозь толстые линзы его очков смог разглядеть невыносимую тоску в подслеповатых слезящихся глазах. Я молча высвободился. Взяв плащ и фуражку, вышел из кафе, оставив ужин нетронутым. Душу заполнил серый холодный туман.
Я подошёл к моему байку и остановился, положив руки на руль. Словно холодные стальные пальцы сжали болезненно сердце. Так ли я нужен этому миру? Какую важную работу я выполняю, чтобы получать все блага по высшему разряду, когда остальные люди порой влачат жалкое существование? Может быть, стоит уйти в отставку? Пойду работать по своей второй специальности: инженер-конструктор. А что я могу делать? Машины, электростанции, дома? Нет, я умею создавать только летальные аппараты.
Мигнул свет надо мной. Уличные лампы на стенах и потолке начали тускнеть и гаснуть через одну. Скоро отключат электричество совсем. Надо поторопиться, иначе домой придётся добираться в полной темноте.
Но возле кинотеатра «Авиационный» я всё-таки решил остановиться, чтобы купить билеты на фильм «Летит стальная эскадрилья». Я был консультантом. Режиссёр долго ходил за мной, предлагая роль, не главную, но стоящую, но я все равно отказался. Каждый должен заниматься своим делом.
Пока стоял в очереди за билетами, прислонился к стене, и за шиворот проскользнула противная ледяная струйка. Я машинально поднял глаза вверх, и взгляд упёрся в потолок из необработанного темно-серого камня.
Уже сменилось не одно поколение тех, кто вместо неба видит вырубленный из камня массивный свод. Больше ста лет прошли с последней мировой войны, которая уничтожила атмосферу Земли. Те, кто выжил в кровавой бойне, спустились на несколько километров вниз, в бункеры, которые превратились в городской агломерат с фабриками, заводами, оранжереями, аквапарками.
Так же, как и мой отец, здесь с самого рождения живу я, полковник ВВС. Лётчик, который не знает, как выглядит настоящее небо. Каждый день я приезжаю на своём байке к ангару, где находятся авиатренажёры, чтобы обучать курсантов фигурам высшего пилотажа, воздушному бою. И прекрасно знаю, что эти ребята никогда не сядут в кабину настоящего истребителя, который будет резать крыльями голубой простор.
Но поток курсантов не иссякает, потому что именно здесь, в мрачном сыром подземелье, зримо ощущаешь, как чудесно парить в вышине. Наша мечта помогает нам выжить, не пасть духом, не потерять веры в будущее. Поэтому лётчик — самая престижная профессия. Но после окончания училища большая часть курсантов пойдёт получать второе высшее образование. Станет продавцами, поварами или мойщиками машин.
Возможно, кто-то из них пойдёт в отряд космонавтов. Наши учёные, инженеры-конструкторы бьются над проблемой создания звездолётов, на которых мы смогли бы достичь планеты с атмосферой, подобной земной. Не знаю, когда это произойдёт, но я верю, все равно верю, что когда-нибудь кто-то из наших потомков сможет на крылатой машине взмыть в небо, настоящее голубое небо.
Вера в это помогает нам жить.
Стихи.
Kartusha
 
Лунный стяг
 
Луна на сандаловый остров похожа,
Мерцающей пылью из тысячи точек
Рассыпались звезды, и скрип старой кожи
Срывает романтику пепельной ночи.
 
Дорожки по морю раскромсаны дагой,
А шелест волны отправляет в эфир.
Но бочек, наполненных пальмовой брагой,
Не хватит насытить пиратских задир.
 
Куда нас ведет путеводное знамя,
Ночною прохладой целуя в уста?
А в сердце — песок и уснувшее пламя,
В глазах — только смерть, на груди — нет креста.
 
Луна так близка, что готова взорваться,
Разлиться, расплавиться в море, шипя.
 
Drolya Drolushka
 
***
 
Давай сбежим туда, где нет дорог,
Где только буреломы и овраги,
Где листопада — искренние саги,
И мхи скрывают первозданность строк,
Где каждый шаг записан и забыт,
Где ждут гостей Ярилы и Свароги…
Давай оставим в городе тревоги,
Давай сбежим, а скажем: «по грибы»
И стоит на ветхую мачту взобраться,
Чтоб тут же напиться шального огня.
 
