Writercenter.ru
Выпуск 7

Окно в лето
Слово редактора

 
 
На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаем.
 
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаем.
Июль, таскающий в одёже 
Пух одуванчиков, лопух,
 
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Всё громко говорящий вслух.
Степной нечесаный растрепа, 
Пропахший липой и травой,
 Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой. 
Борис Пастернак. Июль

Вот именно так лето врывается в нашу жизнь — кружит запахами трав, шелестом листьев, манит ароматом спелой земляники и вишни, бо­ дрит курортными романами, а затем уходит, оставляя тосковать по теплу и солнцу до следующего года.

В этом журнале мы собрали для вас квинтэссенцию лета из прозы и поэзии авторов сайта «Мастерская писателей», чтобы вы могли, откры­ вая страницы этого номера, каждый раз наполнять свою жизнь летом, впуская его, словно ветер в распахнутое окно...

Приятного прочтения! И до встречи осенью....

 

Белка Елена
 
Главный редактор
Белка Елена

Литературные редакторы
Найко Елена
кот ворчун

Дизайн, верстка
Ула Сенкович

Художник
Лев Елена

Редактура
Найко Елена

 
 
Марковская Алла

 

 
Корреспонденты
Меллори Елена, Samuel Haruspex Damey, Найко Елена, Сенкович Ула, Лев Елена

Помощники

 
 
Аделина Мирт
Аллард Евгений
Анакина Анна
анс
ББГ Борис
 
Братья Ceniza
Бунингит
 
Валевский Анатолий
Вербовая Ольга
Владимирова Елена
Гольшанская Светлана
Демин Михаил
Ингварр
Кроатоан
Мааэринн
Мазикина Лилит
Пышкин Евгений
Рожкова Елена
Стеклянный ёж
Танова Ильяна
Твиллайт
Фиал

 

 
 
Обложка

 
 
h­studio
www.flickr.com/photos/h­studio

 

© 2014. Writercenter.ru. Все авторские права защищены законом. «Мастерская писателей» является товарным знаком, принадлежащим его создателю. Все работы, использованные в журнале, любезно предоставлены авторами и защищены авторскими правами.
Содержание
Проза
Реализм
 
Sinatra. Окно в август 
Ула Сенкович. Вкус лета 
Огеньская Александра. Жаль, Альба­-Лонга так далёко 
Меркулова Ирина. Послание
Маркелова Наталья. Последнее море
elzmaximir. Маремар
Бунингит. Счастливые похороны
Буковский Юрий. За клюквой
Анна Анакина. Рыжий мёд
 
Мистика
Рожкова Елена. Яблоки
Найко Елена. Тьма No4
Долматович Евгений. Меня зовут Июль
 
Фантастика
Бойков Владимир. Всякая всячина
Богданов Борис, Рахметов Андрей. Взгляд издалека 
 
Фэнтези
Эрна Хэл. Сказ об Огняне­княжне да Огнеяре­ удальце
Фиал. Солёное море
Субботина Наталья. Пустоцвет
Мааэринн. Вихря
Братья Ceniza. Фонтан

Поэзия
Татиивская Елена
С Радостью
Маркелова Наталья
Громов Юрий
Раин Макс
анс
Мазикина Лилит
Скалдин Юрий
Белка Елена
Армант, Илинар
NeAmina
Юханан Магрибский
Kartusha
Шевцова Анастасия
Чудовище Джет
 
ИМХО
Меллори Елена. И снова лето
Samuel Haruspex Damey. Дорогой лета

Представляем
Ула Сенкович. Интервью с Рудой Александрой
Ула Сенкович. Интервью с Игорем Вагантом
Ула Сенкович. Интервью с Викторий Кирдий
 
На десерт
Лев Елена. Замки из песка
ИМХО. Меллори Елена. И слова лето

 
Больше всего любишь лето зимой. Когда от холода зуб на зуб Бне попадает, когда Новый год уже прошел, а Восьмое марта еще не наступило, когда по утрам просыпаешься с одной мыс­ лью — заснуть снова. Бесконечно пересматриваешь прошлогодние фотки с моря и завидуешь своей же загорелой и счастливой физио­ номии. Пьешь горячий чай или глинтвейн, грея руки о любимую чаш­ ку. Натягиваешь толстенные полосатые, но зато очень теплые носки, подаренные бабушкой. Укутываешься в шерстяной плед почти с го­ловой даже сидя перед телевизором...
Больше всего ненавидишь лето, как ни странно, летом. Когда от жары нигде невозможно укрыться, когда хочется пить буквально каждую секунду, когда просыпаешься с мыслью о... Ну, той же, что и зимой. В общем, лето ненавидишь, когда все вокруг, кроме тебя, ко­ нечно, в отпуске. Бесконечно выслушиваешь рассказы о фантастиче­ ском отрыве на курорте от только что вернувшихся оттуда коллег. Принимаешь душ по пять раз в день, и каждый раз, выходя из него в духоту и жарищу, мечтаешь сразу же вернуться. Практически не кра­ сишься, потому что без толку...
Лично я люблю лето за клубнику и малину, которые могу лопать круглыми сутками. За море, без которого я считаю потерянным весь год. За стимул привести себя в форму весной. За то, что все вокруг яркое и цветное. За ледяные коктейли и мороженое. За бессонные ночи. За мой день рождения, в конце концов!
 
А за что Вы любите лето?
 
Меллори Елена
 
Представляем. Руда Александра
 
В 2010 году вышли сразу две книги Руды Александры «Ола и Отто. Свой путь» и «Ола и Отто. Выбор» (изд. Альфа­Книга). В настоящее время издано семь книг автора, две из них на польском языке.

 

— Как давно начали писать? Расскажите немного о первой пробе пера и, конечно же, о первой книге, как она была издана.
— Писать я начала тогда, когда научилась, собственно, писать. Моя сестра очень хорошо рисовала, и в младшей школе мы часами составляли графические истории-комиксы. Потом, в подростковом возрасте я перешла к историям о любви к прекрасным смелым мужчинам, и, честно говоря, не сильно эволюционировала с того времени.
Первая моя книга появилась исключительно из-за лени, в комнате аспирантского общежития. Я писала введение к диссертации о влиянии религиозного фактора на поведение человека, а вместо этого написала рассказ про студентку-лоботряску. Так и создавалась первая книга — в те моменты, когда мне очень сильно не хотелось быть молодым научным сотрудником, а клацать по клавишам нужно было, чтобы выглядеть умной и трудолюбивой. Путь к изданию первой книги был очень долгим и трудным, в основном потому, что после двадцатого редактирования своего текста смотреть на него не хочется.
Путь к изданию книги в Польше был еще длиннее, ведь нужно предоставить просто-таки идеальный текст, который потом отправляется переводчику, а потом еще проверять перевод и литературную редактуру в издательстве.
 
— Как Вы учились писать? Кто-нибудь помогал Вам в сети или в реале?
— В начале в реальнойжизни мне никто не помогал, потому что писателей среди знакомых не было, а умение написать научную монографию — это все же немного не то. Но без сетевых помощников я бы не состоялась. Первыми мои тексты читали посетители моего блога, они же и отчаянно их критиковали. Очень часто в мои рассказы возвращался неупокоенный дух диссертации, и читать унылое научное фэнтези было совершенно невозможно (в то время как я сама себе казалось страшно умной!) Потом за дело взялся литературный агент, и именно ей и «френдам» я посвятила первую книгу.
Потом я попала на свой первый фантастический конвент, и на лекцию для молодых писателей Г.Л. Олди. Эти лекции — одно из самых лучших руководств по писательскому мастерству, которое существует для русскоязычного писателя.
 
— Идея издать книгу возникла сразу?
— Нет, несколько лет я об этом не думала. Денег мне хватало, за славой я не гналась. Я решила публиковаться тогда, когда мне написала одна из читательниц. Она призналась, что один из моих рассказов помог ей пережить очень мрачный период жизни, и я подумала «значит, это кому-то нужно».
 
— Что сейчас более востребовано издательствами?
— Качественная литература. Сейчас можно издать практически все, главное, чтобы издатель знал, что на это найдется свой читатель.
 
— Издательства печатают только серии?
— Издательства любят серии. И издательства не любят рассказы. Но все же и моно-книги, и сборники рассказов выходят и продаются.
 
— Договор с издательством. Чтобы Вы бы посоветовали?
— Прежде всего, внимательно его прочитать. Издательства редко меняют что-то в договорах с неизвестным писателем, однако не дать себя продать в кабалу вы сможете.
 
— Вы учились на чужих ошибках или Вам повезло с издателем?
— Мне очень повезло с издателем в России. Мне нравится работать в Альфа-книге. Издательством в Польше занимался мой местный литагент.
 
— Расскажите о помощи, которую оказывает литературный агент писателю. Вы первый автор, который упомянул о том, что обратился к литературному агенту.
— Литературный агент нашла меня сама на просторах СамИздата. Ей очень понравилось мое творчество, и именно она советами помогла мне превратить ряд рассказов в роман. Литературный агент — это ангел любого писателя. Агент имеет чутье на качественную литературу, умеет составлять договора с издательствами, выступает для писателя то жилеткой, то кнутом. За рубежом издательства не работают с самотеком, только через литературных агентов. Именно они принимают на себя удар гениальных творений типа «Скакал Иван на коне, тыгыдым, тыгыдым», они же следят за тем, чтобы права автора не ущемлялись. С Мариной Макаревской мне просто сказочно повезло. Благодаря ей состоялось издание книг в Польше, и она сейчас ведет переговоры о переводах на другие языки. Да, агент получает свой процент за работу, но если учесть объем проделанного, то это окупается с лихвой.
Очень жаль, что в наших пространствах институт литературных агентов еще не развился, и автор должен выступать в десяти ролях одновременно, оставляя на творчество остатки сил.
 
— Были отказы издательств? Или Вы сразу попали в разряд издающихся авторов и удача толкала Вас в спину, не давая сойти с дороги?
— Как мне кажется, конфликты возникают из-за того, что некоторым юным дарованиям кажется, что издательства не понимают их гениальности. На самом деле, издание книги — это бизнес, ничего личного. И если ваша мама считает, что ваша книга продастся миллионным тиражом, попробуйте доказать это для начала хотя бы вашему соседу, а уже потом обижайтесь на издателя.
Я не верю в удачу. Только в постоянный труд. У меня есть неопубликованные книги, которые отвергли, и я буду над ними работать дальше.
 
— Получив отказ в публикации, как Вы поступали? Посылали рукопись в другое издательство или откладывали ее до лучших времен?
— У меня был список издательств — около 10 адресов. В некоторых честно отказывали, в некоторых книга пропадала без ответа. Стучитесь и вам откроют. И работайте, работайте, работайте над текстом!
 
— Критика полезна или убивает творческий потенциал?
— Критика бывает разной. У меня есть несколько друзей, родные которых искренне считают, что они занимаются ерундой и критикуют каждое мгновение за компьютером. Нужно быть реально железобетонным, чтобы творческий потенциал от такого не умер! Самое страшное то, что мертвая тушка творчества в душе потом начинает разлагаться, отравлять носителя и дурно пахнуть всем окружающим. Поэтому, если ваш ребенок не решает задачи, а пишет, то пусть пишет. Вот поверьте мне — задачи никуда не денутся.

— Были случаи, когда конструктивная критика помогала Вам исправить ошибки?
— Конечно! Но я бы не рекомендовала давать свое творчество на критику опытным писателям, не отрастив перед этим шкуру бегемота. Потому что, когда выпестованную любовную линию мягко, но сурово называют «полной х… ерундой с непроработанными сюжетными линиями», то все равно становится обидно. Даже если через пару дней и понимаешь, что оно и есть полная… ерунда. Но, чтобы понять, что это ни «зависть коллеги», ни желание просто отвязаться, пришлось пройти долгий путь.
 
— Почему пишете? Что дает именно такой вид творчества?
— Я просто не могу не писать. У меня иногда такое чувство, что в голове живет целый мир, который разрастается, разрастается, а потом начинает лезть через пальцы и клавиатуру на страничку. Психиатр заверил меня, это не шизофрения!
Если у меня бывает возможность погрузиться в творчество, то я испытываю такое ощущение, как будто сидишь в 3D на премьере «Хоббита» — полное погружение и удовольствие!
 
— Ваши книги поднимают настроение и заставляют смеяться. Почему именно такой выбор жанра — юмористическое фэнтези?
— Потому что людям нужны легкие книжки! Я могу и умею писать серьезные книги с глобальными философскими вопросами, но зачем? Я хочу, чтобы каждый, кто устал на работе, кто поругался с близкими, у кого душевная непогода, могли окунуться в мир, где добро обязательно победит зло, где все просто и понятно. О сложном нужно говорить легко и просто, еще лучше — с юмором.
Нужно настойчиво нести в мир юмор и интересные приключения, потому что слезы и скука в нем сами собой как-то появляются.
 
— Бывает так, что Вы понимаете, что пишете что-то не то?
— Еще бы! Да здравствует кнопка Delete!
 
— Ваша профессия? Есть ли какое-нибудь хобби?
— Я закончила ВУЗ и аспирантуру по диковинной, но увлекательной профессии религиоведа. Мне очень хотелось изменить мир, скакать на белом коне и предотвращать конфликты на религиозной почве. Вместо этого я ращу детей и работаю интернет-маркетологом. Совмещение приятного с полезным, и в офис ходить не нужно. Хобби у меня уже много лет, я отдаю ему много времени и сил — я волонтер в скаутской организации.
 
— Как к Вашему литературному творчеству относятся близкие?
— Дети его ненавидят, потому что мама за компьютером — это холодный суп, бардак в доме и отсутствие занимательных игр. Муж меня поддерживает периодами — сидит с детьми, когда я уезжаю на конвент или сутками занимаюсь редактированием. Потом он устает и не поддерживает. Потом отдыхает и опять поддерживает.
 
— Любимые авторы и произведения?
— Вот сегодня в миллионный раз перечитала «Валькирию» Марии Семеновой. И в миллионный раз плакала. Еще очень люблю «Рони, дочь разбойника» Астрид Линдгрен и Муми-троллей Туве Янссен. Во время темных дней очень хорошо идут теплые книги русскоязычных писательниц — О.Громыко, Л. Астаховой, Ю.Галаниной, Н. Ипатовой, Н. Колесовой. Стараюсь читать все нашумевшие новинки, чтобы быть в курсе.
 
— Есть у Вас какой-нибудь секрет, уловка, помогающая преодолеть творческий застой?
— Прогнать всех из дома, принять ванну, выпить мятного чая, выспаться, а потом сесть и заставить себя писать.
 
— Что делать, если ни строчки рука не пишет, хоть плачь?
— Плакать! Громко и с рыданиями! Можно еще завести специальную клавиатуру, чтобы по ней полупить от души. А потом сесть и писать.
 
— Вы оптимист? Какое место занимает юмор в Вашей повседневной жизни?
— Я по жизни хорошо информированный реалист. А без юмора выжить нельзя.
 
— Как Вы считаете, может ли писатель изменить мир своими книгами? Или литература — это только развлечение?
— Писатель должен менять мир своими книгами, даже если эта книга — развлекательное чтиво. Если после моей книги у кого-то станет на душе светлее, и он отнесет бродячего котенка в приют вместо того, чтобы его пнуть — разве это не изменение мира?
 
— Как Вы относитесь к идее мирового Зла?
— Главное мировое зло — это ленивые люди. Потому что для добра нужно постоянно трудиться. Легче шлепнуть ребенка, чем тысячу раз объяснять, почему нельзя. Легче кинуть фантик на дорогу, чем нести его в кармане до ближайшей урны. Легче силой завалить девушку в кровать, чем дарить цветы и провожать до дома. Чем больше каждый будет работать сам над собой, тем меньше будет мирового зла.
 
— Что значит для Вас эмоция «страх»? Есть что-то, чего Вы боитесь?
— Страх — это ледяная дыра в животе. Я думала, что познала страх, когда меня сбила машина, потом я думала, что познала страх, когда заблудилась в горах, потом — когда меня ограбили… Все это ерунда, настоящий страх познаешь только с рождением детей.
 
— В какой степени Вы сами присутствуете на страницах своих книг?
— Каждая книга — это как ребенок. То есть он как-то чем-то похож на родителя, и даже видны попытки привить воспитание, но на самом деле — это самостоятельная личность и «в кого ты такой уродился».
 
— Ваши герои яркие и запоминающиеся. Вы описываете знакомых в своих книгах?
— Очень частично, а то еще узнают и придут интересоваться, почему их постигла судьба киношного Шона Бина.
 
— Литература должна быть реальной или достаточно одной неудержимой фантазии?
— Каждый герой — это как творение Франкенштейна. Глаза Васи, характер Пети, а сила Коли. А вот ситуации приходится прорабатывать очень серьезно. Реальна ли психологическая составляющая? Поступил бы этот герой так или поступил бы иначе? Отвечает ли это физическим законам мира?
Когда я писала одностраничный сюжет с преодолением реки фургоном, то два дня смотрела различные ролики на ю-тубе, и сцену прорабатывала вместе со знающим человеком.
Когда меня заносит или лень думать над сценой, я сразу вспоминаю одного героя женского любовного романа, который, будучи тяжело ранен в печень, переспал с героиней пять раз за ночь всего через два часа после ранения. И, знаете, сразу мотивация трудиться появляется.
 
— Что для Вас значит «быть счастливой»? Говорят, что только в несчастье человек борется, меняется и создает что-то новое. А счастье расхолаживает человека и делает его самодостаточным.
— Несчастье, конечно, заставляет шевелиться, но совсем не в отношении творчества. Человек бодро копошится, обустраивая собственную жизнь, и ему не до творчества. А вот счастье — это когда ты сытый, довольный, и твоих сил хватает на то, чтобы конструировать миры.

— Как Вы думаете, исчезнут ли книги на бумаге?
— Думаю, что будущее за электронными изданиями, хотя печатная книга никуда не денется. Просто у каждого будет возможность делать свой выбор в пользу формата.

— Существует фан-клуб Вашего творчества, Ваши герои любимы и популярны, что это дает лично Вам?
— Очень помогает. Когда у меня руки опускаются, я перечитываю письма читателей, и сил прибавляется.
 
— Можно ли заработать писательским трудом?
— Да, можно, и можно это сделать даже будучи русскоязычным писателем. Однако для этого нужно пройти такой путь, что далеко не каждому под силу. Первый (или даже десятый) гонорар (если вы не раскрученная в какой-то сфере звезда) настолько мизерный, что его может заработать за месяц даже уборщица в школе. А книга пишется не месяц, и не два.
Кроме того, не забывайте про проблему пиратства. Каждая «на халяву» скачанная книга — это недополученные автором деньги. Конечно, можно творить ради творчества. Но, к примеру, я творю ради творчества. У меня есть работа, социальная работа, семья. Сколько я могу уделить времени писательству?
Ежегодно на конвентах публикуются списки книг, которые вышли в этом году. Было подсчитано, что только 5% новых авторов публикуют больше, чем первую книгу (или первую серию).
 
— Если бы Вам встретился волшебник и предложил исполнить три Ваших желания, что бы Вы выбрали?
— Миру — мир, бабам — цветы, детям — мороженое! И чтобы я смогла найти хотя бы два часа времени ежедневно для того, чтобы регулярно писать.
 
— Над каким проектом работаете сейчас?
— Ни над каким. В данный момент я не имею возможности серьезно писать. С осени должно появиться больше свободного времени, тогда буду заниматься «хвостами». Я уже не издаюсь два года, впереди сложный путь убеждения издателя в том, что я остаюсь востребованным и интересным автором.

Беседовали Найко Елена, Ула Сенкович

 

 

 

 

 

 

 

Представляем. Игорь Вагант
В феврале 2014 года в издательстве АСТ вышла первая книга Игоря Ваганта «Монастырь».
 
— Ваша первая книга вошла в лонг-лист национальной премии «Рукопись года — 2013» издательства «Астрель-СПб». Поздравляю. Расскажите об этом событии.
— Спасибо. Эта премия, насколько я знаю — результат энтузиазма редакторов «Астрели». Включаются в неё рукописи новичков, которые по тем или иным причинам не вписываются в форматы издаваемых серий, но которые редакторам понравились. А если рукопись вошла в лонг-лист, то у редактора появляется дополнительный козырь для разговора об издании.
Попасть в список номинантов довольно сложно. Формально на эти места могут претендовать все рукописи, присланные в течение года, а их много, порядка нескольких тысяч (из расчёта 20-50 рукописей, что капают в редакторский ящик ежедневно). Из них голосованием редакторов отбираются менее двадцати. Так что, в общем-то есть определённый повод для гордости.
Существует ещё шорт-лист, но там в основном вещи совсем неформатные: сборники рассказов и проч. Для издания это случай самый тяжёлый, ибо серий (а книгоиздание у нас традиционно «серийное») для них не предполагается вовсе.
 
— Как давно начали писать? Расскажите о своем самом первом литературном опыте.
— Не так давно. Я был зарегистрирован на одном форуме, не литературном. И один из пользователей похвастался, что его рассказ издали в каком-то сборнике. И тут меня словно кольнуло: ведь я и сам могу написать книгу! Именно художественную, для многих людей, ане очередную научную статью, интересную лишь узким специалистам.
Для меня с детства книги играли огромную роль, и мысль о том, что я сам могу попробовать стать таким же, как мои любимые писатели, писать для людей — она просто взбудоражила.
В марте 2010 года я начал писать книгу, которая в Мастерской Пистателей частично выложена под названием «Бремя Власти». Написал примерно за год, но поскольку это был мой первый литературный опыт, книга оказалась буквально напичкана всеми мыслимыми и немыслимыми стилистическими и сюжетными ошибками. Писал, попутно учился, читал книги по сюжетопостроению, стилистике, переписывал и правил. Итого — почти четыре года трудов: поставил точку в декабре 2013-го. На последнюю редакцию ушёл весь этот год. Дома на компе храню самый первый вариант — как напоминание самому себе о том, что умение нажимать на кнопочки на клавиатуре не равно умению писать. Моему редактору книга приглянулась, так что есть надежда увидеть её на бумаге.
Я знал, что могу написать нечто, отличное от других. Хотя и полностью отдаю себе отчёт в том, что сейчас круг читателей, для которых я пишу, крайне узок.
 
— Как давно и глубоко вы изучаете традиции и историю средневековья?
— Начну с последнего вопроса: интересуюсь с 1985 года. Моё поступление на исторический факультет было вполне осознанным, так как с детства меня по некоторым причинам больше интересовала именно историческая художественная литература. Я был всеяден: «Три мушкетёра», «Фараон», «Остров сокровищ», «Собор Парижской богоматери» и сотни других книг — главное, чтобы действие происходило когда-то и где-то. Думаю, это был способ забыть о серых пятиэтажках за окном, пустых полках в магазинах и прочих прелестях застойной жизни.
На втором курсе внезапно понял, что средневековье — оно моё. Не Древний Египет, не Великая французская революция. Объяснить выбор вряд ли возьмусь. Просто почувствовал. С тех пор история средних веков стала частью моей жизни — это и профессия, и хобби.
 
— Чем Вас привлекает средневековье?
— Почему один салат нравится больше другого? Потому что он вкуснее. Привлекает всем: рыцарями, крестьянами, прокопчёнными тавернами и зáмками, золочёными кубками и глиняными кружками, мощёными улочками, устало-довольными лицами мастеровых, возвращающихся вечером с работы, придворными интригами и небывалым накалом страстей. Перечислять можно до бесконечности.
 
— Насколько достоверен должен быть автор в деталях? Мир фэнтези ведь далек от реального?
— А насколько далека от реальности, например, «Принцесса на горошине»? То-то и оно. Сказка — ложь, да в ней намёк.
За всё фэнтези не скажу, да и не смогу. Слишком разные пласты. Увы, в последнее время столько всего издаётся с ярлыком «фэнтези», что само название жанра себя почти дискредитировало. Настолько, что появилось такое словечко — фэнтезятина. Ибо как думает определённого рода начинающий автор? Про звёздные войны писать не смогу — там физику знать надо, исторический роман — историю, ментовский детектив тоже не осилю и т.п. А напишу-ка я фэнтези — там ничего знать не надо. И в результате появляются тонно-километры феерического бреда. И вот тут — о достоверности. Достоверность книге придаёт не жанр (помним: не бывает плохих жанров, бывают плохие писатели), а описание характеров, логичность поступков, сюжета и проч.
Помните сказку про журавля, который угощал лису из кувшина, в который не смогла пролезть её морда, а лиса в отместку размазала кашу по тарелке и принялась угощать журавля? Достоверно? Без сомнения. Под фантдопом скрывается правда жизни. А антураж — дело второе.
Если в историческом романе вы прочитаете эпизод, в котором, например, рыцарь наступил на ногу крестьянину, и последний вызывает его на дуэль и, ловко орудуя шпагой, убивает обидчика, что подумаете? Правильно: бред. А если увидите такое же в фэнтези? Аналогично. Другое дело, что в фэнтези может быть придумана такая структура общества, в которой подобные поступки оправданы. Но: структура всё равно должна быть описана и логично объяснена, иначе читатель просто покрутит пальцем у виска. Такого просто не может быть, скажет он. Вот это и есть достоверность. Читатель должен понять и почувствовать этот мир, и неважно, будет ли он полностью выдуманным или реальным.
Именно поэтому я не жалую сочинения про так называемых попаданцев, в которых (чаще всего) некий офисный работник/риэлтор/школьница попадают в прошлое и становятся великими воителями/королями/и кем-там-ещё. Прописными буквами: НЕ ВЕРЮ! Нелогично, недостоверно и ничем не оправдано. Ибо в единственно возможном варианте случится то, о чём рассказывается в уже расхожей интернет-шутке: «Тридцатилетний экспедитор Семен, бывший военнослужащий ВДВ, попадает в 1381 год. Семен ничего не знает про историю, тем более что первый встреченный им человек оказывается немножко разбойником. Увидев на пальце Семена печатку из желтого металла и предположив, что человек в незнакомой одежде — отставший от каравана фряжский купец, разбойник свистом созывает товарищей. Пока Семен бросает одного из негодяев через бедро, другой разбивает голову экспедитора кистенем. Ночью парализованный ударом Семен чувствует на своем лице зловонное дыхание — это пришли волки».
Достоверность в деталях (бытописании), будь то фэнтези или не фэнтези, важна не меньше. Если в романе рыцарь в доспехах стреляет из пулемёта — это глупость вне зависимости от жанра. Если всадник скачет на лошади дни и ночи напролёт — тоже. Надо хотя бы поинтересоваться, сколько лошадь может скакать без перерыва и сколько ей нужно времени для восстановления сил.
 
— Как возникла идея книги «Монастырь»? Как долго над ней работали?
— Как уже говорил, «Бремя Власти» — это моя первая книга. Я много в неё вложил, много времени потратил на разработку истории, географии и мифологии этого мира — и мне очень жаль с этим миром расставаться. В «Бремени» много отсылов к более ранним событиям, случившимся в этом королевстве, и в процессе написания сама собой пришла в голову мысль более подробно рассказать о некоторых эпизодах, о которых в романе упоминалось лишь вскользь. Так и родилась идея «Монастыря», а вслед за тем и других книг. Сейчас это цикл под общим названием «Сказания о Корнваллисе».
Пишу я долго. И медленно. Я, видите ли, перфекционист, и если есть возможность что-то исправить и улучшить — я это сделаю. «Монастырь», хотя всего чуть более 20 а.л. объемом, писался полтора года, но и сейчас, пролистывая уже изданную книгу, вижу некоторые недочёты и шероховатости.
 
— Что послужило толчком, чтобы отправить рукопись в издательство?
— Наверное, желание увидеть свою книгу изданной. Книга для меня всегда значила и значит больше, чем текст на экране монитора. «Монастырь» на тот момент был самым моим качественным изделием — и в плане сюжета, и стилистически.
 
— Почему Вы выбрали именно этот жанр? Хотели бы попробовать себя в другом жанре?
— Потому что моё любимое средневековье — это фэнтези в чистом виде. Религия, боги, духи, волшебные существа, которые нынешним обществом воспринимаются как выдумки, были неотъемлемой частью жизни, даже более реальной, чем осязаемый мир. Писать о средних веках, не учитывая особого миропонимания тогдашнего человека, невозможно. Иначе получится просто приключенческий роман, в котором, если вместо одной одежды на человека надеть другую, а вместо меча дать в руки автомат, ничего не изменится ни сюжетно, ни в плане описания характеров.
Другие жанры пока не рассматриваю. Для меня этот ещё совершенно не исчерпал свои возможности. Я многое знаю о том времени, и «фэнтезийный реализм» в полной мере предоставляет мне возможность эти знания использовать, сливая воедино историю и мифологию. Не делить их: «История средних веков» сама по себе, а «История религий» сама по себе, а показать мир таким, каким его видел современник.
 
— Ваш опыт общения с издательствами. Пришлось столкнуться с отказами? Расскажите о Вашем опыте.
— О, у меня есть длинная такая портянка, на которую я записывал сию историю, просто чтобы не забыть. Вот краткая цитата (полностью приводить не буду, дабы не утомлять читателей):
28.03.11 отправил в АСТ на адрес authors@astgroup.ru.
Через пару дней пришёл ответ: «К сожалению, предложенное Вами произведение не подходит издательству АСТ» за подписью главреда Н.А.Науменко.
15.11.11 нашёл адрес некоей А.Г.Климовой ast_fantastika@mail.ru
Отправил ей. Она ответила, что переслала письмо главреду.
22.11.11. Расторгуева М. В. прислала письмо снова за подписью Н.А.Науменко с той же формулировкой: не подходит.
01.04.11 отправил в ЭКСМО на общий адрес.
20.01.12 с согласия Малкина продублировал ему письмо.
19.03.12 дозвонился до Минакова и получил ответ, что подходящей серии для издательства нет.
02.04.11 отправил в АстрельСПБ.
Ответа не получил.
13.05.11 отправил вопрос о состоянии рассмотрения. Ответа не получил.
24.08.11 отправил письмо Прокоповичу на адрес, указанный на сайте.
26.10.11 задал вопрос. Прокопович ответил, что письма не получал и просил продублировать ещё раз.
Отправил рукопись повторно, но на последующие письма Прокопович не отвечал.
Связаться с А.Мазиным по адресу, указанному на сайте, не получилось. Сервер выдаёт ошибку доставки.
В Армаду (Альфа-книга) отправил 6 апреля 2011 г.
Ответа не получил.
Повторная отправка 7 декабря.
Повторная отправка 26.03.2012
13 мая задал вопрос.
Ответов нет.
Азбука 6 апреля 2011 г.
Уведомления о получении нет.
13 мая — вопрос: получили ли письмо.
Ответа нет.
19 марта 2012 г. дозвонился, получил ответ, что фэнтези в настоящее время вообще не принимают.
Рипол-классик — 13 мая 2011 г.
Повторная отправка 26.03.2012.
Ответов нет.
Олма-Пресс — 08.11.11
19 марта 2012 г. Симонова Ирина написала: «К сожалению, мы не сможем принять Вашу рукопись для публикации, так как она не вписывается в рамки существующих серий нашего издательства».
Лимбус-пресс
Главред Павел Крусанов 27.03.12 написал: К сожалению, в связи с кризисными неурядицами наше издательство временно прекратило рассмотрение рукописей.
26 марта 2012 г. отправил в Захаров.
Получил ответ, что «не наш профиль».
В апреле 2012 г. списался с Гаврюченковым Ю.Ф. (изд-во Крылов). Тот сообщил, что они открывают серию фэнтези.
Отправил.
01.06.12 получил ответ, что «роман хороший, но подходящей серии нет» и сообщил, что их фэнтези пока будет ограничиваться попаданством.
Ну, пожалуй, достаточно. Должен сказать, что посылал я «Бремя», и сейчас рад, что мне отказали, дали возможность исправить ошибки.
(для внутреннего пользования — этот большой отрывок об издательствах будет опубликован только в МП)
Подытоживая, хочу сказать следующее (и это серьёзно для всех желающих увидеть свою книгу на бумаге): при всём кажущемся многообразии выбора — альтернативы в сегодняшнем российском книгоиздании, увы, нет.
ЭКСМО или АСТ. АСТ или ЭКСМО.
Вариант номер два: если вы пишете о попаданцах во всём их многообразии — ИД Ленинград.
Пишете крутой мужской боевик (опять же без жанровой разницы) — Крылов.
Если женский роман (жанровая принадлежность многообразна: детектив, мистика и т.д.) — Букмастер.
Если совершенно нестандартную прозу — то есть ещё вариант «Шико». Украинское издательство, находится в г. Луганске. Искренне желаю всем сотрудникам «Шико» счастья и благополучия, и выражаю глубокое уважение — ибо то, что они издают, вещи однозначно достойные, хотя часто для узкого читателя.
Все прочие (имхо, естественно) — узки или почти мертвы. Азбука, ОЛМА, Лимбус и т.д. — только для тех, у кого уже есть имя.
И последнее: если вы хотите (этак мельком, друзьям реальным или интернетным) сказать, что — да, издали книгу и получили гонорар, и ещё получаете отчисления от электронных продаж, то есть вы типа правда писатель — то остаются только ЭКСМО и АСТ. А по большому счёту — только первое, ибо вторая многострадальная контора ныне поглощена этим всемогущим холдингом. Платит ещё Букмастер, а остальные — увы. Просто наживаются на графоманах. «Шико» — исключение. Издательство маленькое, и они честно предупреждают только о возможности символической оплаты.
P.S. И это важно: то, что сказано, сказано лишь на основании собственного опыта, который, конечно, может не совпадать с опытом других авторов.
 
— Договор с издательством. Чтобы Вы посоветовали?
— Ничего. Буквально — ничего. Учитывая огромный поток рукописей в издательства, у начинающего автора нет шансов диктовать свои условия. Не согласен — ваше право, есть сотни других. Так что я просто подписал то, что мне прислали. Были некоторые вопросы по формулировкам, но моя редактор любезно мне всё разъяснила.
 
— Расскажите о себе. Литературный опыт, профессия или хобби.
— О литературном опыте уже говорил: он небольшой. На настоящий момент три полностью законченных романа плюс один рассказ, написанный в качестве эксперимента.
Профессия — преподаю в ВУЗе историю западноевропейского средневековья.
Хобби — писательство, художественные фильмы исторической и фэнтезийной тематики, музыка (в основном англоязычный рок 70-80-х годов), покер с друзьями под виски и сигары.
Иногда люблю готовить — в основном что-нибудь нестандартное. Дома есть книги по кулинарии средних веков и раннего нового времени, так что что-нибудь оттуда.
 
— Ваши студенты знают, что у Вас есть изданная книга? Изменилось их отношение к Вам?
— Знают. Некоторые даже уже прочитали, спрашивают, когда будет следующая. Но особых изменений в отношении к себе не заметил. Кое-кто удивляется, что написал фэнтези, а не, например, исторический роман, но в целом книжками, написанными преподавателями, в институте не удивишь.
 
— Как Вы учились писать? Вам помогал кто-нибудь в сети или реале?
— Воспользуюсь случаем и в очередной раз выражу благодарность самому первому и самому вдумчивому моему учителю — Мааэринну, а также Тигре Тиа. В сети есть ещё много людей, которые помогали мне советами или критикой, так что общий список, конечно, будет очень длинным.
В реале — наверное, нет.
 
— Любимые авторы и произведения.
— Авторов много. В основном это зарубежная классика XIX столетия: Диккенс, Гюго, Драйзер, По, Лондон, Стивенсон, Скотт и т.д. Из отечественных выше всех ставлю Гоголя и Бунина. Из исторической ХХ века — Дрюон и Симона Вилар.
Что касается фэнтезийной литературы, то (возможно, это покажется забавным) читал её очень мало. Наверное, потому, что мало что близко сердцу. Могу выделить Мартина, Джордана и Джулию Джонс (выборочно).
Книга на все времена — «Имя розы» Умберто Эко. Есть и другие, но эту готов взять в руки в любой момент.
 
— Как Вы относитесь к критике?
— Однозначно положительно. Как-то на МП читал очень грамотный топик Мааэринна на эту тему. Так вот — начинающему автору нужно запомнить две вещи: во-первых, писательству нужно учиться, как любому другому ремеслу, и во-вторых, категорически нельзя отождествлять себя со своим текстом, чем грешат очень многие.
Поругали мой текст — значит, оскорбили меня. Это глупость несусветная. Если ты сделал плохой табурет, то это никоим образом не говорит о тебе как о плохом человеке. Это — оценка твоих умений. Спрашиваю периодически: а какие книги вы прочитали о писательском мастерстве? И выясняется — никаких, но при этом человек отчего-то думает, что умеет писать. И вывод только один — учиться, учиться и учиться. И последнее: даже из самого глупого и субъективного мнения можно вычленить рациональное зерно, ибо даже глупое мнение — это взгляд на твою книгу со стороны.
 
— Как Вы думаете, будущее за электронными изданиями?
— Видите ли, категории потребителей электронных и бумажных книг имеют небольшое наложение друг на друга, но всё же не совпадают. Среди моих знакомых любителей бумажной книги однозначно больше. И студенты, кстати, несмотря на то, что все поголовно с планшетами, худлит предпочитают читать на бумаге. Для меня монитор — это пишущая машинка, не более того, а удовольствие я получаю от ощущения книги, сидя с ней в кресле при свете какой-нибудь уютной лампы.
Так что бумажная книга выживет однозначно, подобно тому как выжил театр после появления телевизора.
 
— Что испытали, взяв в руки свою первую книгу?
— Трудный вопрос. Мой путь к изданию длился три года без малого, и за это время я несколько… перегорел, что ли. Было приятно взять её в руки, но какой-то особенной эйфории не ощутил.
 
— Ваши герои похожи на вас? Вы используете знакомых как прототипы для литературных персонажей?
— Кое в чём похожи. В том же «Монастыре», например, есть персонаж, который частенько озвучивает мои мысли, и в последней книге, которая пока что пишется, ГГ однозначно говорит моими словами.
Знакомых — нет, не использую. Но изредка бывает так, что увидишь какого-нибудь человека просто на улице или в кино — и внезапно понимаешь: вот оно. Тот самый типаж, что нужен. И нередко использую исторических персонажей — как внешне, так и манеру поведения, насколько я её себе представляю, конечно.
 
— Что для Вас значит — быть счастливым?
— Быть нужным.
 
— Как вы относитесь к смерти? Сейчас авторы руками литературных или киногероев легко лишают жизни неугодных. Автор несет отвественность за своих героев? Насколько необходимо и оправдано насилие в созданном Вами мире.
— Начну с последнего. Средневековье — очень жестокий мир с точки зрения современности. Даже с точки зрения современности. Объясняется это не только причинами религиозного характера, когда жизнь считалась лишь маленьким трамплином для прыжка в загробную жизнь, но и особым отношением к смерти — к сожалению, это слишком обширная и специфическая тема, чтобы пытаться раскрыть её здесь.
При этом я совершенно намеренно избегаю чрезмерного насилия в своих книгах. Насилие, как и любое другое действие, должно быть оправдано и подчиняться какой-то логике, а кровища ради кровищи — ну, на это есть другие литературные жанры, типа сплаттерпанка.
Кроме этого, чрезмерность в любом проявлении приводит к противоположному результату. Если на каждой странице книги мрёт по десятку человек, чувства читателя обязательно притупятся, и очередной труп рано или поздно вызовет лишь ленивый зевок. Знаете такую шутку: «сто тысяч человек утонули в Китае во время наводнения — это новость, а соседская девочка утонула в пруду — это трагедия»? Это факт. Главная задача писателя — заставить читателя сопереживать.
 
— Как Вы пишете?
— Я — визуал. Мне обязательно нужно увидеть в голове картинку того, что и как происходит, так сказать, проверить её на естественность — и только потом записать.
 
— Как вы относитесь к религии?
— Я скорее неверующий.
Но, с другой стороны, как человек, увлечённый западноевропейским средневековьем, испытываю особые чувства при виде католических соборов. Церковь — это живой осколок средневековья, доставшийся нам в наследство с минимальными изменениями. И это не просто архитектура — в отличие от мёртвого здания, собор наполнен содержанием. Если есть возможность, обязательно побываю на какой-нибудь службе. Умиротворяет.
В любом случае, к воинствующим атеистам я себя категорически не отношу.
А вообще мне очень (очень!) близко высказывание Джорджа Мартина: «Я думаю, что мы читаем фэнтези, чтобы вновь обрести краски. Вкусить острых специй и услышать песнь сирен. В нём есть что-то старинное и истинное, что обращается к глубинам нашего сердца, к ребенку, мечтавшему однажды охотиться в ночных лесах и пировать в жилищах под холмами. Пусть оставят свой рай себе. Я же, когда умру, хотел бы попасть в Средиземье».
 
— Над чем сейчас работаете? Расскажите о Ваших планах.
— Сейчас работаю над книгой, начало которой на МП выложено, и которая уже три раза меняла своё название. Ныне это «Круг земной».
Работа для меня знаковая. В том смысле, что не просто очередная приключенческая история из цикла «Сказаний о Корнваллисе», а нечто большее.
Попробую объяснить.
Я уже больше десяти лет читаю студентам курс, посвящённый средневековой ментальности, особому восприятию мира и т.д. Это — не моя научная специализация, это хобби, увлечение, то, что удивляет и поражает меня до сих пор.
Средневековый мир состоит из двух сфер: мира божьего и мира дьявола. В первом живут господь и существа к нему приближенные — архангелы, ангелы, серафимы, херувимы и проч. Второй — это мир, окружающий человека, и главное его отличие от первого в том, что здесь предоставлена свобода действий дьяволу. Дьявол выполняет важную функцию: совращает людей, и те, которые выдержат искушение, в конце мира составят божье воинство и, как результат, после апокалипсиса попадут в рай.
Эта картина мира чётко проецировалась на каждую конкретную деревню, которая в голове средневекового человека являлась прообразом мира божьего, т.е. собранием вещей и существ, приближенных к богу. Алтарь — это место жительства бога, церковь со всеми иконами — это ангелы, херувимы и проч., люди, живущие вокруг церкви — это божье воинство, которое противостоит враждебному окружению.
Соответственно то, что окружает деревню (а это почти всегда лес) — прообраз мира дьявола. В раннее средневековье над охотником, который отправлялся в лес, проводили те же самые обряды, что над умирающим, а когда он возвращался обратно — обязательно пост, изгнание злых духов, временный запрет на общение с живущими в деревне и т.д., ибо, попадая в лес, он становился открыт для козней дьявола. Из леса происходят искушения, понимаете?
Очень нередки случаи, когда незнакомого человека, пришедшего в деревню, просто убивали, поскольку он почитался за возможного носителя дьявольской сущности.
Я могу говорить на эту тему почти бесконечно, но, кажется, пора остановиться.
Главный Герой моего «Круга Земного» — это средневековье.
Это своего рода ликбез, результат моего многолетнего изучения тогдашней ментальности.
В общем-то, именно поэтому книжка так тяжело и медленно идёт: я стараюсь описать не выдуманный фэнтезийный мир, а действительно реальный, такой, каким его видел средневековый человек. При этом это не научный труд, а в полной мере художественное произведение. Я пытаюсь найти сложный баланс между увлекательностью и достоверностью.
Именно поэтому и выбрана такая своеобразная форма изложения — своего рода вариант попаданства. Главный герой по имени Родрик, несмотря на свой средневековый облик — вообще-то вполне нормальный, понятный нынешнему читателю человек. И он попадает туда, в средневековый мир, который от современного человека очень далёк. И мне многое надо будет объяснить. Родрик, удивляясь и поражаясь, попадая в различные передряги, открывает для себя новое мироздание.
Так что, вообще-то, это совсем не фэнтези. Это — средневековый реализм на 100%.

Беседовала Ула Сенкович
 
ИМХО. Samuel Haruspex Damey. Дорогой лета
Если уж говорить о лете, то как о самом прекрасном времени года: люди срываются в отпуска, затевают перестановки дома и ремонты… Всё движется: растёт, развивается, отцветает и приносит плоды. И думаешь, лето — это рай, воплотившийся в реальность.
Но с летом приходит жара. В больших городах она начинается с тихого и надоедливого шуршания кондиционеров с перестуком капельи. Столбики термометра прыгают вверх, карабкаясь до самой верхушки. Ртутный столбик замирает напротив отметки 40 градусов по Цельсию, девочки окончательно переходят на настолько облегченный вариант одежды, что дальше только обнаженное тело и… добро пожаловать из рая в ад.
Казалось бы, жизнь должна замереть. Но жара только ещё больше подхлестывает людей. Замечали, как нетерпеливы, как нервны они становятся? Как спешат большие города, тонущие в дрожащем мареве горизонта? Слышали южный говор, быстрый, жаркий, богатый интонациями и заставляющий отчаянно жестикулировать?
Для меня лето — это бьющая через край энергия.
Вы ведь замечали, что именно летом (ну или не летом, но все равно в сезон, подозрительно на него похожий) в путешествия отправляются почти все герои фэнтезийных (или не очень) романов? Даже «Песнь льда и пламени», несмотря на заверения одного из героев, что «Зима близко», начинается летом. Как и похождения ведьмака Сапковского. И даже хоббиты — сначала Бильбо с гномами, а потом и Фродо — покидают дома, когда лето в самом разгаре.
Случаен ли этот выбор или это намеренно? Ведь летом любому существу — будь то человек, эльф или ещё кто — легче всего сняться с насиженного места и отправиться куда глаза глядят?
Вы ведь помните детство? Лето, каникулы — время, когда происходило всё волшебство: путешествия к дедушкам-бабушкам, море, лагеря, турпоходы… А ведь фэнтези — никто не станет спорить — это чаще всего возвращение в детство, в мир благородных рыцарей, сказок, эльфов и великих подвигов. Возвращение в мечту, в которой есть место героям, которые в одиночку (или с верными друзьями) могут спасти мир.
И не важно, что с годами история может стать горькой, детство скроется за налетом взрослых реалий. Лето все так же остается временем, которое меняет привычный уклад жизни и даёт возможность почувствовать себя как никогда живым, а привычные места сменяются далёкими краями. Жара и солнце над головой все так же год за годом зовут отважных сердцем и твердых душой вдаль, в манящую мечту, которая дразнит и обещает вот-вот превратиться в реальность.
 
Лето уже наступило… Отправимся в приключение?
 
Samuel Haruspex Damey
Стихи. Татиивская Елена
 
*** 
Насекомых ночное кипение
проникает сквозь рвущийся тюль.
Накопил обострённое пение
сватовски-сексуальный июль.
 
Хорошо, коль пристроились парами
букаши на краснеющий лист,
иль шныряют душистыми барами
маттиол, табачков и мелисс.
 
Только мне чёрный жук, озабоченный,
третью ночь отдыхать не даёт
— всё в окошко влетает всклокоченно,
и любовный призыв издаёт.
 
Тишину громко точит и — нервы мне,
и напрасно невесту зовёт.
Разбиваются сны мои первые
о его бестолковый полёт.
 
До утра он бунтует, отловленный,
сотрясая свой спичечный Ритц.
Для чего я дарю ему вольную?! —
он ведь снова маршрут повторит!
 
***
В жаркий полдень сухою былинкой
укололась в миндальном саду.
Вынимая занозу булавкой,
обронила её на ходу.
 
И заметила долгий и нежный
встречный взгляд из-под бриза волос,
где в зрачках золотым отраженьем
занялись рыжегривости ос.
 
Пусть щекочет былинкою память,
повторяя в игривом ладу
слов несвязанных тайное пламя:
в жаркий полдень… в миндальном саду…
 
***
Развернулся медовым веером
до стиха доводящий пейзаж.
Слышу нечет и чёт клевера,
свето-бабочек, впавших в вираж.
 
Всех их громче — колючка сорная
в плоскостопии лопуха
голосит на четыре стороны:
"Где вы клювики и меха?!"
 
За штанину цепляясь каверзно
коготочками — просится в путь,
чтоб раскрыть тут и там сказочно
створа розовоострую суть.
 
Не отдашь свой цветок художнику,
чтоб продолжиться на полотне?!
Так прикрой же, лопух, от дождика,
словно шляпою, голову мне.
 
Эх, колючествование чудное —
отгремевшего детства салют,
что цепляешься дерзким чубчиком?
Я ведь тоже — свободолюб!
 
У лета на оси
 
В пылу открытий летний день
с избытком бытия
перетекает в ночи лень,
густым бордо струясь.
И я перетекаю с ним,
хмель вечера вкусив,
закатный миг с вином сравнив,
у лета на оси.
 
Полувиденья мотыльков
в испарине свечи
вдоль закопчённых потолков
взрываются в ночи,
у дачных домиков в плену
с лихвой июльских сил
сбивают крыльев пелену
у лета на оси.
 
Мне долго-долго не уснуть
за слабеньким замком
и нервно сглатывать слюну
от яблочных оском.
Нежнейшим воском обернусь —
лишь только попроси.
Мне долго-долго не уснуть
у лета на оси.
 
Всё может быть, пока я есть
у лета в гамаке.
Былинкой радостную весть
сжимаю в кулаке.
И слишком вычурно пишу
в избытке летних сил.
И направления ищу
у лета на оси.
 
Как жаль, что недоступен град
таинственных светил,
иначе шла б в подлунный сад
по россыпям росин
не сон, а звёздный палисад
у вечности просить,
презрев отсчёт координат
у лета на оси.

 
Стихи. С Радостью
Летнее
 
Посмотри сюда, посмотри, мой друг — ты услышишь песню других округ, из тебя исчезнут озноб, испуг, опадая горючей сажей. Посмотри: квартиры стучат дверьми, из-под старых балок смеётся мир, замирая — мелко, на краткий миг, ожидая — а что ты скажешь? Наступает лето, летит тепло, и ложится свет на копну волос, ты идёшь, бормочешь себе под нос что-то там про гулять и пенья. И ты правда хочешь идти, плясать, почему — а ты и не знаешь сам, и сверкает солнце на небесах, будто маленький яркий пенни.
 
А бывало раньше — озноб, гроза, из окна глядят не твои глаза, и хотелось выйти, собрать рюкзак и бежать до далёких Нарний… Ты всё тлел и жался, как тень к стене, и мечтал порвать паутину дней...
А теперь глядишь: этот мир в окне оказался отличным парнем.
 
Оказалось, это так просто, брат, наплевать на ворох былых утрат и вдохнуть чарующий аромат опалённых закатом скверов. Убежать из тлена и немоты, воплощать украдкой свои мечты… И сказать Вселенной простое "ты" вместо глупых и скучных "сэров". Побежать вперёд, забывая всё, пусть игривый город тебя несёт, если ты так ловко его просёк, что ему никуда не деться. Ты идёшь и ловишь обрывки нот, выпиваешь Колу, как сладкий мёд, а вокруг всё ходит, спешит, живёт, словно бьётся большое сердце. Проживать всё громче — как шум копыт, поднимая вихрем сухую пыль, поменять свой старый, привычный быт на большую цветную небыль. И теперь твой мир — на сухой траве, где сидишь ты сонный и пьёшь глинтвейн, и глядишь, как мерно цветёт рассвет на холсте золотого неба.
Проза. Реализм. Sinatra. Окно в август
Август, вновь отмеченный прохладой,
Как печалью — уголок листка.
На сухие руки яблонь сада
Напоролись грудью облака.
Ветер. Капля. Косточки в стакане.
Непросохший слепок тишины.
Клавиши, уставши от касаний,
С головой в себя погружены.
Их не тронуть больше. Не пригубить
Белый мозг, холодный рафинад.
Слитки переплавленных прелюдий
Из травы осколками горят...
(В. Сорокин)
 
***
 
Зной… Город лежит, раскинув пыльные руки, лицом к небу — просит дождя. Лента реки давит ему на грудь ненужной регалией — холодная река, не искупаешься.
Когда отправили в командировку, я сначала обрадовался — хотелось вырваться из города. Но поездка на служебной «Волге» в жару — то еще удовольствие. Без кондиционера, да еще рессоры мягкие — вверх-вниз… От этого покачивания клонит в сон.
Когда на трассе никого нет, в самое пекло над дорогой открываются такие… окна. Воздух плавится от жары, идет мелкой рябью. Если присмотреться, там, за маревом, как будто совсем другой пейзаж. Кажется, еще чуть-чуть и проскочишь в это окно, а подъезжаешь — оно схлопывается. А если подобраться поближе и резко — на газ? Успею? И что там? Может, дождь, а лучше бы прохлада, как в том августе десять лет назад…
 
Время тогда словно остановилось. Я приходил к Соньке каждый день, мы пили чай на веранде. Облака застывали над садом, почесывая лохматые шкуры о ветки деревьев. Все мои планы разбились о тишину тех чаепитий — разбились о Соньку. В школе я не замечал ее, а студентом, приехав на каникулы в родной поселок, встретил — и увяз в изгибе капризных губ, округлости плеч.
Лето стояло на излете, балансируя на границе солнца и тени, готовое вот-вот уйти в осень. Так многое нужно было успеть. Но Сонька заваривала крепкий чай — и еще один день растворялся в уходящем лете. Я залип, как муха в меду. Одним мановением чайной ложки Сонька, казалось, останавливала время. Лукаво поглядывая на меня, ела вишневое варенье. В ложечке, не донесенной до рта, переливалась темная ягода, капли тягуче падали на блюдце. Я следил за изгибом ее руки — светлая кожа, медовые брызги веснушек — и не помышлял о побеге.
В соседней комнате Сонькин брат терзал пианино, на слух подбирая песню из кинофильма.

За то, что с дорогою связана грусть,
Никто осуждать нас не вправе,
Мне снится мой город, я скоро вернусь
Туда, где я сердце оставил.
 
Клавиши тяжело проваливались в аккорды, рождая долгие звуки, которые терялись во влажной траве сада.
Ничего у нас тогда не сложилось. Каникулы кончились, я уехал, а вскоре узнал, что томно-медовая Сонька вышла замуж и исчезла из нашего поселка. Но песня эта и вкус вишни до сих пор возвращают меня к тем дням — к поцелуям в прихожей, к прохладному кольцу рук на моей шее…
Хорошо бы проскочить в окно над дорогой и вновь попасть в тот август. Вот еще одно появилось — воздух ходит волнами. Успею?
 
На спидометре сто сорок. Ветер — и запах влажной травы…
Проза. Реализм. Ула Сенкович. Вкус лета
Искрящаяся вода и шум прибоя. Воздух кажется прохладным, а вода почти горячей, совершенно не хочется из неё выходить. Порыв лёгкого ветра покрывает кожу мурашками, тело протестует и требует настойчиво: "Оставайся… Задержись ещё хоть на минуточку! Здесь так хорошо!" Но волна поднимает тебя и несёт к берегу.
Середина августа. Последние дни отпуска.
 
Когда приезжаешь на море, кажется, что время остановилось: нервы натянуты, движения торопливы, мысли возвращаются к незавершенным делам, планируют новые встречи. Напряжённый ритм города отпускает не сразу. Через пару-тройку дней ты отсыпаешься, просаливаешься в морской воде, глаза впитывают яркость неба, а на губах поселяется улыбка. Кожа становится гладкой, как шелк, и заменяет аристократичную голубизну на теплоту простонародной бронзы. Голова освобождается от забот, а мечты приобретают яркость. Ненасытный голод желаний замирает на время, и ты становишься единым с родным телом, как в детстве, когда не было ничего важней «его-тебя». А потом обнаруживаешь себя в полосе прибоя, растворенным в «легкости бытия», чувствуешь, как время песчинками выскальзывает из рук, и понимаешь, главное теперь — не упустить ни крупиночки впечатлений, чтобы потом, в городе, было чем согревать себя студёными зимними вечерами.
 
На террасе бара темно, шумно и весело. Танец заканчивается, и я возвращаюсь за столик, сажусь напротив подруги.
— Как зовут? — Валерия показывает глазами в сторону бара. Парень, с которым я только что танцевала, стоит к нам спиной, беседует с барменом. Высокий, хорошо сложенный, лет тридцати, одет со вкусом, коротко стрижен. Симпатичный. На мой вкус, по крайней мере.
— Саша, — я отвечаю с напускным безразличием, не хочу показать свою заинтересованность — вдруг он больше не подойдёт? — Или Лёша… Не расслышала. Думаешь, нужно было переспросить?
Валерия хмурит глубокомысленно лоб, оценивающе прищуривается, кивает.
— Да ничего такой. Подходит.
Мы переглядываемся и смеемся, понимаем друг друга с полуслова. Ведь этим дружба и ценна. Если есть на свете человек, которого я знаю так же хорошо, как и себя, то это моя подруга.
Валерия поднимает бровь, многозначительно улыбается. То ли Саша, то ли Лёша стоит рядом (я даже не заметила, когда он подошёл), в одной руке держит пустые бокалы, в другой бутылку коньяка.
Очень любопытно. А он не жадный...
— Лера, — подруга с интересом рассматривает нового знакомого.
— Игорь.
Валерия давится смешком, я пожимаю плечами.
Ну, ошиблась… Я же с ним танцевала, а не разговаривала. Но с именем забавно вышло, даже близко не угадала.
Игорь садится рядом, неспешно разливает коньяк, пододвигает бокал, легонько чокается. Меня охватывает странная скованность. Если находишься так близко от человека, то воспринимаешь его движения, словно они адресованы только тебе, взгляд цепляет, даже если смотришь в сторону. В сердце растёт беспокойство. Смеюсь, чтобы снять напряжение, слежу за пляшущим огоньком свечи в красном подсвечнике и понимаю, что мне не хватает воздуха. Похоже, я забываю дышать. Что-то странное происходит. Наверное, не следует больше пить.
Лера смеется, болтает без умолку, задаёт вопросы. Я подхватываю реплики, дополняю. Мы — мастера вести беседу с незнакомцами. Игорь говорит мало, слушает внимательно, шутит к месту и не пошло. Коньяк пьёт как воду, но пьяным не выглядит. Хотя об этом мне сложно судить, я больше не воспринимаю мир реальным, словно блуждаю в сновидении. Неподвижный воздух насыщен солью. Густой запах эвкалипта смешивается с дымом сигарет и липнет к коже. Над головой шатром перепутаны ветви платанов. Среди ажурной листвы сияют разноцветием фонари, выхватывают из темноты лица, ложатся витражным кружевом на столешницу. Музыка оглушает, заставляет вибрировать тело вместе с басами. Отбиваю ногой такт, наблюдаю за танцующими и недоумеваю. Что я здесь делаю? Так хочется танцевать!
Игорь наклоняется и доливает коньяка в бокал. Я отстраняюсь, чтобы избежать прикосновения. Кажется, одно неосторожное движение — проскочит искра и кожа засияет огнями святого Эльма, я стану невесомой и буду потеряно блуждать в темноте, пока не растаю в предрассветной дымке. Вдыхаю сладость древесного аромата, согревая янтарный огонь ладонями, надкусываю ломтик лимона. Кислая свежесть кожуры чуть пощипывает язык, смешивается с обжигающей терпкостью алкоголя, разливается жаром по телу. Я не слежу больше за разговором. Смотрю на беспокойную черноту моря, перерезанную лунной дорожкой, на два силуэта, склонившихся головами друг к другу у полосы прибоя. И думаю: «Как жаль, что там у воды сижу не я».
Музыка меняет ритм, становится певучей и печально-светлой. Толпа танцующих редеет, словно вспугнутая стая птиц. Игорь берет меня за руку и ведёт в центр светового круга. Первые минуты танца особенно ценны — площадка ещё пуста, под звездным небом медленно кружатся несколько пар, и кажется, что певучая мелодия звучит только для тебя, словно ты избранна. Музыка соединяет нас, направляет движения, и то, что минуту назад было объятием, становится танцем. Касаюсь щекой его плеча, чувствую себя беззащитной и одновременно успокоенной — странная смесь настороженности и доверия создают легкое послевкусие обмана. Прячу глаза, чтобы не расплескать проснувшуюся нежность, слушаю, как под ладонью бьётся его сердце. Подчиняюсь музыке и улыбаюсь.
Мы возвращаемся к столу, пьём, смеемся, разговариваем о пустяках, снова танцуем. Пока не стихает последняя мелодия и опустевший бар напоминает, что пришло время расставаться. Наступившая тишина делает звуки неожиданно резкими: голоса усталых официанток, звон посуды, басистый гудок автомобиля на набережной, выкрики и смех потерявшихся в темноте. Толпа неспешно расходится. Мы улыбаемся, заполняя паузы словами, допиваем коньяк, оттягиваем минуту прощания. Вечер слишком хорош, чтобы произнести короткое «до встречи».
Почему приходиться выбирать? К одному стремиться, от другого отказываться? Нет никакой определенности в происходящем. То, что случается однажды, ничего не значит. Один раз — все равно, что никогда и не происходило — случайность. Невыносимая легкость бытия.*
Игорь не даёт разговору прерваться, говорит немного отстраненно, обращаясь сразу к двоим:
— У меня есть бутылка редкого вина. «Черный доктор». Хотите попробовать?
— Конечно! — Валерия, не раздумывая, соглашается. Я поддерживаю.
— Вино у меня дома, — поясняет Игорь. — Это недалеко отсюда, минут пятнадцать пешком.
— Показывай дорогу, — командует Лера. — А ты почему так далеко от пляжа жильё снял? В городе свободных комнат не было?
Игорь улыбается.
— У меня свой пляж под боком. Дом по наследству от бабки достался. Приезжаю летом на месяц, в сезон — сдаю. Зимой стоит запертым. Руки не доходят им заняться.
Мы сворачиваем с набережной на неширокую улицу. Город почти сразу заканчивается, огороженные участки переходят в виноградники.
— Вот уж не думала, что в этих зарослях кто-то живет, — я всматриваюсь в кустарник, темной стеной стоящий вдоль дороги. Грунтовая дорога понимается в гору, каменистая земля под ногами едва освещается одинокими фонарями. Далеко внизу поблескивает море, почти не отличимое от черного неба, изогнутая линия берега светится точками огней, темным силуэтом горбится на подсвеченном небе Аю-Даг. Воздух звенит от треска цикад. Застывшие ряды виноградников шагают с нами в ногу. А над головой стремительно проносятся черные тени, почти задевая волосы.
— Кто это? — спрашиваю я. — Разве птицы охотятся ночью?
— Летучие мыши, — поясняет Игорь. — Не бойся, они не нападают. Теперь осторожнее, идите за мной. Дай руку. Нам вниз, на эту тропу.
Извилистая дорожка упирается в калитку, заросшую кустарником. Ветки деревьев тяжелы от созревших плодов, провисают почти до земли. Двор кажется просторным, стены дома и хозяйственных построек увиты виноградом, под ногами каменная плитка. Игорь включает свет в беседке, и темнота резко сгущается, застывая декорацией спящего сада. Мы сидим за деревянным столом в круге желтого света, над головой висят гроздья винограда, огромные, упруго-цельные — не разделить. Ягоды лопаются на языке фонтанчиком ароматной сладости, кожица чуть кисловата и так тонка, что можно рассмотреть косточки.
— Еды в доме нет, — извиняется Игорь, разливает вино в десертные рюмки, рассказывает о редком сорте лозы и ценности напитка. Пробую. И растворяюсь в шоколадно-мускатном волшебстве. Время застывает пылью на виноградных листьях, слова падают в круг света блестящими монетами, звенят и скатываются со стола. Смех щурит глаза, а чувства путаны и закрыты. Понятия не имею, что в голове у этого парня. Одна бы я с ним сюда точно не пошла. Поэтому он пригласил двоих?
Сложно думать, если подчиняешься желанию, да и не к чему… Я же с подругой. Если бы Игорь хотел большего, вёл бы себя иначе. Не был бы таким сдержано-ровным. Мысль ускользает, едва определившись.
Часа через два усталость берёт свое — самое время возвращаться.
— Оставайтесь до утра, — предлагает Игорь, — вы сами дорогу не найдете. Я постелю на диване, а утром вас проведу.
С очевидным трудно спорить. Мы идём в дом, осматриваемся. Он невелик, всего пару комнат. Игорь выдает простыни, подушки и уходит, выключив свет. Дверь в спальню оставляет открытой. Я лежу с краю, Лера ворочается, устраиваясь у стены. Мы смеемся, разбираем в темноте простыни.
— Удобно? — спрашивает Игорь. — Всего хватает? Может нужно что ещё?
— Нет, спасибо.
Я слышу как под тяжестью тела скрипит кровать, там в темноте лежит мужчина и очевидно, что спать он не желает. Мы обмениваемся репликами, пространство ощутимо вибрирует от низкого голоса, и вдруг Игорь произносит:
— Иди ко мне.
Я даже не знаю, что отвечаю, происходящее похоже на детское дурачество. Лера вторит мне, мы хохочем, а Игорь продолжает звать и тоже смеется:
— Я тебя жду… Приходи, ты мне очень нужна… Сейчас. Немедленно.
И что-то ещё в таком духе. Идти я никуда не собираюсь — я же с подругой. Что может быть глупее? Мы хохочем, обмениваемся репликами, и вдруг происходит невероятное. После очередного призыва Валерия встаёт и, даже на меня не глянув, уходит на звук голоса. Дверь с легким щелчком закрывается и повисает тишина.
 
Никогда в жизни не испытывала большего удивления. Провести вечер с парнем, танцевать, разговаривать, веселится и даже не заметить, что он интересуется другой! Я так озадачена, что начисто забываю, чем эти двое сейчас занимаются.
Мне же не пятнадцать лет, чтобы так обмануться! Хотя… если подумать, Игорь моего имени не назвал. И пару раз приглашал Леру на танец. Но за столом смотрел на меня и говорил со мной. Как я могла обмануться? А если бы я пошла к нему? Вот ужас-то… Представляю его лицо, когда вместо одной приходит другая.
Как ни интересна тема для размышлений, усталость, идиотизм ситуации и алкоголь берут свое. Сон поразительно крепок, когда за стеной занимаются сексом.
 
Утром просыпаюсь с ясной головой и сладким вкусом мускатного винограда по рту. Парочка смотрит на меня без тени смущения. Да и что собственно произошло? Мы же взрослые люди.
Лера болтает и смеется. Игорь равнодушно-спокоен. Если бы эти двое не вышли из одной комнаты, ни за что бы не догадалась, как близко они знакомы.
 
На пляже почти никого нет. Мы пришли пораньше — всё-таки последний день на море, завтра улетаем. Лера осматривает ноги, покрытые безупречным загаром, достаёт крем из сумки и, как бы между прочим, сообщает:
— Кажется, я влюбилась! Нет, точно влюбилась.
— Так хорош? — любопытствую я.
— Мечта, — вздыхает Валерия и многозначительно улыбается.
Я не верю ни единому слову, но не возражаю. Мы же подруги, знакомы лет сто, не меньше, и до сих пор ни разу не ссорились, тем более из-за мужчины. Даже повода не возникало. Ведь знаешь о подруге всё — мысли, желания, поступки. Поэтому и доверяешь, как себе. Но самое главное — мужчины появляются в жизни и исчезают, а подруга — она с тобой всегда.
Вот только теперь я не уверена, что так уж хорошо знаю Леру. А что хуже всего, я не уверена в себе, потому что не знаю больше, как поступила бы, будь я, действительно, влюблена.
Что, если бы мне пришлось выбирать между дружбой и мужчиной?
 
Перед нами искрится лазорево-зелёная вода. От неё на коже остаётся белый налет, делающий поцелуи солеными, как слёзы. Над головой нещадно палит кусачее солнце. Мы сидим в тени эвкалиптовых сосен, стол и земля засыпаны иглами, пахучими и скользкими, пьём ароматный кофе, гадаем на гуще. Лера взволнована в предвкушении вечера, неуверена, что Игорь придёт, переживает. Наши чувства схожи, только я их не высказываю. Говорю коротко: «Как я тебя понимаю!» и улыбаюсь. Мне даже не нужно притворяться. Пальцы измазаны шоколадным кремом, на юбке крошки от пирожного, миндально-сладкие и липкие. Разве не это состояние называют счастьем?
 
Вечером на набережной не протолкнуться. Обмениваемся приветствиями со знакомыми, обсуждаем завтрашний отъезд, решаем, куда направиться. Лера беспокойно оглядывается, всматривается в лица, ждёт, нервничает. Здорово же её зацепило. Спрашиваю:
— Вы договаривались о встрече?
— Нет, — подруга отвечает неохотно.
— Тогда не ищи. Он же мужчина. Захочет, появится. Что толку ждать?
Лера соглашается, но так потеряна и несчастна, что мне её жаль. Даже не знаю, верить этим чувствам или нет. Летние увлечения похожи на посещение кинотеатра. На короткий миг живёшь другой жизнью, переживаешь, радуешься, даже влюбляешься, а потом включают свет и… Будьте добры, освободите места для следующих зрителей. Выходишь на улицу, окунаешься в привычный мир и опять становишься собой.
Спускаемся к морю, садимся у кромки воды. Волна едва заметна, неслышно набегает, касается ног и отступает, белой пеной растворяясь между камней. Я смотрю на звездное небо. Невероятно яркое и живое. На тёмную массу воды, слитую с небом на горизонте. Словно мы сидим у края пропасти и наблюдаем бесконечность. Почему говорят, что земля круглая? Я думаю, земля — это плоская чаша на спинах тритонов, и вода выплёскивается через край в бездну, чтобы пролиться дождём нам на головы.
 
Игорь находит нас поздно вечером. Приходит не один. С ним друг — немногим выше меня, худой и гибкий. Первые минуты знакомства всегда неловкие. Представляется:
— Олег.
— Янина.
— Редкое имя.
— В честь бабушки назвали. Я не выбирала.
Ладонь у Олега гладкая и прохладная.
Идём в бар на горе. Здесь не так шумно, как внизу, можно разговаривать и танцевать. У Леры невероятно счастливое лицо. Олег дружелюбен и держит дистанцию, зато Игорь смотрит на меня тяжёлым, неотступным взглядом.
Воздух кажется наэлектризованным, а фразы приобретают двойной смысл. И возникает ощущение, что вчера произошла идиотская ошибка, и мы запутались, как мотыльки в паутине, а хозяин этой на совесть сплетенной сети притаился и выжидает, пока обед увязнет как следует, перестанет трепыхаться и подчинится неизбежному. Тёмные глаза преследуют. Чувствую взгляд, даже отвернувшись, знаю, что Игорь смотрит, словно моя одежда стала прозрачной. Тело отзывается желанием и кружится голова.
Глупости. Я опять всё придумала.
Но мы сидим напротив друг друга. Лицо Валерии в тени, а Игорь разговаривает только со мной, словно мир вокруг нас не существует. Во мне бродит крепчайшая смесь неприкрытого влечения и угрызений совести. В таком настроении легко пить.
А потом коньяк отключает в голове пару очень важных связей, замыкает, что надо где не надо, и я не помню совершенно, что меня смущало. Точнее, помню, но причина больше не волнует.
Лера отправляется в туалет, теперь уже я не желаю составить ей компанию, Олег идёт к барной стойке расплатиться, а мы с Игорем выходим из бара. На улице никого нет, кроме целующейся парочки у дерева. Игорь садится на низкие перила ограждения и довольно грубо сжимает мое запястье. С силой тянет вниз, принуждая сесть к нему на колени. Держит крепко, не отпускает. Нетерпелив и, похоже, нервничает. Руки не отнять, поэтому присаживаюсь на корточки, смотрю снизу вверх. Меня хоть и поймали, но не подчинили.
— Почему ты не пришла вчера? — Игорь смотрит требовательно и властно. — Я тебя звал.
Что на это ответить? Ситуация до чёртиков неразрешимая.
— Ты уже сделал свой выбор, — я провожу пальцами по загорелой руке, вглядываюсь в мрачные глаза, ищу надежду. — Твой выбор был неправильным. Но ты его сделал.
На лице Игоря нет эмоций. Хотела бы я знать, о чём он думает. Краем глаза вижу, как на лестнице появляются Лера с Олегом. Игорь отпускает мою руку. Мы поднимаемся навстречу друзьям, молчим.
Во мне всё звенит от веселого безрассудства. Если вчера и произошла ошибка, то это не моя вина. Завтра мы исчезнем из жизни друг друга, и никогда больше не встретимся. Зачем всё это? Но между нами существует странная магия, нечто необъяснимое разумом, не имеющее названия. То, что не желает быть понятым, разжёванным и уложенным на полку разума. И это странное, невысказанное чувство сближает, а темнота вводит в заблуждение. Начинает казаться, что всё происходящее нереально, словно ты видишь яркий сон, и стоит только сделать шаг в темноту, как всё исчезнет из света вместе с тобой, словно ничего и не существовало.
В воздухе нарастает напряжение, и кажется, что абсолютно все вокруг его ощущают. Такое тянущее чувство где-то в межреберье, словно стоишь у края лестницы, на которой нет перил, и всеми силами пытаешься отойти к стене, чтобы к ней приклеиться, но тебя что-то тянет посмотреть вниз, и переселить этот страх невозможно.
— Что будем делать? — Игорь задает вопрос и смотрит требовательно, ждёт ответа. — Бар закрыт. Предлагаю пойти ко мне домой.
Три пары глаз направлены на меня. Лицо подруги в тени, но я уже знаю, что Лера решила. Олег спокойно выжидает. Ему, похоже, всё равно. Игорь как сжатая пружина, словно держит палец на курке — неверное движение и тебя разорвёт в клочья. Глаза тёмные, как омуты.
Шоколадная сладость муската, прохлада набегающей волны, теплота нагретого солнцем камня, полированная кожа, высушенная ветром, смятые жаркие простыни… Нужно выбирать.
Невыносимая лёгкость бытия.
 
________________________________________________
 
*Невыносимая лёгкость бытия — роман Милана Кундеры.
Согласно Кундере, бытие полно невыносимой лёгкости, потому что каждый из нас живёт всего один раз: «Einmal ist Keinmal» (нем. единожды — все равно что никогда, то есть «то, что произошло однажды, могло совсем не происходить», «один раз не считается»). Значит, каждая жизнь несёт в себе таинственную случайность, каждое наше действие не может полностью предопределить наше будущее. Любой выбор не отягощён последствиями, а потому не важен. В то же время наши действия становятся невыносимыми, если задумываться об их последствиях постоянно, потому жизнь можно охарактеризовать как «Невыносимую лёгкость бытия».
Проза. Реализм. Огеньская Алекскандра. Жаль, Альба-Лонга так далёко
Здесь душно. Жара начинается в мае, в первых числах, заканчивается в сентябре (если повезет) или в октябре. Море не спасает. Помогает одно — — нырок в его холодную, сдавливающую глубину. Но ненадолго. На поверхности по-прежнему адское пекло, духота, пыль.
Хорошо только, что есть деньги. Не миллионер. Удачно продалась книжка. С деньгами можно будет протянуть до октября. Протянуть — написать ничего толкового не удастся. Это точно. Это адское пекло, когда в витринах плавится даже пластик. Люди здесь живут безмозглые и ленивые, как амёбы. Всё, что отвечает в человеке за ум и энергию — такие, знаете, шестерёнки и колёсики, — оно давно в них расплавилось. Бесхребетные твари.
Надо же — застрять здесь.
С полудня он сидел обычно в баре у Хозе, под большим старым вентилятором, пил только минеральную воду и ждал. После трёх приходили дайверы. Трое. Два брата, Игнасио и Фелисио, из Коста-Рики, кажется. Смуглые, веселые, молодые и богатые. Путешествуют по миру, застряли здесь. Здесь все застревают. Если вы оказались здесь случайно, даже не думайте задерживаться на пару дней или неделю, чтобы поглядеть развалины ацтекского капища или попробовать местного рома. Берите билет в тот же день, в тот же час — и улетайте. Потом билетов не станет.
Если вы здесь родились — всё, дохлый номер. В вас давно расплавились те пружинки и винтики, вы — амёба. Наверно, вам здесь нравится.
Утром с моря дует безжалостный шамаль, вечером в море обратно выдувает песок и грязь. У стариков здесь заскорузлые лица, местные девушки ходят, замотавшись в длинные линялые простыни серых и коричневых цветов. Небо похоже на начищенную сковороду — сияет и обжигает. За городком начинается пустыня, и нет ей конца.
Парни не улетели. Хорхе Альварес не улетел. А с парнями девушка, Алисья. Хорошая девушка, сильная и дерзкая. Непонятные отношения.
— Ты с кем из них? — спросил как-то Хорхе.
— Отвянь, — махнула рукой Алисья. — Не с тобой, и ладно.
Получалось, с обоими. Впрочем, Хорхе дела до этих внутренних отношений не было. Он прожил здесь уже три месяца, он уже почти расплавился.
Местные относились к туристам, как к природному явлению. Никак то есть. Без особой любви, без ненависти, даже без любопытства. Хозе, когда Хорхе впервые заглянул в бар, и бровью не повел. Хозе немногословен. Он всего лишь разливает напитки.
Правда, как-то по телевизору он увидел репортаж с "поэтом Альваресом" и с тех пор называет Хорхе "господином писателем". А Хорхе ходит в бар с блокнотом и карандашом, чтобы соответствовать образу. Не пишется. Совсем не пишется.
Ну да. Дайверы. Веселые ребята, свежие во всеобщей пыльной затхлости. После четырех ходил с ними. Не по-настоящему, на настоящее кишка тонка. Так, опуститься, до костей пропитаться морским холодом и свежестью и подняться обратно, в ад и кромешную жару.
Потом уже сидеть у Хозе, тянуть скверный арак и чертить в блокноте линии. Или приставать к девкам. Или слушать треск радио, хохот братьев, глядеть, как то Игнасио, то Фелисио кладут Алисье на плечо руки, как её прижимают лопатками к стене и целуют.
Так проходят дни.
Иногда дайверы говорят:
— Завтра. Завтра обязательно будут билеты. Мы все улетим. Хорхе, ты поедешь с нами?
И Хорхе кивает. Но назавтра билетов нет. И на послезавтра. И вообще — нет. В октябре, когда жара спадет и проклятый шамаль умрет, может быть...
 
***
У них всё чаще что-то идет неправильно. Наверно, у них всё балансировало на какой-то тонкой грани, а здесь, где жара плавит характеры, мозги, тела, уродует лица, — здесь эта грань нарушилась.
Они не ссорятся, не скандалят. Алисья дерзит и хохочет. Чуть больше водки, чуть меньше поцелуев и объятий.
 
***
Девок здесь мало, все страшные, что противно.
— Господину писателю здесь скучно, — скрипуче говорит Хозе. — Господин писатель здесь застрял...
Господин писатель чувствует, что больше ничего и никогда не напишет. Блокнотные страницы пожелтели. Это от климата.
 
***
— Ты и вправду выпустил книжку? — спрашивает Алисья.
Сегодня она не уходит вместе с братьями, остается.
— Да. Вправду, — но книга та, сто пятьдесят плотных страниц стихов и рассказов, страшно далека, чужда и нереальна.
— У тебя есть с собой?
— Есть.
— Дай.
Они идут в комнатку, там вместе разгребают тряпки, одеяла, достают сумку, на дне находят книжку. Хорхе читает стихи, что-то про любовь, конечно...
Ты сидишь, отвернувшись.
Нагая.
За окном брезжит утро.
Простыни смяты.
По холодным, тугим перекатам
От плечей и до ног
Ходит свет...
Но не успевает дочитать, очень быстро книга исчезает, зато приближается кровать. Алисья крепкая, мускулистая, загорелая и резкая. Очень сильные ноги, очень нежные руки, очень требовательные губы. Она пахнет горьким потом и свежим морем, и кажется, будто шамаль ушёл, а в распахнутое окно задувает обычный итальянский мистраль. Правда, шамаль возвращается почти сразу: она встает, натягивает белье и платье. Говорит:
— Я бы сходила окунуться… Лень.
— Это было...
— Этого не было. Ничего не значило. И значить не будет.
Платье у нее короткое и в темноте сияет.
 
***
Всё идёт как прежде. Бар Хозе, дайвинг, море, арак опротивел, откуда здесь вообще арак? Ни одной пальмы.
Они ругаются всё чаще, теперь уже громко. До октября далеко. И никто не приедет — кто бы что забыл в этой дыре? Хочется свежих лиц. Телевизор сломался. Радио хрипит. Книги перечитаны. Из блокнота были вырваны две страницы: сначала заполнены скверными стихами, потом вырваны и с удовольствием разодраны на клочки.
 
***
Однажды прошла густая песчаная буря. В мгновение потемнело небо, и поднялись от земли серые клубы, и полетело со всех веревок тряпье, а вывеска на универсальном магазинчике зловеще хлопала. Разнесло в щепы несколько тощих рыбацких судёнышек, долго не было электричества.
Хорхе сидел со старой керосиновой лампой и читал много раз перечитанный чужой роман. Это был лучший вечер за все время пребывания здесь.
 
***
Хорхе знал, что Алисья часто плачет и ругает братьев, а те сидят, потупившись, с выражениями обиды, скуки и стыда на одинаковых лицах. Хорхе также знал, что Алисья иногда плачет тихо и в одиночестве. Хорхе догадывался, почему.
Но не знал, не понимал, зачем она приходит к нему.
Наконец, всё разладилось совершенно.
 
***
В сентябре стало чуть прохладней.
Пятнадцатого, после шести, Хорхе сидел на берегу и разглядывал маленький ботик, болтающийся на волнах метрах в тридцати от берега. На ботике сейчас кто-то сидел и, наверно, тоже рассматривал Хорхе. Через некоторое время ботик накренился и выровнялся, и сидели на нем теперь двое. И было это очень долго, дольше, чем обычно. А потом с ботика прыгнули вторично. Оба...
Хорхе тогда уже понял — неладное. Стал до боли вглядываться, впиваться глазами в море и качающуюся лодочку, пошёл ближе...
Когда ботик подплыл, Алисья была очень бледная. У Игнасио тряслись руки. В тот вечер десяток рыбацких лодочек вышел на поиски, но тело нашли только через два дня.
Местный доктор (или, скорее, знахарь — Хорхе сам видел у него какие-то амулеты и подвески) пожал плечами и предположил, что это была газовая эмболия.
На похоронах Игнасио и Алисья стояли, вжавшись друг в друга.
Возможно, Хорхе казалось. Возможно, его поэтическая фантазия… Фелисио всегда был лучшим из троих. Наверно, его подхватило случайное течение. Наверно, он запаниковал и рванул к поверхности. Или, возможно, было неисправно оборудование. Что-то перетянуто или не дотянуто.
Всё равно ведь кто-то должен был уйти.
Двадцать второго маленький самолетик уносил Хорхе далеко от пыльного берега. Игнасио и Алисья летели в Рим. Возможно, Хорхе бы тоже полетел, но...
Альба-Лонга так далёко...
Проза. Реализм. Меркулова Ирина. Послание
Август выдался необычайно жаркий. Каурая лошадка, изнывая от палящего полуденного солнца и вконец озверевших мух, неспешно тащила через поле пустую раздолбанную телегу. В повозке, обмахиваясь березовой веточкой, сидел щупленький мужичонка. Лицо у него было сморщенное, как высохшее яблоко, но лукавые глазки выдавали боевой задор. Сторонний наблюдатель мог бы дать ему на вид и пятьдесят, и семьдесят лет, точнее определить не представлялось возможным. Въехав в деревню, мужичонка слегка притормозил лошадь, отчего та поплелась совсем уж медленно, и принял важный и загадочный вид.
Маневр этот возымел немедленное действие. Его тут же окликнула шедшая мимо баба.
— Здорово, Степаныч! Откуда путь держишь?
— Здорово, здорово, Матрена, — с видом делового чиновника ответил мужичонка. — В Большие Мотыри ездил, свата навещал.
— Вижу, хорошо навестил, — рассмеялась баба, — вон как заважничал!
— Эх, ты, дура-баба, — незлобно укорил ее Степаныч. — Языком мелешь, что твое помело, а ничего не соображаешь. Пошлание я везу, — он многозначительно поднял вверх указательный палец.
— От кого послание-то? От чертей, до которых вы со сватом упились давеча? — еще больше развеселилась Матрена.
Говорила она громко и задорно, привлекая внимание. Рядом остановилась тетка с коромыслом и два соседских пацаненка, игравших на улице.
— С почты пошлание, для барыни, — пояснил Степаныч, которого так и подмывало похвалиться выпавшей на его долю честью.
— Ой, да хорош брехать-то, — хмуро встряла в разговор тетка с коромыслом. — Так бы тебе Иван Аркадьич и доверил важное письмо для барыни везти.
— Письмо, может, и не доверил, — загадочно ухмыльнулся Степаныч, — а телехрамму передал. Сам остановил меня, когда я мимо почты-то проезжал и спрашивает: «Ты, Степаныч, в Лошанку возвращаешься?» Я ему отвечаю, что, мол, куда ж мне еще возвращаться-то, как не в Лошанку. Живу я тамочки. А он мне сует бумажку и говорит, сурьезно так говорит: вот тебе телехрамма от молодого барина, Петра Алексеича. Срочная. Передай в целости и сохранности барыне лично в руки.
— Врешь, — выдохнула Матрена, мигом поверившая каждому слову мужичка.
— Когда это Степаныч врал? — возмутился тот, достал из-за пазухи скомканную бумажку и потряс ею в воздухе. — Вот она, родненькая. Телехрамма, как есть!
— А про что она? — задала вопрос по существу тетка с коромыслом.
— А я почем знаю, — нарочито равнодушно пожал плечами Степаныч. — Мы грамоте не обучены. Это пусть баре читают пошлания разные. А наше дело маленькое. Велено доставить, вот я и везу, — закончил он важно. — Но, пошла, — тронул он было поводья, но Матрена его остановила.
— Да погоди ты, куда спешишь-то, — торопливо произнесла она. Глаза ее загорелись любопытством. — Давай прочитаем.
— С ума сошла, дура-баба? Кто это чужие пошлания читает?
— А вдруг там что важное?
— Вот барыня прочитает и скажет, важное или нет, — для вида ломался Степаныч, изнутри раздираемый желанием узнать, что написано в телеграмме.
— Ага, как же! Дождешься! Так тебе и скажут. Подзовет тебя Катерина Пална и скажет: «Тебе, Степаныч, за службу верную прочту я то, что мне сыночек мой из города написал», — сварливо сказала Матрена, уперев руки в бока.
Аргумент ее подействовал. Степаныч сделал лицо попроще и уже с сомнением в голосе сказал:
— Тык ведь читать-то ты тоже не умеешь.
— А Васька у нас на что? — указала Матрена на одного из пацанят, прислушивающихся к разговору. — Он у дьякона занимается. Эй, Васька, а ну-ка иди сюда, — Матрена решила ковать железо, пока горячо. — Давай, давай, не бойся. Читать умеешь?
— По слогам немножко, — на всякий случай плаксивым голосом ответил мальчишка.
Матрена выхватила бумажку из рук Степаныча и сунула Ваське под нос.
— Читай, — приказала она.
— Б…у…бу… Бу, — Васька от напряжения шмыгнул носом. — Д…у…ду. Бу…ду. Буду! — торжественно выдал он первое слово.
— Дальше читай, — одобрительно кивнула головой Матрена.
Через полчаса изнурительных усилий со стороны чтеца и не менее утомительных ожиданий со стороны слушателей совместными стараниями был получен следующий текст:
«Буду завтра вечеру тчк Петя»
— Вот она, сила знаний, — уважительно произнес Степаныч, глядя на Ваську, уже сто раз пожалевшего, что оказался не в то время не в том месте.
— А то, — с гордостью согласилась Матрена, словно это она сама прочла телеграмму. — Молодой барин едет. Ну, я пошла, — заторопилась она вдруг, — а то простояла тут с вами, время только зря потеряла.
И она поспешила в сторону, противоположную той, куда направлялась первоначально. Степаныч бережно спрятал телеграмму за пазуху, тронул вожжи и медленно поехал дальше, намереваясь по дороге еще с кем-нибудь поделиться важными новостями. Пацанят уже давно след простыл, тетка медленно подняла на плечи коромысло с тяжелыми ведрами и затопала к дому.
 