Горохова Наталья
 
***
 
Любой имеет право на побег
в свой мир прекрасный без «хи-хи» и фальши.
И я свободна выбрать. Человек,
как рыба, ищет — лучше, глубже, дальше.
Нет смысла упрекать, что я — не ты,
что ты — не я, так остро очевидно.
Пути расходятся, меняются мечты.
Друг друга не сломали. Все? Обидно…
На десерт. Лев Елена. Мечта
Не так давно это случилось.
В лесной сторожке Бабка развела дрожжи из пакетика с надписью «Сомнения натуральные» и села ждать, когда они немного разгуляются. Других дел на сегодня у нее не было. Да и какие дела, когда на душе пусто!
Супруг Бабки, дед Лесовик, не понимал её горестных переживаний. Он-то весь в заботах и хлопотах! Осень. В лесу неспокойно. Белки из-за шишек передрались. Ёж не смог отцепить пластиковую бутылку со спины, ходил как бронетранспортер с ракетой на запуск, пугал мелкий лесной народ. Волки повадились рыться на дачных помойках, а теперь страдают по… Не к столу будет сказано!
И такая дребедень каждый день!
А Бабка всё одна да одна.
Слеза скатилась по морщинистой щеке и упала в миску с опарой. Смесь тут же пошла мелкими пузыриками. Бабка шмыгнула носом. Помедлила, раздумывая, и подскочила с табурета. Она схватила с полки баночку с надписью «Соль жизни» и изрядно подсыпала содержимого в опару. То же она проделала с туесками «Сахар солнечный» и «Ваниль привлекательности». Вытащила из-под кровати короб и, порывшись в нем, выудила яйцо. Непростое, золотое. Без сожаления разбила его в миску. Добавила колодезной воды, две ложки настоя хвои новогодней ели и замесила тесто, шепотом проговорив над ним заклинание.
Лесовик когда-то строго-настрого запретил ей колдовать. Что уж поделать! Муж всё-таки! Долго пытался приобщить жену к лесному охранному делу. Бабка оказалась плохой ученицей. Тянулась не к травам, а к песням. Душа лежала не к тихому обходу лесных угодьев, а к забавам и шутихам над забредшими в лес туристами. А после случая с перестрелявшими друг друга браконьерами (всё хорошо, все живы) Лесовик запретил и из дому выходить. Вернее, за заговоренный частокол, обнесший березовую рощу, избу, хлев и огород.
Тесто поднялось, увеличившись в два раза, как и положено. Бабка щелкнула костлявыми пальцами, и в расписанной затейливыми узорами с кораблями и диковинными птицами печи вспыхнул синий огонь. Бабка засуетилась, засновала от стола к печи. Громыхнула заслонкой. Когда день перевалил за половину, достала из печи Колобка. Аккуратно сдвинула его с лопаты на полотенце, расстеленное на широком подоконнике. Пока шевелила фиолетовые угли, чтобы они скорее прогорели, на круглой поверхности Колобка проступили черты человечьего обличья: закрытые глазки, курносый нос, пухлогубый рот. Бабка придвинула табурет и села в ожидании, сложив руки на подоконнике, как школьница-отличница.
Через некоторое время ротик Колобка зачмокал, пробуя воздух на вкус. Затем разлепились веки и два тёмных, как угольки, глаза уставились в потолок, пошарили по стенам, добрались до Бабки.
— Для чего я? — хмуро спросило кондитерское изделие.
Бабка смутилась.
— Для красоты… — начала она.
— Не ври мне, — строго прервал её Колобок.
Бабка вздохнула.
— Ты — воплощение моей мечты…
— Голодаешь? Съесть хочешь?
— Да что ты, милый! Так, поболтать хоть…
— Поговорить не с кем?
— Дед есть, но он на работе.
— Понятно, — Колобок перекатился по подоконнику, разминая пышное тельце. — Одна маешься.
Бабка задумалась. «Масла наглости» она точно не подливала.
— Без обид, — скривил ротик Колобок. — Сходила бы куда, пообщалась. Лучше, чем мести по сусекам и лепить неведомо что.
— Не могу, не велено.