***
 
Получив телеграмму, Екатерина Павловна Изопова, владелица деревни Лошанки, не на шутку встревожилась.
— Петенька приезжает, — растерянно сообщила она, прочитав сообщение. — Что-то случилось!
— Да Господь с тобой, Катерина Пална, — рассудительно заметила старая нянюшка Прасковья. — Соскучилось дитятко по дому родительскому, вот и решило приехать, пирожков домашних откушать.
— Нет, Прасковья, нет, — решительно заявила барыня. Она поднялась и в задумчивости прошлась по комнате. — Чует мое материнское сердце, что-то случилось. Не стал бы он такую скупую телеграмму слать.
— А что тут удивительного? — встала на защиту воспитанника нянюшка. — Телеграммы сейчас в моде, вот Петенька и… как же это…ик…иксперементирует.
— Ничего ты, Прасковья, не понимаешь! — отмахнулась барыня. — Да он бы вообще не стал телеграмму слать. Он бы письмо написал, чтобы мы не волновались, заранее к его появлению подготовились. А тут ни с того ни с сего так неожиданно приезжает.
— Радоваться надо, что дитятко возвращается в отчий дом, а ты сразу слезы лить.
— Так ведь еще и месяца не прошло, как он в город уехал, — Екатерина Павловна была близка к истерике. — Ах, как я не хотела, чтобы он отправлялся так рано. А это все ты! — Она остановилась и гневно указала пальцем на нянюшку. — Ты все подначивала. Пусть мальчик поедет пораньше, перед учебой ему надо привыкнуть, освоиться в городе. Ах, если бы Алексей Григорьевич был жив, он бы такого не допустил!
— Если бы барин был жив, он бы уже давным-давно Петеньку на военную службу определил, — не согласилась нянюшка.
— Да что ты мелешь чепуху! — барыня достала белоснежный кружевной платок и промокнула уголки глаз. — Как будто у нас и так неприятностей мало-о-о, — она без сил рухнула в кресло и заплакала.
— Матушка, Катерина Пална, что ж ты так разволновалась-то! — запричитала Прасковья. — Вредно тебе.
— Разумеется, вредно, — сквозь рыдания проговорила Екатерина Павловна. — А как мне не переживать, когда по вашей милости на меня такие испытания навалились? Как мне пережить такое? Где моя соль? — вопросила барыня Дуняшу.
Молодая девушка, прислуживающая Екатерине Павловне, до сих пор молча стоявшая у стеночки, опасаясь навлечь на себя гнев барыни, заметалась по спальне в поисках заветного флакончика.
— Да что с ним могло приключиться-то, — увещевала между тем Прасковья. — Молодой парень осьмнадцати лет, здоровый, как бык Прометей, что в Чернушках дед Остап держит. Матушка, ты зря слезы-то не лей, побереги, вот приедет Петенька, тогда все и узнаем.
— Я не доживу, — всхлипнула барыня. — Мое сердце разорвется на куски. Он заболел, я чувствую.
— Батюшки святы, — всплеснула руками Прасковья. — Да с чего ему болеть? Лето на дворе. Никогда летом наш Петенька не болел.
— Ах, это здесь не болел, в деревне. А в городе инфекция. Там все чахоточные. Мне наш доктор, Никодим Гедеонович, сам рассказывал! Буквально на днях! — уже не на шутку разошлась Екатерина Павловна.
Подоспела Дуняша с нюхательной солью. Через некоторое время барыня успокоилась.
— Все. Все прошло, — мужественно произнесла она трагическим голосом. — Петенька любит пироги с мясом. И ватрушки. Прасковья, проследи, чтобы замесили тесто.
Нянюшка закивала головой и что-то одобрительно забубнила. Екатерина Павловна поднялась и подошла к бюро. Она быстро написала записку, запечатала ее и протянула Дуняше.
— Пошли мальчика, пусть передаст записку Никодиму Гедеоновичу. Я приглашаю его завтра к нам на обед. Пускай заедет, Петеньку посмотрит. Мне так покойнее будет.
Девушка взяла записку, сорвалась с места и бросилась прочь. Запыхавшись, добежала до кузницы.
— Эй, Данила, — позвала она.
— Здеся я, — откликнулся кузнец из темноты помещения.
— Где твой Степка? Барыня велела съездить к доктору, записку ему передать.
— А что, заболел кто? — из кузницы появился бородатый мужик. Он вытирал грязной тряпицей руки и жмурился от яркого солнца.
— Ох, и не спрашивай, — горестно вздохнула Дуняша. — Сам барин, Петр Алексеич. Катерина Пална вся в слезах. Говорит, будто он в городе какую-то страшную инфекцию подхватил.
Кузнец сочувственно нахмурился.
 
***
 
К тому моменту, когда Степаныч передал драгоценный документ лично в руки барыне Екатерине Павловне, о приезде ее сына знала вся Лошанка. Нет ничего удивительного и в том, что новость вскоре достигла соседней деревни Чернушки, хозяином которой был Аркадий Никанорович Постригайло. Дочь его Оленька, девушка прекрасная во всех отношениях, сидела перед зеркалом и причесывалась к вечернему чаю, когда в ее комнату ворвалась запыхавшаяся Глаша.
— Ох, барышня, что узнала, — с трудом произнесла она низким грудным голосом. Пышная грудь ее, обтянутая сарафаном, бурно колыхалась, глаза горели огнем. — Как услышите, так точно упадете.
— Да не тяни, говори скорее, — заволновалась Оленька, вскакивая на ноги.
— Едет!
— Кто?
— Он. Собственной персоной! — выдала Глаша, несколько недоумевая, отчего это барышня не прыгает от радости.
— Кто он-то? — начала уже раздражаться Оленька, смутно догадываясь, о ком идет речь и боясь поверить в свою догадку.
— Петр же Алексеич!
— Ох, — только и смогла вымолвить девушка, прижала руки к груди и опять опустилась на стул. — Сюда? К нам?
— Да нет же, — ответила Глаша. — Он домой едет. Телеграмму прислал, что будет завтра к вечеру.
— Фу ты, напугала! — возмутилась Оленька, стараясь скрыть смущение. Она опять взялась за расческу. — Мы-то тут при чем? Может, он про нас и не вспомнит даже.
— Да как же это не вспомнит, — вплеснула руками Глаша. — После того, как он три раза прощаться с вами приезжал, да и не вспомнит? Ох, помяните мое слово, Ольга Аркадьевна, только из-за вас он и возвращается.
— Полно, Глаша, глупости говорить, — строгим голосом приказала Оленька, готовая слушать подобные глупости всю ночь напролет.
— Из-за вас, из-за вас, — еще более уверенно сказала Глаша. — Точно вам говорю. Он же должен был вернуться только к ноябрю. А тут и месяца не прошло, как он обратно скачет. Заскучал, поди.
— Может, случилось что, — для вида не согласилась Оленька.
В считанные доли секунды она нарисовала в воображении картину, как Петр Алексеевич, исписавши целую тетрадь писем и не получив ни одного ответа (да и как он мог его получить, если по причине никудышной работы почты ни одно из его писем до Оленьки так и не дошло, а потому и не могла она написать ему ответ), вскакивает на коня и что есть духу мчится в Чернушки, дабы узнать, что приключилось с его возлюбленной.
— Случилось, — согласилась Глаша, — лихорадка с ним случилась. Любовная.
— Ой, ну и глупая ты, Глаша, — залилась краской барышня. Она так и светилась от счастья. — Пойдем, а то маменька сердиться станет. Она не любит, когда я к чаю опаздываю.
— Ох, чует мое сердце, увезет вас Петр Алексеич скоро из родительского дома, — по пути в столовую шептала Глаша, — ох, увезет.
Оленька в ответ лишь мечтательно улыбалась.
Уже поздно вечером из Лошанки пришло страшное известие о том, что сосед их, Петр Алексеевич Изопов, находится при смерти. Не позднее чем через три дня отправится он в мир иной по причине подхваченной в городе неизлечимой инфекции. Матушка его, Екатерина Павловна, вне себя от горя, поклялась устроить любимому дитяте самые пышные похороны, и бабы уже месят тесто для поминальных пирогов.
Бедная барышня лишилась чувств. Придя в себя, она остаток ночи провела в безутешных рыданиях, а наутро слегла с сильнейшей лихорадкой. Срочно послали за доктором, отчего Никодиму Гедеоновичу пришлось отказаться от приглашения на обед госпожи Изоповой, и та до самого приезда сына пребывала в состоянии крайне плачевном. В обоих поместьях царило уныние.
 
***
 
— Герасим, ты все запомнил? — вопрошал молодой человек, понуро взирая на спину человека, сидящего на козлах.
— Да как же тут не запомнить, если вы, Петр Алексеич, уже по сотому разу мне все это говорите? — с укором отвечал тот.
— Надо будет, и по тысячному скажу, — хмуро огрызнулся молодой человек.
— Стыдно вам, барин, маменьку обманывать, — осудил его Герасим. — Святая женщина! Она же сна лишится, когда вы ей скажете, что вас на станции обокрали.
— Ничего я не обманываю. Те шулеры и есть самые настоящие воры. Обобрали меня как липку.
— А я вам говорил, что не надо с ними в карты играть, — учительским тоном упрекнул Герасим. — А теперь вот остались без копейки, даже на телеграмму еле-еле наскребли. И мне из-за вас теперь попадет, Катерина Пална осерчает, что я за ее чадом драгоценным не доглядел. А как тут доглядеть, если вы меня даже слушать не хотите.
— Если я маменьке правду скажу, она меня в город больше не отпустит.
— И правильно сделает. Нечего вам, барин, делать в этом рассаднике зла и порока.
— Ты меня еще поучи, — осадил разошедшегося слугу Петр Алексеевич. — Если проговоришься, я тебе шею сверну, так и знай.
— Да знаю, знаю, — пробурчал Герасим. — Да только она вас все равно в город не пустит.
— Почему это?
— Разбойников да бандитов разных испугается. Их в городе пруд пруди.
— Не испугается. Я все продумал. Я ей скажу, что подружился в городе с влиятельным человеком. Графом… графом Арчибальдом. Он англичанин, недавно к нам приехал. Он меня в обиду не даст.
— Где это вы такого нашли? Что-то я про такого не слыхал, — с сомнением спросил Герасим, оглядываясь на хозяина.
— Услышишь еще… — себе под нос произнес Петр Алексеевич. Он откинулся на спинку сидения коляски и отмахнулся от назойливых мух.
Проза. Реализм. Наталья Маркелова. Последнее море
Да станет Русская земля благоустроенной
и да будет в ней справедливость…
Афанасий Никитин. «Хождение за три моря»
 
Вечер клонился на реку Тверцу курчавой звёздной головой, делая её воды, текущие среди густых лугов и дремучих лесов, тёмными, как глаза заезжей цыганки. По реке, точно сытая корова по тучному полю, шла ладья. Её борта мерно покачивали воду, этого хватало на то, чтобы всколыхнуть камыши и утиное семейство, поселившееся в них, да взлохматить бороду водяному деду, наблюдавшему за ладьёй из-за плывущей коряги.
— Эка спросил, — Никодим погладил седую жиденькую бородку и насупился. На самом деле он делал вид, что сердится, характер у него был добрый, и Афоня не раз слышал, как дед говорил кормчему Миките, что из него, Афоньки, выйдет знатный ладейщик. Микита завсегда спорил, утверждая, что на ладье сила и сноровка нужна, а этот малец на ладан дышит, но Никодим стоял на своём: «Эка складно палубу моет, хоть и малый, и мель каждую на реке помнит».
Вот и теперь мальчишка заметил, как зажглись глаза старика, любил тот такие разговоры. Травить побасенки и сказки было для Никодима даже не любовью, а скорее смыслом его сухонькой, как степная трава жарким засушливым летом, жизни:
— Что за морем? Да кто ж знает… Говаривают старики, что люди с пёсьими головами. А то и ещё чуднее молвят, что там и вовсе земли нет.
— Как так?
— А вот так, обрывается земля и всё, а дальше ничегошеньки.
— Врут твои старики.
Старик и мальчишка вздрогнули и повернулись к стоящей на палубе клетке. Это был их груз, в город к князю везли они ведьму. Тоже невидаль, такие, почитай, в каждой деревне были, только эта, а вернее, её бабка, чем-то сильно насолила людям, что ополчились на неё, да так, что на куски разорвали, а везли на казнь теперь её внучку.
Афонька скосил на ведьму глаза. Девчонка была достойна жалости. В когда-то красивом сарафане с аккуратно сделанной вышивкой («Должно быть, сама вышивала», — подумалось ему), а теперь рваном и грязном. С всклокоченными волосами, кровоподтёками на лице и синяками на ногах она действительно походила на ведьму, какими пугают непослушных детей. Передних зубов не было, то ли природа лишила, готовясь заменить новыми, более крепкими, то ли кулак мужика, губа расплылась и застыла кровавым месивом.
— Что ты сказала, нехристь негодная? — Никодим тяжело вздохнул. То ли его действительно огорчали слова девчонки, то ли её вид и дальнейшая доля.
Ведьма сжалась в комок, что ёж лесной, но повторила:
— Лгут, а за морем люди живут такие же, как и мы, а за тамошней землёй ещё море и ещё.
— А ты почём знаешь? — обратился в слух мальчишка, но старик огрел его шершавой ладонью по затылку, не злобно, но весомо:
— А ну, кыш отседа, нечего ведьмины речи слушать!
… Но невозможно удержать любопытство мальчишки, так же как нельзя предотвратить приход ночи.
— Спишь, что ли?
Сено в клетке зашуршало, среди спящей темноты этот звук показался Афоньке очень громким.
Ладья была причалена, все спали, кроме сторожевых, что сидели на берегу у маленького костерка и наверняка травили друг другу небылицы.
— Ты, слышь, откуда про то, что за морем, знаешь? — осторожно спросил мальчишка.
— Бабка сказывала, она мне много о чём сказывала, — и тут Афоня услышал то, что меньше всего ожидал, всхлип горестный и печальный. А ведь не плакала девчонка ни от побоев, ни от боли стягивающихся ран, ни от жары, заставляющей эти раны гноиться.
— Тише, — только и смог сказать он, и к самому горлу подошли комком слёзы.
— А хочешь, я тебе судьбу предскажу? — неожиданно предложила ведьмовка. — Говорят, последнее предсказание самое верное, — она опять всхлипнула, на этот раз от страха.
— Глупость, с чего ты взяла, что последнее?
— А ты думаешь, меня пряниками с мёдом накормят?
Афоня промолчал. Конечно же, он так не думал, точнее сказать, он до этого момента вообще не думал о том, что ждало пленницу дальше, а сейчас эти думы забрались в голову и поселились там, точно мыши в мешке с зерном, превращая спокойствие в труху.
— Ты славен будешь.
— С чего взяла? — обратился он весь в слух.
— Вижу. А ещё всю жизнь искать будешь.
— Чего?
— Последнего моря.
— И это всё?
— Большего не знаю. Ты только…
— Чего?
— Меня помни, ладно? Говорят, покуда человека помнят, он жив.
— Дура ты, — Афонька достал из-за пояса ключ. Он давно, ещё днём, решился на это, только и самому себе признаться было страшно, не только что ей сказать.
— А узнают? — в голосе девчонки слышалась плохо скрываемая радость.
— Все спят, а увидят пустую клеть, решат — ведьмины штучки. Беги лучше.
— Меня Настасьей кличут, — шепнула ведьмовка и ящеркой сползла с борта в воду, только тихий неосторожный всплеск, словно большая рыба играет, сморщил зеркало реки.
Небо было мирным, и месяц хоть и шёл на прибыль, был ещё слишком тонок. Афоня посмотрел куда-то вдаль на звёздный простор и тихонько проговорил, точно пробуя на язык:
— Последнее море.
 
— Последнее море, — прошептал мужчина. Губы спеклись и не хотели двигаться, язык казался неподъёмным камнем.
— Тише, тише, — что-то влажное коснулось горящего лба, нежно-успокаивающе.
Мужчина открыл глаза и вздохнул облегчённо: он на Руси, не привиделось. За все палаты, разукрашенные алмазами и изумрудами, не отдал бы он этой скромно убранной комнатки с потемневшими образами в красном углу.
«Боже, прости! Прости все грехи мои тяжкие и невольные».
Рядом стояла женщина, одетая в чёрные одежды, как монашка. На какое-то мгновение её лицо показалось Афанасию знакомым, но потом это видение пропало.
«Все русские люди родными кажутся, — подумалось ему. — Эх, нелёгкая, вернуться и захворать, так ведь немного до родного дома осталося».
Грудь сдавило, точно кто уселся. Бабки верят, что это домовой, надо спросить его — к худу или добру, и ответит. Да не ошибётся. Но Афанасий спрашивать не стал. Не было ему боязно, просто ответ он знал и так.
Женщина в чёрном сделала жест, точно прогоняя наваждение, и стало легче.
— Спасибо, — прошептал больной.
— Ведьму не благодарят, — улыбнулась она щербатой улыбкой и вновь показалась Афоне очень знакомой. Но горящий лоб не давал вспомнить, когда и где он её видел.
— То ж ведьму, а я тебе благодарствую.
Женщина вновь улыбнулась и отвернулась, чтобы смочить в воде ткань, которой унимала жар со лба больного.
— Вот мы с тобою, Афанасий, и встретились.
— Ты меня знаешь?
На дворе разорался петух, начиналось утро.
— Ну как, есть у земли край и живут ли люди с пёсьими головами на нём? — женщина заглянула ему в глаза, и Афанасий подумал, что и раньше чувствовал этот взгляд, когда трудно приходилось, когда о родном доме вспоминал.
— Настасья, — произнёс он неуверенно.
— Узнал, стало быть, — женщина положила влажную холодную ткань на голову мужчине, присела на низенькую скамеечку. — Прости меня.
— За что?
— Ты меня спас, а я вот тебя не могу.
— Не страшно, главное — я здесь, главное — до земли Русской дошёл. Нигде не нашёл я земли лучше, — он нащупал дрожащей, словно в ознобе, рукой её руку, сжал, чувствуя живое тепло. — Хорошо, что свиделись. Только вот не сбылось твоё предсказание: в стольких землях был, а последнего моря так и не нашёл, да и славы не сыскал.
— Искал ведь море-то?
— Искал.
— А я и не предсказывала, что найдёшь, а славен будешь. Помнишь, что я тебе говорила?
— Времени-то много прошло…
— Я говорила, что пока о человеке помнят, он жив.
— Будешь обо мне помнить?
— Буду, и не только я.
— Спасибо.
Глаза женщины обещали покой, лампадка тлела под образами, и Афанасию сделалось легко и свободно. Он закрыл глаза, и вздох его вырвался из груди, вылетел в оконце и рванулся в небо, прямо в объятия разливающейся заре, огромному бескрайнему морю.
Проза. Реализм. elzmaximir. Мареман
— Ну, Мареман, всё, капут, — сказал мастер Петров, рослый загорелый парень. При слове "капут" он легко хлопнул по плечу деда, прозванного Мареманом за редкую должность шлюзового. — Теперь живи на заслуженном отдыхе.
Внизу рабочие цепляли трос за ставни шлюза. Один из них стоял на берегу и подавал сигналы трактористу.
— И зачем шлюзу выдираете? — тихо, с какой-то безнадежной мольбой спрашивал Мареман. — Пущай бы стояла...
— Она своё отслужила.
— Пошто это отслужила? А озеро? Оно ить всем нужно. Да, поди, ищо сплав будет, бревё-о-он-то тьма-тьмущая по берегам реки валятся?
— Нет, дед. Весь нужный лес сплавили, а этот… — Петров махнул рукой, дескать, мелочи.
Под мостом затрещали доски, заскрипели штыри, скобы, наконец, направляющие лопнули, и ставни шлюза выскочили из пазов. Вода с шумом устремилась под мост, и гладь пруда стала опадать на глазах.
— Здря вы эдак-то. Ох, здря-а… — сокрушенно качал головой дед Мареман, сморщив, как губку, испещренное старостью лицо.
— Что жалеть? Хочешь, тебе на дрова уволокём, а?
Дед Мареман пожал плечами, дескать, дело ваше, можно и на дрова, но всё равно напрасно сломали.
— Степан! — крикнул мастер мужчине, стоявшему на берегу. Тот обернулся. — Эту палубу Мареману на дрова оттартайте!
Тягач выволок на берег ставни и остановился. Степан залез в кабину, и трактор, громко рявкнув, покатился по дамбе, пыля досками по дороге.
— Иди, дед, принимай, — подтолкнул Петров и подмигнул. — Не плачь. Для тебя же лучше сделали. Спокойней жить будешь. Не страшны вам теперь ни отливы, ни приливы. Не затопишь Заречную улицу.
 
…Года три назад случился паводок. Вода шла с предсаянских гор бурно и, заливая все пойменные и лесистые низины, подошла к деревне Савватеевке. Дед Мареман в то время был дома, но по какой-то причине проследил этот момент. Уж больно быстро вода накатилась. Спохватился дед, ключи от шлюзового подъёмника в карман, да поздно было. К мосту пройти только по дамбе можно или вплавь по затону. А в затоне глубина метров пять и воронки одна другой шире, нырнёшь — и поминай, как звали. По дамбе — вода едва с ног не сшибает. А третьего пути нет, поскольку летать не умеет! А помедлишь чуток, Заречная улица всеми постройками к Ангаре двинется. Опешил было старик, потом матюгнул себя боцманским матом и метнулся по затопленному гребню дамбы. Хоть и легковат Мареман телом, да тот ещё краб, цеплялся за тот гребень, как за подводный коралловый риф, полз (по его словам) к мосту на всех четырех и добрался-таки, открыл шлюз… И смех, и грех вспоминать. Струхнул, говорит, до такой крайности, что не понял, отчего порты намокли.
И вот сейчас мастер Петров упомянул о том самом случае.
Дед Мареман после разговора с мастером по-детски обиженно шмыгнул носом и поспешил домой. Он шёл вслед за тягачом, опираясь на суковатую палку, и с какой-то потерянностью посматривал на огромную равнину, где узкой лентой серебрилась речка Ода. Ему почему-то никак не верилось, что пойма с многочисленными лоснящимися на солнце топляками, осевшими бонами, пирамидами теперь будет безжизненной, голой, поросшей травой и что эта дамба — напоминание о некогда существовавшем озере. Он, проживший всю сознательную жизнь на берегу этого искусственного водоёма, привыкший к нему, сжившийся с ним, никак не мог осознать случившееся, смириться с таким поворотом дел и поверить в действительность своей отставки.
Его рассчитала сплавная контора весной. Вызвали и рассчитали. Сказали ещё, чтобы он свое морское дело завязывал и переходил на сушу. Тогда дед вместе с ними посмеялся и ушёл. Ему вновь не поверилось, что этот расчёт всерьёз. Это было и год, и два назад. Уволят, а как время к сплаву, опять зовут. Сейчас не нужен, потом понадобится… И продолжал ждать. Рыбачил на озере-водохранилище, ковырялся помаленьку по дому, побаливал — всё успевал по-стариковски. Когда же ожидания подзатянулись, перешёл на вязание мётел — какой-никакой, а тоже приработок. И всё ждал.
Потом услышал пугающую весть: дамбу под нож, шлюз — на слом! Вот тут Мареман и заметал икру.
— Пошто? — сокрушался он. — Зачем? Ведь озеро осушат, рыба, какая есть, уйдёт. Сам старался, разводил. Осиротится целая деревня!
И никак не мог понять, взять в толк, для чего люди будут ломать шлюз и срезать дамбу?..
Но потом слухи сменились: совхоз “Савватеевский” отстоял дамбу и шлюз и якобы сам будет содержать озеро. На правом берегу за школой строится профилакторий-санаторий, и озеро очень даже будет кстати, для красоты, значит, и удовольствия отдыхающих. А ещё поговаривали, что совхоз в связи с этим построит большую птицеферму по выращиванию водоплавающей птицы. И Мареман воспрянул духом — море будет!
И вдруг — нá тебе. Приходит мастер Петров и говорит:
— Мареман, пошли. Операцию “Ы” проводить будем.
Дед Мареман пошёл. А когда увидел возле моста тягач, пятерых рабочих из сплавконторы и собравшихся односельчан — стариков, детей, — чуть было не осел на дамбе: ноги ослабли.
— Чей-то делать будете?
— Как что? — засмеялся Петров, глядя на деда сверху. — Сырость болотную выводить.
— Шлюзу ломать?.. Не дам! — попятился Мареман, пряча ключи в карманы потертых штанов.
— Чудак же ты, Мареман. Больно я спрашивал бы у тебя. Замки пожалел, не то б давно выдрал.
Мареман опомнился и засеменил вокруг мастера.
— Ты, паря, это… слышь, не ломай, а? Смотри, сколь воды утекёт. Рыбы, рыбы-то сколя...
— Сдурел совсем, старый! — рассердился Петров. — Разве это от меня зависит?
— От тебя, сынок. От тебя, Андрей Петрович. Не круши… Я прошу тебя по старой дружбе. Глянь, вся деревня собралась, — развел он руки в стороны, как бы желая приблизить односельчан, чтобы и их голоса мог услышать мастер Петров.
Но тот отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и не стал более слушать.
 
И вот теперь дело сделано, плетётся старик вслед за тягачом и чуть не плачет.
— Эй, Мареман! — окликнул его сосед, ровесник. — Куда эдак попылил?
Дед Мареман остановился, достал из кармана широкий платок, тряхнул им и, подняв очки, вытер слезившиеся глаза. Потом снял соломенную шляпу, местами в дырах, отёр вспотевший лоб и сухим осевшим голосом сказал:
— Да вот, гляди, что делают варнаки, шлюзу выдрали и ко мне на дрова тащут.
Сосед осуждающе качнул белой головой и сочувствующе спросил:
— Значит, кончилась твоя морская служба?
— Кончилась, паря.
— И что б им озеро-то не оставить? Все людям на забаву было. Кто б порыбалил, кто бы поохотился. А рябятишкам-то какая жалость.
— Эдак, эдак.
— Ну, хоть возьми на дрова, не то пропадут, — посоветовал сосед. — Отжили доски своё.
— Пошто отжили? Им ищо лет триста стоять. Листвень. Он ведь в воде что камень делается.
— Эдак, эдак. Выходит, аминь Савватеевскому морю?
— Однако, паря.
— А говорили, утки-лебеди будут...
— Трепотня, не верь. — Дед Мареман спрятал платок. — Ну, я побег. Приберу куда-нибудь шлюзу. Пущай полежит. Вдруг ищо спонадобится, а она вот она, живехонькая. — И он, надев шляпу, поспешил к дому.
А вечером, когда сопки обозначились на горизонте верблюжьими горбами, когда из низовий стал наползать туман, с Заречной улицы послышался хрипучий голос деда Маремана:
 
Я знаю, друзья, что не жить мне без моря,
Как морю не жить без меня…
 
Дед был выпивши. За дрова ему пришлось благодарить своего добродетеля из сплавконторы и вместе с ним выпить. Будучи и без того в печали, Мареман после вина совсем загрустил и, как морской волк, списанный на берег, пел о море, тянул эти две строчки, поскольку других не знал, наводя тоску на округу.
Даже не видя его в темноте, можно было угадать, что он плачет.
Всё, отслужил дед, отмареманил...
Проза. Реализм. Бунингит. Счастливые похороны
Ася проснулась, села, свесив ноги с кровати, и огляделась. Солнце висело прямо посередине незашторенного окошка. Значит, мамы с папой уже нет. Жалко, а то бы она рассказала им свой сон про дедушку Васю, который в этот раз запускал в небо голубей, а они почему-то не умели летать и всё падали, падали.
Ася встала, натянула на себя платье и подошла к окну. Ничего нового: пустынный двор с одиноко поскуливающей на ветру каруселью, газовая станция с цистернами, окруженная высоким проволочным забором, грозившим: «Не влезай, убьет!», а дальше, до самого горизонта — только степь, покрытая уже пожелтевшей травой.
Район, где они жили раньше, Асе нравился гораздо больше, он был старым и намного более обжитым, там росли высокие-превысокие деревья, прямо за углом располагался киоск с мороженым, а возле продуктового магазина, что в соседнем доме, летом всегда стояла огромная желтая бочка на колесах, на которой большими черными буквами было написано: КВАС. А самое главное, там жили Асины друзья, с которыми всегда находилось чем заняться в летние дни. Сейчас они с Маринкой из второго подъезда и Таней из дома напротив играли бы в «классики» или «ножички». А потом вынесли бы свои коллекции фантиков в жестяных коробках, сели на скамейку во дворе, и девочки долго бы ахали и просили обменять Асины новые хрустящие обертки от конфет, которые ей недавно прислала тетя Жанна из Вильнюса. В самую жаркую погоду можно было устроить игру в «дом» на лестничной площадке между четвертым и пятым этажами Асиного подъезда. Днем все соседи на работе, никто не прогонит. Таня обычно приносила старое байковое одеяло с коричневыми следами от утюга, которое девочки расстилали на цементном полу, Ася притаскивала тяжелый кухонный табурет, служивший обеденным столом, Маринка расставляла кукольную посуду, и начиналась игра. Мамой всегда была Марина. Она была очень строгой, кричала на папу-Таню за то, что у него руки не из того места растут, и понарошке била по попе дочку-Асю за разбросанные игрушки. Асе полагалось стоять в углу, плакать и просить прощения.
По вечерам было еще веселее: дети высыпали из всех подъездов, собирались в команды и устраивали шумные игры в казаки-разбойники или в кандалы.
 
Этой весной, сразу после окончания первого класса, Ася с семьей переехала в недавно выстроенный район, где всё было неприветливым и чужим. Правда, теперь у Аси была своя комната с новой кроватью и даже с небольшим зеркальцем на стене. В углу папа поставил заново выкрашенную этажерку, на которой Ася разложила все свои сокровища и аккуратно расставила книжки.
Только в сентябре, когда Ася пойдет в новую школу, у нее, наверное, появятся подружки. Пока же приходилось скучать и каждый день ждать, когда мама вернется с работы и возьмет Асю с собой в магазин, который был далеко, аж через дорогу, и одной Асе туда ходить не разрешалось. Можно было только выходить во двор да гулять вокруг дома. Только одной во дворе делать все равно нечего. Дети, конечно, водились и здесь, но подойти к ним Ася сама не решалась, наблюдая за их игрой издали. Ей очень хотелось подружиться со стайкой девчонок, которая собиралась у соседнего подъезда. Игрой заправляла низенькая бойкая девочка с челкой и двумя почти белыми косичками. Улыбчивая и звонкая, она сразу понравилась Асе. Хихикая и перешептываясь, девчонки иногда поглядывали в Асину сторону, но в компанию свою не приглашали.
 
Ася расчесала волосы, которые на самом деле незачем было и расчесывать, к лету их мама, как обычно, укоротила, и теперь они едва закрывали Асины немного оттопыренные уши. На кухонном столе ждал накрытый полотенцем завтрак: компот и стопка еще теплых блинчиков. Ася вытянула из середины самый зажаристый блин, намазала маслом, густо посыпала сахаром и аккуратно свернула его три раза. Получился треугольник. Позавтракав, девочка надела сандалии, сняла с гвоздика у входной двери ключ на длинной веревке и повесила его на шею. Ключ забывать было нельзя, о чем напоминала висящая на двери записка: «Не забудь ключ!» Это был замок нового типа, с «собачкой», дверь захлопывалась сама собой. Вышел без ключа — обратно уже не войдешь.
В подъезде пахло только что вымытой лестницей. Захлопнув дверь, Ася поскакала по еще темным от воды ступеням. У пятнадцатой квартиры сидела рябая тощая кошка, на третьем этаже одна из дверей была обита гладким красным дерматином, за дверью с номером семь снова капризничал какой-то маленький плакса, на первом этаже не горела лампочка. В следующий миг Асю окатила ворвавшаяся с улицы волна яркого солнечного света и сухого горячего воздуха.
Хоть и утро, а уже жара. Покататься на карусели? Это весело делать вдвоем: один крутит, другой катается, потом наоборот. А так — раскрутишь ее, запрыгнешь, она тут же и остановится. Ася попрыгала на одной ножке по клеткам вчерашних полустертых «классиков» и побрела вокруг дома, от нечего делать подбирая и ссыпая в карман стреляные рогаточные «пульки».
Завернув за угол дома, Ася издали увидела светловолосую девчонку и ее постоянных спутниц, четверых девочек семи-девяти лет. Рядом с ними крутился мальчишка лет четырех с машинкой на веревочке, наверное, чей-то младший брат. Дети увлеченно копошились на пустыре у высокого дощатого забора, отделявшего весь новый микрорайон от старого поселка с низкими домами и огородами. То, что было за забором, называлось «частным сектором» и представлялось Асе чем-то страшноватым и строго секретным.
«Может быть, они нашли клад?» — с ужасом и восторгом подумала Ася, увидев, как одна из девочек рыла алюминиевой ложкой ямку. Другие разглядывали и бережно передавали друг другу какой-то комок. Она подошла чуть ближе, вытянула шею и прислушалась. До нее долетели лишь невнятные причитания и всхлипывания, но разобрать, о чем идет речь, так и не удалось. По сосредоточенному и серьезному выражению лиц было ясно, что происходит что-то особенное и жутко интересное. Подружки были так увлечены, что не замечали Асю, пока игра не закончилась. Девочки отряхнули коленки и собрались уходить. Асю от них отделяло шагов двадцать. Увидев ее, подружки зашептались, прикрывая рот ладошками, и принялись что-то втолковывать мальчику. Через минуту пацаненок вприпрыжку подбежал к Асе, хитро и с вызовом глядя на девочку. «Сразу видно — хулиган», — решила Ася.
— Тебя как звать? — крикнул мальчик.
— Ася.
— Как-как?
— Ася.
— Как-как?
— Ася!
— Как-как? — зло веселился маленький негодяй. Ася уже поняла, что он ее просто задирает и решила больше не отвечать.
— Не бывает такого имени! — весело завопил мальчишка и принялся кругами бегать вокруг девочки.
— Бывает! — обиделась Ася.
— А вот и не бывает, не бывает! А раз не бывает, никто с тобой не будет играть! — подняв свою машину и жужжа, он сделал последний круг и умчался.
— Ну и не надо, — самой себе сказала Ася, — это я с вами не играю!
Вытирая слезы, она побрела домой.
 
После обеда Ася снова вышла на улицу и сразу направилась на задний двор. Там не было ни души, в это время дня жара становилась почти невыносимой. Оглядевшись, Ася осторожно направилась к забору. Из-за плотно пригнанных досок внезапно раздалось злобное рычание и вслед за ним глухой собачий лай. Девочка остановилась и хотела было побежать обратно, но лай так же внезапно прекратился. Ася сделала еще несколько шагов и замерла, потрясенная, забыв о страхе. Вдоль забора тянулось маленькое кладбище! Почти как настоящее, с холмиками, украшенными крестами из палочек от мороженого или из веток, соединенных проволокой. Каждый бугорок был заботливо обнесен крошечной оградкой из спичек. На маленьких могилках лежали уже слегка увядшие венки из клевера и желтой «куриной слепоты». Это было настоящим чудом! Так вот чем так увлеченно занимались девочки — они играли в «похороны»! Вот это да! Ася не задумываясь обменяла бы все свои фантики или коллекцию стеклянных шариков на возможность хотя бы разок поучаствовать в такой игре.
Ася лишь раз была на настоящем кладбище, три года назад, когда хоронили дедушку. Она хорошо запомнила запах земли и множество плачущих женщин в одинаковых черных платках. Ася тогда не плакала, она так и не поняла, что случилось с дедушкой и зачем его нужно было класть в тяжелый ящик и опускать в яму на длинных вафельных полотенцах. Сейчас-то она все понимает, не маленькая уже. Лучше всего Асе запомнились венки. Огромные, ярко-розовые, голубые и фиолетовые картонные цветы, покрытые слоем блестящего воска! Ничего более красивого ей раньше видеть не приходилось. Когда автобус отъезжал от кладбища, Асе было очень жаль оставлять их там, под моросящим дождем.
 
— Только не трогай, а то все сломаешь, — раздалось сзади. Ася обернулась и увидела девочку из утренней компании. Девочка держала в руке сетку с пустыми кефирными бутылками.
— А я и не трогаю, просто смотрю. А кого вы тут похоронили? Игрушечных человечков? — спросила Ася.
— Не-е-т, так неинтересно, у нас все по-настоящему! Это самое трудное — найти мертвеца!!! Однажды мы даже нашли мертвого воробья! Это нам, конечно, повезло. А так можно лягушку схоронить или стрекозу, но только настоящую! Сегодня вечером Эрикин папа поставит мышеловку. Если повезет, завтра будем хоронить мышь!
Ася слушала, затаив дыхание. Это ж надо — мертвая мышь! Все по-настоящему!
— А мне можно с вами? — робко спросила она.
— Ну, я не знаю… Мы вообще-то в эту игру никого не принимаем, это — наш секрет! Ты что, недавно сюда переехала? В каком подъезде живешь? Фантики собираешь? У меня есть московские на обмен. Ну, выходи завтра с утра, ладно уж. Я скажу девчонкам, что ты не проболтаешься.
Ася отчаянно замотала головой.
— Только ты сперва в сторонке постой, пока я с Эрикой поговорю. Мышь-то ее, значит она главная.
— Которая с косичками?
— Ну да. Она — немка! А бабушку ее знаешь, как зовут? Баба Гертруда! Она, когда разозлится, ругается на немецком.
— Ого! Ничего себе! — восхитилась Ася.
— А Эрика хорошая. Она во второй класс пойдет, а я — в третий. А ты?
— Во второй.
— Ну, я пошла, мне за молоком надо, а то разберут.
Девочка убежала, позвякивая бутылками. Жалко, Ася не успела спросить, как ее зовут. Ну, ничего, завтра спросит.
 
На следующий день по Асиной просьбе мама разбудила ее пораньше. В это утро никак нельзя было проспать! Ася попрощалась с родителями, быстро умылась, надела приготовленный мамой голубой сарафан, забралась на стул и включила радио. Сейчас, как всегда, расскажут об успехах хлеборобов и шахтеров, потом начнется концерт по заявкам трудящихся. Ася выпила стакан кипяченого молока, тщательно удалив противную пенку, съела одно печенье, два других положила в карман. Ну вот, теперь можно идти.
Во дворе было тихо. Как лучше сделать — подождать у второго подъезда или сразу бежать за дом? Немного подумав, Ася побежала. Вдруг они все уже там собрались? Позади дома, однако, никого не было, только две уличные кошки выглянули из подвальных отверстий и тут же юркнули обратно. Каждый знает, что именно из этих темных проемов обычно появляется та самая «Черная Рука»! Девочка обычно побаивалась проходить мимо них, но сегодня привычные страхи вытесняло предвкушение предстоящего необыкновенного события.
Асе пришлось целых три раза обойти вокруг дома, пока наконец она не увидела девочек, приближающихся к забору. По их возбужденной решительной походке она догадалась, что с «мертвецом» сегодня полный порядок, попалась-таки несчастная мышка-норушка! Жаль, конечно, бедненькую, но ничего не поделаешь. Мыши в домах водились в изобилии и очень досаждали жильцам, так что среди взрослых было не принято жалеть этих маленьких тварей.
Ася вспомнила, как однажды мама вдруг завизжала, увидев бегущую по комнате мышь, схватила таз и успела накрыть им зверька. Ася тогда очень обрадовалась, решила, что можно будет приютить мышку, сделать для нее небольшую клетку, и пусть себе живет. Папе эта идея совсем не понравилась, он брезгливо поднял мышь за хвост и выбросил в форточку. Ася тогда расплакалась, а мама обещала завести котенка, когда Асенька подрастет и сможет за ним ухаживать.
Подойдя к девочкам, Ася, как обещала, молча встала в сторонке и принялась наблюдать за приготовлениями. Эрика открыла маленькую картонную коробочку и бережно достала ценного покойника.
— Пусть пока тут полежит. А это как раз будет гробик, сейчас мы в него положим ваты, чтобы ей было мягко и красиво.
Эрика положила мышку на землю и принялась доставать из карманов необходимые детали: проволоку, вату, спички. Остальные девочки тоже принесли кто что смог: маленькую лопатку, две палочки и только что собранный букет полевых цветов.
Когда все было готово к торжественному погребению, вдруг случилось ужасное. Никто не заметил, как дворовая кошка подкралась к мертвой мыши, а когда увидели, было уже поздно. Подняв хвост, с зажатой в зубах добычей кошка кинулась прочь и скрылась в недрах подвала.
— Стой, отдай! Это все ты виновата! Надо было следить! Что же теперь делать? — наперебой закричали девочки, чуть не плача и обвиняя друг друга.
Было очевидно, что игра безнадежно испорчена. Ася с грустью смотрела на невостребованную могилку, изо всех сил пытаясь найти какое-нибудь решение и спасти ситуацию. Вдруг ее осенило!
— Я знаю, кого можно похоронить! У меня есть! Не уходите, я сейчас, я быстро! — проговорила она и бросилась со всех ног домой, нащупывая на груди ключ. Только бы девочки дождались ее, только бы не ушли!
Она взлетела на четвертый этаж, мигом открыла дверь и бросилась к холодильнику. Там, на верхней полке, рядом с двумя бутылками пива лежали завернутые в бумагу три сушеных воблы — любимое папино лакомство, отложенное на сегодняшний вечер. Эх, расстроится папа, наверное, но Ася ведь возьмет только одну, а целых две рыбки останутся. Да могла ли она думать о последствиях в такую минуту? Схватив самую маленькую рыбешку, она помчалась обратно.
Слава богу, девочки были на месте! Ася, едва отдышавшись, протянула им пахучую золотисто-коричневую добычу длиной с ладошку.
— Вот.
Девочки недоуменно посмотрели на рыбку, потом на Эрику. Решение, по видимому, зависело от нее. Эрика поджала губы, немного помолчала и авторитетно заявила:
— Подойдет. Мышь, конечно, лучше, но рыбка ведь все-таки тоже умерла.
С этим спорить было трудно.
Теперь Ася участвовала в обряде на равных с остальными девочками! Ведь это не кто-нибудь, а именно она была владельцем покойника.
Похороны удались: рыбка была уложена в картонный гробик, оказавшийся ей как раз впору, на аккуратный могильный холм был водружен крест, а также соответствующее по размеру каменное надгробие. Это была Асина идея, горячо поддержанная ее новыми подружками. Одна из девочек, худенькая темноволосая Аня, которая часто ходила с бабушкой в церковь и была специалистом по части молитв, протяжно, с выражением отпела усопшую: «Упоко-о-й, Господи, душу рабы твоей, р-ы-ы-бки…» Немножко поплакали, не по-настоящему, конечно, да и чего тут было плакать! Ася чувствовала себя совершенно счастливой, а впереди были еще целых два месяца каникул!
 