— Провинилась, — догадался Колобок и спросил, показав глазами на лес за окном: — А мир-то там велик?
— Велик, но не про меня задуман. — На Бабку накатила горечь лет, проведенных в лесной тюрьме. Она отвернулась к печи. — Сгину я тут одна. Уже и птицы перестали прилетать за крошками. И свинья с кабаном сбежала. А Лесовик, тот вообще здесь носа своего мухоморного не показывает…
— Ну и мне здесь делать нечего! — крикнул Колобок. Бабка не успела обернуться, а он спрыгнул с подоконника и покатился, приминая траву, в кусты смородины, высаженные вдоль частокола.
Долго стояла Бабка, прислушиваясь к залихватскому:
«Я от дедушки ушёл,
Я от бабушки ушёл!»
К ночи натянуло тучи, и дождь, сочувствуя Бабке, присел у крыльца лить слёзы в старую кадку под водосточной трубой.
Вечером следующего дня дверь избы распахнулась, и на порог, уже обладая крепкими ножками, шагнул Колобок. Бабка, грустившая за вышивкой полотенца, вздрогнула от неожиданности, а от удивления не смогла даже встать.
— Мать, хорошо, что тебя там не было! Это — кошмар, — Колобок, оставляя грязные следы на вязаном коврике, протопал к столу и устало бухнулся на лавку. Бабка придвинула к нему оладьи и свою чашку с кофе. К глине, размазанной по кругленькому лицу, прилипли пушинки одуванчика, одно ухо было оторвано. Маленькие ручки, еще толком не сформированные, были исцарапаны, а на лбу красовалась ссадина.
— Заяц — натуральная сволочь, — продолжил Колобок, отхлебывая кофе. — «Я тебя перенесу через ручей!» Ага! Кто ж знал, что за его уши хватать нельзя! Чего он вскипятился? Нырнул! Искупаться хотел? Сбросить посреди ручья?! Я и так бока намочил… Ничего, где-нибудь внизу по течению на берег выбрался, уши сушит… — Колобок прожевал оладью и потянулся за следующей. — Волка, видите ли, не устраивают «не пропекшиеся говорящие блины»! А намордник из лосиного навоза, я думаю, его очень устроил. Медведь под ноги не смотрит! Ну, споткнулся об меня, ну, разбил колоду мёду! Чего орать-то так! Зачем за мной напролом бежать, лес редить? Лиса зуб сломала. «Дай кусну разочек!» Я ж не виноват в том, что она к стоматологу не ходит. А эти… — Колобок почесал круглый лоб. — Как их? Автомобилисты! Все обочины их асфальтового пути обосс… Не к столу будет сказано! — Тут Колобок гневно стукнул ладошкой по лавке. — Но я этому, в пятнистых штанах, всё высказал. И совсем не сложно гайки откручивать! Пусть поищет колёса в ельнике! — Колобок вздохнул. — Совсем зачерствел я от жизни такой…
Бабка, молча слушая рассказ, вновь развела синий огонь в печи. В волшебном тепле, заполнившем избу, Колобок размяк, порозовел, на круглой голове заблестели мелкие волосёнки, раны затянулись, отросло и ухо. Глина и грязь легко сползли с Колобка, как кожура с печеного яблока.
Сытый Колобок зевнул. Бабка вскинулась и вытащила из сундука мелкие подушечки и маленькое одеяльце на гусином пуху. Бабка их сшила для Кота Котофеича. Но тот не оценил подарка и продолжал спать, где ему вздумается. Из ящика для муки Бабка быстро соорудила постель и перенесла в неё прикорнувшего за столом Колобка.
— Хорошо дома-то как, — промямлил Колобок, завернувшись в одеяло. — Просто мечта…
Бабка улыбнулась.
Утром нового дня в избе пахло мёдом, чаем на чабреце, творожной запеканкой. За столом, накрытом белой скатертью, весело болтали, но иногда переходили на шепот, два заговорщика, задумавших улётную шутиху над Лесовиком…
Когда ваши мечты уходят в отрыв, они, несомненно, имеют большую вероятность потеряться, и даже погибнуть безвозвратно, и даже покинуть вас! Но никогда не сдерживайте их, не ограничивайте! Дайте вашим мечтам свободу!
Иначе сказка не сложится.
Анонс
Тема следующего номера — "Точка опоры".