Ася пока не знала, что осенью она окажется во втором «Б» классе вместе с Эрикой и тихой Алтушкой, которые на долгие годы станут ее закадычными подружками. А в новом 1970-м году в Асиной квартире появятся первые в их жизни телевизор «Чайка» и телефон, а также маленький Валерка.
Проза. Реализм. Юрий Буковский. За клюквой
Встать надо рано, когда в доме напротив светится только одно окно.
Надо надеть ватник, сапоги и старую кепку и идти полчаса в темноте до метро в компании таких же в ватниках, с рюкзаками и в кепках.
В метро надо спать, спать, спать, проехать свою станцию, вернуться, опоздать на свой поезд и сесть в другой.
Уехать в незнакомую местность, на дальней станции сойти на пустой перрон за подозрительным типом с огромным рюкзаком и двумя вёдрами в руках и преследовать его по лесным тропинкам, выведывая заповедные места.
Помочь ему найти болото и бросить его с двумя вёдрами на произвол судьбы.
Отыскать на болоте кочки с клюквой величиной с маленький арбуз, ползать между кочек на четвереньках и собирать, собирать, собирать.
Засыпать в рюкзаке завтрак, потом откопать его, рассыпав клюкву, съесть яйца и помидоры всмятку и собирать, собирать, собирать рассыпанную клюкву.
Набрать полный рюкзак и провалиться от тяжести в болото.
Утопить клюкву, сапоги и кепку, выплыть не в ту сторону, потерять ориентиры и заблудиться.
К ночи выйти в носках к костру, у которого сидит этот самый тип с вёдрами, высушить носки, попросить у него кусок колбасы и кепку для тепла, записать его телефон и, пообещав вернуть колбасу и кепку в городе, гордо уйти в ночь в указанном направлении.
Полночи гордо продираться в указанном направлении на станцию и выйти к тому же костру.
До рассвета петь с новым знакомым, которого зовут Вова, туристские песни, а с первыми лучами солнца снять с себя свитер, завязать морским узлом рукава и собирать, собирать, собирать в этот мешок Вове клюкву в благодарность за то, что он согласился вывести вас из болота.
Три дня и три ночи таскать ему рюкзак, два ведра и свитер с клюквой по лесным тропам и где-то в районе новостроек выйти на стальную магистраль.
На вокзале купить две бутылки пива в буфете и сушить носки на батарее в зале для пассажиров дальнего следования, отмечая с Вовой возвращение и разглядывая свою фотографию — сытого, чисто побритого и молодого на доске всероссийского розыска.
С голодухи запьянеть, устроить скандал, швырнуть Вове его кепку в лицо, отнять у него свой свитер с клюквой, пообещав, если будет кричать, отнять ещё и вёдра, и проскочить в носках и с клюквой мимо милиционера в метро.
В вагоне сидеть на полу по-турецки, чтобы не видно было грязных носков, и петь туристские песни.
А потом скрываться до ночи в избушке, разрисованной зайчиками, на детской площадке и пробраться в свою квартиру только тогда, когда во всех до одного домах микрорайона погаснут все до одного окна.
Проза. Реализм. Анна Анакина. Рыжий мёд
Ольга Николаевна накрывала на стол. Звук пролетающего самолёта оторвал её взгляд от закипевшего чайника. Посмотрев в окно, она прошептала:
— Ну, разлетались, — и перевела взгляд на дочь.
Марина сидела на диване, обняв ноги худенькими ручками. Голова, повязанная косынкой, склонилась на колени, и казалось, что Марина спит. Услышав звук пролетающего самолёта, она встрепенулась, подняла голову и открыла глаза.
— Садись завтракать, доченька, — сказала Ольга Николаевна, наливая чай. — А потом мы пойдём погуляем. На улице так хорошо, свежо.
Марина потихоньку спустила ноги на пол. Казалось, что каждое движение ей дается с трудом. Она поднялась и, тяжело дыша, подошла к столу. Посмотрев в окно, Марина вновь увидела мальчика в лодке.
— Он всё ещё рыбачит? — обратилась она к матери.
— Да, — ответила Ольга Николаевна, взглянув в окно.
Дом стоял на пригорке, отсюда открывался красивый вид. Всего в нескольких метрах от дома струилась небольшая речка, делала крутой поворот и терялась за деревьями. Из-за густых зарослей на противоположном берегу нельзя было понять, куда исчезает река. И казалось, что дом находится у небольшого озера. Между домом и рекой раскинулся зелёный ковёр, а вот деревьев почти не было. Только у самого берега они выстроились, будто пытаясь укрыть его от посторонних глаз.
Трава выглядела мягкой, пушистой и такой зелёной, что Марине казалось, ее специально покрасили. Последнее время она в основном видела только белый цвет, и вид из окна казался нереальным, как сон.
Мальчик с рыжими, кудрявыми, торчащими во все стороны вихрами, наверное, с самой ночи сидел в лодке.
«Когда-то и у меня были такие волосы», — подумала Марина, грустно глядя на берег.
— Ну садись же, доченька, а то чай совсем остынет. Смотри, какой мёд я купила, свежий. Утром сходила к тому деду, про которого Владимир Сергеевич говорил. А это его внук рыбачит, Ванюшка.
Ольга Николаевна открыла баночку, и кухню наполнил аромат цветов. Марина никогда не чувствовала такого приятного запаха, а может, просто забыла. Сев на стул, она наклонилась к баночке с мёдом. Вдыхая дивный аромат, прикрыла глаза.
— Он рыжий, как волосы у мальчишки, — еле слышно произнесла она.
Глаза слипались. Марина уже давно плохо спала, маленькими урывками. Это и сном нельзя было назвать. И сейчас, склонив голову на стол и вдыхая аромат мёда, она погрузилась в лёгкий сон.
 
Марина бежала по лугу босиком. Столько цветов она никогда не видела. Широко раскинув руки и подставив лицо солнцу, она будто плыла по цветочному морю, а её рыжие кудри развевались на ветру. Они, как вода, струились по плечам, соприкасаясь с цветами.
 
Звук пролетающего самолёта вернул Марину к реальности. Она снова сидела за столом и смотрела на мёд. Такой же рыжий, как и её волосы когда-то давно.
Раздался телефонный звонок, и мать, взяв трубку, вышла из кухни. Марина знала, что звонит отец, спрашивает о ней.
Накануне вечером он привёз их сюда, а сам вернулся в город. Ему нужно работать да ещё заботиться о младшем брате, надежде на чудо, которого не произошло.
Марина посмотрела в окно, мальчик всё ещё сидел в лодке. Она поднялась и, несмотря на слабость, почти бесшумно, как мотылёк, выпорхнула из кухни. За стенами дома очень захотелось пройти босиком по траве. Она сняла тапочек и осторожно потрогала ногой зелёный ковёр. Оказалось, что это совсем не приятно, а даже наоборот. Марина резко отдёрнула ногу, будто обожглась.
«Нет, это только во сне хорошо», — подумала она и, надев тапочек, пошла вниз, к реке.
Идти было совсем недалеко, главное — добраться до перевёрнутой лодки. Оказалось, сил хватило только чтобы выйти из дома. Медленно, тяжело дыша, она всё-таки добралась до старой лодки, что, видимо, уже давно лежала на берегу. Марина присела на её край и стала смотреть, как мальчик что-то вытаскивает из воды. Усталость взяла верх, и Марина, не заметив как, легла на лодку и задремала.
 
И вновь она бежит по волшебному полю огромных красных цветов, достающих ей до пояса. Рыжие непослушные волосы развеваются на ветру. Марина кружится, машет руками, она счастлива.
— Марина, Марина!
Она оборачивается на зов мальчика. У него в руках огромная рыба.
 
— Дочка, проснись.
Марина открыла глаза. Рядом с лодкой стояла Ольга Николаевна, держа ведро с рыбой.
— Смотри, Ванюшка нас угостил, сварим сегодня ухи. Ну, давай, поднимайся, пойдём в дом. Здесь ветерок, а ты без кофточки, ещё продует, — помогая встать дочери, приговаривала она.
Марина посмотрела на реку. Мальчика не было. Поняв взгляд дочери, Ольга Николаевна сказала:
— Да он уже домой ушёл.
 
Вечером забежал Ванюшка.
— Здрасьти, можно к вам? Я за ведром пришёл, — заглядывая в кухню, спросил он.
Марина сидела на диване, поджав ноги, а Ольга Николаевна убирала со стола после символического ужина. Марина опять ничего не ела, любая пища вызывала тошноту. Она смогла выпить только чай с мёдом, но и этому была рада мать.
— Заходи, — махнула Ольга Николаевна.
Ванюшка ввалился в кухню, запнувшись о порог. Ольга Николаевна бросилась к мальчику, помогая ему встать.
— Ну что ж ты так неосторожно? Так и ноги переломать недолго.
— Не-а, у меня кости крепкие. Это мой друг Сашка всё ломает, а я хоть как упаду — и нипочём не сломаю, — он присел на диван рядом с Мариной.
— Ну как рыба? Понравилась? Я ещё наловлю. Дядя Володя звонил деду, сказал, что вы тута поживёте. А я чево-то не понял, вы ему, чё ли, родня или знакомые?
— Да нет, мы не родственники, — ответила Ольга Николаевна. — Мариночка у него лечится, вот он и предложил нам здесь пожить.
— А-а-а, — протянул Ванюшка, — понял. Деда же мне сказал, что она болеет, — мальчик обернулся к Марине: — А чем ты болеешь?
Она промолчала. Опустив голову на колени и прикрыв глаза, хотела вновь оказаться на том лугу, но сон не приходил.
— Болеет, — с горечью в голосе ответила за неё мать, — но у вас тут такой воздух, да и мёд у твоего деда лечебный, так что надеемся, болезни от нас отстанут, — постаралась улыбнуться Ольга Николаевна.
— Ой, я же совсем забыл, — Ванюшка подскочил с дивана и полез в карман. — Дед же не знал, что она болеет, вот деньги вернул за мёд. И ещё надо будет — я принесу, — положив деньги на стол, он, не попрощавшись и забыв ведро, выбежал из дома.
— Ну наконец-то он ушёл, — тихо произнесла Марина. — Болтает без умолку, даже голова заболела.
 
Ночь стояла тихая, казалось, что даже самолёты стали летать реже. С реки тянул свежий чистый воздух. Перед сном Ольга Николаевна уговорила Марину выпить немного тёплого молока с мёдом. И то ли от мёда, такого ароматного, то ли от свежего деревенского воздуха Марина начала засыпать. Сквозь темноту стали проступать огромные красные маки. И вот уже совсем светло, и эта прекрасная поляна, и она опять бежит босиком по морю цветов и её длинные рыжие волосы развеваются на ветру.
— Опять самолёт, хоть бы Мариночка не проснулась, — прошептала мать, услышав приближающийся звук. Конечно, Владимир Сергеевич предупреждал, что аэродром рядом, но это в городе не обращаешь внимания на шум улицы, а тут в тишине и вдруг такой грохот.
 
Когда Владимир Сергеевич, доктор Марины, предложил им пожить здесь, Ольга Николаевна была очень удивлена.
— Как же, вы ведь сами говорили, никаких посторонних контактов. Она же почти год из палаты не выходила.
— Всё правильно, но ей нужен отдых от лечения, от всех нас. Немного поднимем ей иммунитет и поезжайте, — настаивал доктор, невысокий, немного полноватый мужчина лет сорока. — Дом в стороне от деревни, речка рядом, воздух отличный. Только вот самолёты иногда летают. Пусть она хоть немного подышит свободой. Вы же понимаете, мы практически бессильны. Мы делаем всё возможное, но без донора чудо не случится. А ей необходимо поверить, что становится лучше, что у нас всё получится. Без надежды ей никак нельзя.
— А если ей станет хуже и мы не успеем доехать до больницы?
— За месяц ей хуже не станет. Она устала от нас, от больницы. Ей нужен отдых, так же, как и вам. Вы будете вдвоём, и ничего страшного не случится. А через месяц приедете на следующий курс. И вам, Ольга Николаевна, свежий воздух не помешает, вы измотаны, а Марине вы нужны здоровой. Там дед один есть, пасечник, так у него мёд…. — Владимир Сергеевич, причмокнув, покачал головой, — другого такого не найдёте. Вот попьёт Марина парного молочка с мёдом, глядишь, и следующий курс не понадобится, — улыбнулся доктор.
— Владимир Сергеевич, и вы туда же. Ещё скажите, найдите бабку и пусть она вас лечит.
— Ну, мёд с молоком ещё никому не навредили, а что касается бабки, тоже вариант. Будет желание, попробуйте, но только про нас не забывать. Вы же понимаете, у вас случай особый, но надежда должна быть всегда. А Марина совсем её потеряла, вот и надо её увезти из больницы. Да не домой, где всё то же самое, а на новое место. Но и не забыть про безопасность. Вот именно такое место я и предлагаю. Из деревни к вам толпой народ не повалит, так что контакты будут сведены к минимуму, и ничего страшного не случится, — успокаивал её Владимир Сергеевич.
 
Приехав сюда накануне поздно вечером, Ольга Николаевна пожалела, что приняла такое решение. Дом показался ей каким-то неуютным, мрачным. Но утром, прибравшись и проветрив комнаты, она немного успокоилась. Дом изменился за ночь и уже не был таким страшным и унылым. Да и казалось, Марине понравилась перемена обстановки. Она выглядела не такой бледной, как в больнице, и к тому же начала разговаривать. Она уже давно как бы отстранилась от окружающего мира и ни с кем не хотела говорить.
 
Ольга Николаевна лежала и никак не могла заснуть. Марина тихо посапывала, она давно так спокойно не спала, и у матери появилась уверенность, что скоро всё должно измениться к лучшему.
«А может, ей и правда здесь станет легче, хотя бы на время, пока не найдётся донор. Но ведь где-то он есть, ну почему же он никак не найдется? Господи! Помоги моей девочке, не забирай её у меня, пошли нам, Господи, донора, умоляю тебя», — слёзы текли на подушку, но мать их не замечала, она продолжала шептать свою молитву.
Вот уже пять лет этот страшный приговор был вынесен её дочери. За что? Почему? Понять такое нельзя, как и принять. Никакая мать на свете не сможет смириться, почему это случилось именно с её ребёнком.
Марина росла обыкновенной девочкой, иногда болела, как все дети. И как любая мать, Ольга Николаевна считала бедой даже небольшую простуду. Но лишь позже стало понятно, что такое беда. Она пришла, когда казалось, все детские болезни закончились и вот-вот дочь станет девушкой — красивой, здоровой. Ведь родители её так любят, каждое лето они возят её на юг, чтобы она окрепла и как можно меньше болела зимой. И вот ей уже четырнадцать лет. Она, как солнышко, со своими рыжими вьющимися локонами расцветала, превращаясь в красавицу. И вот тогда-то и пришла настоящая беда.
Ольге Николаевне позвонили из школы на работу и сообщили, что Марину увезли в больницу, на уроке она потеряла сознание.
Мать мчалась в больницу, и одна мысль сменяла другую. Подобного никогда не было, что могло случиться?
— Ничего страшного, мамаша, — ответила пожилая медсестра в приёмном отделении. — Вы же понимаете, девочке четырнадцать лет, переходный возраст. Небольшая анемийка, наверно, отличница? Занимается много, а гуляет мало? Вот и переутомилась.
Действительно, Марина хорошо училась, да ещё музыкальная школа.
«Может, и правда надо больше гулять, а то последнее время такая бледненькая, всё дома сидит, занимается», — думала Ольга Николаевна, стараясь отогнать дурные мысли.
— Сейчас доктор выйдет, поговорит с вами. Мамаша, да вы меня слушаете? — медсестра потрясла женщину за руку.
— Ой, извините, я задумалась.
— Ничего. А вот и доктор.
К ней вышел молодой, больше похожий на подростка, врач.
— Ничего страшного, — погладил он по плечу Ольгу Николаевну, как бы успокаивая её. Порекомендовал витамины и показаться своему врачу в поликлинику недельки через две. — Сдадите анализы, я уверен, что всё будет хорошо.
Но хорошо уже не было.
Прошло пять лет, но Ольга Николаевна очень хорошо помнила, как Владимир Сергеевич, усадив её в кресло у себя в кабинете, тихим спокойным голосом сказал:
— Мы вынуждены оставить её в больнице. Диагноз неутешительный, но мы с вами должны бороться. Есть шансы на выздоровление, мы сделаем всё возможное. У других хорошие результаты, и у вас будут. Существуют разные методы лечения, так что вы не должны отчаиваться. А главное, чтобы Марина верила. Будет трудно, лечение длительное, но мы с вами вместе всё преодолеем. Марина не должна видеть ваших слёз.
Но за пять лет становилось только хуже. Последний год Марина видела лишь больничные стены. Перепробовано было всё, оставалась только одна надежда, вдруг появится донор.
— Господи, помоги. Пошли нам донора, спаси мою девочку, — шептала мать в подушку, а рядом тихо спала Марина.
Спала так, как не спала уже пять лет.
Ольга Николаевна не понимала, что произошло. «Может, это мёд так подействовал? Или пришло время выздоравливать? Ох, если бы это было так».
Боясь разбудить дочь, боясь спугнуть этот небывало спокойный сон, мать старалась лежать тихо-тихо. Чтобы ни одна пружина в её старой кровати не скрипнула. Послышался гул самолёта. Он нарастал, а мать затаила дыхание.
«Хоть бы не проснулась, поспала ещё чуток».
Самолёт улетел, не разбудив Марину. Она тихонько посапывала, как в детстве, когда ещё не было в её жизни этого страшного слова — лейкоз.
Марина босиком бежала по лугу. Ей было хорошо и весело. Она упала в цветы, прижимая бархатные лепестки к лицу. Марина лежала и смотрела в небо на убегающие облака. Как красиво.
— Чиво ты тут делаешь? — из травы высунулась весёлая рожица Ванюшки.
— Смотрю на облака.
— И чё ты там увидела?
— Просто облака.
— И всё?
— Да. Смотри, какие они красивые.
Где-то прокукарекал петух. Марина открыла глаза. Впервые за последние годы она так хорошо выспалась. Потянувшись, она встала и посмотрела в окно. Ванюшка опять сидел в своей лодке. Его рыжие непослушные волосы торчали в разные стороны. Вспомнив сон, она улыбнулась. Сегодня новый знакомый уже не показался ей надоедливым мальчишкой, и так захотелось поговорить с ним.
Ольга Николаевна заглянула в комнату.
— Проснулась, доченька? А Ванюшка нам молочка принёс. Одевайся и завтракать будем, — послышался гул самолёта. — Ну вот, опять летит, давно не было, — усмехнулась мать.
Марина посмотрела в окно на пролетающий самолёт и сказала:
— Когда я поправлюсь, то мы обязательно полетим, правда, мама? А то всё ездили на поездах, а на самолёте никогда, — и, помолчав с грустью, добавила: — раньше.
После завтрака мать и дочь решили прогуляться до реки. Ольга Николаевна уговорила Марину надеть носки и кофту, несмотря на тёплую погоду. Они вышли из дома и направились к старой перевёрнутой лодке. Марина окликнула Ванюшку:
— Ну что, много рыбы наловил? Ты и по ночам сидишь?
— Не-а, — ответил мальчик, — по ночам я сплю. А ты чё — погулять вышла? Садись, я щас, — он отложил удочку и выпрыгнул из лодки в воду. Речка оказалась мелкой, и Ванюшке не пришлось плыть. Он просто пошёл по дну, разгоняя воду руками.
— Тебе нельзя купаться? — спросил он, выходя на берег.
— Нет.
— Жаль, вода такая тёплая, — Ванюшка от удовольствия даже закрыл глаза. — Ну да ладно, когда выздоровеешь, тогда и наплаваемся. Хорошо?
— Хорошо, — улыбаясь, ответила Марина, и, обернувшись к матери, добавила: — Мама, ты иди в дом. Как устану, Ванюшка меня проводит. Не волнуйся, — она ласково подталкивала мать.
— Да, тётя Оля, идите, я её провожу.
Ольга Николаевна улыбнулась и решила оставить детей. Она не узнавала Марину. «Всего один день, а она другая. И на самолёте собралась полетать, и уже и с Ванюшкой подружилась, а вчера не хотела его видеть. Неужто к ней вера в выздоровление вернулась?»
Подойдя к дому, мать обернулась. Марина с Ванюшкой о чём-то беседовали. Посмотрев на детей, она только сейчас поняла, как они похожи. У Ванюшки такие же глаза и волосы. Как она раньше этого не заметила? Наверное, потому что у Марины уже давно нет волос и она очень бледная, а Ванюшка весь светится, словно огонёк. Рыжие волосы, конопушки, красные щёки и синие-синие глаза. Весёлые, озорные глаза, как были у Марины когда-то давно. Из дома послышался звонок. Ольга Николаевна поспешила к телефону. У неё были хорошие новости, надо скорее поделиться с мужем, а это, конечно, он звонит. Да и узнать, как там сынок Алёшенька. Он ещё такой маленький, ему всего два года, а он так редко видит маму. А сестру даже и не знает.
 
Ванюшка быстро и много говорил. Он рассказывал про деда, про друзей, про школу. Марина не успевала уловить и понять даже смысл. От его бесконечного тарахтения у неё стали слипаться глаза.
— Ты чё, засыпаешь, что ли, не выспалась? Спала плохо? — Ванюшка потряс Марину за плечо.
— Да нет, спала я хорошо, но ты так быстро говоришь, что я начинаю засыпать.
— Во даёт, никогда не видел, чтоб засыпали от разговоров, — Ванюшка стоял напротив Марины, разведя от удивления руки. Он посмотрел по сторонам, как будто ища, кому показать такую странную девочку.
— Ну ты даёшь! Чтобы хорошо спать, надо молоко с мёдом на ночь пить. Поняла? — с чувством знатока спросил он.
— Поняла. Я вчера выпила вашего молока и всю ночь проспала, и тебя во сне видела, — Марина потрепала Ванюшку за непослушные волосы.
— Да ты чё, точно видела?! И чиво там было? — он присел рядом на лодку.
— Облака.
— Облака? Ты чё — одни облака видала? — удивлённо развёл руками мальчик.
— Ты знаешь, я уже давно снов не видела. А здесь, как приехала, всё время цветы вижу, облака и волосы у меня длинные-длинные и рыжие, как у тебя, — Марина снова потрепала Ванюшку за волосы.
— А ты не обидишься, если я спрошу? — став серьёзным, сказал он.
— Спрашивай.
— Ты что, лысая?
— Да, — Марина улыбнулась, — это от химии все волосы выпали.
— А-а-а, — протянул Ванюшка, — у меня мама тоже химию делала, и у неё выпали, но не все, немного. Ей там чивота передержали. Она потом с ними в парикмахерской так поругалась, ой-ё-ёй. Они ей и деньги назад вернули.
— Ванька, да они у меня не от этой химии выпали. Умрёшь с тобой со смеху, — ответила Марина смеясь.
— А от какой тогда химии?
— Ну, понимаешь, это такое лекарство.
Ванюшка округлил глаза.
— Так зачем тебе лекарство, от которого волосы выпадают? Ты чё, с ума сошла, всякую дрянь пить? Я лучше моему деду скажу, он тебе травки хорошей соберёт, попьешь, и все болезни пройдут, я тебе точно говорю.
— Если бы была такая травка.
— Есть, есть, я точно знаю, — взволнованно убеждал Ванюшка. — Дед всегда травки заварит — и лечиться, и меня сто раз лечил.
— Да нет, Ванюшка, — вздохнув, грустно сказала Марина, — мне его травки не помогут. Мне, наверное, уже никто не поможет, — и, с трудом улыбнувшись, чтобы скрыть пытавшиеся вырваться наружу слёзы, добавила: — Вот только, наверное, мёд твоего деда поможет. Я никогда такого вкусного мёда не ела. Да я вообще не помню, ела я когда-нибудь мёд?
У Ванюшки от удивления глаза стали ещё больше.
— Как так не помнишь?! Ты же не старая, ты ещё маленькая и должна помнить всё. Вот я всё помню. А тебе сколько лет?
— Девятнадцать.
— Как девятнадцать?! — Ванюшка вскочил от удивления. — Девятнадцать?! — повторил он.
— Ты же ещё маленькая. У меня сестре девятнадцать, знаешь, какая она? — Ванюшка развёл руками.
— Девятнадцать, — повторила Марина. — Это я просто болею много, а тебе сколько?
— Мне двенадцать, — подумав, он спросил: — Так чё, нам с тобой дружить нельзя, раз ты… уже взрослая?
— Ну почему нельзя? Можно, — улыбаясь, ответила Марина. Ванюшка, сев на песок, молча смотрел на сидевшую напротив девочку. В голове никак не укладывалось, что ей действительно девятнадцать лет. Перед ним сидела такая худенькая девочка, даже и не девочка, а какой-то мальчик с тонкими длинными руками и ногами. И почему-то он должен был поверить, что ей действительно девятнадцать лет.
«Надо будет спросить у тёти Оли, она же не будет обманывать, а Марина, наверное, просто шутит. Не бывает таких девушек в девятнадцать лет».
— Надо же, а я думала, что ты молчишь, только когда рыбу ловишь, — улыбаясь, сказала Марина.
 
Ольга Николаевна смотрела в окно на детей и не верила своим глазам. Дочь уже давно ни с кем не разговаривала, а тут и смеяться даже начала. Как хорошо, что они приехали сюда. Рассказав мужу по телефону, что Марине здесь лучше, предложила приехать к ним в выходные с Алёшкой. Но оказалось, что сын немного подкашливает и рисковать не стоит. Придется отложить их знакомство. Марина видела брата только на фотографиях. Когда она бывала дома, его увозили к бабушке. Алёшка-Алёшка, не свершившееся чудо.
Ольга Николаевна не хотела ещё одного ребёнка, пока дочь была маленькая. Думала, попозже — Мариночка подрастёт, окрепнет, тогда и можно будет подумать о втором ребёнке.
В больнице многие матери, чтобы спасти своих детей, решались на рождение ещё одного ребёнка. Многим это помогало. Новорожденные дети, не осознавая, спасали своих братьев и сестер. Сколько их было спасённых? Но этот шанс выпадал не всем. Она хорошо помнила все уговоры Владимира Сергеевича, но сделала по-своему.
— Ольга Николаевна, в вашем случае практически нет шанса. Вы же понимаете, это просто лотерея. Конечно, это ваше право. Ваше личное решение, но подумайте, вы всё время отдаёте Марине. Мы ищем донора, конечно, случай уникальный, но на земле пять процентов населения с такой группой крови, как у Марины. Будем верить, что нам повезёт. Надеяться на рождение ребёнка с необходимой группой крови… Извините, но это просто безумие. Конечно, чудеса случаются, но давайте ждать чуда с другой стороны, — доктор уже не в первый раз убеждал несчастную мать.
— Но я не могу ждать, Марина умирает. Понимаете, я должна попробовать, — плача, она пыталась объяснить своё решение.
— Вы должны всё хорошо обдумать. Сможете ли вы разорваться между маленьким ребёнком и тяжело больной дочерью? Нельзя так слепо верить, что это единственное спасение. А что будет с малышом, если чудо не случится? Вы уверены, что сможете стать для него хорошей матерью, если он не оправдает ваши надежды?
Никакие уговоры и убеждения не смогли изменить её решение. И два года назад родился Алёшка с самой распространенной первой группой крови. Чудо не произошло. Конечно, Алёшка был чудом, но не тем, которого ждала мать. И теперь она чувствовала себя виноватой за то, что не могла дать сыну столько любви и заботы, сколько требовалось такому малышу. Она должна была всё своё время отдавать больной дочери. И все заботы о сыне взяли на себя муж и свекровь.
Ольга Николаевна смотрела в окно, и надежда возвращалась к ней. Послышался гул самолёта, но он её уже не тревожил. Это просто самолёт, и когда Марина окрепнет, они всей семьёй полетят. Куда? Это не важно. Важно то, что Марина сидит на старой перевёрнутой лодке с Ванюшкой, и они смеются. Ванюшка даже подпрыгивает, наверное, рассказывает об удачной рыбалке, вон как руками машет.
 
— Марина, а что у тебя болит? — осторожно спросил как-то сразу повзрослевший Ванюшка. В его детской головке с трудом укладывалось, что от лекарств можно стать лысым. И в девятнадцать лет выглядеть так, что и поверить нельзя. Неужели есть такие страшные болезни? А в том, что у Марины именно такая болезнь, он уже не сомневался.
— Я вот весной провалился в прорубь, так дед меня в бане напарил, а потом ещё медом натёр, так я и не заболел вовсе.
— Нет, Ванюшка, в баню мне нельзя. У меня кровь плохая. Ты не поймёшь.
— Чево это я не пойму? — обиделся Ванюшка. — Вона у Федьки зимой тоже кровь была плохая, а его вылечили. Уколы делали. А тебе делают?
— Делают, да не в этом дело. Понимаешь, у меня от химии, ну и ещё… ну, не важно, в общем, от лечения весь организм страдает, а иначе нельзя. Я без такого лечения не выживу. Мы вот с тобой сидим, разговариваем, а мне нельзя ни с кем общаться, я могу заразиться, и мне станет хуже.
— А я не заразный, — широко раскрыв глаза, нараспев произнёс Ванюшка.
— Конечно, ты не заразный, — улыбаясь, Марина погладила его по голове. — Но любой микроб для меня вреден. Для тебя он безопасен, а я могу заболеть.
— Ничего я не понимаю про твои микробы, но я точно знаю, что молоко очень полезно, когда кровь плохая. Я каждое утро буду тебе молоко приносить, и ты поправишься. Я точно знаю, поправишься.
— Спасибо тебе, — Марина обняла Ванюшку и крепко прижала к себе.
— Может, тебе ещё чево надо? Ты скажи, я принесу.
Марина с болью в глазах посмотрела на мальчика.
— Донора.
— Кого? Дояра? Ты чё, замуж хочешь?
Еле сдерживаемые слёзы, предательски лезущие наружу, вырвались вместе со смехом.
— Да ну тебя, совсем меня уморишь, — смеясь и вытирая слёзы одной рукой, она как бы в шутку другой толкнула в плечо Ванюшу. — Да не дояра, а донора.
— А кто он такой, этот твой донор?
— Ну это… когда… например, человеку переливают кровь, то тот, кто даёт кровь, называется донор. Понял?
— А, понял. Так тебе, чё ли, кровь надо?
— Нет. Если бы только кровь, но мне кое-что ещё необходимо. Мне сложно тебе объяснить, ты, наверно, в школе ещё не проходил…
— А ты объясни, я умный, я всё пойму.
Марина обняла Ванюшку. Почему-то с ним она могла спокойно говорить о себе, о своей болезни. Ей давно нужен был кто-то, кто мог задавать вопросы. И мама, и Владимир Сергеевич только успокаивали её. Они всё знали и всё понимали, и их ложь, хоть она и была во спасение, только раздражала девушку. А Ванюшка был маленький и наивный, и ему не надо было прикидываться и врать, что всё будет хорошо. Он смотрел на неё добрыми любопытными глазами, полными желания помочь.
— Понимаешь, не у всех людей кровь одинаковая. Есть четыре группы крови, а у меня самая редкая, поэтому и донора найти очень сложно, почти невозможно.
— А какая у тебя кровь?
— Четвёртая, это очень редкая группа.
— Так надо пойти и спросить у наших, может, у кого-то такая же, — подскочил Ванюшка. Он был готов бежать в деревню немедленно.
— Может, и такая, да нужно, чтобы человек здоровый был и согласился стать донором, а это очень сложно.
— Почему сложно? Если надо помочь, любой согласится.
— Нет, Ванюшка, не любой. Обычно соглашаются, только когда в семье так же, как я, кто-то болеет. Пока беда не случится, люди даже не задумываются об этом.
— И что, без этого донора никак нельзя?
— Никак. Всё уже испробовано.
Ванюшка снова сел рядом с Мариной.
— А тётя Оля не может быть донором? — тихо спросил он.
— А ты, Ванюшка, молодец, правильно понял. Родственники самые лучшие доноры. Но у мамы вторая группа, а у папы третья. Вот и получается, что у нас и с мамой кровь разная, и с папой, и с братом.
— А у тебя брат есть?
— Да. Алёшка. Ему два годика, только мы с ним ещё ни разу не виделись.
— Как так не виделись? — удивился мальчик.
— Ну, понимаешь, я всё время в больнице, а он маленький, он дома. Я целый год в больнице пробыла, а до того только месяц дома, а его к бабушке увозили.
Ванюшка уставился на Марину, его глаза резко увеличились.
— Как? Целый год в больнице?
— Да, — с грустной улыбкой подтвердила Марина.
— Это мне доктор, Владимир Сергеевич, отпуск устроил. «Подлечили, — говорит, — иммунитет подняли, давай на природу». Вот мы с мамой и приехали сюда.
— Ну и правильно, что приехали, дом хороший, жить можно, — утвердительно заявил Ванюшка.
— Когда Алёшку ждали, думали, родится, донором станет. Хотя Владимир Сергеевич и говорил, что маловероятно, но мы надеялись. Но не повезло.
Ванюшка возмущённо вскочил.
— Вы чё, хотели у такого маленького кровь забрать?!
— Да нет, что ты. Если бы совпала, у него кровь никто бы не брал. Нужна была только пуповина, понимаешь, а его бы никто не тронул.
— А-а-а… — облегчённо выдохнул мальчик и сел вновь на лодку рядом с Мариной. — А то я подумал, ну и ну. Я уж испугался. Так тебе просто пуповина нужна? Я видел пуповину.
— И где же ты её видел?
— Видел, видел. У нас, когда корова телилась, я и видел.
— Ну, коровья мне не нужна, — рассмеялась Марина, — а то пойдёшь по деревне пуповины собирать.
— Ну, я же не глупый, я понимаю.
Марина потрепала его за волосы.
— Конечно, ты умный.
— А у твоего брата какая группа крови?
— У Алешки первая. Вот видишь, как получается, все мы родные, а кровь у всех разная. Да у меня ещё и резус отрицательный, как у папы.
— А это ещё что такое?
— А это то, что ни папа, ни мама, ни брат, никто из моих родственников не могут быть моими донорами. Понял? — она обняла и крепко прижала к себе друга, с ним она могла поделиться своей болью, он её понимал.
— Понял, — ответил Ванюшка, хотя почти ничего не понял про эти странные группы крови.
— Вот мы уже пять лет ждём донора, а знаешь, сколько таких, как я? Поэтому мне поможет лишь чудо.
У Ванюшки всё смешалось в голове, в животе как-то странно сосало, и что-то сильно сдавило в груди. Он не знал, как помочь Марине, но понял одно, что если этот донор не найдётся, то его новая подружка может умереть, как умер прадед Иван прошлым летом. Но прадед был старым, а Марина ещё маленькая, даже если ей действительно девятнадцать лет, она не должна умирать. И он обязательно должен найти ей этого донора, где бы он ни был.
Ванюшка встал, посмотрел Марине в глаза и крепко обнял её:
— Я найду тебе донора, вот увидишь, найду.
Ольга Николаевна смотрела в окно на детей и не могла понять, что же там случилось? Она вышла из дома и побежала к реке.
Ванюшка отпустил Марину. В глазах у него стояли слёзы.
Ольга Николаевна подбежала к детям. Марина встала, взяла мать под руку.
— Пойдём, мам, домой, я устала, — и, обернувшись, с улыбкой помахала рукой повзрослевшему другу.
Мать с дочерью не спеша направились к дому.

Кто-то заглянул в комнату, Марина открыла глаза. Конечно, это Ванюшка, ну кто же ещё может прийти к ним? Мальчик держал в руках банку с молоком:
— Давай пей скорей, пока тёплое.
Уже две недели Ваня каждое утро заставлял её пить парное молоко. Отказаться было невозможно. Ванюшка не просил, он приказывал. Марина чувствовала себя рядом с ним младшей сестрой и выполняла все его указания. Она уже не представляла, как можно прожить хотя бы один день без этого вечно лохматого мальчишки. Он поил её молоком, кормил рыбой, мёдом, печёной картошкой.
Они проводили у реки целые дни. Марина рассказала Ванюшке всю свою жизнь, а он ей свою. И она думала, что уже знает о нём всё, но самого главного она не знала. Марина не знала, что Ванюшка решил во чтобы то ни стало выполнить своё обещание и найти ей донора. Она не знала, что он бегал по деревне и узнавал, у кого какая группа крови. Она не знала, что он попросил свою учительницу рассказать ему всё об этих странных группах и теперь понимал, почему ни Маринины родители, ни её брат не могут стать для неё донорами. Но теперь он знал, кто может им стать, но это был большой секрет. Он не мог сказать ей об этом. А вдруг не получится, а она будет надеяться. Сначала надо всё выяснить точно, а уж потом действовать.
 
— Ну наконец-то принцесса встала, — строго произнёс Ванюшка, глядя на входящую в кухню Марину. Он уже колдовал у плиты, заваривая какие-то травки с ягодами.
— Ну, давай пей, а то остынет, — протянул он кружку Марине.
Она не отказывалась и каждый день пила его варево, к тому же это было и вкусно. В кружку с отваром Ванюшка обязательно добавлял мёд, её любимый, рыжий.
Ольга Николаевна с улыбкой наблюдала за происходящим. Она не вмешивалась в их дружбу, просто наблюдала, как дочь меняется каждый день. Марина посвежела, появился небольшой румянец. Пробилась рыжая щетинка на голове. Ванюшка не разрешал ей носить косынку, говорил «пусть голова дышит, ведь тебя никто не видит», и Марина слушалась.
Матери уже стало казаться, что болезнь отступает, и всё позади. Она ругала себя за то, что они не приехали сюда раньше.
После завтрака дети ушли к реке. Ольга Николаевна, убирая на кухне, изредка поглядывала в окно. Марина сидела на обычном месте. Старая лодка уже стала такой родной, уютной, что девушка чувствовала себя как дома в кресле. А Ванюшка сидел напротив на перевёрнутом ведре. Сегодня он не стал ловить рыбу. Накануне вечером дед разговаривал по телефону с Владимиром Сергеевичем, и так хотелось рассказать Марине об этом разговоре, но пока нельзя, ещё рано. И ловить рыбу совсем не хотелось. Поэтому Ванюшка решил поговорить о чём-нибудь другом, но ничего иного в голову не лезло. И они молча сидели и смотрели на реку, думая каждый о своём. Первой нарушила молчание Марина:
— Ты что сегодня такой тихий, тебя прямо не узнать?
— Да так, — не сразу ответил Ванюшка. — А у меня сестра замуж собралась. В конце сентября свадьба. Если ты вылечишься, то может, придёшь на свадьбу? С тобой все хотят познакомиться.
— Ну, за два месяца я не вылечусь, к тому же у меня следующий курс лечения скоро.
— А когда?
— Недели через две. Надо у мамы спросить. А мне совсем не хочется уезжать.
— А у тебя ещё голова кружилась?
Марина утвердительно покачала головой.
— Вечером сильно плохо было, но я маме не сказала, а то будет расстраиваться. Или вообще позвонит папе, и он нас заберёт.
— Если хочешь, ложись, отдохни, а я тебе чиво-нибудь расскажу.
Ольга Николаевна смотрела на детей. Неужели дружба с этим мальчиком способна спасти её дочь? Как они быстро подружились. Позвонил Владимир Сергеевич, сказал, что ждёт их через две недели. Возможно, у него будут для них хорошие новости. Что он имел в виду? Может, появился подходящий донор? Но тогда зачем медлить, надо ехать немедленно. Но как же их разлучить, это невозможно. Марина изменилась не только внешне, но и внутренне. Она стала спокойней, уверенней. Эта поездка действительно пошла ей на пользу.
Ольга Николаевна смотрела на детей и удивлялась. Как же они похожи, а ведь совсем чужие. Его, наверное, тоже дразнят в школе «рыжим-конопатым», как когда-то обзывали Марину, когда она была маленькая, когда ещё не болела. Мать сидела за столом на кухне и смотрела в окно. Дети мирно беседовали. О чём же можно разговаривать каждый день?
Но главное, что им хорошо. Она опустила голову на руки, сложенные крестом на столе. Дети сидели и разговаривали, но что-то изменилось. У Марины были длинные, рыжие вьющиеся волосы. Она поднялась, взяла Ванюшку за руки, и они стали кружиться. Как громко они смеются. Какое счастье. Вдруг Ванюшка отпустил Марину, и она упала. Мальчик повернулся к Ольге Николаевне и закричал:
— Тётя Оля, тётя Оля, помогите!
Что это? Она подняла голову от стола. Марина лежала на земле, а Ванюшка сидел рядом и поддерживал ей голову.
— Помогите, тётя Оля, помогите!
Ольга Николаевна выбежала из дома. Господи, как же далеко, скорей, скорей.
— Что с ней, тётя Оля? Ей плохо, помогите!
Мать склонилась над дочерью. Как же так, ведь только что всё было так хорошо. Марина была без сознания. Подняв почти воздушную дочь на руки, Ольга Николаевна понесла её в дом. Ванюшка бежал рядом, поддерживая ноги своей лучшей подружки.
 
Через три часа они были уже в больнице.
 
Вернувшись в дом, мать сразу позвонила мужу, и он немедля выехал за ними. И вот они опять в этой ненавистной для Марины больнице. Она не хотела сюда возвращаться так скоро и, придя в сознание в доме, пыталась уговорить мать остаться ещё ну хоть на несколько дней.
— Подумаешь, потеряла сознание, как будто в первый раз. Ну давай останемся, — просила девушка.
Но мать была непреклонна.
Ольга Николаевна сидела в кабинете Владимира Сергеевича, как на иголках. Она никак не могла дождаться его прихода.
— Ну что, ей хуже? Мы зря ездили? Не надо было нам уезжать из больницы? — накинулась она с вопросами на вошедшего доктора.
— Нет, ей не хуже. Даже кровь немного улучшилась. Не надо было так срываться, расстраивать её. Я хотел в выходные к вам сам приехать. У нас хорошие новости, есть донор.
Ольга Николаевна от радости чуть не закричала. Она прикрыла рот рукой и, кивая головой, слезящимися глазами, как заворожённая, смотрела на доктора.
Владимир Сергеевич, усадив взволнованную мать на стул, налил ей стакан воды. Взяв из рук доктора, Ольга Николаевна поставила стакан на стол, не понимая, зачем он ей. В голове крутилось только одно слово: «донор, донор, донор».
— Но есть некоторые обстоятельства, мы должны ещё всё хорошо проверить, надо уладить все вопросы. Получить согласие родственников. Марине пока говорить не надо. Вдруг что-то не сложится.
Ольга Николаевна в ответ лишь кивала головой.
— Мы должны быть уверены, что и с Мариной, и с донором всё будет в порядке. Поэтому спешить не стоит.
 
Прошло несколько дней после возвращения в больницу. Марина сильно скучала по Ванюшке. Как ей хотелось вновь оказаться у реки. Увидеть голубое небо с прекрасными облаками, зелёную траву, старую перевёрнутую лодку, речку, но вокруг лишь ненавистный белый цвет. Если бы здесь оказался Ванюшка со своим мёдом. Всё было бы иначе. Аромат мёда убил бы этот отвратительный запах больницы. Как хотелось, чтоб Ванька приготовил для неё своё варево из трав и ягод. С каким удовольствием Марина выпила бы сейчас парного молока с мёдом. Но ничего этого нет, а может, уже и никогда не будет. «Неужели я больше не увижу Ванюшку?» — думала Марина, вспоминая свои небольшие каникулы.
Вошёл Владимир Сергеевич. При виде его улыбки плохие Маринины мысли сразу улетучились.
— Что, Ваня приехал?
Доктор погладил её по голове и присел на край кровати.
— Мариночка, у меня для тебя хорошая новость. У нас появился донор.
Девочка смотрела на доктора и думала о Ванюшке: «Он обещал, и донор появился. Пять лет не было, а как Ваня пообещал, сразу и появился. Как же он обрадуется, когда узнает. Неужели я скоро поправлюсь?»
— Конечно, стопроцентной гарантии, ты ведь понимаешь, быть не может. Но сейчас твоё состояние позволяет провести операцию, и я думаю, результат будет хорошим. Завтра начнём готовиться. Ну что же ты молчишь?
— Не знаю, — тихо произнесла Марина, — я так долго этого ждала, а теперь не верится, что это происходит со мной, — она смотрела на доктора намокшими глазами.
— Ну, ничего, — он тихонько похлопал по дрожащим рукам девушки, — ничего. Привыкнешь, а сейчас отдыхай, набирайся сил.
 
Настали долгие дни подготовки. Ольге Николаевне нельзя было заходить в палату к дочери, и они общались только через стеклянную стену. Марине казалось, что день операции никогда не наступит. В палате поддерживалась стерильность. Медсёстры и доктора ходили в противных, давно уже надоевших Марине повязках. И отвратительный запах стерильности был невыносим. Казалось, процедурам не будет конца. Если бы хоть ложку любимого рыжего мёда, в палате сразу же стало бы уютно и весело.
Наконец наступил долгожданный день. Владимир Сергеевич зашел, улыбаясь. Хотя маска скрывала лицо, но глаза были видны, и они смеялись.
— Ну что, принцесса, кажется, так вас называет один молодой человек? Вы готовы?
— Я боюсь. Может, завтра?
— Нет, принцесса, только сегодня. Всё готово и ждут лишь вас, — и, став серьёзным, добавил: — сейчас мы сделаем тебе укольчик, и ты потихоньку уснёшь, а когда проснёшься, всё уже будет позади.
— А можно без укола, ну то есть не здесь, а там, в операционной?
— Боюсь, принцесса, вы без укольчика от меня просто сбежите, — и, погладив девочку по рукам, добавил: — слишком у вас ручки дрожат. Не бойся, всё будет хорошо.
 
Марина закрыла глаза и оказалась на прекрасном лугу. Цветы излучали аромат её любимого рыжего мёда. Она бежала босиком по мягкой шелковистой траве. Густые длинные волосы струились по плечам, касаясь огромных красных цветов.
Цветы, кругом цветы, просто море необыкновенных цветов. Как хорошо, как красиво!
— Марина, Марина! — Ванюшка бежал ей навстречу. Господи, как она соскучилась по нему.
— Где ты так долго был? — Марина обняла мальчика.
— Какие у тебя красивые волосы, — Ванюшка гладил Марину по голове. По рыжим, вьющимся локонам, струящимся ниже плеч.
— А почему ты лысый? — удивилась Марина. — Где твои волосы?
— Да я решил подстричься, чтоб у нас вместе волосы росли, ты не бойся, они скоро вырастут. Смотри, — мальчик показал на небо, — смотри, какие облака. Как ты говорила.
 
Марина открыла глаза. Она лежала в своей палате, рядом стоял Владимир Сергеевич.
— Что, операция отменяется? — слабым, чуть слышным голосом произнесла она. В горле всё пересохло, сильно хотелось пить.
— Всё хорошо, — тихо сказал доктор, — всё хорошо, операция закончена, теперь нам остаётся только ждать. Ты поспи, тебе надо хорошо отдохнуть. Спи и набирайся сил.
— А мама где?
— Маме пока к тебе нельзя. Отдыхай, девочка, теперь всё будет хорошо.
«Всё будет хорошо», — эхом отозвалось в голове у Марины. Она обернулась, но никого не было. Марина стояла одна на лугу, и было очень тихо. Цветы? Что это с ними? Они как-то странно складывали свои лепестки. Марина взмахнула рукой, и вдруг все цветы дёрнулись и полетели. Это же бабочки! Миллион прекрасных бабочек! Как красиво и как хорошо пахнет мёдом.
Марина открыла глаза и увидела возле кровати, на тумбочке, баночку мёда. Крышка была снята, и аромат заполнил всё палату.
«Мёд? Рыжий мёд. Откуда?» — Марина повернулась, за стеклянной стеной стоял Ванюшка.
«Ну конечно, это Ваня принёс, кто же ещё?»
Мальчик почему-то стоял в пижаме и панамке. Увидав, что Марина проснулась, он снял панамку и, смеясь, замахал ею.
«Он действительно лысый, как во сне. С ума сошёл. А может, это сон?»
А Ванюшка всё махал рукой. Потом оглянулся и, испугавшись кого-то, убежал. Марина посмотрела на мёд. Нет, это был не сон, баночка с мёдом не исчезла, так и осталась на столе.
В дверь вошёл Владимир Сергеевич.
— Это Ванюшка мёд принёс? — спросила она у доктора.
— Да, он. До операции нельзя было, а теперь можно, — доктор присел на кровать, — сейчас тебе всё можно. Организм просто отлично принял пересадку. Но пока будем жить медленно, теперь нам спешить некуда. Пусть твоё тело потихоньку восстанавливается.
— А почему Ванюшка лысый?
— Так он решил, чтобы у вас волосы вместе отрастали, вот и ходит теперь лысый.
— Глупый, — улыбнулась Марина, — а ему можно ко мне зайти?
— Нет, пока нельзя. Да я ему ещё и не разрешал по коридору бегать. Ему тоже полежать не мешает. Пусть сначала сил наберётся, а уж потом и на свиданье будет бегать.
— Ну, какое свиданье, он же мне как брат.
— Вот это ты точно сказала. Теперь вы навсегда брат и сестра. Ну ладно, отдыхай, а у меня ещё пациенты есть, пойду их навещу, — улыбаясь, он встал и, похлопав Марину по плечу, ушёл.
Дни тянулись медленно, хотя до операции было ещё хуже. Владимир Сергеевич говорил, что всё идёт по плану, но пока контакты не желательны. И общаться с мамой приходилось через стеклянную стенку. Каждый день прибегал и Ванюшка, почему-то в пижаме, махал руками, что-то пытался рассказать. Марина только смеялась, не понимая его жестов.
Наконец-то Владимир Сергеевич, придя на очередной осмотр, сказал:
— Сегодня ты можешь принять первого посетителя лично, а то, я боюсь, он скоро стекло разобьёт.
В палату ввалился Ванюшка. Он так спешил, что споткнувшись, запутался в штанинах своей пижамы и грохнулся на пол.
Доктор подскочил к горе-посетителю, поднял и усадил его на стул.
— Ну, братец, нам ещё переломов не хватает, давай-ка поаккуратнее, — и чтобы не мешать двум счастливым, вышел из палаты.
— Как ты? Всё нормально? — улыбаясь во весь рот, спросил Ванюшка.
— Хорошо. Владимир Сергеевич говорит, что на удивление хорошо. Он даже не ожидал, что пересадка будет такой успешной.
Ванюшка весь сиял, казалось, что его улыбка скоро займёт всю палату.
— Я старался, — гордо произнёс мальчик.
Марина посмотрела на него непонимающим взглядом.
— Ты чево, не веришь? Я правда очень старался. Я хотел, чтобы ты скорее выздоровела, и делал всё, как говорил дядя Володя. Главное, надо было маму уговорить. Я-то не боялся, я знал, что всё будет хорошо, это мама боялась. Но теперь ведь всё нормально, правда? И ты скоро совсем выздоровеешь, и больше не будешь болеть.
Марина смотрела на него, и только теперь всё вставало на свои места. Она была так рада, что нашёлся донор, и даже не спросила у Владимира Сергеевича, кто же он? Ведь всё было так ясно, а она не понимала. А Ванюшка, по обыкновению, болтал без остановки.
— Я упросил дядю Володю, чтобы он меня в больнице ещё оставил. А вдруг я опять понадоблюсь? Я здесь уже со всеми познакомился. А сеструха свадьбу отложила, чтобы мы смогли приехать. Все наши хотят с тобой познакомиться, так что ты давай быстрее выздоравливай. Ты мёд-то ешь?
«Боже, какая я глупая», — думала Марина, глядя на тараторившего Ванюшку.
— Это ты?
Ванюшка от удивления выпучил глаза.
— Я. А ты, чё ли, меня не узнаёшь?
— Это ты донор?
Ванюшка посмотрел по сторонам.
— Ну да, я. А ты чё, не знала?
— Но ты же ребёнок!
— Я не ребёнок. Я теперь твой брат. У меня такая же кровь, и я здоровый. И ты теперь не будешь болеть. Вот поедем в деревню, я тебя там быстро на ноги поставлю. Будешь у меня мёд с молоком пить, никакая зараза больше не пристанет…
 
Ванюшка всё бубнил и бубнил, а Марина смотрела на него счастливыми, мокрыми от слёз глазами. Теперь она знала, что такое счастье. Вот оно, совсем рядом — лысое и в пижаме.
Стихи. Наталья Маркелова
Дверь в лето
 
«В конце концов больше трёх миллиардов человек на планете
находились в худшем положении. Но тем не менее
Дверь в Лето искал я один».
Роберт Э. Хайнлайн
 
Господи, мне не надо совета,
Я точно должен знать,
Что на земле существует Дверь в Лето!
На остальное плевать…
 
И если кошки верят в это,
Я тоже верю, кошки всегда
В теме того, что главное — это
Лето и Дверь туда.
 
Так укажи мне, дай же карту!
Вычерти точный план!
Пообещай, что к этому марту,
Я точно буду там!
 
А промолчишь, я назначу богом
Уличного кота.
И вслед за ним по седым сугробам
Я доберусь туда.
 
Я доберусь вопреки запретам,
Я распахну ту Дверь…
Лето, твоё бесконечное лето,
Станет моим теперь!
Представляем. Виктория Кирдий
Солнечные работы Виктории Кирдий пропитаны добротой, нежностью и любовью. Художница создает неповторимый мир, иллюстрируя сказки для детей, а для взрослых пишет красками истории о любви.
В 2000 году Виктория стала членом Союза художников РФ и Международной Федерации художников. В Москве прошли семь персональных выставок художницы. Сейчас Виктория Кирдий работает в издательстве “Речь”, также выполняет заказы других издательств, оформляет книги, открытки, занимается дизайном интерьеров, росписью любых поверхностей и — рисует, рисует, рисует...

 
— Виктория, как давно Вы решили стать художником? Почему выбрали именно эту профессию?
— Рисую я с детства. Скорее профессия выбрала меня. Мне нравились камни, растения, насекомые. Да и сейчас нравятся. Я могла бы стать и геологом, и биологом, и энтомологом.
Но одно дело — нравится, а другое — наука, где необходим определённый склад ума. Я не склонна к цифрам и систематизированным знаниям.

— Вы работаете в разной технике — акварель, масло, графика, роспись, пэчворк. Какую технику Вы используете для создания иллюстраций?
— Чаще всего акварель. Гуашь и акрил для меня слишком плотные и меняют цвет при высыхании, о чём нужно всё время помнить.
Масло выматывает, оно тяжёлое и выедает всё изнутри.
Пастель слишком пыльная.
Карандаш и тушь требуют графического мышления, у меня с этим проблемы.
Для меня мир — бесконечно дышащая, пульсирующая, изменяющаяся и цветная материя.
 
— Какая техника Ваша любимая и почему?
— Акварель. За её непредсказуемость, она похожа на дорогую и капризную куртизанку, к которой нужен свой подход.
На работу снайпера тоже похожа — не выносит ошибок; испортил — сразу под кран.
Акварель для меня живая, хотя и весьма сложная в работе.
 
— Как возникает идея иллюстрации? Работа делится на этапы? Какой из них самый сложный?
— Обычно я вижу картинки, когда читаю текст (впрочем, я и думаю картинками). Но не всякий текст могу проиллюстрировать, его нужно некоторое время выносить в голове, согреть в себе.
Самое сложное это сидеть и работать, когда всё время хочется заняться чем-нибудь другим.

— Какую роль в творческом процессе играет компьютер?
— Непосредственную. Я не рисую с натуры, но часто сталкиваюсь с тем, что не знаю, как то или иное устроено, залезаю в интернет и смотрю сотни фотографий.
Часто отвлекаюсь на что-то более любопытное для себя.
Если говорить о том, рисую ли я в компьютере — нет, не рисую, он для меня мёртвый.
В фотошопе я могу лишь что-то незначительное поправить, откорректировать и подготовить файлы для типографии.
 
— Заменит ли в будущем цифровая иллюстрация классическую книжную графику?
— Понятия не имею. То, чему я отдаю предпочтение, никаким образом с будущим не связано.

— С 2001 по 2009 гг. Вы работали художником на анимационной студии «Пилот». Что привело Вас в анимацию? В чем отличие работы художника-аниматора? Работать в коллективе сложнее или это имеет свои бесспорные преимущества?
— В анимацию почти всех приводит случай, я не знаю исключений.
У аниматора особенное мышление, он, помимо законов физики, знаний по анатомии, знаний природы материалов и пр., должен не только отлично рисовать, но и «держать» персонаж на протяжении того времени, пока он его двигает, т.е. персонаж не должен потерять возраст, лицо и характер.
Да, и я не аниматор. У меня на студии в основном была техническая работа — чистка, заливка, изредка покраска фонов. И всего лишь один фильм, где я была художником-постановщиком.
Анимация это всегда командная работа. В одно лицо мультфильм не делается. И как в любой командной работе, есть свои плюсы и минусы. Сейчас я уже не пойду работать в коллектив, мне нравится независимость.
 
— У вас есть любимые работы? Те, что Вам особенно дороги?
— Одна работа. У этой козы всегда разное выражение лица.
 
— Ваши любимые писатели и произведения.
— Из русских писателей — Чехов (рассказы), Гоголь («Мёртвые души»), Лесков (рассказы), Достоевский («Идиот»), Куприн (рассказы), Аверченко (всё), Зощенко (рассказы), Хармс («Горло бредит бритвою», рассказы), Ерофеев («Москва-Петушки»), Соколов («Школа для дураков»), Аксёнов («Затоваренная бочкотара»), Стругацкие («Улитка на склоне»), Бабель (рассказы), Набоков («Защита Лужина»), Гиляровский («Москва и москвичи»).
Из современников — Геласимов («Степные боги»), Шишкин («Письмовник»), Акунин (детективы), Пелевин («Чапаев и пустота»), Рубина (из раннего), Е.Клюев («Андерманир штук»), Сорокин («Метель»), Санаев («Похороните меня за плинтусом»), Абгарян («Понаехавшая»), Елизаров («Библиотекарь»), Иванов («Географ глобус пропил»).
Ещё лежит пара сотен непрочитанных книг.
Из иностранцев, что я запомнила — Шарден («Феномен человека»), Акутагава (рассказы), Мураками (всё), Эко («Маятник Фуко»), Фриш («Человек в эпоху голоцена»), Кафка («Замок»), Маркес («Сто лет одиночества»), Гессе («Степной волк»), Фоер («Полная иллюминация»), Бёлль («Глазами клоуна»).
Ещё очень люблю энциклопедии, справочники и словари. Сейчас собираю книги полюбившихся мне иллюстраторов. Хотя читаю я сейчас мало. Обычно смотрю. Чаще всего фоном, по 3-5 фильмов за сутки. Мои пристрастия — триллеры, хорроры и детективы.
Меня завораживает природа аномалий, но исключительно в кино, в реальности — это страшно.
 
— Человек одаренный талантлив во всем. Может быть, Вы пишете стихи, музыку или поете? Вам хотелось попробовать себя еще в какой-нибудь творческой профессии? Например, стать писателем?
— Стихов не пишу, я их не люблю. Не романтичный я человек. Музыку только слушаю — тяжёлый рок, рэп и этно. Хотя в юности играла в школьном ансамбле на бас-гитаре. И после ещё лет пятнадцать на классической гитаре, просто так, для себя. Сейчас изредка играю на хамузе и собираю смешные музыкальные инструменты. Не пою.
Нет, стать писателем мне не хотелось бы. Дар нужен, да и труд это каторжный.
Я бы занялась зимним садом или игрушками, или стеклом; металл, дерево и глина мне тоже нравятся.
 
— Над каким проектом работаете в данный момент?
— Обычно над двумя. Один в работе, другой в голове.
Сейчас иллюстрирую книжку про дачную жизнь городского кота.
После будет книжка про учёных. Параллельно с ней детская сказка. Два года вперёд у меня расписаны.
 
— Кинематограф создал определенный образ творческих людей, и у многих складывается впечатление, что художники подвержены перепадам в творчестве, то у них творческий кризис, то вдохновенный взлет. Так ли это?
— За всех сказать не могу, все разные. У меня нет никакого вдохновения. Есть только работа, творчеством я её тоже не называю. Кризисов и перепадов тоже нет. Не рисую я только в дороге, не могу, даже поездка в метро вышибает меня из колеи. В этот день не рисую, добираю в другой день. На фоне этого есть работы удачные, а есть неудачные, последних больше (на мой взгляд).
 
— Как Вы считаете, Вам удалось реализовать свои детские (юношеские) мечты?
— К сожалению, я не помню, о чём мечтала в детстве, верила, что люди умеют летать, разочаровалась, когда это оказалось физически невозможным.
Кстати, иллюстратором я не мечтала быть.
 
— Ваши работы пропитаны любовью и светом, как Вам удается противостоять суровой реальности (цинизму) жизни?
— Да никак… Я ничем не противостою. Другое дело, что я живу несколько затворнически и не погружаюсь в то, что мне не интересно.
Больше всего я люблю смотреть. Молча.
 
Беседовала Ула Сенкович
Стихи.
Громов Юрий

***
Облако в красках заката, как льдинка в бокале,
смотрится в озеро, полное старого виски.
Помнишь, как бархатной осенью мы гадали
над переполненной сладкими сливами миской?
Воздух казался таким же звенящим и чистым,
с ярким акцентом из радужно-огненных красок.
Плавали в нем, как суденышка, первые листья,
шепотом нас увлекая в волшебную сказку.
Брови сердито повесив на крышу хлева,
небо грозилось расплакаться, словно ребенок…
Пахнет вчерашнее лето тобой и хлебом,
солнцем, застрявшим в шапках пушистых кленов.

 
 
Раин Макс
Мне бы в небо
 
Мне бы в поле уйти
на край удаленный
и росою грустить
на листьях зеленых.
Испариться теплом,
с восходом не споря.
Мне бы в море...
 
Мне бы в море уплыть
веселым фрегатом.
Дивный остров открыть,
сокровищ богатый,
и покой обрести
в местах, где я не был.
Мне бы в небо...
 
Мне бы в небо взлететь
драконом крылатым.
Яркой точкой гореть
на фоне заката.
Новый день обрести
в начале рассвета.
Мне бы к свету...
 
анс
А в деревне Гадюкино
 
1.
Нет, я бы не смог этот дождь переждать.
Опять пережить, доведись ему снова...
Сбиваются связи, меняется масть,
А дождь трансцендентен, как первооснова.
 
Опять, заблудившись в словесном дыму,
Он все составлялся из капель и точек...
Доверился мне… Только мне одному!
И стал неизбывен, как первоисточник.
 
И в нем было все: незакрытая дверь,
Озябшие руки, слезливые клятвы.
Он чист и прозрачен, и верь и не верь,
Он был на все сто H2O distillate.
 
2.
Мой дождь и повеса, и шулер, и ёрник,
В душе не хранил ни надежды, ни веры.
У прошлой любви ненадёжные корни,
И нет ни во мне и ни в нем чувства меры.
 
Так странно: должно быть, не в землю, а в тучу,
Началом, истоками дождь прорастает.
Изменчивый мой, ненадежный попутчик,
Который уйдет, если туча расстает.
 
В нем снова живительной силы природы
Размыты все сроки, слова, расстоянья,
Тугие минуты, ненужные годы,
Как два перманентных моих состоянья...
 
3.
Молчанье при встрече, слова при разлуке,
Конверты, конверты, страниц этажи.
Припухлые губы… Озябшие руки...
Нет, я бы не смог этот дождь пережить...
 
Мазикина Лилит
Лето
 
У меня зелёные пятки, потому что — лето.
Солнце жарит блины на пруду, и вода нагрета:
хоть весь день полоскайся русалкой, не вылезая,
или, хочешь, сиди на мостках и, беды не зная,
обгрызай во все зубы золото зёрен с початков,
добеги до лесного ключа и напейся сладкой
ледяной до ломоты воды из ладоней волглых,
а потом — домой не спеша по сухим иголкам,
слушать страшные старые сказки про леших дядек,
и тереть кулаком глаза,
и закрывать их...
 
Скалдин Юрий
 
***
Таким вот теплым летним днем,
Средь буйства ярких красок дивных
Я танцевала под дождем,
Под солнечным и теплым ливнем.
 
И, отшвырнув подальше зонт
(Он мне мешал, он был не нужен),
Я убегала в горизонт,
Как в детстве, шлепая по лужам…
 
Белка Елена
Потерянное лето
 
Сегодня в парке затерялось лето —
Забилось и запуталось в траве.
А к вечеру невидимым секретом
Растаяло в небесной глубине.
Ночной грозою постучалось в окна,
Немного посоперничав со сном.
Прозрачной вязью вывело на стеклах:
«Прощай»… и тихо всхлипнуло дождем.
 
А утром лето превратилось в осень.
На вид все то же, но чуть-чуть грустней.
И будто бы нет грани «до» и «после»,
Лишь шорох листьев в переулках дней.
Укутав в плащ продрогнувшее тело
И спрятавшись под стареньким зонтом,
Оно дрожит. И словно заболело
Меланхоличной грустью и дождем.
 
Всё от того, что затерялось где-то —
Не может отыскать пути домой.
Ведь осень — лишь потерянное лето,
Так скоро позабытое зимой…
 
Дивный город
 
Я пою июль и лето,
Окунаясь в нотный ворох.
Акварелью-разноцветом
Я рисую дивный город.
Он из музыки и красок.
Там танцуют в небе флаги.
Город грёз и город сказок
На обёрточной бумаге.
Оберну в неё я лето
Цвета яблок и малины.
На своём велосипеде
Я уеду в город дивный…
Проза. Мистика. Рожкова Елена. Яблоки
Ненавижу яблоки…
Лохматый ворох цветов прибился к самому берегу. Ах, это же венок. Не туда тебя занесло, здесь не похороны, а поминки. С размаху швыряю ворох в воду, может, еще доплывет.
Достаю фляжку с коньяком, надо помянуть Марину. Жар охватывает горло, выступают слезы. Поплакать о ней? Или о себе?
Закусить надо. Давясь слезами, откусываю пирожок — угощение заботливой соседки. С яблоками… Какое предательство! Как же я ненавижу…
Вместо вкуса яблок чувствую привкус крови из рассеченной губы… зеленое яблоко летит мне в висок, еще одно — в челюсть, в живот…
Обстрел яблоками — мой детский кошмар. Мы с Мариной зажаты в углу двора, а свора мальчишек во главе с братом Генкой соревнуются в меткости.
Спасает нас крик из-за забора: «Атас, менты!» и слабый вой участковой сирены. Гена досадливо сплевывает.
Бабушки долго нет, меня тошнит и кружится голова. Генке нужна окончательная победа. Сбив с ног и затащив в сарай, он начинает сдирать с меня шорты. Но уже через минуту воет в углу, смешивая слезы с кровью на исцарапанной физиономии. В моих руках — вилы, и я всерьез намереваюсь проткнуть его, не знаю только, куда лучше.
Глупо, но до сих пор словечки из криминальных сериалов — «атас», «менты» — окутывают меня теплом. В тот день хулиганы пролезли в соседний дом и хохмы ради вызвали милицию по телефону. Не иначе, вмешался ангел-хранитель. Он частенько являлся в часы моих «экзекуций» и в лице отпетого хулигана Саньки отпугивал брата и его дружков.
Все с ног на голову — ненавистные братья, добрые хулиганы…
Отпиваю еще глоток, закусывать мне нечем, слишком ненавижу яблоки…
Сплести, что ли, венок по случаю? Мне ведь сидеть здесь до полуночи — последний мой долг Марине. В кустах нахожу подобия цветов, закрытых на ночь и невзрачных. Они рассыпаются в моих руках, никак не желая целостности. В точности как мысли. Ну чем бы их связать?
Как по волшебству, нащупываю веревку в кустах — легкая, но прочная, не пойми из чего сделанная, она оканчивается петлей. Будто гром на голову. Яблоки в пирожках, удавка… Судьба ненавидит меня. Какое-то слово просится наружу… Громкий звук от реки — будто что-то тяжелое плюхнулось в воду. «Самоубийство»? Содрогаюсь от отвращения, нет, скорее дерево упало, сухая ветвь.
Отхлебываю коньяк и делаю из веревки подобие венка, вплетая неказистые цветочки. В памяти всплывает название — Марьянник, Иван-да-Марья, и какие-то сказки о запретной любовной связи брата и сестры. Усмехаюсь горько и снисходительно — что вы знаете о братьях… Впрочем, мы тоже связаны запретной связью — ненавистью. А любовь взяла Марина на себя.
Какими тропами она пришла к этому — никогда не пойму. Бабушка, помню, радовалась: девочка хорошая, глядишь, и Генка остепенится, порвет с «дурной компанией». Но я знала — он утащит ее в свою тьму.
Марина запиналась и краснела, ничего не рассказывая внятно. Все казалось дурной шуткой, временным помешательством. Ах, мне бы поговорить с ней по душам…
Месяцем позже, в аккурат на Ивана Купала, подруга умерла — утонула. А Гена исчез.
Отпускаю свой венок. На удивление быстро подхваченный течением, он исчезает в темноте. Река спокойна только с виду. Там, за несколько сотен метров, она срывается вниз каменистым водопадом. Туда плывет мой венок.
 
****
 
Шагая вдоль реки, он не сводил глаз с водной глади.
— Шею свернешь, — пропел нежный голосок за спиной.
Парень обернулся и застыл, впившись взглядом в говорившую.
Она же, улыбаясь призрачно и лукаво, нарочито медленно поплыла над травой, будто времени у нее — века. Оглянулась и озорно подмигнула через плечо.
Мрачным зомби парень последовал за ней. Девушка грациозно шагнула в воду и погрузилась в нее с головой.
— Иди ко мне, — промурлыкала из-под воды.
Он бросился было к реке, но, напоровшись на невидимую стену, отшатнулся и застонал. Эхом ему был звонкий хохот.
— Ах, ты не можешь! Ты же боишься водички…
Звучало нежно и издевательски. Как ошпаренный, парень бросился в кусты и, упав на четвереньки, стал шарить руками в траве.
— Ну-ну, — мелодично тренькнуло рядом.
Несчастный вскинул голову, пальцы его мелко подрагивали.
— Нету? — девушка смотрела ласково и задумчиво.
Обманутый фальшивой лаской, он удрученно покачал головой.
Насмешница скрестила руки на груди.
— Вот видишь, не судьба. Пойду я…
— Нет! Нет, Марина, — парень взмолился, тщетно пытаясь ухватить подол ее платья, но руки проходили сквозь…
— Повеситься хотел, что ли? — невесомая рука погладила ему волосы. Парень кивнул, в глазах закипали слезы.
— Пусти к себе, — вместо ответа простонал он.
— Так что я сделать могу, Геночка, если ты воды боишься? — сквозь мягкость слов просвечивали стальные нотки. — Уж я тебя звала-звала… Тогда… помнишь?
Вкрадчивые слова вцеплялись в горло, сдавливая голос.
— Прости… Пусти, Марина.
Прошлое он переживал по десять раз на дню: плотное кольцо из страсти и ненависти, жажду обладания, злость, тоску. Тот день, когда Марина в исступлении прыгнула в воду… Как что-то сковало его по рукам и ногам. Он стоял и смотрел, как ужас застилает ей глаза, а тело погружается в глубину.
— Я не знаю, Марина, не знаю… Что тогда случилось? — согнувшись, он обхватил голову руками.
— Состояние аффекта? Амбивалентность состояний? — с азартом исследователя Марина выдвигала версии, театрально устремляя взгляд в космическую бездну над головами.
Как он ненавидел этот безумный фарс… И как он хотел быть с нею!
После смерти Марины он неделями плутал в лесу без пищи и крова, теряя счет дням и всякое чувство реальности. Она стала неизменной спутницей терзавших его ночей.
Однажды забредя в монастырь, он там и остался. Днем работал и молился, ночью сходил с ума. Много раз пытался утопиться, но чья-то злая воля не пускала его к воде. Тогда Марина попросила другого. Мужчину. «Сильного, красивого и жестокого».
В бывшей его «дурной компании» таких мочили десятками, сбрасывали с крыш многоэтажек и запихивали в цемент. Топить их в реке было ничем не хуже. И трупа никогда не найдут, Марина позаботится. Ревность съедала Гену живьем, но противиться он был не в состоянии. Для списанных «братков» река стала последним прибежищем — концы в воду и молитва «за упокой».
В монастырской библиотеке нашлась любопытная книжица, изъятая у кого-то древнего и чудом избежавшая костра. В ней Гену ждал рецепт спасения: проводником к утраченному могла стать свитая по особой методе веревка.
Последовал год кропотливого труда — сбор трав по лунным ритмам, сушка, приготовление состава… Способ применения веревки в книге указан не был, но для перехода в мир иной его изобрели давным-давно, тут и думать было не о чем. И вот теперь…
— Где же веревочка? — Марина призадумалась, охватив колени точеными ручками.
Лунный луч скользнул по забытой фляге.
— Са-ашка приходила… — будто треснул хрусталь голоса от вдруг наполнившей его теплоты. Вздыхая, она погладила фляжку.
— Пойду я… Заждались меня кавалеры, да и на новенького надо поглядеть.
Парень взвыл, проклиная Сашу на чем свет стоял.
— Цыть! — сверкнула глазами девушка, но тут же смилостивилась. — Может, к следующему году еще одну совьешь.
И ушла, оставив его под ивою.
Еще год… Плутать, искать по ночам травы, сушить, морить… А днем — молиться о «безвинно убиенных».
 
****
 
Алекс попадал в переделки и похуже, чем поездка в багажнике с мешком на голове.
По-деловому и без лишних слов его извлекли из машины и, качнув пару раз в воздухе, швырнули вниз. Стремительный полет — и тело шмякнулось о поверхность воды.
Стряхнув ослабленную на руках веревку и содрав с головы мешок, он поплыл под водой, лишь изредка выныривая, чтобы вдохнуть. Кейс, пристегнутый наручниками к запястью, сильно усложнял процесс, но согревал сердце. Не беда, что содержимое изъяли — потайное дно, начиненное горсткой камушков, обеспечит всю его жизнь и безбедную старость. Если кто-нибудь с берега не пальнет в голову.
Но гребя к берегу изо всех сил, Алекс отчего-то не приближался к нему ни на метр. Досада переросла в отчаяние.
К тому же ему стало мерещиться. Жизнь в картинках прокручивается перед смертью? Но видения были, мягко говоря, эротического характера. Полуобнаженная девушка во фривольных позах, одна или с мужчинами — вот что мерещилось Алексу под водой. Нет, он, конечно, любил женщин, но точно не эту, да и помощников к процессу предпочитал не привлекать.
«Вот если бы девушек несколько, тогда очень даже…» — размышлял Алекс, цепляясь за корягу трясущимися руками — справляться с течением становилось все труднее.
Он нервно ухмыльнулся — сидит в полушаге от смерти, а думает о сексе с несколькими женщинами!
Продрогшее израненное тело, обрывающие руку алмазы, от которых избавиться нельзя при всем желании, обрыв и водопад впереди, а позади — пустая, ни на что не годная жизнь.
Риск, на который он шел так же легко, как уходили и приходили деньги; женщины, легко клюющие на всякую чушь, произносимую страстным шепотом — «я в восхищении…» или что-то вроде того, — все это обесценивало лицо смерти, проявлявшееся не спеша и крупным планом.
Мысли вдруг стали холодными и ясными, как ручейки в морозный день. Ему следовало догадаться раньше.
О том, что привезшая его машина давно уже мчится в обратном направлении, и что никто из карателей не остался бы здесь и пары лишних минут. И почему парням было плевать на его распутанные веревки, возможность плыть и дышать.
Он слышал о реке с нечистой силой, из которой не выходил ни один «осужденный» — ни живым, ни мертвым. И что всегда его забавляло — месторасположением чертовой реки называли деревню, где прошло его детство.
Умирать он, стало быть, будет дома.
Эта мысль потянула за собой вереницу других, неожиданных…. О рано умерших родителях, о детских шалостях — безобидных и не очень, о бабушке, которая заботилась о нем… О девочке, жившей неподалеку, тоже с бабушкой и подонком-братом. Может, их общее сиротство внушало Алексу симпатию, а может, бесстрашие, с которым она противостояла брату и всем невзгодам. Она была бойцом! Алекс тепло улыбнулся, вспоминая, как всеми силами старался оберегать этого бойца в детстве.
Обрывающаяся вниз вода шумела, но уже не грозно, а как-то даже торжественно. Умирать, оказывается, не так и страшно.
Короткий смешок за спиной потревожил раздумья. Алекс повернул онемевшую шею. Накручивая отливающий медью локон на бледный пальчик, на коряге восседала та самая речная соблазнительница.
— Хоро-ошенький… — тихонько пропела она. — Пойдем?
Девушка спрыгнула в воду, и намокшее платье во всех подробностях обрисовывало причины, по которым стоило немедленно соглашаться.
Алекс вздрогнул. Ему страшно хотелось пойти с нею, и в то же время он точно знал, что не пойдет.
Девушка не сводила с него глаз, будто припоминая что-то. И вдруг рассмеялась.
— Ну да, ты не пойдешь… Да я и звать не буду. Я у подруг кавалеров не отбиваю. Своих хватает.
Краешек луны проложил было дорожку к ундине, но она, взмахнув рукой и улыбнувшись, уже исчезла в глубине реки. А по лунной тропке прямо к удивленному Алексу медленно проплыл венок, показавшийся вначале просто ворохом травы.
Не зная зачем, Алекс выловил его и пристроил на коряге. Венок оказался скрученной веревкой, похожей на лассо. Вот бы еще речное чудище приплыло, можно было бы запрячь и погнать к берегу — размечтался Алекс.
Чудовища, однако, не случилось, но луна вышла во всей красе, и, осветив воду, указала на громадный валун шагах в пяти. Закинув лассо на камень, Алекс добрался до него, подтягиваясь руками на веревке. Переведя дыхание, он с изумлением понял, что спасен: штук пять или шесть таких же камней громоздились на равном расстоянии по пути к берегу…
Выбравшись, он еще долго лежал на берегу, всматриваясь в темноту, а потом поднялся и направился в деревню. Нужно было сменить одежду. И не только.
 
****
 
До Саши долетали обрывки песен, мелькали силуэты танцующих и отблески огней. Наплывами чувств ее достигало всеобщее воодушевление — будто волны выносили на песок диковинки из чужедальних стран…
В последнее время их деревенский дом все чаще проникал в Сашины сны. И теперь из-за болезни бабушки ей пришлось стать здесь хозяйкой.
Дверь все так же не запиралась, а царящий в доме покой напоминал спящего ребенка. Она бесшумно прошла по коридору. Зачем-то заглянула внутрь приоткрытой веранды и … остолбенела. Дрожащей рукой нащупала в углу кочергу и крепко сжала деревянную рукоятку. Сердце бешено стучало.
Мужик на веранде!.. Голый!!!.. Татуировка на всю спину!.. Вор?! Но почему голый?...
Голый мужик с татуировкой стоял посреди комнаты, как у себя дома, скрестив ручищи на груди и уставившись в окно. Мыслитель хренов! Видимо, Сашу и не услышал. Где-то закопошилась мысль, что кроме вора это может быть только Гена. Рука еще сильнее сжала кочергу. Может, убежать?.. Дверь в четырех шагах — выскользнуть тихонько, позвать на помощь… Она попятилась, но кочергой зацепила табуретку у стены. Мужчина обернулся. Поздно! Саша вцепилась в кочергу.
Незваный гость шагнул к двери и поднял руку, у Саши поплыло перед глазами, и она замахнулась. Ловко перехватив кочергу, мужчина щелкнул выключателем на стене.
Вспыхнувший свет вырвал из темноты чьи-то очень знакомые глаза. Но это был не Гена, это был….
— Сашка! — радостно воскликнул мужчина, обхватив ее ручищами, и ласково прижался небритой щекой к ее щеке.
— Са-аня! — всхлипнула Сашка, уткнулась лицом в мощную шею и выронила кочергу.
— Какая… какая ты стала… — запинался Алекс, гладя ее волосы.
— Какая?.. — спросила она, улыбаясь сквозь слезы.
— Красивая, — выдохнул Алекс, не в состоянии подобрать слова и выразить нахлынувшие эмоции. — Я просто… в восхищении…
Ругая себя за тупость и косноязычие, он еще сильнее прижал Сашу к себе.
— Ты это… восхищение свое спрячь… а то в бок мне жмет, — Сашка легонько оттолкнула Алекса, вытирая слезы и не в силах перестать улыбаться.
 
****
 
Саша наливала чай в знакомые с детства чашки в горошек, смешной Алекс, втиснутый в оранжевый махровый халат, тащил из подпола банку с вареньем.
— Саш, там у вас лампочка перегорела, я гляну завтра, а банку наугад пришлось взять. Как думаешь, что за варенье?
Сашке хватило взгляда, чтобы распознать яблочное повидло. Ну и фиг с ним. Пусть будет яблочное…
В приоткрытое окно пробиралась утренняя свежесть, затихали последние мелодии Купальской ночи, заглядывал любопытный рассвет.
Уж он то знал, как запутаны дороги по ту сторону окна. И сколько бродяг плутают на них в надежде, что судьба, свернувшись клубком Ариадны, в конечном итоге приведет их в нужное время в нужное место.
Проза. Мистика. Найко Елена. Тьма №4
Приступ исторжения повторился, когда наш миниавтобус подъезжал к размалёванным воротам; аляповатые ромашки завертелись за пыльным окном. Я еле успел сунуть в карман сведённые судорогой пальцы, закусил в зубах деревянную ручку от Наташкиной скакалки и скорчился на заднем сиденье.
В животе вздымался столб торнадо — больно, жутко больно; кишки сворачивались рулетом и пульсировали в ритме SOS. Всегда оттуда, из середины начиналось, и никогда к этой пытке не привыкнешь, хотя уже — который? — четвёртый раз выбрасывало из заёмного тела.
Девятиклассник Олежка Гридин, признанный хам и мой приют в последние пять лет, ожил и теперь выдавливал меня из своей, так полюбившейся мне тушки. Долгие недели вырывал с кровью из своего разума, тряс собственные внутренности тыщей баллов по Рихтеру, дурачок. Я буквально чувствовал, как заносится зловещая рука Олежки над кнопкой delete. Дня три осталось, не больше, потом и ходить не смогу. Ох, и буянит он напоследок, другие так меня не били.
— Дядь Володь, Олегу плохо! — закричал Толик рядом со мной, всё-таки перепугался. Я же предупреждал, чтобы помалкивал, если меня скрутит.
Автобус остановился. Ну, Толик… Не хватило сил даже изничтожить его взглядом. Я перевалился через Толиковы колени, хватаясь за поручни, вымахнул из автобуса под девчоночье сочувствие: «Укачало?» И меня кисло вырвало в песочницу рядом с приветственным щитом «Детский лагерь отдыха «Агапе».
Добро пожаловать. Олежка побеждённо притих, я быстро загрёб носком кроссовка кровавые сгустки на песке.
 
Наверно, все, кто попадал в «Агапе» такими же неподготовленными, как мы, в первое время оказывались шокированы. За солнечной зелёной полянкой, под обширным навесом, среди лавок синхронно хлопали в ладоши ряды отдыхающих.
От автобуса плохо видно было, что показывают на натянутом над сценой экране, кажется, строки караоке. Зато прекрасно слышались слова, повторяемые нестройным хором под вполне сносный рок.
Иисус, ты любовь моя,
Иисус, не оставлю я тебя…
Я присвистнул: меня будут зомбировать баптистскими плясками?
— Купайтесь, загорайте, чего ещё? — убеждал дядь Володя, вытаскивая наши сумки из багажного отделения. — Море рядом, кормёжка отличная. Не хотите петь — не надо, тут не заставляют никого.
Дядь Володя, доставший путёвки доброй половине класса, сиял, как мясорубка, сошедшая с конвейера. Наша группа сбилась в неуверенную кучку, с заметным презрением разглядывая экзальтированных певунов под навесом. Светка схватила за руки младших сестёр, Толик теребил в кармане шортов заветную косынку Мальцевой, Прохоров потянулся за сигаретой…
Один я спокойно выдвинул ручку чемодана и покатил его по раскрашенной мелками аллейке прямо к сцене. Кислота во рту раздражала, и мне всё равно было, какими музыкальными вкусами отличаются здешние аниматоры. Укрощённое торнадо давило под кадык, настойчиво заставляя избрать в толпе поющих зомби счастливчика, ради которого утонет в Чёрном море признанный хам Олежка Гридин. Оставить его в живых я не мог, он слишком много обо мне знал.
 
Я всегда тщательно выбирал будущую жизнь, всё-таки пять лет — долгий срок, у меня не было права на прокол. Необычайно берёг себя; сплошные пробелы в понимании собственной сущности никогда не давали расслабиться. Я жил взаймы с того самого дня, когда ощутил себя исторгнутым из своего изломанного детского тельца и втекающим в чужое, живое.
С тех пор — только одна ноющая, как нарыв, тревога: кто я такой? Пять, десять, двадцатый год пошёл… Вечен ли я? Ни талмуды экзорцистов, ни мириады прочёсанных оккультных сайтов ответа не дали.
Олежку Гридина я выбирал в мучительных сомнениях. Возвращаться в десятилетнее тело было чревато лишением многих радостей, обсуждать «Карлсона» вместо Кафки — меньшее из неудобств. Но я не решался вытеснить собой кого-то взрослого после едва пережитой попытки в самом начале существования. Однако на этот раз уговорил себя рискнуть и подыскать хотя бы тринадцатилетнего.
Путёвка дядь Володи в детский лагерь свалилась кулём манны небесной. Всё говорило, что наш с Олежкой тандем вот-вот распадётся. Мой пленник разрушал сам себя в попытках меня удалить, и я морально подготовился к новому выбору и расставанию.
 
Так вышло, что выбор нашёлся сам, аккурат за навесом для фанатских песнопений. Одетый в бирюзовую боксёрку и бермуды, он с хеканьем взлетал над батутом, затянутым страховочной сеткой — пиу-пиу! Кувыркался в воздухе с таким дебильно-счастливым видом, что я поставил чемодан и остановился позавидовать.
Надо, чтобы правительство наряду с тотально запрещающими указами запретило гражданам так улыбаться. Нельзя так улыбаться! Словно не отбывать тебе школьный срок ещё несколько лет, словно не покрыты струпьями сбитые колени и не выставлена на твоём подбородке коллекция рассыпных прыщей. Будто ничего плохого у тебя не было и не будет. Я тоже так захотел. До зубовного скрежета.
Белобрысый прыгун корчил рожи небу. Воздух "Агапе" звенел от концентрации эндорфинов, и я понял, что никого другого искать не буду. Даже Олежка в нетерпении затолкался где-то в щитовидке, наивный Олежка, который понадеялся, что я вот-вот его освобожу.
Я подумал по-хозяйски, что в первую очередь состригу этот пучок на макушке, который делал голову прыгуна похожей на ананас. Повторил заготовленную схему: сблизиться, разведать место жительства, материальный уровень семьи, отношения с окружающими. Оценка. Вторжение… А сам уже знал: даже если парнишка единственный сын матери-одиночки из Пензенской глубинки, торгующей вениками на толкучке, я стану им.
Словно софитом, он казался высвеченным своим незамутнённым ликованием. Я, как из-под воды, слышал окрики Толика: «Олег, дуй сюда!» — на фоне баптистского рока и чириканья в ветках. Свет сошёлся клином на непропорционально длинных руках и ногах, взметающихся в безоблачную лазурь июля. Меня морозило, жажда обладания выросла до ранее неиспытанной величины — жажда обладания такой беззаботностью.
Ананасоголовый прыгун заметил меня, фарами из туннеля сверкнули его глаза на дочерна загорелом лице. Треск страховочной сетки прозвучал столкновением фур лоб в лоб; сбитые коленки — почти мои — перемахнули через ограждение.
Я подавился вдохом. В ужасе притих мир. Бирюзово-смуглым пятном парнишка вылетел из-за сетки и покатился по траве.
В расход их всех! Изобретателей батутов, косоруких установщиков!..
Не успел он вскрикнуть, как я уже сидел на корточках и проверял на целость его руки-ноги, счёсанные о камни:
— Не двигайся! Где болит?
Зажав лодыжку, он искусственно, вымученно улыбался во все тридцать два:
— I`m fine. Я нормално, — жёваный американский акцент, знакомый по фильмам.
— Ничего не сломал?..
…моего.
— Нормално. — Он сел, ладонь, перепачканная о зелень газона, легла в мою. — Nathan. From Texas.
— Олег.
И правда — американец! Задача усложнялась — я там никогда не был. Хотя за двадцать лет не раз попадались виртуозные учителя иностранных языков. Для начала научиться бы без акцента вымурлыкивать своё будущее имя. Сойду за своего или прямо сейчас отказаться?
Рукопожатие вопрос разрешило: нетерпеливый Олежка чуть не выдавил меня в пальцы Нейтана. Ша! Куда спешить? Сначала пункт первый — разведка. Олежка пинал болью в селезёнке; руку я отлеплял с усилием воли, мысленно уже обживаясь в новом вместилище. Нейтан разглядывал меня сосредоточенно, как диковинку:
— Спасибо, Алѐк. За помощь.
Где их делают таких лучистых? Вряд ли сумел бы я передать это наивно-искреннее выражение лица. Спустя три дня окружающие заметят, что у Нейтана в корне сменилось отношение к жизни.
Так сожалеется о кудрявых снежинках, падающих зимой в подставленную варежку — чудо, которое вот-вот исчезнет. Но не я себя сделал таким. Я жить хотел чертовски, до мандража.
— Осторожней надо. Be careful, — шлепок по плечу.
— English знайешь? — он засиял. — Буду careful. Повезло, Иисус любит мениа.
Заокеанский улыбашка по-русски говорил сносно.
— Друзья? — я снова протянул ладонь.
— Друзиа.
Похоже, меня Иисус любил больше. Нейтана уже всё равно что не было. Я помог ему подняться и всё-таки отозвался искричавшемуся Толику:
— Иду!
 
По вечерам здесь было принято сидеть под уютным фонарём на лавках рядом с домиком и кормить комаров. Они облепляли розовый плафон так же, как пацанята облепляли воспитателя с титулом «наставник», который бренчал им на гитаре.
Наставником в нашем отряде был полноватый студент из Таганрога Миша. Он обладал двумя талантами: перекладывать на приличные мелодии нерифмованные библейские стихи и не взбрыкивать по поводу того, что я игнорировал его авторитет.
Пока Миша тешил сопливую аудиторию, я вовсю работал над своим образом обаятельного хулигана. Не научиться за столько лет находить язык со сверстницами было бы непростительно, поэтому, в отличие от пухляка Миши, меня облепляло более милое общество. Хорошо хоть, что из-за месива во внутренностях я стал равнодушен к коротким шортикам и небритым, нежно-пушистым ножкам баптисток. Постоянно быть подростком донельзя утомительно.
Ещё более утомительно выслушивать пустую девчачью трескотню с заинтересованным видом. В компании затюканного Толика и то веселее, он с пятого класса делал всё, что я скажу. Но я послушно сидел и слушал, вылавливая алмазы данных о Нейтане среди мегатонн словесного сора о вчерашнем дискаче в посёлке и киноновинках про Перси Джексона.
Пара наводящих вопросов, возмущённое отшучивание о моём странном интересе к иностранцу — и я снабжён сведениями. Родители-юсовцы и прадед — иммигрант из России. Великолепно. Техасская ферма и ежегодные черноморские каникулы. Роскошно. Скромность и набожность на грани чудачества. Исправимо.
Я потыкивал в рёбра хохотушку Настю с едва обозначившимися пупырышками грудей (но с тушью на ресницах) и мысленно гладил по головке свою интуицию. Браво мне, брависсимо.
В домике смахнул с верхнего этажа двухъярусной койки Толиковы вещи и растянулся на животе под синим потолком. Отсюда в окно был виден освещённый соседний домик, где так же мирно, как Толик внизу, спал мой избранник.
Неумолимый Олежка вскинулся внутри, бульдозером сминая всё, что ещё осталось в нас живого. Я скрючился и вгрызся в пахнущую сыростью подушку, чтобы не разбудить храпящую братию жалобным скулежом.
Хватит, завтра мы с Олежкой расстанемся. Больше не вытерплю.
 
Ситуацию я запустил, да. Уже не мог есть, проглоченное оседало комком в желудке и жгло нутро похлеще всяких васаби. Приходилось освобождаться от жжения с помощью двух пальцев где-нибудь в лесочке на пути к пляжу.
Плавать не мог тем более. Половину утра я парился на раскалённом лежаке в дырчатой тени бамбукового навеса, ручной Толик таскал мне негазированную воду из ларёчка. Я страдал и тренировал артикуляцию шёпотом.
Nathan.
Na-than.
N a t h a n.
Чёрт, получится у меня когда-нибудь?! Почему не Сэм?
А детский лагерь бурлил. Нёсся в бирюзовые волны, размётывая гальку из-под пяток, пестрел открытыми купальниками и надувными жилетами. Взбивал радугу капель, нежился на слепяще-жёлтом песке и переливался счастливым разноголосьем, в «Агапе» наверняка добавляли какие-то гормоны радости в пищу.
Вокруг цвела детская беззаботность, квинтэссенция жизни, которой мне так хотелось. Вот такой, обычной жизни вместе со всеми, и пускай чаще других здесь слышалось непривычное слово «Иисус», это даже забавно.
Только мне не войти в эту жизнь без пропуска. А чтобы получить его, придётся подвесить к уже имеющимся трём ещё одну могильную тьму и вечно носить её с собой.
Увязая в песке босыми ногами, мой пропуск в жизнь прошлёпал под навес с неизменным голливудским сиянием на лице. Уселся на край моего лежака, обдавая зябкими брызгами с растрепавшегося «ананаса». Сияние померкло.
— У тебья цвета нет. Плохо, Алѐк?
Я поёжился, отодвигая бедро от мокрого Нейтана. Да и с Олежкой сладу нет, как другого почует — при всех меня выпихивает.
— Акклиматизация, — отмахнулся. — Намного севернее живу.
Не знаю, перевёл ли это Нейтан. Глаза-фары буравили мою переносицу, словно он искал там что-то важное.
— Тебье помочь? Воды хочешь? Приньесу. Жалко тебья, плохо совсьем.
Ледяная ладонь охладила мой лоб. Ну вот зачем ты так? Ну зачем?
Я проводил взглядом сорвавшегося к ларьку Нейтана, нелепо-длинные ноги, выпирающий позвоночник — дылда техасская. Непривычно будет ходить, когда стану выше ростом, чем Олежка.
Он вернулся в мгновение, ткнул мне в руку запотевшую бутылку:
— Drink it, жарко, голова кружьит будьет.
— Спасибо, доктор.
Точно, сажать надо за такие улыбки, это нечестно.
— Да! Угадал! Буду доктор, как my granddad, хочу лечьит людьей. Почти как Иисус, спасать. А ты кем будьешь?
Бьёт и не моргает. С Иисусом — вообще запрещённый удар. При виде восторженного Нейтана, полного надежд и невстреченной у русских открытости, становилось тошно от самого себя. Я поднялся, стирая со лба разъедающий кожу пот — пора убираться в более плотный тенёк.
— Лучше ночью купаться приду. Хочешь со мной?
— Ночью? Cool, — осчастливленный юсовец закивал, пучок на голове закачался в такт.
Как просто. Кажется, это будет самое неприятное купание в моей жизни.
 
Пережидать пекло я устроился под наглым каштаном, который раскинул пальчатые листья на всю полянку, остальные деревца боялись расти рядом. На наблюдательном пункте, прикрывшись Пелевиным, я долгие часы массировал кулаком ноющий пустой живот и болезненно тосковал, глядя на чужие радости. Признанного даже наставником Мишей хама никто не трогал.
«Агапе» издевался. Для христианской молодёжи не было предусмотрено ни минуты скуки. По аллейкам носились орды с водяными пулемётами, гремело от сцены караоке, целеустремлённо расхаживал по территории отряд с картонной картой сокровищ. В закутке за нашим домиком Миша настойчиво подкатывал к брюнетке, я наблюдал, как всё увереннее спускается его рука к коротенькому подолу — человеческое не чуждо и баптистам.
Живчики-наставники от беготни не отставали — таскали мелких на плечах, резвились с брызгалками. Даже Светка из Олежкиной школы, та самая Светка, что ещё вчера презрительно поглядывала на танцы под Библию, теперь стояла среди скамей вместе с сёстрами, и все трое неумело подхлопывали песням из Бытия, глава третья. Новые почётные жители зомбиленда. Здесь что — всех окуривали чем-то?
«Агапе» искрился задором, свободой, дурашливостью, и никому, никому не нужно было предстоящей ночью своими руками сносить дорогой сердцу дом, в котором проведено пять лет. Сносить вместе с соседом, заперев все выходы. Я плавился от зноя под каштаном, постепенно разживался горьким комплексом неполноценности и раз за разом отшивал встревоженного моей голодовкой Толика:
— Проваливай. Сам жри свои чипсы.
— Ну и съем… Болит где?
— А что? Подорожник приложишь?
Педантичное солнце неуклонно валилось за лес, хотелось побежать туда и руками толкать, толкать его обратно, чтобы оттянуть, отсрочить мой страшный вечер. Олежка был против; стиснув в зубах ручку от скакалки, я прятался от свидетелей за книжкой и волосами, дробясь на ошмётки под целой снаружи оболочкой. Выхарканную кровь сплёвывал в тайник под листом лопуха. Прометей ещё везунчик.
Когда уставший шарик всё-таки закатился за сосны, я тяжело поднялся, сунул Пелевина в развилку каштановых веток, отряхнул отсиженный зад и побрёл губить.
Нейтан обнаружился на серо-песчаном спортивном поле; по всему «Агапе» уже зажгли розовые фонари — манки для комаров. Американец взбивал песок мячом, толкаясь острыми локтями с тремя баптистами помладше, потный, растрёпанный. Среди лагерных в моде был стритбол — эконом-версия баскетбола, где бились в одно кольцо.
Взять бы Нейтана за шкирку и вытянуть из тесной свалки, чтоб не поранил себе чего ненароком. Сунув руки в карманы, я пробрался по двурядным скамеечным трибунам, свистнул, обращая на себя внимание.
— Алѐк! — приветственнный взмах, мяч ушёл к сопернику. — С нами играй?
Я покачал головой: сильно не напрыгаешься, когда под рёбрами рататуй из кишок. Хожу чудом. Сглотнул вязкую металлическую слюну, смял наросшую за день растерянность и затолкал подальше. Глубокий-глубокий вдох и нырок во тьму номер четыре:
— Пошли?
 
Бриз не согревал, морозил, я не стал ни раздеваться, ни купаться. Остывающий песок холодил икры, сверху с осуждением таращились яркая откусанная луна и вуайеристки-звёзды. Они догадывались, что я собираюсь сделать.
Отфыркиваясь, мокрый Нейтан опустился на свою бирюзовую боксёрку. Даже не трясся, не осилил черноморский ветер техасского фермерёнка. А у меня получится?
— Тьоплая вода, Алѐк. Go.
— Сейчас, попозже.
Я пялился на покрытую блестящими каплями ступню Нейтана. Эта ступня должна будет домолотить и так истерзанные Олежкины внутренности. Вот эти длинные руки в царапинах стянут то, что останется, в жадные лапы прибоя.
— Алѐк, знайешь, почьему я упал с батута?
— Потому что раззява?
Он опустил голову, теребя камешек, хохолок на макушке уставился на меня торчащими прядями.
— Я тебья увидел… В тебье ничего не увидел. You`re different.
Сердце стиснуло бездонным страхом. Нейтан повернулся ко мне, взбудораженно скрестив по-турецки свои ходули. Ни следа примелькавшейся улыбки.
— Я вижу… веришь мнье? Люди разные. Americans другийе красиво. Русскийе красиво, свет в них… много, как… радуга. Ты — пусто. Так не бывает… Unreal! — Нейтану не хватало слов, его пальцы загребали воздух, я под гипнозом следил за их движением. — Люди болеть, вижу, но ты как… неживой. Нет обида, так вижу. Ты много болен, Алѐк? Смотреть плохо, страшно… Прости.
Он меня жалел. Виновато улыбался по привычке и был уверен, что я умираю и это знаю. Нейтан исходил чистой благодатью, искренний, доверчивый, а я с открытым ртом сидел и барахтался по шейку в его сочувствии, которого был недостоин. Кто я такой?Облетевший сад, иссохший колодец, комок бесцветного ничто. Пустой.
Лба коснулась ледяная рука Нейтана, знакомый жест:
— Ты болен. Доктор. Помощь.
Беспечный тушканчик сам лез в силки. Заждавшийся Олежка почувствовал его и сорвался, выхватывая у меня джойстик контроля. Всего лишь лёгкое скольжение навстречу — к здоровью, равнинам Штатов, пятилетнему калейдоскопу новизны…
С загорелого лица глазами-фарами на меня посмотрел Иисус, и я взрыкнул:
— Не тронь!
Подскочил с песка, подальше от Нейтана, пляж шатнуло, и я рухнул на колено, втискивая ладонь в живот, где начался апокалипсис.
— Алѐк!
Он бросился поднимать меня, бестолковый, я двинул его кулаком в грудь, оскалился, хрипя:
— Кыш, башка ананасная!
— What?
— Пшол отсюда! Уйдиииии!
Выражение моего лица его, наверно, испугало. Вскинулись домиком выгоревшие брови, Нейтан растерянно попятился. Шаг, ещё один, ещё… Пока не развернулся и смуглая фигура не скрылась на утоптанной тропе, ведущей в баптистский Эдем.
Я распластался на песке и, вперившись в луну, давился слезами впервые за многие годы. Я скверна. Мерзость. Чудовище. Гнусность. Я зло.
Я неистово хочу жить. Жадно, отчаянно, как и те, кто носит в себе радугу.
 
На другой день, когда уже начинало смеркаться, Толик нашёл меня под наглым каштаном, торопливо завозился в набедренной сумке. Я вяло протянул неподъёмную руку:
— Притащил? Тебя за смертью посылать.
Взяв любимое мороженое, стянул шуршащую упаковку с оптимистичным двузубым зайкой. Толик топтался рядом, понурый и мрачный.
— Олег, думаешь, не вижу, как тебе хреново? Что с тобой такое-то? Хоть мне скажи!
Автоматически — коронный уничтожающий взгляд:
— Брысь.
Гадость я всё-таки. Верный Толик поплёлся по вызывающе зелёной лужайке в вызывающе беззаботное веселье под навесом. Я откусил шоколадную глазурь, растопил на языке — здесь сладко, здесь чуть горьковато, колкость ореховой присыпки… Мягкая зелень травы под пальцами, оранжевое закатное солнце в глаза, свежий вечерний воздух — до дна лёгких. Хорошо. Жаль.
— Толик!
Он покорно оглянулся. Нет, не очередное распоряжение, балбес ты лохматый.
— Спасибо тебе, Толик… Иди.
За всё спасибо. Ты неимоверно чище меня.
Досмаковав эскимо, я воткнул палочку в траву, стянул майку и откинулся голой спиной на шершавую кору каштана. Итак, проба первая и последняя — с безнадёжно огромной вероятностью.
Я прощался с привычной болью в животе, с голосом, с кожей. Тянулся вглубь и ввысь, душа̀ в себе глобальный ужас, с которым не дай пресловутый Иисус никому столкнуться. И краем сознания отстранённо отмечал, как исчезают запахи зелени, глушатся басы христианского рока — тише, тише, и больше ни капли, ничуть не больно. По здоровым жилам медленно, снизу вверх сочилась чистейшая подземная вода.
На меня обрушились беспощадные удары кулаков свободного Олежки Гридина, с них по моей коре текла уже не моя кровь. Наверное, он кричал, как меня ненавидит.
Проза. Мистика. Долматович Евгений. Меня зовут Июль
Потом я услышал сверчков, целые поля и луга сверчков,
— стрекот, что доносился с задних дворов и пустых лужаек детства,
нескончаемое стрекотание умирающего лета.
А сейчас только середина лета, правда же?
Стивен Миллхаузер

***
 
— Будем! — Серега громко выдохнул, после чего осушил стопку.
Мне же стало как-то противно. Прикусив от досады губу, я посмотрел на Серегу, затем перевел взгляд на лето, искристым золотом плещущееся за мутными оконными стеклами. Ведь вот оно — лето! Необычное, залитое солнечным светом лето, полное неугомонных птиц, вольготно развалившихся в тени кошек, привычно ворчливых, а ныне скрывающих робкие улыбки старух и расшалившейся ребятни. Лето, наполненное утопающим в душистой листве ветром и дурманящими ароматами детства, полузабытыми грезами и похороненными под тяжестью взрослой жизни воспоминаниями… Во дворе кто-то радостно смеялся, и совсем не хотелось находиться в городе в этот день. Совсем не хотелось! Мир требовал, чтобы мы обернулись к нему, прочувствовали его, насладились. А мы…
— Ты это… чего не пьешь-то?
Поставив стопку на стол, я брезгливо отодвинул ее от себя и вновь уставился на лучшего друга детства. Некогда худощавый черноволосый мальчуган с торчащими ушами и огоньком непокорности в больших темных глазах ныне превратился в лоснящегося от пота обрюзгшего лежебоку, чьими характерными особенностями являлись только блестящая лысины да мутный взгляд, в глубинах которого плавала этакая бессмысленность.
— Не хочу.
— Зря, продукт-то хороший.
— Да плевать мне на продукт! — раздраженно воскликнул я. — Серега, я ведь в гости к тебе пришел, а не к продукту.
Серега насупился. Озадаченно почесав мясистый затылок, он зачем-то поглядел на свои колени, спрятанные в заношенных до дыр кальсонах.
— Ну… так давай выпьем, — после минутного молчания предпринял он очередную попытку. — За встречу! Давно ж не виделись!
— Да нет, не буду, — покачал я головой.
— А чего хочешь тогда?
Я вздохнул. И вот как объяснить этому незадачливому мужчине, этому спивающемуся обывателю, что ныне утром во мне ни с того ни с сего пробудился ребенок, сорванец, которому безумно захотелось всех красок детства, и, конечно же, не обнаружив желаемого, этот ребенок отправился по местам былой славы. Он пришел к своему старому двору и увидел на его месте новенькую автостоянку. Он спустился по насыпи к берегу реки, где когда-то проводил многие часы, и чуть не утонул в груде мусора. Он решил навестить лучшего друга и товарища прошлых лет, а обнаружил… вот это!
— Ответь, ты помнишь что-нибудь про Июль?
Серега нахмурился, протестующе скрестив на груди руки.
— Вот еще! Тебе все покоя не дает та история? Говорю же, он был простым чокнутым, этот твой Июль. Типичный такой псих!
— Ну что-то же ты помнишь? Что?! Серег, расскажи. Ведь я практически уже все забыл, столько воды утекло… Нам тогда сколько лет было?
Серега отвернулся к окну, грустно вздохнул, и… внезапно едва уловимая дрожь пробежала по его телу. Сначала я даже подумал, что мне померещилось, но потом ясно увидел, как изменилось выражение его лица — за бледной маской бессмысленности сверкнула искра памяти.
— Вон оно какое, это лето, — едва слышно прошептал он. — Да? Там, за окном… Точно такое же, солнечное, пестрое… как тогда?
Я улыбнулся. Что-то случилось с ним; мои вопросы каким-то образом пробудили в нем некое воспоминание — такое воспоминание, что он даже испугался. А может, то была лишь тоска? Горькие слезы о былом, которые он неимоверным усилием воли сумел удержать внутри себя?
— Так ты помнишь его, Серег?
— Частично… А ты?
— Я тоже. Но вспомнил почему-то только сегодня. Проснулся и увидел, как мы… — На мгновение я растерялся: картина, представшая моему взору, была настолько отчетливой и живой, что я утратил всякое ощущение реальности. Взяв себя в руки, продолжил: — Вспомнил, как сидел на берегу реки с удочкой, а ты возился с этой твоей бочкой.
— Бочкой… — мечтательно протянул Серега.
— Ага. А потом мы увидели его. Он подошел и…
 
***
 
…и заговорил, как ни в чем не бывало.
Но что-то ведь было и перед этим? Целая жизнь длиною в несколько лет. И время это — пронизанное потоками солнечного света и летнего тепла, а также зимней стужей и снегопадами, меланхоличным дыханием осенних дождей и томительным предвкушением весеннего цветения, — время это определяло то, каким ты станешь в будущем. Зарождение целой галактики, именуемой человек. Детство… Куда уходит память о нем?
То было интересное лето, и вместе с тем среди назойливой трескотни кузнечиков и усыпляющего журчания воды в реке, где-то в густых зарослях крыжовника, а может, и в глубине кроличьей норы — где-то там скрывалось некое смутное предчувствие, что в определенном плане лето это будет последним. Почему? На этот вопрос не имелось ответа, и, слушая, как набирает силу гроза за окном, а в соседней комнате похрапывает Сережкина мать, я тщетно пытался его отыскать — что же будет дальше? Неужели все закончится, исчезнет, канет в тартарары?
В комнате не было света, а потому, укутавшись с головой одеялом, я включил фонарик и погрузился в чтение. Говард Лавкрафт, «История Чарльза Декстера Варда». Повесть в сборнике ужастиков, что случайно обнаружился среди немногочисленных, пропахших плесенью книг, забытых в шкафу. «Можно?» — спросил я у Сережкиной матери, протягивая ей сборник. Она с сомнением глянула на обложку (красное с белым, отпечаток окровавленной руки, угрожающее название): «А страшно не будет?» Я отрицательно мотнул головой, и она равнодушно пожала плечами.
И вот теперь Сережка с матерью спали в соседней комнате, а я с замиранием сердца следил за таинственной и пугающей жизнью некоего Чарльза Варда, между делом прислушиваясь к нарастающему шуму дождя за окном. Но в какой-то момент мысли мои ушли от страшилки Лавкрафта, вернувшись к дурному предчувствию. По-своему я любил Сережку и, не имея собственной деревни, с превеликим удовольствием проводил лето у него, — всячески стараясь не обращать внимания на презрительное «городской», как звала меня местная ребятня. Я был беспристрастен, и меня вполне все устраивало. И эти полные увлекательных приключений жаркие дни в компании Сережкиных друзей, и пронизанные тишиной — а иногда, как теперь, звуками грозы — ночи, что я посвящал историям из забытого в шкафу сборника. И ведь только-только наступил июль! До школы оставалась еще целая вечность, — ни тебе уроков, ни скучных городских будней, провонявших бензином и пылью, а еще — сам не знаю, почему — отцовским потом, когда тот возвращался с работы. Офицер… Все это осталось где-то там, словно бы по другую сторону реальности. Так что же тогда не так?
Я закрыл книгу и выключил фонарь, перевернулся на спину и уставился в потолок, под которым жирными медузами плавали маслянистые тени. За окном сверкнула молния, а где-то вдали — возможно, за рекой или даже за полем — угрожающе отозвался гром. Раскатистое эхо его прокатилось по мирно спящей деревне, и в нескольких домах испуганно залаяли собаки.
Предчувствие никуда не ушло, лишь сделалось сильнее, словно бы утром мне предстояло идти к дантисту удалять нерв или рвать зуб. Я поежился. Завтра будет завтра. Лето и удушливый после дождя воздух, и вроде бы мы с Сережкой собирались на рыбалку… а может, и не пойдем. Разве не в этом свобода выбора? Хотя я ничего и не смыслил в рыбной ловле…
Я закрыл глаза.
В памяти мелькнули строчки, вычитанные в одной книжке. Кажется, она тоже была о лете и о мальчике по имени — как же его звали? — Дуглас! И этот парнишка любил жизнь, он любил своего деда и младшего брата, отца и обитателей городка, в котором жил… и, конечно же, лето. Что же он там говорил?
Этого я так и не вспомнил, потому что в следующее мгновение провалился в сладкие объятия сна.
 
***
 
Проснулся рано, сладко зевнул, отрешенно прислушиваясь к тому, как за окном надрывались соседские петухи да недовольно потявкивали местные дворняги. Подрагивая от холода, выбрался из-под теплого одеяла, так как терпеть больше не было сил, и, на цыпочках пройдя через комнату, где все еще спала Сережкина мать, выскользнул в сени. Оказавшись на улице, я и вовсе покрылся мурашками — утро выдалось довольно прохладным, хотя день обещался быть жарким. О вчерашней грозе напоминали лишь многочисленные лужи на дороге да примятая сырая трава. Солнце только появлялось из-за горизонта, гоня прочь вздувшиеся ленивые облака.
Обогнув дом, я забрался в росший там кустарник и с превеликим удовольствием облегчился. Моча впитывалась в землю, и от нее шел пар. Я зябко поежился, предвкушая возвращение в теплую постель, где меня ждали еще пару часов сна или же продолжение таинственной истории Лавкрафта — как пожелаю.
Не тут-то было!
— Двинься! — буркнул Сережка из-за спины.
Я покорно отошел.
— Доброго утра.
— Будет добрым, как только отолью, — пробормотал он. — И почему по утрам так?
Я направился к дому и уселся на крыльце. Озноб постепенно проходил, как и мечты о дальнейшем сне. В траве извивалась мохнатая гусеница с желтыми полосами по бокам; всеми силами она пыталась отогнать настырного черного муравья. Через какое-то время Сережка сел рядом со мной и посмотрел на темнеющий вдали лес. Не без удовольствия поковырявшись в носу, он задумчиво произнес:
— Хорошо тут.
— Ага.
— Гораздо лучше, чем в душном городе.
— Ага.
Так рассуждал Сережка, даже не догадываясь, что через год-другой сделается завсегдатаем каменных джунглей, забудет дорогу к таким вот летним деревенским рассветам, и наши с ним жизненные пути навсегда разойдутся. Но, конечно же, в то утро мы и ведать не ведали, как все оно будет, считая друг друга лучшими друзьями на веки вечные.
— Ну, какие у нас на сегодня планы?
Сережка оглянулся на дом, потом посмотрел на меня темными умными глазами. Его уши забавно торчали, а ветер перебирал растрепанные после сна волосы.
— Мамка проснется, пожрем да на реку, — сказал он. — Буду учить тебя рыбу удить.
— Удочками?
— Нет, блин, руками! Гарпунить ее будешь.
Я засмеялся, и он снисходительно улыбнулся в ответ.
— А мы жрать точно хотим? — поинтересовался я. — Может, ну его, этот завтрак? Айда прямо сейчас, к обеду как раз воротимся.
Подул ветер, и вновь заголосили петухи. Из дома напротив вышел какой-то мужик — жилистый и весь словно бы прокоптившийся от многодневной работы на солнце. Из одежды на нем были кальсоны и грязная белая майка, а на ногах — безразмерные галоши. Потянувшись, он приветливо махнул нам рукой, после чего убрался обратно в сени. Спустя некоторое время вернулся с сигаретой во рту и с довольным видом уставился в сторону восходящего солнца. На плече и запястьях у него красовались синеватого цвета наколки, сделанные, видимо, очень давно, так что разобрать сами рисунки было уже практически невозможно.
— Без завтрака нельзя, — отозвался Сережка. — Да и мамку предупредить надо, куда мы собираемся.
— Зачем?
— Балда, ты ж теперь вроде как у нее на попечении! — Сережка не больно ткнул меня локтем в бок. — Ладно я, но она и за тебя ответственность несет, а поэтому надо предупредить.
Об этом я как-то и не подумал.
 
***
 
— Ну что, разбойники, куда намылитесь?
Перестав терзать вилкой яичницу-глазунью, я озадаченно скосился на Сережку.
— На реку пойдем, — сказал он, — рыбу ловить.
— Хм…
Я куснул толстую красную помидорину, тщательно прожевал. Завтракать совсем не хотелось; где-то рядом все еще стоял преданный сон, и уж очень неплохо было бы вернуться к нему. Хотя бы на пару часиков. Поваляться в кровати, как обычно я делал дома. Послушать бормотание телевизора…
— Купаться, надеюсь, осторожней будете? — спросила Сережкина мама.
— Какое купаться?! Рыбу ловить идем! — искренне возмутился Сережка.
— Ну, естественно, — мягко улыбнулась она. — Только все равно, если полезете в воду, повнимательней — течение там опасное. Это оно с виду спокойное, а на деле…
— Все знаю, мам, — перебил ее Сережка. — Помню еще, как в том году утопленника вытаскивали.
— Угу…
Как я понял, тема про утопленников не особо понравилась Сережкиной матери, и развивать ее дальше она не стала.
Я глотнул молока, слушая, как в соседней комнате, разъяренно жужжа, об стекло бьется толстая муха. Озорные солнечные лучи заливали дом. Лето терпеливо ждало нашего участия, подобным образом ненавязчиво напоминая о своем существовании — вдруг забыли!
— Ну, ты чего? — Сережка посмотрел на меня. — Наелся?
— Ага, было очень вкусно, — я повернулся к его матери. — Спасибо.
Она с усмешкой глянула на мою тарелку, в которой осталась добрая половина растерзанной яичницы.
— Ведь не съел же ничего.
— Да я по утрам не любитель, плохо ем. Аппетита обычно нет.
Она понимающе кивнула.
— Лан, тогда пошли!
Видно было, что Сережке невтерпеж поскорее убраться из дома. Все ж, снаружи нас ждут не дождутся мир и рыба, а мы тут о каких-то тарелках и завтраках разговариваем.
— Ну, бегите, — сказала его мать.
 
***
 
Река и правда выглядела подозрительно спокойной. Казалось, нужно и вовсе не уметь плавать, чтоб умудриться утонуть в этом безобидном ручейке. Тем не менее внешность, как известно, штука довольно обманчивая — вода в реке была холодной и темной, а глубина превышала несколько метров, так что и дна-то не разглядишь.
Со скучающим видом я сидел на обрывистом берегу, сжимая в руках кривоватую самодельную удочку, и слушал надрывное стрекотание кузнечиков да озорное щебетание птиц. Сонная деревня лежала в двух километрах левее, и над крышами ее избушек в мареве июльской жары плавали смутно различимые звуки обыденной жизни. Отраженное солнце жидкой огненной сферой утопало в черноте воды, по которой то и дело серебристыми бликами мелькали всевозможные водомерки и вертячки. На росшем возле меня кусте деловито грелась большая коричневого цвета стрекоза. Коромысло, определил я, мечтая сцапать стрекозу и не представляя, как это сделать. Большущими глазами стрекоза смотрела прямо на меня — малейшее мое движение в ее сторону, и она тут же смотается. В воде же равномерно покачивался унылый поплавок — наживка в виде червя совершенно не интересовала здешнюю рыбу. По крайней мере, в данный момент.
Вот поэтому я и не любил рыбалку, что нужно сидеть и терпеливо ждать. Ждать, ждать…
Где-то самодовольно квакнула лягушка, и что-то подозрительно зашевелилось в тине у самого берега.
Сережка же находился в нескольких метрах от меня. Сам он предпочитал ловить «на блесну», хвастаясь, что, дескать, в прошлом году таким образом вытащил целую щуку. Я саркастично глядел на реку — ну никак не верилось, что в ней могли водиться «целые щуки».
— Ну как, клюет?
— Не-а.
Становилось скучно. Сладким медом внутри меня разливалась сонливость, густо перемешиваясь с медленно нарастающим полуденным зноем. Не так представлял я себе загадочно-мистическую рыбалку, от которой сходили с ума многие мальчишки и даже взрослые дядьки.
Где-то по проселочной дороге протарахтел допотопный трактор.
Я поглядел на деревню, на пики крыш и купола церкви вдали возле кладбища. Купола все были обветшалые, и лишь один новенький, криво поставленный крест сиял на одном из них. Этакий символ несокрушимости веры. Я улыбнулся, вспомнив рассказы Сережки о местном батюшке. Если вкратце, то церковь была уже старая, довоенная, и здешний священник решился заняться ее ремонтом. Собрал с набожных деревенских жителей деньжат, так сказать, на нужды храма божьего, и… установил один новый крест. Причем установил его довольно косо — словно сам этим и занимался, — так что отныне, глядя на купола церкви, даже как-то стыдно делалось. Возвышенность веры терялась в человеческой нелепости. Больше в церкви ничего не изменилось — мол, рубли кончились и надо еще. Зато — подвел итог Сережка — поп купил себе иномарку да возвел пристройку у дома…
— Видимо, наживка не нравится, — произнес Сережка над самым моих ухом, и от неожиданности я даже вздрогнул.
Стрекозы давно и след простыл, а лягушки у берега настороженно притихли.
— Так ведь червь! — изумился я.
— Толку-то? Надо на опарыша, рыба его любит.
— И где его взять?
Сережка задумался, я же вновь посмотрел в сторону церкви. Все же мне казалось возмутительным такое поведение местного священника. Ведь церковь же! Бог все видит, как можно так на нем наживаться?
— Возле Вариного болота недавно мертвую псину видел, можно сходить насобирать.
— Кого насобирать?
— Кого-кого, опарышей! Тепло, солнечно, их в собаке сейчас тьма-тьмущая! — Его восторгу не было предела.
Вариным болотом звалось небольшое озерцо в километре от кладбища, где по легенде утопилась некая девица Варя. Почему она так поступила, никто знать не знал, но с тех пор, как это случилось, по деревни поползли всевозможные байки — якобы Варя плачет там по ночам да неустанно зовет кого-то. Естественно, детвора толпами рвалась туда, но только днем. С наступлением сумерек к болоту не отваживались приближаться даже самые старшие ребята.
— Может, ну их, а? Не больно-то хочется ковыряться в дохлятине.
— М-да, дело твое, — хмыкнул Сережка, окинув меня уничижительным взглядом. — В принципе, наверное, рыба просто вверх по течению ушла.
Я вновь посмотрел на реку и неторопливо начал сматывать удочку. Тем не менее что-то было не так: леска натянулась и не хотела сворачиваться.
— Зацепилась, кажись, — буркнул Сережка. — Погоди… Да не тяни ты, балда, порвешь же! Эх, неумеха… Дай-ка сам все сделаю.
Он отобрал у меня удочку и начал возиться с зацепившейся леской. Я же поднялся с земли и, сладко потянувшись, огляделся по сторонам. Ну и хорошо же здесь! Солнце жгло мои бледные плечи, напекало голову (кепки у меня не было, а брать бесформенную панаму, которую предлагала Сережкина мать, я не решился, боясь, что засмеют, — настолько нелепа была панама). С одной стороны на меня смотрел лес — неизменный атрибут всевозможных местных страшилок, — с другой — деревня, жители которой эти страшилки и сочиняли. По правую руку находилось большущее поле — этакие бесхозные земли, заросшие ромашкой и каким-то кустарником. Кто-то неторопливо шел по полю, но был так далеко, что разглядеть его не представлялось возможным…
— Странно, — прервал мои мысли Сережка.
— Что?
— Гляди, она идет, — и он указал на леску.
И правда, с небольшой натяжкой, но леска все же поддавалась. Сережка осторожно тянул ее на себя. Спустившись к самому берегу и забавно балансируя из стороны в сторону, он отчаянно пытался сохранить равновесие и не бухнуться в воду.
— Что-то там, на дне, тащит… ого!
Из воды показался кусок сетки, покрывающей каркас какой-то странной штуковины, предназначение которой мне было неведомо.
— Да это же бочка! — восторженно воскликнул Сережка.
Никакой бочки я в упор не видел, но все же предпочел воздержаться от комментариев. Молча следил за действиями друга. В результате оказалось, что бочкой называют обтянутую сеткой корзину с небольшим отверстием посередине.
Сережка вытащил корзину на берег, отцепил от нее крючок моей удочки и быстро смотал леску.
— Здорово… а что это такое?
— Рыбу ловить, — объяснил он. — Внутрь кладется хлеб или какая другая приманка, и рыба заплывает. А поскольку рыба глупая, выбраться обратно уже не может.
И правда: внутри корзины лежало два мертвых карася, кусок чего-то непонятного — видимо, размокший хлеб — да разъяренно бился огромный водяной жук.
— Гляди-ка!
Сережка схватил жука.
— Плавунец, здоровенный какой! — восхищенно проговорил он. — Видать, на тухлятину пожаловал.
Я отобрал у него жука и внимательно его рассмотрел. Как выглядит плавунец, я прекрасно знал, все же то была моя излюбленная добыча в таком нелегком деле, как ловля жуков. Самец. Темно-коричневое брюшко, матово-синие, окаймленные бронзовой полоской крылья, мощные задние лапы с щеточками на концах, маленькая голова. Жук все еще не терял надежды спастись бегством, но я крепко держал его, помня, что эти хитрецы не только хорошо плавают, но еще могут кувыркаться и прыгать, отталкиваясь задними лапками. А еще они умеют летать, хотя пользуются этим умением почему-то крайне редко.
— Вот так свезло! — Сережка уже и думать забыл о жуке.
Вытряхнув карасей и отшвырнув их в сторону, влюбленным взглядом он принялся изучать бочку со всех сторон.
— Целая, даже не порвана нигде. Да и сработана на славу. Свезло так свезло!
— Чья она?
— Да какая разница? Ничья! Наша теперь! Глянь на рыбу — давно уже сдохла. Видать, про бочку и вовсе забыли. Значит, нашей она будет.
— Классно…
Плавунец отчаянно вырывался у меня из пальцев, а, подняв голову, я заметил над водой двух стрекоз — меня всегда поражала их манера летать рывками, туда-сюда. Не так хаотично, как, скажем, у бабочек, которые не столько летают, сколько скачут по воздуху. У стрекоз все иначе. Они гораздо быстрее и проворнее. Настоящие истребители в мире насекомых.
Я подошел к карасям и, равнодушно посмотрев на них, осторожно втянул носом воздух. Почувствовал едва уловимый запах разложения. Через несколько минут солнце сделает свою работу, и вонять они начнут гораздо сильнее. Это соберет тьму-тьмущую всяких мелких букашек.
— Надо бы унести ее домой, — сказал Сережка, очищая ценную находку от водорослей и тины.
— А чего так?
— Да вдруг хозяин объявится.
Я кивнул. Не то чтоб мне так уж нужна была эта корзина, но возвращать ее хозяину никак не хотелось. Находка она на то и находка, ведь так?
Именно в этот момент мы и увидели незнакомца, шедшего к нам со стороны поля.
 
***
 
Незнакомец остановился в паре метров от нас и преспокойно уселся на траву. Сорвав тростинку, он сунул ее в рот, задумчиво посмотрел на реку, затем куда-то в синеву неба и блаженно улыбнулся. Мы же, с опаской косясь на него, держались на почтительном расстоянии.
— Привет, ребят, — вдруг сказал он и с прищуром глянул на нас.
Был он довольно высокого роста, ни худой, ни толстый, одетый в потертые джинсы и закатанную в рукавах клетчатуюрубашку. Лицо и руки темные от загара, волосы русые, а глаза — когда он повернулся к нам лицом — каким-то странным образом переливались, менялись. И не было возможности установить, какого именно они цвета. Минуту назад темно-янтарные, как застывшая древесная смола, и — бац! — уже густо зеленые, словно вольная трава на поляне. Тем не менее незнакомец совершенно не вызывал опасения. Было в нем что-то располагающее к себе, дружеское, доброе. Нутром я чувствовал, что доверять ему можно.
— Здравствуйте, — сухо отозвался Сережка.
Я же хранил молчание — мало ли что.
— Ну как вы тут, рыбы много наудили?
— Да не особо, — все так же хмуро ответил Сережка. — А вы откуда? Я вас не знаю.
— Откуда я? — Незнакомец посмотрел в сторону поля и линии горизонта вдали. — Да как сказать?.. Отовсюду! Вот прогуляться решил…
— Отовсюду? Это как так?
Вместо ответа незнакомец указал рукой на корзину.
— Гляжу, бочку вытащили?
— А она что, ваша, что ли? — моментом набычился Сережка, и в голосе его подозрительность сменилась неприкрытой воинственностью.
— Да нет, не моя, — примирительно сказал незнакомец, продолжая улыбаться таинственной улыбкой так, словно знал что-то, чего не знали мы. — Мальчика одного. Но он, к сожалению, не сможет ее забрать. С ним беда приключилась — ногу сломал, когда с сарая прыгнул. Так что теперь в городе, в душной больнице с гипсом лежит. Скучает.
— И что?
Незнакомец пожал плечами.
— Можешь забрать ее себе.
— Спасибо.
Подобное великодушие несколько успокоило Сережку, но он по-прежнему держался бочком, насупившись, прям-таки со звериной осторожностью. Мне же оставалось лишь растерянно моргать, так как по неизвестным причинам я вовсе не ощущал никакой опасности.
— Да не за что.
— А вы знаете, как зовут того мальчика?
— Дима, — машинально ответил незнакомец. — Но он не из твоей деревни. Из соседней.
— А откуда вы знаете, из какой я деревни?
— Так я вас всех знаю, — хмыкнул незнакомец. — В какой-то мере я живу ради вас.
Это прозвучало довольно странно, и я вопросительно скосился на Сережку.
— Как так?
— Ну вот как-то так, — пожал плечами незнакомец. — Ведь ты же любишь лето? И друг твой, — он кивнул в мою сторону, — тоже его любит. Правильно?
— Угу…
— Вот потому я и знаю вас.
Сережка растерянно посмотрел на меня, затем вновь повернулся к незнакомцу.
— Вы кто?
— Июль.
Ответ поразил нас обоих. От неожиданности я даже выпустил порядком уже запыхавшегося жука, и тот плюхнулся куда-то в траву. Я хотел было нагнуться и подобрать его, но решил этого не делать.
— Что значит июль?
— Имя мое. Меня зовут Июль.
— Чепуха какая-то! — запротестовал Сережка. — Июль — это месяц. Не бывает таких имен.
— Верно, месяц. И мое имя. Я и есть месяц Июль.
Сережка надолго замолчал. Я же тщетно пытался переварить услышанное — было во всем этом что-то мистическое… Сам не понял, как спросил:
— Вы — лето?
Июль ласково улыбнулся, и мне вдруг стало как-то легко на душе. В тот момент я окончательно убедился, что опасаться этого странного человека не стоит. Он не причинит зла. По ту сторону его глаз не таилось никакой угрозы. Он просто гулял, он…
— Я — лето, вернее, лето — это я, — сказал Июль.
— Ничего не понимаю, — буркнул Сережка. — Лето — это время года, а июль — название месяца. Вы не можете быть летом.
— Это почему же?
— Ну… потому что… — Сережка замялся. — Просто не бывает такого!
— Сереж, — впервые прозвучало его имя, и Сережка аж подпрыгнул от удивления, — ты веришь, что бедная Варя плачется по ночам у озера, где она утонула? Веришь ведь, да? Так почему же не хочешь поверить в меня?
— Потому что там привидение, — и глазом не моргнув, ответил Сережка. — Привидения существуют — это всем известно. А вот про то, чтобы месяцы по земле разгуливали, такого я что-то еще не слыхал.
— Значит, будешь первым, кто расскажет об этом, — спокойно заметил Июль, пожевывая тростинку. — Месяц ведь наступает, приходит. Ты сидишь в школе, слушаешь урок Нины Васильевны и наблюдаешь, как за окном зима сменяется весной. Одни месяцы уходят, другие приходят. Вот я и пришел.
То, что Июль знал имя Сережкиной классной руководительницы, поразило еще больше, чем то, что он знал наши имена.
— Не бывает такого… — огрызнулся Сережка. Но в словах его чувствовалась какая-то неуверенность.
— А чего вы сейчас хотите? — отважился я на еще один вопрос.
— Ничего, — сказал Июль, — просто гуляю. Мне порой интересно посмотреть, что и как в этом мире делается. Просто вот так пройтись по полю, понаблюдать за рыбой в реке, подремать в тени деревьев где-нибудь на опушке леса, поглядеть, как резвится ребятня… Ведь я живу детством — верой, что вы ждете меня, радуетесь мне. Я есть только до тех пор, пока я нужен.
— А как же остальные времена года, весна там, зима?
— У них свои предпочтения. Весна живет влюбленными, их радостью, биением их сердец. Осень — воспоминаниями стариков, меланхолией. Зима — в принципе, та еще злюка, — Июль усмехнулся, — но и у нее бывают хорошие моменты. Ей льстит детская вера в чудеса перед новогодними праздниками, снежки и все такое.
— И они тоже гуляют вот так?
— Иногда. Все зависит от настроения…
— Ерунда какая-то! — вставил Сережка. — Все равно не бывает такого!
— Отчего же? — Июль сорвал травинку, поднес ее к лицу. — Видишь? Трава же бывает. И рыба, которую ты ловишь, — она тоже бывает. Сережа, а то, с какой радостью ты бросаешь в угол портфель, когда последние уроки окончены и приходит пора летних каникул, и то, с каким предвкушением едешь сюда, — это ведь бывает?
— Это не одно и то же.
— Да, но одно зависит от другого. Не будь меня, ты бы перестал радоваться, стал грустным. Не будь твоей радости, не было бы меня. Понимаешь?
Я понимал. Я смотрел на этого человека, назвавшегося Июлем, и мне было ясно, что он имеет в виду. Все взаимосвязано. Мы радуемся солнцу, и солнце радуется нам. Мы ждем лето, а лето ждет нас. Просто… просто иногда лето хочет погулять.
— А что будет, когда я вырасту? — вдруг спросил Сережка.
Я и сам собирался задать подобный вопрос, шел к нему, просто он еще не успел сформироваться у меня в голове.
— Так ведь родятся другие дети, которые будут радоваться мне, — ответил Июль. — А ты, повзрослев, начнешь ценить какое-нибудь иное время года, и тем самым будешь помогать уже ему.
Сережка нагнулся ко мне и прошептал:
— Псих какой-то! Давай-ка убираться отсюда.
Я удивленно глянул на друга — так сильно меня поразили его слова. Неужели он не понимает, неужели не видит? Как же так?! Я хотел было что-то сказать, но слова будто застряли в горле.
— Все нормально, Жень, — добродушно заметил Июль. — Идите. Не стоит ничего говорить.
Сережка схватил корзину-бочку и быстро потащил ее прочь.
— Ты идешь? — крикнул он мне, не оборачиваясь.
Я продолжал разглядывать незнакомца, а тот в свою очередь с прищуром и улыбкой смотрел на меня.
— Как? — только и спросил я.
— Пока ты веришь, я вижу, — ответил Июль. — Не забивай этим голову. Наслаждайся дальше своим временем. Твой друг просто начал взрослеть, это не его вина. И ничего такого здесь нет.
Его слова слегка задели меня, и я спросил:
— А я разве не начал взрослеть?
— Детство пока еще крепко в тебе. Ты непредвзят и веришь в чудеса, а это самое главное. У тебя есть воображение, Женя, не потеряй его.
Сережка уже отошел метров на десять, когда понял, что я не иду следом, и обернулся.
— Ну, ты чего?! — крикнул он с плохо скрываемой яростью. — Давай живей!
Я глянул на друга, затем вновь обернулся к Июлю.
— А что будет дальше?
— Этого я тебе сказать не могу, — таинственно улыбнулся он. — Твоя жизнь на то и твоя — чтоб оставаться тайной и потому интересной. Сам же я посижу здесь какое-то время, затем отправлюсь куда-нибудь еще. В мире есть множество мест, куда стоит заглянуть.
— Жека! — настойчиво позвал Сережка.
— А теперь иди, — кивнул Июль. — Не стоит вам с ним ругаться, успеется.
— Когда я снова увижу вас?
— Как только закончится очередная весна, — подмигнул Июль, — с первым солнечным лучом первого летнего месяца я буду заглядывать к тебе в гости.
Я развернулся и побрел прочь, сам себе на уме, не замечая ничего и никого вокруг — ни травы, ни жуков, ни Сережкиной брани. Мысли волчком крутились в голове. Что же все-таки имел в виду этот Июль?
— Ребята, не теряйте воображения!
Мы обернулись, но поляна была уже пуста, лишь тихо урчала вода в реке, стрекотали кузнечики да вдали, в деревне, лениво гавкала какая-то собачонка.
 
***
 
А дальше все пошло само собой.
По возвращении домой Сережка рассказал обо всем матери. Та слушала и хмурилась, а потом решила сообщить новость соседям — так, на всякий случай. Ночью же я вновь читал страшилки из сборника, но разные мысли донимали меня, и потому я никак не мог уследить за сюжетом…
Чудеса и диковины! — Передай дальше.
Как-то так назывался странный рассказ, однажды вычитанный мною в каком-то забытом на чердаке журнале. Что-то волшебное было в этих словам — какая-то надежда, вера в светлое и прекрасное. Призыв к действию. Тогда я еще не знал, что повесть о мальчике Дугласе, который любил лето, и этот странный рассказ написал один и тот же автор — настоящий Волшебник! Что же он узнал такого, чего не знали все остальные? Что увидел? Быть может, в свое время он тоже повстречался со странным путешественником, которого звали Июль? Лето посоветовало ему не терять воображения, и он не потерял его…
Так я и уснул — с открытой книгой и включенным фонариком.
В те дни предчувствие чего-то плохого больше не донимало меня. Лишь однажды я ощутил что-то этакое, когда уже уезжал от лучшего друга в жаркий и душный город, к телевизору и запаху отцовского пота. «Скоро встретимся», — хлопнул меня по плечу Сережка. И тут я увидел все это — свое ожидание надвигающейся беды — в его глазах. Там эта беда и таилась, оттуда и брало начало мое предчувствие.
Автомобиль мчался по проселочной дороге, поднимая облака пыли, а я, погруженный в раздумья, трясся на заднем сиденье. В какой-то момент я даже испугался, что с Сережкой приключится какое-то несчастье, что он не вернется и я никогда больше его не увижу. Но чуть позже я вспомнил слова Июля — он просто начал взрослеть. Что ж, ответ таился именно здесь.
Минуло полгода, зима развернула над городом свое покрывало, а я начал замечать, как постепенно отдаляется от меня Сережка. В нем произошли разительные перемены. Наши с ним дороги сошлись вместе, переплетались какое-то время, а потом начали расходиться. Я потерял друга, вместо него у меня появился приятель — человек, с которым можно было поговорить на отвлеченные темы, выпить бутылку-другую пива. Но не мечтать. Не вспоминать. Не обсуждать… Ведь интересы у нас отныне тоже стали разные. Наши жизненные пути удалялись друг от друга все дальше и дальше.
Со временем я потерял и приятеля.
 
***
 
До сегодняшнего дня, когда проснулся и взволнованно уставился в окно, откуда мне улыбался Июль. Нет, в этот раз он не был человеком, одна сплошная магия — озорной луч на полу, затаившийся ветер в кронах деревьев, золотистые отблески на карнизе, неугомонная бабочка-капустница, ткнувшаяся в стекло один раз и умчавшаяся прочь. Но Июль определенно был здесь, я чувствовал его присутствие.
— Куда это ты? — поинтересовалась жена.
— Надо!
И, даже не закрыв за собой дверь, я бросился на улицу.
Весь день пробродил по местам своего детства, с тоской отмечая, сколь многое изменилось за минувшие годы. Наверное, впервые мне стало грустно оттого, что нельзя ничего вернуть — хотя бы на пару часиков! — просто чтоб насладиться, вновь ощутить в себе это чувство. Радость и волшебство.
— Чудеса и диковины, — шептал я.
А потом вот решил наведаться на старую квартиру друга, где тот когда-то жил. Я не особо рассчитывал, что он до сих пор пребывает здесь. Думал, что Серега давно уже перебрался в другой город…
Дверь мне открыла незнакомая и, судя по виду, сильно уставшая женщина. Я представился, поинтересовался, здесь ли живет такой-то, — и был приятно удивлен, когда она равнодушно крикнула куда-то в пыльную глубь квартиры: «Эй, тут к тебе пришли!» Так мы оказались в убогой кухоньке, где обрюзгший и облысевший Серега пытался впихнуть мне стопку дешевой водки. Женщина была его женой, звали ее Марина. Она злобно прицыкнула, когда ее муж с довольным видом протащил меня на кухню, где целеустремленно принялся греметь посудой.
Что же с ним произошло?
— Все равно он был ненормальным! — огрызнулся Серега, глядя на меня слезящимися глазами. Каким-то невероятным усилием воли он сумел одержать верх над своей памятью. То, что так растрогало его, теперь постепенно уходило. — Чертов Июль!
Плеснув еще водки, Серега быстро опрокинул ее в себя. Звучно выдохнув, заел куском черствого хлеба, лежащего на блюдце рядом. Алкоголь окончательно разрушил волшебство, готовое вот-вот пробудиться под действием воспоминаний. И мне вдруг показалось, будто Серега и вовсе не хочет, чтобы тот озорной темноволосый мальчуган, каким он некогда был, возвращался. И еще мне показалось, что Серега даже боится его. Может, ему просто было стыдно?
Он вновь потянулся к бутылке.
— А сам-то ты как? — заплетающимся языком пробормотал Серега. — Где работаешь? Семья там, дети?
Все умерло. Начались скучные рафинированные разговоры на повседневные темы, и мне оставалось лишь грустно вздохнуть. Сегодня я вновь почувствовал прикосновение детства, но так и не сумел его отыскать. Наверное, глупо было с моей стороны даже пытаться сделать это. Ведь нельзя вернуть то, что безвозвратно ушло.
Не дожидаясь ответа, Серега осушил стопку.
— Э-эх, хороший продукт!
И внезапно его повело, взгляд утратил фокус, и Серега, что-то бубня себе под нос, повалился на стол. Я испугался, даже вскочил со стула, но, услышав его размеренный храп, все понял. Потоптавшись какое-то время в кухне, я вышел в прихожую и позвал Марину.
— Чего?
— Кажись, он готов, — смущенно пробормотал я.
— Опять уделался, что ли?! — рассердилась она. — Ничего, пусть там и дрыхнет, алкаш проклятый! Ему не привыкать. Да и вы все достали уже! Ходите-бродите, пьянствуете тут… Житья от вас нет!
Не дожидаясь, пока она окончательно разъярится, я поспешил уйти.
 
***
 
Замерев посреди двора, я растерянно поглядывал то на резвящихся в песочнице детей, то на оккупировавших лавочки стариков, то на мамаш с колясками. Их тени причудливыми фигурами скользили по земле, в то время как послеобеденное солнце лениво плыло в синей густоте неба. И где-то вдалеке погромыхивал допотопный, с облупившейся по бокам краской трамвай. А в лицо мне дышало летним зноем. Веяло городом, но то была не отвратительная вонь урбанизации, нет. Что-то совершенно иное. Что-то повседневное, привычное и потому не замечаемое.
Я посмотрел себе под ноги и с удивлением обнаружил несколько суетливых крохотных муравьев, спешащих по своим делам. А у подъезда величественно восседал огромный рыжий котяра, насмешливые глаза которого были такими же рыжими, как и его шерсть.
И вот тогда я вдруг понял, что волшебство… — я вовсе и не утратил его, как мне показалось. Магия лета по-прежнему была здесь, наполняя пространство вокруг, и Июль стоял где-то рядом. Он добродушно поглядывал на меня и, быть может, загадочно улыбался. Он был все такой же — высокий, загорелый, с неопределенного цвета глазами и неизменной тростинкой во рту.
Я буквально слышал его слова:
— Не теряй воображения.
И от этого становилось легче. Июль был здесь, и детвора радовалась ему, пусть и не осознавала этого, и мамаши со стариками тоже радовались. И даже котяра у подъезда казался вполне довольным его появлением. Ведь все дело в воображении, верно? Июль живет именно там — там же, где сохраняется и детство, и волшебство.
Теперь и я понимал это.
Один хороший человек как-то сказал, что способность удивляться и изумляться от нас переходит к нашим детям. Так стоит ли утрачивать в себе эту прекрасную способность, отнимая ее у будущих поколений? Стоит ли выстраивать стены вокруг себя — возводить этакий бытовой склеп, — когда в мире столько яркого и необычного? Ведь умение видеть или творить чудеса никуда не девается — оно по-прежнему сокрыто в нас самих. Зачем же лишать себя и своих будущих детей этого прекрасного дара? Зачем?..
Думаю, нечто подобное и имел в виду Июль.
И, осознав все это, мне оставалось лишь повторить слова Волшебника, сказанные им много лет назад, задолго до моего рождения. А потому, улыбаясь лету, я тихо прошептал:
— Чудеса и диковины, — передай дальше…
 
Стихи.
Армант, Илинар

Гой, Купала

Смотрят робко цветы, с опаскою.
Испугались, что их приметили?
Да не бойтесь вы — в ночь купальскую
В свой венок вас не пустим третьими.
Сплетены, скреплены объятием —
Нет венка на земле чудеснее.
По росе — по воде за счастьем мы,
Будем плыть до рассвета с песнею.
Как цветы, тоже смотришь с робостью.
На лице же не бледность — зарево!
Но тебя я сорву и полностью.
Почему всё кругом так замерло?
Нет! Купале совсем не по сердцу
Тишина. Мы — не травы сонные.
Хочет песен. А песня просится!
Так прославим его, но стонами!
Гой, Купала! Славимый, огненный!
Гори ясно! Пылай без тления!
Я навеки теперь твой подданный
За «цветок», за «венок», за «пение»!
 
Купальская ночь
 
Спящий лес в своей дрёме чуть призрачен.
Из куска серебра месяц выточен.
Но грустит лунный луч: «Мне на волю бы…»
В паутину ветвей ночью пойман был.
И узоры теней, будто кружевом,
Прикрывают от взора услужливо
Твоё тело. Прижмусь, пусть непрошено —
На двоих кружева теперь брошены.
Ночь огней — колдовская и душная.
Но равняться ли хворосту с душами?
Не больны мы приметами старыми —
Тем купальским костром станем сами мы.
Наяву ли, во сне или в сказке я?
Не хочу знать ответ, ночь купальская.
 
NeAmina
Ночь после Купалы
 
Журчит вода в ручье, сбегая по камням
и находя покой в кувшинковом пруду.
Танцует гибкий дух у жаркого огня,
и слышно, как поет у озера дудук.
Купала позади,
был сорван яркий цвет.
Тот, кто его сорвал, сумел от нас уйти.
И влажная трава давно укрыла след,
и, уронив росу, запутала пути…
Молчим. А что сказать?
Поет в ночи дудук.
Журчит ручей,
за нас
о чем-то говоря.
И в пламени костра танцует гибкий дух,
сгорая всякий раз и все же не горя…
 
Юханан Магрибский
Гроза
 
Милая, тише!
Не спугни красоты этой ночи.
Заснувшей листвы тополей не касается ветер.
Восходит луна, и лик её полон и светел,
Как твой, но молчи!
Слушай робкое листьев шептанье,
Слушай бури грядущей молчанье
И жди.
 
Милая, слышишь?
Там, в горах, уже громы грохочут,
И небо зарницы объяли от края до края,
В валах облаков, на миг распускаясь, сгорают
Цветы. Но молчи!
Слушай сорванных листьев роптанье,
Сладострастного ветра лобзанья,
В ночи.
 
Милая, плачь же!
И, смешав свои слёзы с грозою,
Бесстыдно откройся пьянящему, тёплому ливню —
Так плачь же под шум, испуганный шум тополиной
Листвы. Не молчи!
Растревожившим душу страданьем,
Роковым, грозовым заклинаньем
Кричи!
Проза. Фантастика. Бойков Владимир. Всякая всячина
Погожим летним днём в полукилометре от деревни Брюквино тракторист Василий Тараканов и бригадирша Манька Горохова устроили адюльтерчик среди роскошного пшеничного поля.
Муж её Никифор, выжимая из комбайна немыслимую для этого агрегата скорость, носился по просторам колхоза «Заря Капитализма» в поисках неверной супруги. Обвинённый женой в импотенции, он очень переживал, что не мешало ему считать прелюбодеяние актом постыдным и аморальным.
А Василию и Маньке было хорошо. Время летело незаметно.
 
Неожиданно сверху что-то загудело, захлопало, обдало парочку жаром и шлёпнулось на ржаное поле, примяв с десяток квадратных метров колосьев. Любовники вскочили. В дрожащем воздухе стал прорисовываться корпус летательного аппарата.
— «Стелс»! — ахнул тракторист Тараканов. — Наши сбили!
— Факт, — поддакнула бригадирша Горохова. — Бежим?
— Погодь. Щас лётчика повяжем, нам кучу бабок отвалят.
— Или медали дадут, — предположила менее меркантильная, но более патриотичная бригадирша.
Василий с Манькой стали приближаться к «cтелсу».
— Вылезай! — крикнул Тараканов.
— Именем революции! — рявкнула начитавшаяся дурных книжек Горохова.
В аппарате зажужжало, в корпусе обозначился темный проём, в котором что-то подозрительно блеснуло.
— Добро пожаловать, — сказал Василий, бледнея краснорожей мордой.
— Здравствуйте, — пискнула Манька, непроизвольно сделав реверанс.
В проеме скрипнуло, щёлкнуло, разложились ступеньки. Из «стелса» вышел лётчик, но не американец, а…
— Пришелец! — ахнул Василий.
— Зелёный человечек! — обрадовалась начитанная Манька.
Но иномирянин оказался вовсе не зелёным, а скорее серым, с красновато-рыжим ёжиком волос на голове. И не в блестящем комбинезоне, а в поносного цвета трениках, очень напоминающих китайские «Адидас».
— Серый, — удивился тракторист Тараканов.
— Ага. С продрисью, — добавила бригадирша Горохова.
— Молчи, дура. А то как стрельнет из бластера!
— Молчи дура, — с некоторым трудом проговорил пришелец.
— Вот и я ей говорю, — цыкнул на Маньку Василий.
— Здравствуйте, — проскрипел Серый.
— Здравствуйте, — хором отозвались земляне.
— Серый. С продрисью, — представился астронавт.
— Ну, не совсем как бы… — Манька попыталась загладить неловкость.
— Не совсем, — проговорил пришелец.
— А! — догадался Василий. — Он за нами слова повторяет.
— Точно. Язык изучает.
— Изучает язык, — кивнул Серый.
 
Примерно через полчаса общения пришелец уже сносно болтал по-русски.
— Ещё не молчи, — время от времени повторял посланец космоса.
— Шустрый парень, — похвалил Тараканов. — И как тебя сюда занесло? В дыру нашу. В колхоз, то есть.
— Какими ветрами? — поинтересовалась романтичная Манька.
— Непредвиденный посадка. Кончилось горючее.
— Солярка?
— Нет. В качестве горючего мы применяем некоторые металлы.
— Уран, что ли? — спросила всезнающая бригадирша.
— Не обязательно.
— Железо?
— Нет.
— Наверное, золото? — иронично осведомился тракторист Тараканов.
— Да. У вас есть?
Василий потрогал обручальное кольцо, оставшееся после развода как оберег от нападения некрасивых одиноких женщин. Показал пришельцу.
— Годится?
— Да-да. Это годится. Но очень мало. Что вы за него хотеть?
— Деньги и много.
— Покажите ваши деньги.
Василий долго рылся в карманах и выковырял, наконец, пятьдесят копеек.
— Так-так. Их можно удвоить, — сказал пришелец.
— Ха! Кольцо за рубль? — задохнулся от изумления тракторист.
— За полтинник. — Пихнула товарища в бок бригадирша.
— Точно! Первый-то мой. Мало, дядя. Бесконечно мало.
— Можно бесконечно удваивать.
— Ну-ка, ну-ка, покажи.
— Дай деньги, — протянул ладошку Серый.
Тараканов помялся, потом хмыкнул удивлённо в адрес собственной жадности и, щедро улыбаясь, протянул пришельцу монету.
Минут через пять Серый вернулся, держа в руках прозрачный цилиндр, немного похожий на стеклянную литровую банку. Он кинул полтинник в торцевую щель, тот звякнул о донышко и… распался на два.
— Здорово! — удивился тракторист. — А потом?
— Что потом?
— Как достать?
Серый перевернул банку и быстро-быстро потряс. Под ноги упали два полтинника. Василий тут же подобрал их, убедился в неотличимости и снова бросил в цилиндр. Два полтинника распались на четыре.
— Годится, — сказал тракторист, снимая с пальца кольцо.
— Мне ещё металл нужен.
— Золото?
— Не обязательно.
— Алюминий, медь, свинец?
— Свинец подходит, — обрадовался пришелец. — Мы его… э-э-э…
— Конвертируем, — подсказала начитанная бригадирша Горохова.
— Да. Преобразуем.
— В золото? — поинтересовался Василий.
— Нет. В горючее.
— Жаль. А то…
— Что — то?
— Я бы притащил. У меня в гараже валяется старый аккумулятор.
— Неси.
— Ишь хитрый. На что поменяем?
— Что хочешь?
— Надо подумать.
— Думай скорее. Мне домой надо. Жена соскучилась, дети плачут.
— Прям щас зарыдаю, — скривился Василий. — Показывай товар, я сам выберу.
— Много интересный товар. Я затрудняюсь.
— М-м-м…
— Думай, — сказал Серый.
— М-м-м, — заклинило тракториста Тараканова.
— А ты имеешь подходящий металл? — обратился Серый к Маньке.
— Серёжки есть золотые и колечко маленькое. Дома.
— Маленькое плохо. Большое хорошо. Но неси. Обменяем. Что ты хочешь?
— Красивой стать, — выдохнула Манька.
— Да ты и так ничего, — удивился Тараканов.
— Ну… хотелось бы глаза побольше и нос поменьше…
— Есть крем-таблетка. Косметическая. Можно сделать любое лицо.
— Красивое?
— Красивое, страшное. Любое.
— Я щас, миленький, только не улетай.
— Буду ждать.
— Я мигом.
Манька унеслась в деревню, а Василий всё никак не мог придумать, что он хочет. Пришелец нервничал.
— Хочу шапку-невидимку, — наконец-то догадался тракторист Тараканов.
— Именно шапку?
— Всё равно. Плащ, накидку, тюбетейку. Главное, чтобы человек становился невидимым.
— Зачем тебе это? Воровать, убивать не советую. Есть побочные эффекты.
— Какие?
— При сильном волнении невидимость ведёт себя непредсказуемо. Вплоть до полного исчезновения.
— Человека?
— Невидимости.
— А, ерунда. Мне же просто поприкалываться.
— Подсматривать за голыми девушками? — подмигнул Серый.
— А хотя бы.
— Есть такой товар. Шаровары.
— Да хоть кальсоны. Сколько свинца нужно?
— Двадцать килограмм.
— Много очень. У меня всего где-то… десять.
— Мало. Свинец хуже, чем золото.
— Дураку ясно, что хуже. Но больше нет.
— Ищи.
— Эх, мать вашу в повидло. Ладно. С трактора сниму.
Тараканов тоже сорвался с места.
 
Когда он вернулся, звёздный маркитант демонстрировал Маньке инопланетную косметику.
— Наносим тонкий слой крема, — вещал Серый, — теперь пальчиками придаём лицу любую форму. Смотри.
Он быстро пробежался по Манькиному лицу, и она стала похожа на Василия.
— Ох! — Бригадирша глянула в принесённое с собой зеркальце и чуть не шлёпнулась на пухлую попу. — Ужас!
Пришелец ещё чуть поколдовал. Манька превратилась в Серого.
— Мамочки! — взвизгнула Горохова.
— Сама попробуй.
Манька потянула себя за нос. Он вытянулся на добрых десять сантиметров.
— Буратино, — сказал Василий.
Бригадирша ещё поколдовала. Уменьшила и закурносила носик, увеличила глаза, примяла щеки.
— Майкл Джексон, — засмеялся тракторист.
— Х**ня какая-то, — огорчилась Горохова. — Верните моё лицо!
Через пару секунд Серый превратил Майкла в Маньку.
— Х**ня, — согласился тракторист. — Но потенциал присутствует.
— Большой потенциал, — важно произнёс пришелец. — Только учиться надо. Тренироваться.
— А по фото можете?
— О! Конечно. Очень легко.
Манька снова побежала в деревню.
— Вот, — сказал Василий Тараканов. — Свинец. — Он бухнул под ноги Серого грязный мешок.
Пришелец прищурился.
— Восемнадцать килограмм сто сорок восемь грамм.
— Мало, что ли?
— Договор: двадцать килограмм.
— Тебе ли, бля, торговаться? — Василий глянул на Серого неодобрительно. — Я, может, в тюрьму сяду, выручая брата по разуму, а ты тут, бля, мелочишься. Не хочешь — как хочешь. Сиди тут, жуй колоски. Пойду я. Пойду и напьюсь. Зря только аккумулятор раскурочил. Ох, и попадёт мне от председателя!
— Хорошо. Уступаю. Но я-то, бля, куда попал?! Ни вэлкама тебе, ни хлеб-соли, ни интервью…
Серый притащил шаровары.
— Буду невидимым? — переспросил Василий.
— Проверь.
Через минуту Тараканов убедился, что обновка работает.
— Только никому не говори, — предупредил тракторист пришельца.
— Ни гу-гу. Молчок. Рот на замок.
— Нем как рыба, — добавил Василий.
 
Прибежала Манька с журналом. Серый полистал страницы. Скривился.
— Не нравятся? — поинтересовался Василий.
— Не понимаю. Все на одно лицо.
— Ага, как нам китайцы. Мань, сама выбирай.
— Вот! — Бригадирша ткнула в красотку на обложке.
— Ого! — восхитился тракторист через несколько секунд. — Фифа!
Манька, трепеща, вгляделась в зеркальце. Тут же протянула серому своё золотишко.
— А как долго продержится? — спросил Василий.
— Если не трогать, очень долго. Хоть всю жизнь. Но можно опять слепить. Такое же или другое. Любое.
 
Манька Горохова сидела за столом. Наряженная, красивая. Ждала мужа. Горохов пришел только к двадцати одному ноль-ноль. Как раз к программе «Время». Выглядел он не очень добрым и выпившим.
— Ты кто? — спросил он Маньку.
— Не узнал? Как я тебе?
— Ничего. Но что ты тут делаешь? Сейчас Манька придёт, знаешь, что будет?
— Так я ж и есть Манька.
— Мне по**й, как тебя зовут. Выметайся!
— Что?!
— Ещё и платье чужое надела. Воровка. Сымай! Нет, не надо. Дуй отсюдова!
— Да как ты смеешь, придурок!
— Вот сука! — Никифор подскочил, схватил Маньку за руку и потащил к двери.
— Пусти, урод, придурок, импотент!
Горохов с силой толкнул самозванку в спину, та с размаху врезалась лицом в дверь.
— А-а-а! — заорала Манька.
— А-а-а! — заорал Никифор, не увидев на лице женщины ни носа, ни губ, ни подбородка. — Ты кто? Оборотень?
— Жена твоя. Манька Горохова, — завыла бригадирша, размазывая сопли и слёзы по плоскому, как блин, лицу.
— Что у тебя с мордой?
— Как что? Крем я у Серого купила. У инопланетянина. Красивая стала. Как в журнале. Вон на столе лежит. Посмотри и сравни.
— Красивая? — Никифор подтащил жену к зеркалу.
— А-а-а! — заорала Манька. — Ты всё испортил! Урод.
Кое-как вытянув из блина нос и сформировав щёки, Горохова всмотрелась в зеркало.
— Кошмар, — сказала она.
— Страшней Майкла Джексона, — содрогнулся Никифор. — Где этот инопланетянин?
— В поле.
— А ну веди.
 
После долгих переговоров, ругани, обещания втоптать звездолёт в чернозём комбайном и ответных угроз сжечь здесь всё к едрене фене бластером, Серый стёр крем с лица Маньки специальным составом. Бесплатно. Но золото вернуть отказался.
— Вот тварь, — выругался Никифор.
В ответ Серый обложил его заковыристым матом и обозвал козлом.
— А ты — чучело рыжее, как пи**а, бесстыжее, — вспомнил Горохов деревенскую дразнилку.
— А ты! А ты!.. — набрал побольше воздуха в лёгкие пришелец.
— Тебя тыкали коты, — злорадно добавил Никифор.
— А тебя в лукошке тыкали кошки! — крикнул Серый.
— А тебя на даче тыкали клячи.
Стемнело. Манька задремала, прислонившись к ступенькам «стелса». А двое гуманоидов продолжали выкрикивать рифмованные проклятия.
Первым выдохся пришелец. Всё-таки его словарный запас, несмотря на невероятные способности к языкам, ещё не достиг уровня русского матерщинника, вскормленного революцией, репрессиями, коммунизмом, перестройкой и свалившимся, как снег на голову, загнивающим капитализмом.
 
Манька негромко всхрапнула. Гуманоиды притихли. Слово за слово разговорились о погоде, видах на урожай, семейных проблемах. Каждый поругал своё начальство и государственную политику. Серый пожаловался, что горючки дают в обрез и вот он — межзвёздный посланец — вынужден закупать её, едрёна корень, практически за свой счёт.
— Эх! — махнул рукой комбайнёр. Везде одна и та же х***я.
— Точно.
— А чем твоя колымага заправляется? — поинтересовался Никифор. — Если соляркой, то…
— Некоторыми металлами. Можно использовать золото, палладий. Даже олово и свинец.
— Свинец, говоришь?
— А что — есть? Неси, обменяем.
— Смотря на что.
— А что хочешь?
— Хочу… — прошептал Никифор. Покосился на спящую жену и выдохнул: — Хочу, чтоб стоял, как кол!
— Это можно. Есть колечко такое. Надел и…
— Сколько свинца надо?
— Двадцать килограмм, не меньше.
— Многовато, но пошукаем.
Примерно через час Никифор притащил два аккумулятора.
— От сердца отрываю. И от комбайна.
— Маловато, — сказал Серый, взглядом определив точный вес. — Но, — добавил он, заметив, как наливается краской лицо Горохова, — в связи с некоторыми косметическими, так сказать, издержками, я согласен.
— Тащи херовину.
Серый принёс колечко.
— Будет стоять? — переспросил Никифор.
— Как кол.
— Не врёшь!
— Никогда не вру.
— Ну, смотри, обманешь — зелёным сделаю. Кувалдой разнесу твою телегу на запчасти.
— Это колечко проверено, — утешил комбайнёра Серый, — сам пользовался.
Никифор разбудил Маньку, и они, приобнявшись, побрели домой.
 
А в это время тракторист Васька Тараканов тряс стеклянную банку. Ещё днём он разменял в продмаге пятьдесят рублей на полтинники. Засыпал их в копилку, убедился, что количество монет удвоилось. Настала пора обмыть привалившее ему богатство самогоночкой, коей промышлял местный старичок по кличке Дуреман.
К утру ему удалось вытрясти одну монету.
«Не обманул, гад», — обрадованно просипел Василий, продолжая выискивать оптимальный угол наклона, при котором проклятые кругляшки проскакивали бы в щель. К обеду из волшебной банки вылетел ещё один полтинник.
Василий не сдавался. Пристраивал к отверстию кончик ножа, полоски бумаги, хитроумно изогнутые проволочки. Всё было бесполезно. От тряски заболела голова и в нервном тике стало подёргиваться веко. В накатившей волне отчаяния и бешенства Тараканов хрястнул банкой об стол. Копилка разлетелась на мелкие кусочки, монеты рассыпались.
— А-а-а! — заорал Василий и разметал своё богатство по дому. — Ну, бля, если и шаровары с таким же припистоном, убью!
 
Целый день звездолёт осаждали сельчане. Тащили простенькое золотишко, старые аккумуляторы, а Ванька Прохоренко припёр тридцатидвухкилограммовую гирю, которую пришелец сразу забраковал.
— Обижаешь, батя. Я что — зря потел?
— Ты подарок захотел, но напрасно лишь вспотел, — протараторил Серый. После вчерашней перепалки с Никифором он неожиданно заразился стихами и никак не мог перейти на обычную речь. — Ты, конечно, молодец, но мне нужен лишь свинец. И золото, — добавил он уже без рифмы.
Поляна превратилась в азиатский базар. Торговались, ругались, плевались, целовались. Серый время от времени вытаскивал из звездолёта новые диковинки. Жители Брюквино уходили довольные и удивлённые. На их лицах светилось предвкушение новой жизни.
Тракторист Тараканов бродил среди сельчан в обновке. Никто его не видел, и Василий развлекался. То кому-нибудь поддаст коленом под зад, то сдёрнет и зашвырнёт в кусты кепку. Ваньке Прохоренко он прилюдно приспустил до колен штаны. Тот от неожиданности пукнул и уже от этой неожиданности уронил с плеча гирю, которую собрался тащить домой.
Заметив в толпе Зойку Колупанову, Василий замер. Нравилась ему эта бойкая девчонка. Пухленькая, подвижная, вся такая ядрёная в облегающих джинсах. А грудки, какие грудки!..
Тараканов приблизился, обошёл красавицу по кругу. Многие парни от неё уже получили в глаз, а некоторые и пониже, пытаясь чисто по-деревенски поухаживать: щёлкнуть ладонью по попе, ущипнуть за талию или в наглую облапить и поцеловать. Василий себе таких вольностей не позволял, тем более что никому они не приносили успеха. Посматривал, вздыхал, считая, что ему такой пригожий товар не по чину. А тут решился. Приблизился, вдохнул аромат заграничных духов и… погладил девушку по кругленькому заду. Зойка подпрыгнула, как кузнечик, ошарашенно оглянулась, но никого не увидела. Поглядела под ноги. Может, кто чем-то кинулся?
Тараканов погладил её по волосам. Вздохнул. Зойка нахмурилась и уставилась прямо Василию в глаза. Он похолодел. Неужели увидела? Нет. Показалось.
И тут он заметил, что шаровары начали барахлить. Сначала стали полупрозрачными его руки, потом ноги. Затем тело опять приобрело невидимость, но проявилась одежда и как бы повисла в воздухе… А потом, боже, рубашка, сами шаровары и даже трусы словно исчезли, а тело его, мускулистое, красивое, в меру волосатое, отчетливо прорисовалось в воздухе. Зойка застыла в изумлении, открыв рот и неимоверно увеличив и без того большие глаза.
— Мамоньки, — сказала она. — Василий?!
А он стоял перед ней, голый, растерянный, не зная, что делать.
— Какой ты… Ой! — Зойка оглянулась на односельчан и неожиданно прикрикнула: — Чего уставились? Кино бесплатное вам?! — Сняла косынку с плеч, попыталась прикрыть Васькину наготу. Но косынка тоже стала прозрачной.
Тараканов опомнился, сорвал с себя шаровары и теперь торчал перед Зойкой в трусах и рубашке, готовый провалиться сквозь землю. Но девушка улыбалась.
— У пришельца отоварился? — спросила Зойка лукаво. Её пухлые губки приоткрылись, она попыталась сдержаться, но не смогла и заразительно прыснула в ладошку.
Василий кивнул. А девушка, подхватив его под руку, потащила по тропинке в деревню.
Вскоре Серый объявил: горючего ему хватит и даже выразил опасение, что космический корабль перегружен. Колхозники пороптали, но не сильно. Скудное золотишко кончилось, а свинец был выковырян из всех грузовиков, тракторов, комбайнов и трёх личных автомобилей. Народ стал расходиться.
И тут все увидели комбайнёра Никифора Горохова. Красный, как рак, а скорее багровый, странно ковыляя, оглашая округу проклятиями и размахивая в воздухе огромным молотком, более похожим на кувалду, он приближался к звездолёту.
— А ну по домам! — Никифор замахнулся на сельчан, а замешкавшемуся с тяжёлой гирей Ваньке отвесил вдогонку пенделя.
 
— Мать твою! Что ты мне подсунул?! — обратился комбайнёр к Серому после того, как колхозники разбежались.
— Что не так?
— А вот что! — Никифор приспустил штаны.
— Стоит, — сказал пришелец. — Как кол.
— Стоит-то стоит, а как сделать, чтобы лёг?
— Снять.
— Как снять?! Оно же впилось, зараза. Больно!
Серый пригляделся.
— А зачем ты его туда надел? На палец надо было.
— Так они у меня вон какие! — Никифор выставил пятерню.
— Да-а-а!
— Как сардельки. Что делать-то теперь?
— Придётся резать.
— Да лучше я застрелюсь!
— Кольцо резать. Но работать уже не будет. Там внутренний возбудительный контур.
— Вот уродство!
— Сам дурак!
— Да я твою колымагу щас!..
— Только попробуй. Как стрельну!
— Из бластера?
— Из бластера.
— Вот уродство! — Никифор побежал в деревню, кроя трёхэтажными матюгами пришельцев, их матерей, Вселенную и её создателей.
 
Вечером к «стелсу» подвалил Василий Тараканов. Пьяный, совсем не злой, добродушно смирившийся со своим невезением и приятно ошеломлённый побочным эффектом невидимости.
— Хлебни. — Он протянул Серому бутыль с самогоном.
— Что это?
— Это, брат, лучшее, что имеется на нашей планете. Лучше, чем все ваши грёбаные безделушки, которые ни х*я не работают. А если и работают, то через жопу. Понял?! И не перечь, а то обижусь.
— Пользоваться уметь надо, — попытался оправдаться пришелец.
— Не спорь! Выпей лучше. И споём.
Серый отхлебнул из горлышка. Скривился.
— Гадость какая.
— А ты ещё хлебни, и гадость превратится в радость.
Вскоре Серого развезло. Речь его стала невнятной, и он забормотал что-то на своём языке, перемежая иноземную абракадабру русскими ругательствами:
— Дре ла кап кори, бля. Вуэ мур-мур, на**й. — Пришелец замотал головой, выкатил на щеку слезу, положил руку Василию на плечо и сказал:
— Кулэмбе, сука, на**й емуратти.
— Не понял.
— Да зае**сь оно всё на**й!
— Теперь понял. Правильно говоришь. Хороший ты чувак, Серый. Хоть и засранец.
— И ты Вася хороший, хоть и балбес.
— Но-но!
— Да я ж любя…
— Слушай, а как это у тебя горючка кончилась? У нас такое, конечно, тоже случается, но редко. Обычно же знаешь, сколько у тебя в баке осталось…
— А-а-а, — горестно протянул Серый. — Навигационные приборы барахлили. Заблудился я. Потом разобрался, что не туда лечу, а горючка уже на нуле.
— Не повезло.
— Какое не повезло! Звездолёт этот — говно. Датчики — говно. Всё говно. Ничего не умеют качественно делать.
— Во, бля! Совсем как у нас.
— И товары наши говно. Ничего до ума не доведено. Пятьдесят процентов возврата. А что не вернули, тоже говно. Вот так-то, брат. Давай ещё выпьем!
— Давай. Только нечего. Сбегать?
— Сбегай. И вот тебе подарок. Копилка. Взамен той, которую ты разбил. Эта денежки утраивает, и ещё я тебя научу, как их вытряхивать.
— Спасибо, Серый. Дай я тебя поцелую.
Друзья обнялись. Василий чмокнул пришельца в макушку.
— Я мигом.
Вторую бутылку уговорили к полуночи. Серый притащил на закуску несколько тюбиков с едой.
— Дрянь, но вкусная, — похвалил Василий.
— Но всё равно дрянь, — возразил пришелец.
После того, как вытрясли последние капли, Тараканов встал, расправил плечи и заорал песню:
— А мне летать! А мне летать! А мне летать охота…
— Слушай, брат, а принеси-ка ты мне ещё этой замечательной штуки. На дорогу. А я тебе классную вещь подарю. Летать будешь.
Серый нырнул в звездолёт. Вернулся через минуту.
— Гляди! — Пришелец приладил к талии блестящий пояс и тут же взмыл над пашней. Несколько раз красиво перевернулся в воздухе, крикнул: «Оп-ля!», расстегнул пряжку и изящно приземлился на четвереньки.
 
На другой день, ближе к обеду, в деревню Брюквино, нещадно дымя и пыля по песчаной дороге, влетели раздолбанные «жигули». Остановились у продмага. Из машины вылез незнакомый сельчанам молодой человек, по виду городской, с отчетливо жуликоватым выражением лица. Мгновенно вычислив самого авторитетного мужика, он подвалил к Василию Тараканову.
— Брызжеватый Егор Павлович, — представился приезжий.
— Много чести, господин Грыжеватый, — сказал Василий. — Будешь у нас просто Гоша.
— Гоша так Гоша, — не стал спорить хозяин «жигулей». — Говорят, у вас тут пришелец объявился?
— Брехня.
— Говорят, ему свинец нужен?
— Врут.
— А если я поделюсь?
— Чем?
— Свинцом. — Гоша похлопал ладонью по крышке багажника.
— Покажи.
Брызжеватый достал ключик, щёлкнул замком. На дне лежали куски варварски развороченных аккумуляторов, поблескивали прутки свинцово-оловянного припоя.
— Поздно, браток. Улетел пришелец.
— Как улетел?
— А вот так. Ждал он тебя, ждал. Всё сокрушался, где это мой Гоша запропастился? Но… не дождался.
— Говорят, он всякие волшебные штучки на свинец выменивал?
— Ага. Мне на прощанье вечную копилку подарил. Кидаешь денежку, а она на три распадается. Кидаешь три — получаешь девять. Так то.
— Продай?
— Сколько дашь?
— Десять тысяч.
— Несерьёзно.
— А ещё что-нибудь есть?
— Есть. Но у тебя никаких денег не хватит.
— Покажи.
— А вот. — Тараканов достал из кармана пояс, переливающийся, словно змеиная кожа. — Сейчас испытывать буду. Парить, как сокол.
— Продай, друг, любые деньги заплачу.
— Миллион, — сказал Василий, — но после того, как сам полетаю. Он щёлкнул пряжкой и стал медленно всплывать над деревней.
Лица односельчан перекосились завистью, Гоша лихорадочно высчитывал, какой классный аттракцион можно устроить в городе, и прикидывал, куда он потратит заработанные миллионы. Василий блаженствовал.
— А как спускаться будешь? — крикнул Гоша.
Тракторист обеспокоенно завертелся в воздухе. Начал приседать, делать кульбиты, но сила антигравитации неумолимо поднимала его выше и выше.
— Спасайте, братцы! — заорал Василий, сообразив, что к вечеру он достигнет космического пространства и неминуемо задохнётся.
— А что взамен? — поинтересовался смекалистый бизнесмен Брызжеватый.
— Всё, что хочешь, Гоша! А что ты хочешь?
— Ладно, отдашь мне этот пояс. Согласен?
Василий призадумался, ещё с минуту подёргался и, осознав невозможность самостоятельного приземления, крикнул:
— Согласен!
— В придачу отдашь копилку, — потребовал Гоша.
— Ни фига себе! — возмутился Василий.
— Ну, тогда лети, голубь. Учти, с каждой минутой твоё спасение становится проблематичней.
Сельчане посматривали на Гошу с интересом. Тракторист уже вознёсся на такую высоту, с которой багром не достанешь.
— Отдам, отдам! — заорал Василий после того, как приподнялся над землёй ещё на пару метров.
Гоша быстро подбежал к своей развалюхе, вытащил из багажника моток бельевой верёвки. Привязал к концу небольшой камень, раскрутил импровизированную пращу и крикнул:
— Лови!
Камень треснул Василия по заднице, он перевернулся вниз головой и истошно заорал:
— Мать твою. Угробишь!
— Лови, говорю!
— Пояс отцепи и приземлишься, — подал голос Ванька Прохоренко.
Гоша зыркнул на него недобрым взглядом.
— Высоко! Разобьюсь! — взвыл Василий.
— Да вроде не очень, — усомнился кто-то из односельчан.
— Это вам снизу так кажется, а отсюда о-го-го! Кидай камень, чего рот разинул. Кидай!
Через несколько попыток Тараканов, прибавив к ущербу шишку на лбу и пару синяков на теле, поймал камень. Гоша, как заправский такелажник, потащил тракториста к его дому.
— Это на тот случай, если передумать решишься, — предупредил он Василия.
— Вот гад! — восхитился воздухоплаватель.
— Жизнью учёный, — сказал Гоша.
— Ладно, ладно, Грыжеватый. Ещё сочтёмся, — неразборчиво пробормотал Тараканов.
Гоша привязал веревку к забору.
— Я за копилкой, — предупредил он Василия. — Как она выглядит?
— Да банка такая, стеклянная. С монетами.
Когда спаситель выскочил во двор, тракторист, ловко стравливая верёвку, приближался к земле.
— Э-э-э, не так быстро, — обеспокоился Гоша. Отстегивай пояс или отпущу в небеса.
— Так высоко ещё, — крикнул Василий. — Разобьюсь.
Гоша подтянул тело к стожку сена.
— Давай!
Тараканов щёлкнул пряжкой и грохнулся на кучу. Гоша быстренько смотал веревку и побежал к «жигулям».
— Дурак. — Василий послал вдогонку своему спасителю неприличный жест. — Это обычная литровая банка. А копилка-то припрятана.
Целый день Брызжеватый выкупал у сельчан инопланетные товары. Ему тащили всё: старые бусы, которые якобы лечили от геморроя, аптечные пузырьки с подкрашенной водой, выдаваемые за приворотное снадобье, алюминиевые брошки — обереги от болезней, а Ванька Прохоренко умудрился сбыть обезумевшему от счастья коммерсанту свою гирю, уверив того, что пришелец превратил её в золотую.
 
Прошёл год.
На далёкой планете Вау-Кота из нескольких капель самогона, оставшихся в бутылке, Серый вычислил формулу спирта и теперь гнал его в собственном особняке. По вечерам, выпив стаканчик этого чудесного напитка, он восстанавливал в памяти свои космические приключения и писал мемуары. После второго стаканчика проснувшаяся душа наполнялась грустью, и Серый, случалось, пускал слезу, вспоминая, как сбывал сельчанам планеты Земля различный брак, который завернули по гарантии жители Козерога. Больше всего он переживал за Василия, потому что забыл отдать ему катушку с трёхкилометровой танитовой леской. И хотя эта бракованная катушка заедала время от времени, но всё-таки она страховала тело от вознесения в безвоздушное пространство.
 
На далёкой планете Земля жители деревни Брюквино с переменным успехом продолжали изучение диковинных предметов. Больше всех повезло Никифору Горохову. Его сосед Ванька Прохоренко на вырученные за гирю деньги купил паяльную станцию для ремонта компьютеров. И сумел восстановить кольцо, да так ловко, что оно увеличилось в диаметре и заработало, будучи надетым на мизинец.
Счастливы были и супруги Таракановы. Позанимавшись красивым импортным сексом, Василий с Зойкой по очереди трясли волшебную копилку, ссыпали монеты в пластиковые мешки из-под сахара и радостно мечтали об автомобиле «майбах».
Господин Брызжеватый всё ещё пилил «золотую» гирю. Будучи дальтоником, он не замечал, что опилки не того цвета.
Проза. Фантастика. Богданов Борис, Рахметов Андрей. Взгляд издалека
Кофе был великолепен! Ароматный, в меру горячий, с пикантной перчинкой, он был налит в тонкостенную, почти прозрачную фарфоровую чашечку. Ароматный пар поднимался над напитком аристократов. Не из пачки, не из вульгарной железной банки — кофе сварен был в настоящей джазве, из свежеобжаренных, только что смолотых зёрен. Ценитель, наверное, потерял бы голову.
Но Виктору было не до кофе. Прихлёбывал, не чувствуя вкуса. Глотал, рискуя обжечься. Мычал невпопад в ответ на тихие вежливые вопросы. Ставил чашку, рискуя пронести мимо низенького столика. Смотрел на Аллу. Она сидела напротив, одетая в короткое шелковое платье («маленькое чёрное платье!» — вспомнилось), скромно сложив ладошки на мраморных коленях. В круглых глазах были ожидание и испуг.
«Ждала, готовилась! Готовилась и ждала!» — стучало в висках торжествующим телетайпом. Желанная, сладкая!
Нет сил терпеть больше! Чашка жалобно стукнула о блюдце. Сердце — о рёбра. «Как мальчишка, в самом деле!» — стараясь успокоиться, Виктор глубоко задышал. Тело не послушалось. Оно встало и сделало шаг вперёд. Алла тоже поднялась, побледнев. Прикрыв глаза, она тянулась навстречу.
— Заяц, — проговорил Виктор, притягивая девушку к себе, вдохнув запах фиалок и чистой кожи. Огладил спину, сжал в ладонях тонкую талию. Провёл руками ниже, пробежав пальцами по круглым ягодицам. Алла тяжело задышала.
— Да, да! — зашептала она, комкая воротник его рубашки. Послушный его рукам, устремился вверх невесомый подол, обнажив кружевную паутинку трусиков. Алла, подняв руки, подхватила платье — потянула через голову. «Это мечта!» — отметил Виктор эстетику момента: тонкая девичья фигурка, руки и голова скрыты чёрной тканью, приподнялись трогательные небольшие груди, доверчиво глядят ему в глаза острые розовые соски. Пригнувшись, Виктор приник к ним губами...
Дурнота накатилась холодной волной. Оскорбил обоняние запах разложения. Неестественная, мертвенно-светлая, белая кожа — признак лежалого трупа, потерявшего уже насыщенную живую синеву.
Виктора скрутило, выпитый кофе рванул в глотку. Виктор закашлялся, давя рвотные позывы.
— Что? — с недоумением и испугом смотрела на него Алла, зажимая рот чёрным шёлком.
— Голова, — выдавил Виктор, глядя на неё: сладкая, желанная, — закружилась… Иди ко мне!
Потянулся руками к последнему бастиону девичьей чести.
Всё повторилось вновь. Из квартиры его вынесло. На лестничной клетке возле вонючей банки с застарелыми окурками вырвало едкой желчью.
 
— Ну? — хмуро спросил Сеня.
Он сидел, положив руки перед собой. Все в облике Сени говорило — журналист: это и голубая рубашка с чуть засаленными манжетами, и пальто, небрежно наброшенное на плечи, и замусоленный карандаш, который Сеня то и дело покусывал. Карандаш был дорогой, Daisung Kim.
— Ну и? — повторил Сеня. — Ты ушел от нее. Что дальше было?
— Дальше, — проворчал Виктор. — Дальше я тебе позвонил.
С Сеней Васнецовым они знакомы были с институтской скамьи. Сеня носил тогда костюм-тройку и очки в черной оправе, и вообще выглядел самым перспективным из всего потока. В конечном итоге он оказался единственным, кто стал работать не по специальности. Даже Виктор, чей итоговый балл был намного ниже, устроился лучше — стал менеджером по продажам в одной небольшой фирме.
— Давай так, — сказал Сеня.
Он вытащил из кармана телефон.
— Тебе знакомо понятие деперсонализации?
Виктор покачал головой.
— Вот и мне нет, — развел руками Сеня. — Но о чем-то подобном я определенно слышал. Человеку кажется, будто окружающий мир… меняется. Тает, растекается. Краски выцветают, запахи странные мерещатся. Процесс сопровождается нарушениями памяти, — Сеня отстучал что-то на телефоне. — Страшная штука. Может, чай мне закажешь?
Они сидели в кафе под открытым небом. Из меню в наличии лишь «Липтон» да квашеная капуста. Площадка уставлена столиками с зернистой поверхностью и белыми стульями, чьи изогнутые спинки так удобно льнут к позвоночнику.
Белые.
Виктор вспомнил, какой белой («мертвенной!») была кожа Аллы, и едва ли не застонал — обидно было. Такой шанс проворонил! И кто знает, что о нем теперь думает Алла. Психом считает, наверное. Деперс… Персоной де перса.
— Вот и оно! — сказал Сеня.
Перегнувшись через стол, он протянул Виктору телефон. На экране высвечивалось: «Дереализация».
— Ошибся я, — сказал Сеня, — не деперсонализация у тебя, а дереализация. Впрочем, они часто идут в комплексе. И являются симптомами многих психических расстройств, например, психастении. Знаешь, что такое психастения?
— Нет, — ответил Виктор. — Да и знать не хочу.
Он прижал ладони к лицу.
Мерзостно-белые. Липкие. Пот быстро остывает на открытом воздухе и становится просто отвратительным. Невозможно терпеть. В желудке что-то сжалось.
Виктор стиснул зубы.
— Мне нужно идти, — сказал он, вставая.
— Эй, а чай мне заказать? — крикнул вслед Сеня, но Виктор не слышал его.
Мигал светофор. Люди спешили куда-то, распределенные по конвейерным лентам. Небеса — ярко-синие, такие синие, что кажутся раскрашенными. Виктор свернул за угол и оказался на незнакомой улице. Оказалось, он заблудился. Дальше шел куда глаза глядят.
Периодически накатывали волны дурноты. Виктор закрыл глаза, и мир вобрала в себя призма слез («слеза выполняет защитную функцию — она очищает глаз от инородных предметов»); мир обратился калейдоскопом.
Так и сойти с ума можно, в конце-то концов.
Можно сойти с ума.
Можно сойти.
С ума...
«Какого цвета небо?» — Виктор остановился, озираясь.
Троллейбусная остановка: пустая, опрокинутая набок урна, дрянь какая-то рассыпана. Вот пивной ларёк; с ним рядом, под одним козырьком — газетный киоск, забитый яркими блестящими журналами.
Какое сегодня число? Надо купить газету.
— Дайте мне… — начал Виктор, заглядывая в окошко.
— Да? — повернулась к нему мерзкая мертвецкая харя.
Опять!
Щёлк!
Миловидная продавщица смотрит выжидательно. От неё пахнет модными духами.
Щёлк!
Несёт разрытой могилой. Харя дёргает глазами, разевает тошнотворно провал рта.
Щёлк! Щёлк! Щёлк!
Невыносимо! Мир вокруг мерцает. Мужички с пивными банками мирно беседуют; нет, это два жутких зверя скалятся, обдают зловонием.
Невыносимо… Тяжелая надёжная урна замирает на вытянутых руках. Тяжесть — это хорошо, это якорь. Харя за стеклом киоска — нехорошо. Она машет руками, плечом прижимая мобильник; звери заинтересовались, подходят ближе. Получайте! Литой алюминиевый тюльпан крушит стекло киоска, сзади бьют под колени, давят на плечи.
Слышен ленивый вой сирены.
Виктор ворочается, вырывается. На нём кто-то сидит, крутит руки. Потом кусает оса, и становится тихо и спокойно...
 
— Вы очень правильно сделали, что позвонили сразу, — женщина-психотерапевт с яркими губами записала что-то в блокнот, — Семён, э...
— Просто Семён, — отмахнулся Сеня. — Я сразу понял, что-то не так. Он был такой странный, такой взвинченный. Я сразу побежал за ним.
— Это бывало раньше?
— Нет, первый раз. Но, знаете, обычно он спокойный, как слон, а тут...
— Всё начинается с мелочей, молодой человек! Посещения с шестнадцати.
Сеня стоял, глядел вслед отъезжающей карете. Дорогой Daisung Kim застрял в левом углу рта. Капля слюны потекла по подбородку.
— Чёрт, — Сеня утёрся и отправился за апельсинами.
 
Он выплыл из забытья в палате. Палата оказалась светлой и просторной. Совсем не того ожидал Виктор от муниципальной больницы. Красивые обои, мягкая удобная кровать. Оранжевый, во всё небо, закат за крепкими оконными решётками. Решёток не прячут, не стесняются.
«Заботятся партия и правительство о подотчётном электорате!» — Виктор захотел повернуться на бок, но… Он был привязан к мягкой удобной кровати — привязан крепкими ремнями. К мягкой, но крепкими. Мир выцвел, стал чёрно-белым. Зашептал в голове чужой голос на неизвестном языке. Bar-bar-bar-bar...
Произнес что-то знакомый голос. На том же варварском наречии, но Виктор понял:
— Ты проснулся, Снурли?
«Нет, я сплю, — хотел сказать Виктор, — а ты мой кошмар». Но голова его повернулась направо — сама, против воли. Рядом была Алла. Как в старом кино. Она сидела рядом, сложив скромно руки, одетая в серое платье. «Это серое платье — салатовое или голубое?» — глупая мысль, ведь мир выцвел.
— Турфина, — сказал кто-то его голосом. — Ты пришла.
— Конечно, ведь тебе плохо.
— Сейчас мне хорошо.
Виктор дёрнулся в непослушном теле, напрягся до звона в ушах — и цвет включился.
Щелк!
За окном было оранжевое небо; тонуло среди облаков голубое солнце. Рядом сидела Алла. Ярко светились зеленью губы на голубом лице. Платье было розовым.
Это было столь забавно, что Виктор забыл испугаться. «Так я и есть Снурли», — подумал Виктор. А тело, его непослушное, привязанное к койке тело замерло в ожидании.
— Ты так внезапно вскочил, — сказала Турфина, глядя в окно. — Я уж думала, ты маньяк какой-нибудь. А ты болеешь, оказывается…
Вдруг захотелось взять ее за руку, соединить ладони вокруг ее ладошки, крепко-крепко. И она все сразу поймет. Нет, поймет она в любом случае, она ведь знает его — но так-то уж наверняка.
Жаль, он связан.
— Все мои беды можно описать всего одним словом, — произнес Снурли. — Жаль, я не смогу его выговорить.
Турфина нервно рассмеялась — розовый силуэт на фоне нежно-персиковой стены.
Виктор оставил Снурли беседовать с Турфиной и дальше; сам же — начал анализировать свои ощущения.
Раньше, еще до щелчка, он чувствовал… чувствовал что? Панику, вероятно, и отвращение. Обычно палитра окружающего мира пребывает в гармонии: серые дома, электрически-желтый свет из окон, тусклая зелень листьев, его собственные загорелые руки (а для человека руки — это он сам). Все было гармонично. И тут прозвучал диссонанс: картину облили кислотой. Тошнотворно, конечно. Но теперь — когда прозвучал щелчок — Виктор перешел в иную систему координат. Здесь палитра совсем другая. И злые цвета в ней вовсе и не злые, а самые что ни на есть обычные.
«О чем это я? — подумал Виктор. — Цвета какие-то. Никогда не замечал в себе подобной чувствительности».
Если подумать, он и рисовал в детстве, на уроках ИЗО, что-то такое: оранжевое небо с зеленым солнцем, черные облака, вереницу синих людей. Ему ли бояться подобного?
Значит, Снурли.
Диковинное имя не вызывало у Виктора отторжения. Словно и принадлежало ему самому.
— Это лечится? — спросила между тем Турфина.
— Не знаю, — ответил Снурли.
Заметив, как изменилось ее лицо, он поспешил добавить:
— То есть, конечно, лечится. Случай не такой уж и редкий. От болезни, подобной моей, доктора избавили уже не одну тысячу пациентов. Я пациент юбилейный. Думаю, — он задумался, — уже через неделю-другую я буду совершенно здоров.
«Эй, — попытался войти в контакт Виктор. — Эй, Снурли. Ты слышишь меня?»
Он не ответил.
— Это хорошо, — с некоторым сомнением произнесла Турфина. — Хочешь, я каждый день приходить буду?
— Хочу, — сказал Снурли. — Фина.
— Да?
— Ты не сильно обиделась на меня?
Она улыбнулась.
— Нет, разумеется! — произнесла она. — Это ведь болезнь виновата. Причем здесь ты?
— Я… — начал Снурли и не нашел, что сказать дальше.
— Выздоравливай. Через две недели чтоб был у меня.
И она, поднявшись со стула, ушла.
Снурли же откинулся на жесткую подушку и прикрыл глаза.
Виктор решил, что это его шанс.
«Снурли, — сделал вторую попытку он. — Снурли, ты меня слышишь?»
О нет. Он, кажется, засыпает.
Не так.
Мы, кажется, засыпаем.
Чужие веки закрылись, оставив синее пятно на изнанке. Стих шум чужих мыслей. Испарились и свои. «Нам обязательно нужно поговорить», — успел подумать Виктор.
И уснул.
А когда проснулся, был уже вечер. И был настоящий человеческий закат. А на стуле рядом с его кроватью сидел Сеня и нервно посматривал на часы.
— Давно ты тут? — спросил Виктор.
— Неважно, — Сеня робко улыбнулся. — Ты прости меня. Я вызвал перевозку, и вот…
— Ты оказался прав. Знаешь, — решился он, — его зовут Снурли. Алла тоже там есть, только она Турфина с синей кожей.
— Чёрт! — скорчил гримасу Сеня. — Теперь тебя запрут надолго.
Внезапно Виктору стал неприятен закат. Сенина безобидная гримаса обернулась оскалом вурдалака. В голове зашумело: bar-bar-bar.
Шум сложился в слова:
«Чёрт! Опять… Кто-нибудь, закройте окно! Что у Бручила с лицом?»
— Иди, Сеня, — Виктор подавил панику. — Мне нужно отдохнуть. И это… задёрни шторы!
Скоро они остались одни.
«Ты здесь, Снурли?» — позвал Виктор.
«Я здесь… Кто здесь? Почему всё такое странное и ненормальное? Что с моими руками?»
«Теперь ты гостишь у меня. Это мои руки. Это был Сеня, Семён».
«Это был Бручил! Значит, он прав? У меня эта, дере…?»
«…ализация. Ты испортил мне свидание! Ты испугал Аллу. У меня, может, намерения, а ты их разрушаешь».
«Ты кто?!»
«Я — это ты здесь. Ты — это я там. Чего тебя ломает при виде белой кожи?»
«Синяя — живая. После смерти белеет. Ты некрофил?»
«У нас наоборот! — обиделся Виктор. — Алла живая! И тёплая! Я её хочу, а ты мешаешь!»
Виктору представилось, как они поедут с Аллой на море. Он будет сидеть на берегу, на белом горячем песке. Алла будет плавать возле берега в бирюзе прозрачной воды, без купальника, и коситься на него через плечо, и лукаво улыбаться, а он будет смотреть на неё, и никого не нужно будет стесняться, ведь пляж будет пуст, он будет только для них двоих, и не нужно скрывать взгляды или смотреть исподтишка. А потом она ляжет на спину рядом с ним, вытянув вверх руки. Мокрые волосы веером рассыплются по песку, и она потянется сладко и выгнет спину, а он наберёт полные горсти мелких окаменевших ракушек и насыплет горку между её грудей. Солнце будет играть каплями воды на её коже, а потом…
«Хватит, прекрати! — взвыл Снурли в голове, и картинка смазалась и исчезла, и похолодело в животе, а противный жгучий комок выкатился в горло. — Ты так красочно представляешь, я не могу это переносить! Я художник, так не должно быть, а должно быть»…
Пустынный пляж под жгучим голубым солнцем. Оранжевое небо выцвело, стало соломенным. Он лежит на горячем золотом песке, а рядом, возле берега плещется в сапфировой воде нимфа Турфина. Они с морем сёстры, они сливаются вместе, их не различишь. Море тоже синекожее и дышит, только у него нет гривы чёрных волос, лежащих птичьим крылом на плечах Турфины. Море завидует, плещет волной, и Турфина выбегает со смехом, и ложится рядом со Снурли, спиной на горячий жёлтый песок. Вытягивает вверх руки и выгибает спину, а солнце дробится в каплях на её голубой коже. Тогда Снурли набирает полные ладони окаменевших ракушек и насыпает горку между фиолетовыми девичьими сосками. А потом…
«Красиво, — думает Виктор, — совсем, ничуть не хуже! Аллу не уродует синяя кожа, почему же белая, золотистая светлая кожа может испортить Турфину?»
Снурли молчит в своём непредставимом далеке.
А потом пейзаж меняется.
Они стоят посреди мертвенно-белой пустыни. Под ногами пыль, ничем не похожая на обычный золотистый песок; эта — мелкая, сухая, цвета выбеленной кости. Почва твердая, бугристая, с ясно вычерченными холмами и цилиндрическими ямами. Нависает над головой низкое небо, не акварельное, как бывает, а смолистое, густого черного цвета. Его затмевает огромная синяя звезда, окруженная маленькими, колюче-белыми. Виктор глядит на нее. И пытается сделать вдох.
У него не получается. Кислород не просто не хочет входить в легкие — его попросту нет.
Виктор паникует.
"Куда ты нас забросил? Мы что, на Луне?!" — кричит Виктор и вдруг понимает, что дышать не обязательно.
"Здесь мы равны, — объясняет Снурли. — Этот пейзаж одинаково страшен для нас обоих".
Он стоит чуть поодаль, опираясь о базальтовую стенку кратера. Виктор впервые видит его. Коротко стриженные черные волосы, на щеке — след от пореза, сам держится прямо, хорошая осанка… Внешность до боли знакомая, брат-близнец с синей кожей. Будто смотришь на собственное фото, раскрашенное фломастером.
"Это ваша Луна или наша?" — спрашивает Виктор.
"Наша", — говорит Снурли.
"У нас такая же".
"Тогда я ничего не понимаю, — сердится Снурли. — Почему холод и страх мы воспринимаем одинаково, а красоту, тепло и радость — по-разному? Так не бывает. Не бывает так!"
Виктор мучительно размышляет, пытаясь найти путь к решению. Он менеджер, в конце концов; решения — это его хлеб. Виктор опускается на колени, зачерпывает горсть белой пыли. Тонкими струйками она пробивается из кулака.
"Решение, — думает он отвлеченно. — Решение, решение, ответственность на мне, это привычно и даже успокаивает немного…»
Он смотрит вверх.
Массивный шар в небесах — Земля.
Виктор встает на ноги.
"Что будем делать?" — спрашивает Снурли.
"Предлагаю следующее, — деловым тоном отвечает Виктор. — Австралия".
"Что?"
Виктор пытается руками изобразить Австралию.
"Не знаю, как она у вас называется. Хотя нет, знаю, — осеняет его. — Сандис, да?"
Снурли нетерпеливо кивает. Кажется, энергия Виктора передалась и ему.
"Когда в Москве утро, в Австралии уже вечер. Понимаешь? Кто-нибудь из нас — я, например — переезжает на противоположную сторону Земли. Ты спишь, я бодрствую, и наоборот. Мы не мешаем друг другу. Как тебе идея?"
Снурли вздыхает.
"Интересно. Но Турфина со мной в Сандис не поедет, а уж я без неё… куда?"
Виктор осекается.
Действительно. Австралию он взял с потолка, конечно. Можно и вполне реальный Сахалинск предложить — вот только и туда Аллу не заманишь, ей родной город милее. А без Аллы — в самом деле, куда?
Виктор ежится. Окружающий их мертвый пейзаж уже начинает действовать на нервы. Жаль, только тут они могут равноправно говорить… Мысли скачут, крутятся в голове. А что, если?..
Виктор садится на базальтовый осколок и начинается смеяться. Его распирает смех — счастливый смех математика, который только что выудил верное решение из моря формул и данных.
"Отлично, ты в самом деле свихнулся", — говорит Снурли.
"Ты ведь художник?" — перебивает его Виктор.
"И что с того?"
"Измени… эээ… палитру, — с трудом подбирает слова Виктор. — Используй иные краски; пусть безобразное станет для тебя прекрасным. Есть геометрия Лобачевского, а есть палитра… Запутался. Короче, будь импрессионистом!»
Удивление на лице Снурли сменяется (чуть истеричным) весельем.
"Импрессионистом? Да чтобы я занимался подобным!.."
Он замолкает; Виктор хватает его за плечо.
"Сделай это ради Турфины, — говорит он. — И Аллы. Ради всех нас. Нет, ради меня не стоит. Сделай это ради Турфины».
Снурли не знает, что ответить. Он молчит; затем медленно кивает. И говорит — скорее себе, чем Виктору:
"А импрессионизм-то в моду вошел недавно. В качестве эксперимента. И ради Турфины. Но, — язвит он, — но не ради Виктора".
"Идет", — говорит Виктор.
С улыбкой они пожимают руки.
А затем Виктор, не переставая улыбаться, отвешивает Снурли могучий щелбан.
Состыкованные ранее, миры разъединяются, и лунный пейзаж за полминуты растекается сотней прозрачных ручьев; этого времени Снурли хватает, чтобы как следует пнуть Виктора в ответ.
 
…И снова Виктору было не до кофе. Прихлёбывал, не чувствуя вкуса. Глотал, рискуя обжечься. Мычал невпопад в ответ на тихие вежливые вопросы. Ставил чашку, рискуя пронести мимо низенького столика. Смотрел на Аллу. Она сидела напротив, одетая в короткое шелковое платье («маленькое желтое платье!» — вспомнилось), скромно сложив ладошки на бирюзовых, нежно-голубых коленях.
(а, это снова Снурли; сгинь, сгинь отсюда, не мешай!)
Короткое наваждение пропало.
Виктор мотнул головой, будто комара с щеки спугнул. И вновь повернулся к Алле.
В ее круглых глазах были ожидание и испуг. Она не заметила его секундной заминки.
«Ждала, готовилась! Готовилась и ждала!» — простучало в висках торжествующим телетайпом. Желанная, сладкая!
Нет сил терпеть больше!
Стихи.
Юханан Магрибский
Разговор летним вечером в саду
 
Пока, до поры. Все спокойно
в кривых зеркалах моего королевства.
"Заговор" Йовин

Был вечер, и птицы заливисто пели,
и сад задыхался от запахов пряных,
под сенью каштана скрипели качели,
и тучи клубились в отсветах багряных.
 
Посыпаны белою мраморной крошкой,
меж старых, разросшихся яблонь и вишен
плутали по саду хмельные дорожки,
и шелест шагов был отчётливо слышен.
 
То двое гуляли по старой тропинке
(черёмуха сводом смыкалась над нею,
свисали лиловые гроздья коринки, и
пахло корою, землёю и хмелем).
 
И нехотя, словно нарушить молчанье
не легче, чем солнцу тонуть в багряницах,
один произнёс, будто вскользь и случайно:
"Вы знаете, отче, мне что-то не спится".
 
Потом помолчал и добавил: "Ночами
мне душно и сердце тревожат сомненья —
в своих же делах, за своими речами
то подвиг мне видится, то преступленье".
 
И медлил с ответом священник угрюмый,
и камешки чёток стучал друг о друга,
шептали молитву беззвучную губы,
и бусины пальцы гоняли по кругу.
 
"Ты душу облегчи, — он тихо ответил, —
Тревоги пугаются света дневного".
И нежно касался черёмухи ветер,
и сумрак спускался тяжёлым покровом.
 
"Так знайте: недавно вернулся с победой
ко мне полководец, собрат по оружью,
в сраженьях и войнах сближали нас беды,
но лавра венок — как он голову кружит!
 
Приходят доносы (а слухам нет края!),
что круг недовольных собрался в столице,
и друг мой беспечный задумал восстанье,
и перечень — лица… знакомые лица.
 
…Нет, я не посмел говорить с ним открыто:
он пел, он смеялся, он мил был и весел —
а вдруг невиновен? А вдруг не забыты
святой нашей юности битвы и песни?
 
Врачи говорят: что болезнь лучше сразу
прижечь, а не то тяжелее расплата.
Сегодня же ночью — я отдал приказы —
их схватят и бросят в тюрьму, в казематы!"
 
Закат отпылал — в полумраке лиловом
разгульному ветру дышалось вольнее,
с реки доносило прохладу, и снова
тревожною рябью шептались сомненья.
 
"Так благословите же, отче, прошу вас!" —
воскликнул король, но молчанье ответом.
Как стало темно! Как внезапно вернулась
решимость: "Эй, стража! Скорее!" — да где там...
 
Меж рёбер, под сердце, сомненья решая,
неся избавление и искупленье,
вонзилась холодная, острая, злая
и льстивая смерть.
 
Разметав донесенья
и стройный порядок отчётов расстроив,
случайно ворвавшийся ветер резвился,
и старый слуга на пороге покоев
молитву шептал и украдкой крестился.

Kartusha
Полёт

То ли в поле бродит пыль табуном,
То ли в зареве закатном горит,
Распустивши юны косы, огнем
Колосится рожь, пшеница искрит.
 
Рассыпая золотые листки,
Клен согнулся, отправляя привет
Солнцу, нежно ночь сжимает в тиски
Трепет ветра, шелестящего вслед.
 
Там, за серой пеленою дождя,
Из туманов безымянных болот
Сердце гонит по дороге меня,
Отправляя в журавлиный полет.
 
Разошлись широкие берега.
На пригорке, где крапива растет,
Я стою, и манят вдаль облака,
И кукушка одиноко поет.
 
Шевцова Анастасия
***

Вытканы в кружеве листьев полночные звезды,
Сизый туман волной омывает травы…
Может быть, мы вернемся, пока не поздно?
Выберем путь широкий и полный славы?
Ветер несет прохладу, и ночь темнее —
Перед рассветом многим бывает страшно…
Долго ли будешь ждать от судьбы знамений?
Слышишь меня? Разве это еще так важно?
Ты мне кивнешь и тут же опустишь очи…
Росы при лунном свете еще прозрачней!
Скоро конец последней для лета ночи —
Жаль, я теперь от боли уже не плачу.
Тенью бесшумной ступая по мху и листьям,
Выйдет олень навстречу из темной чащи.
Вот тебе знак — лес тебя призывает к жизни!
Пусть она будет краткой, но настоящей.
Замок родной белеет в рассветной стыни…
В окнах лучи разбились, окрасив алым!
Власть избирая, будешь ты как в пустыне
В гуще толпы. А твой путь назовут кровавым.
Осень корону леса слегка поправит —
Рыжим плеснет на клены и желтым в травы.
Тот, кто не ради славы народом правит,
Будет всегда для черни во всем не правым.

 
Чудовище Джет
Бездна
 
Ты возвращаешься поздно,
Идёшь один.
Не разбирая дороги,
На красный свет.
Я закрываю глаза
И спешу вослед —
Слышу открытую бездну
В твоей груди.
Пальцы твои холоднее
Полярных льдин.
В косах растрепанных —
Снега шального горсть,
Ты не заметишь.
Тобой управляет гость —
Бездна,
Открытая настежь
В твоей груди.
Что у тебя случилось —
Не мне судить.
Рамки незримые —
Каменная стена.
«Даже не думай,
Тебе не дано познать» —
Шепчет открытая бездна
В твоей груди.
Как рассказать ей,
Что скоро
Придут дожди,
Ливни,
Рождённые в тёплом
Родном краю,
Вешние запахи,
Яркий и сладкий юг,
Слышишь,
Открытая бездна
В твоей груди?
Я разгадал,
Отчего так сдавило
Грудь.
Где укрывается
Приворожённый
Знак —
Семя сомнения.
Твой изначальный
Враг.
Пустишь меня?
В сердцевину,
В самую
Суть.
 
Свобода
 
Манит открытое настежь
Окно —
Небо,
Как зеркало,
В мутных разводах,
Ветер холодный
И привкус свободы.
Завтрашний день,
Обернувшийся сном,
Прошлое рушит
Не хуже измены,
Как метастазы
По ткани мечты —
Медленно,
Плавно,
Без боли почти.
И подоконник —
Мой край Ойкумены,
Берег,
Порог,
Корабельная снасть.
Ноги дрожат
В полушаге у цели…
Пахнет
Бессмертием
Мокрая зелень…
Чтоб полететь —
Надо просто
Упасть.

Проза. Фэнтези. Эрна Хэл. Сказ об Огняне-княжне да Огнеяре-удальце
В стародавние времена случилось это.
Княжил тогда в землях пращуров наших Всеслав, великий воин — удачлив был и тороват. Благоволили ему боги, даровали ум острый да отвагу в сече, сметку в делах. И прирастала держава в княжение его землями, скотом и прочим добром. Сытная и благостная жизнь наступила во владениях князя и нечего стало просить людям у богов. Зарастать стали дороги к святилищам, а Всеслава-князя и вовсе гордыня непомерная обуяла — решил он, что все блага державы его — от ума, смекалки и удали его. Затмила гордыня разум княжеский. Повелел Всеслав не носить боле даров богам, не чтить волхвов-ведунов, а после и вовсе приказал святилища пожечь, идолов намоленных огню предать.
Не возроптали раздобревшие от сытой жизни люди, исполнили волю княжескую в точности. И разгневались боги на народ неблагодарный, отвернулись от него, закрылись ворота в Вирий. Запретил Отец-Небо детям своим спускаться в Явь, просьбам людским внимать, мудрость и благо даровать. Так и стали жить — люди своим умом да силами, боги — своими заботами.
Да только не все запрет, как закон непреложный, приняли…
Был у Отца-Неба один из младших сынов — Огнеяр-удалец. Балагур, весельчак, непоседа. Томно стало ему за стенами да закрытыми дверями, тоскливо да дремотно — решил он нарушить отцов запрет, спуститься в Явь. На людей посмотреть, князю неблагодарному шкоду какую учинить. Молод был, горяч — не зря Огнеяром звался.
Темной ночью в облике невидимом пришел он к терему княжьему и совсем уж было собрался подпалить его — да увидел в светелке девицу. Сидела за прялкою, напевала негромко. Голос чистый, звонкий — как ручеек, собой пригожа, коса русая до пояса. Дрогнуло вдруг сердце Огнеяра-удальца, позабыл он, зачем пришел к терему. Закрутился юлой, обратился облачком искр огненных, да так в окошко и скользнул.
Вспыхнула ярко лучина в светелке, пламя мало не под потолок взметнулось — охнула девица, глаза рукой прикрыла. А как руку отняла — в светелке парень молодой да пригожий стоит, улыбается.
— Не бойся меня, — говорит. — Ничего худого я тебе не сделаю.
— Не боюсь я, — отвечает девица. — Только кто ты да как попал сюда?
Усмехнулся молодец.
— Огнеяр я, Отца-Неба сын. А пройти могу, куда захочу.
Полюбилась Огнеяру девица, и он ей люб да мил показался. Стал он с тех пор к княжне в час ночной захаживать, про Вирий светлый да богов рассказывать, премудростям разным учить: травы ведать, языки птичий да звериный разуметь, с огнем ладить.
Стали замечать мамки да няньки, да девки сенные — переменилась княжна. Раньше все с подружками в хоровод — а теперь в лес одна ходить повадилась, мамок да нянек прочь от себя гонит. А то сядет в светелке с книгой или травы свои перебирает. Иной раз вроде как говорит с кем, а зайдешь — и нет никого. Да еще — лучина теперь у нее в светелке бесперечь горит, даже днем светлым — и ластится к ней огонь, ровно кот-мурлыка. Она руку протянет — а пламя так к ней и льнет. И не обжигает ее, не вредит никак. За то прозвали люди меж собой княжну Огняною.
Шептаться люди стали — неладно что-то с дочкой княжьей. Никак в ведовство ударилась, волю отцову нарушила. Ведуны-то законом княжеским смертью казнены должны быть. Дошли шепотки те до Всеслава-князя. Пришел он к дочери в светелку, да едва вошел — закрутился посреди горницы столб огненный да в окно и канул. А дочь вслед ему смотрит. Стал князь ответа у Огняны требовать — что это за диво. Княжна без лукавства все отцу поведала: про Огнеяра, сына Отца-Неба, про Вирий светлый, про огонь чистый. Разгневался князь на дочь непокорную, велел ослушницу в сруб заточить, охрану приставить — посидит пусть, одумается.
Да только стали гридни, сруб охранявшие, докладывать: что ни вечер — взвивается над крышей столб из искр огненных, лентой растекается, да под стреху и ныряет, а под утро — обратно. Еще и вокруг гридней покрутится, хохочет глумливо.
Тут уж в голос люди про княжну-ведьму заговорили. Помрачнел князь, почернел от горя, да только деваться некуда — закон сам писал и един он для всех.
И повелел князь — обложить наутро сруб хворостом и подпалить. Так и сделали — по слову княжьему. А как занялся огонь — закричала страшно княжна. Это-то пламя неподвластно ей оказалось — злое оно было, палаческое.
Но лишь только начала проваливаться крыша — закрутился над ней столб искр, нырнул внутрь — и увидели люди: вышли из пламени, за руки держась, Огняна-княжна да Огнеяр-удалец. Вышли — да искрами золотыми и рассыпались.
 
***
Огнеяр с Огняной, сказывают, все где-то здесь, по Яви бродят — не принял Огняну Вирий, и Огнеяр туда не вернулся.
…С той-то поры стоит девке с парнем влюбленным у костра сидя угли ворохнуть — взовьются искры облачком да в две фигуры и сложатся. Знак это верный — любят друг друга, стало быть, по настоящему.
Проза. Фэнтези. Фиал. Соленое море
Ее мягкие губы невесомо касались моего виска. Золотисто-русые локоны щекотали шею. Я вдыхал воздух, пропитанный пронзительной свежестью с цветочными нотками. Она тихонько смеялась и несла всякую чушь про летающих рыб, теплую воду и огромные звезды, что ночуют в море.
Я был в ее мире, я жил ее жизнью, и… я больше так не мог. Но мне казалось, что весь этот мир развалится от одного неверного движения, слова, взгляда. И я молчал.
Она перекатилась на спину, нежась в закатных лучах на теплых досках пирса.
Каждый вечер солнце бликовало на ее удивительных кудряшках, отражалось в мелких пылинках, плывущих в небо, дрожало радужинками меж сомкнутых темных ресниц. Но днем я ни разу не видел здесь солнца — лишь огромные кучевые облака плыли по золотисто-прозрачному небу, источая ровный, чуть мерцающий свет. А за ними виднелись пушистые блеклые звезды. Ночью облака уходили, небо темнело, и звезды светили ярче, звенели, перешептывались и иногда фырчали. Часто они отрывались от неба, менялись местами, играли в замысловатые игры и даже спускались вниз, посыпаяя все вокруг пыльцой. Можно было часами лежать на пирсе и не думать ни о чем, кроме пушистых звезд.
— Ты идешь плавать? — ее голос разметал мысли.
Я лишь покачал головой — я не любил купаться в ее море. И она это знала.
Она улыбнулась и побежала к дальней оконечности пирса. У самого края она сбросила полупрозрачное шоколадное платье, обнажив бронзовую кожу, обернулась ко мне, помахала рукой и прыгнула в воду.
Закрыв глаза, я представил, что плыву рядом.
Вода ее моря всегда была теплой и чуть кисловатой на вкус, как недозрелый фрукт. Она пахла свежестью и совсем чуть-чуть незнакомыми мне цветами. Невесомые струи обволакивали тело. Глаза слепило заходящее солнце, и вокруг плыли отражения кучевых облаков — будто паришь в небе.
— Опять мечтаешь о своем?.. — я открыл глаза и увидел, что она стоит рядом, с ее волос и прилипшего к телу платья капает вода, а карие глаза блестят, отражая солнце.
Мне невообразимо сильно захотелось ее обнять. Я потянулся, но она ускользнула, как делала тысячу раз, и искристо засмеялась.
— Хочешь яблоко? — неожиданно серьезно спросила она.
Я вновь покачал головой — я ненавидел кислые зеленые яблоки. И она это знала.
Все так же забавно подпрыгивая, она побежала в домик. Он был здесь же, рядом, на ее многокилометровом пирсе.
Я отчетливо представил, как осторожно она открывает рассохшуюся деревянную дверь, увидел начищенную кухню, побелевший от времени стол, мягкую кровать с пушистым одеялом. В ее доме всегда был порядок и уют.
Над ухом раздался веселый хруст, и воздух наполнил запах зеленого яблока.
Она сидела рядом, спиной к солнцу, едва касаясь скрещенными ногами теплой воды. И вдохновенно жевала яблоко.
— Я ухожу, — против воли вырвалось у меня.
Она перестала жевать, перевела взгляд чуть влажных прекрасных глаз на меня, затем вновь посмотрела на горизонт. Туда, где небо уже начинало темнеть, где не было облаков и вспыхивали звезды.
— Почему? — спросила она и еще раз громко откусила яблоко.
— Я не могу жить в твоем мире, здесь все, как хочешь ты! — я не хотел, но мои слова сочились раздражением.
Она удивленно улыбнулась, не прекращая жевать:
— Конечно, это же мой мир!
— Но тебя совершенно не интересует, что же нравится мне! Чего бы хотел я! Я не могу купаться в море, которое пахнет… яблоками! — я вдруг отчетливо понял, что эта смесь кислоты и свежести до ужаса напоминает запах зеленых яблок.
— Тогда тебе нужно создать свой мир, — она доела огрызок, а хвостик кинула в воду.
Он медленно погрузился в пучину.
— Но я не могу этого сделать здесь! — я уже почти кричал.
— Почему? — она оторвала взгляд от горизонта и вновь смотрела мне в глаза.
Она была прекрасна! Мне так хотелось ее обнять, поцеловать, сказать, что я пошутил и остаюсь с ней навсегда, но… я больше не мог!
— Потому что здесь все всегда так, как хочешь ты… — обессиленно прошептал я.
Она легла на спину. Солнце село, и в ее глазах отражались пушистые звезды.
В моей груди закипала ненависть:
— Как ты можешь жить в мире, где нет других людей? Где твои друзья, родные, родители? Где?!
— Здесь есть ты, — она потянулась как ни в чем не бывало, словно я не кричал на нее сейчас. — А к друзьям и родным я часто хожу в гости. Помнишь, на той неделе мы плавали на остров? Это нормально, так живут все люди. Я просто самодостаточный человек…
— И тебе все равно, уйду я или нет?! Да ты не просто не умеешь любить! Ты эгоистка! Живешь в своем идеальном мире, и тебя не волнуют ничьи проблемы! Тебе тепло, вкусно и хорошо здесь!
По небу прошлась черная молния, по воде нездоровая рябь, подул холодный ветер. Она нахмурилась и перекатилась на бок, чтобы видеть меня.
«Все, — подумал я. — Мир рухнул!»
Но морщинка на лбу быстро расправилась, море успокоилось, с неба сорвалась крупная звезда и нырнула с довольным урчанием.
Она улыбнулась.
— Ты поймешь меня, когда построишь собственный мир. Тогда приходи. Тогда у нас, быть может, получится… — ее голос сливался с воздухом ранней ночи и звенел в ушах, усиливаясь стократ.
— Ты сумасшедшая, — выдохнул я. — Я ухожу. Прощай.
Я поднялся, стряхнул с коленей звездную пыль.
— Неужели тебе не жаль меня отпускать?! Ты не проронишь ни одной слезинки?! Ты бессердечная! Ты не любишь меня!
— Я люблю тебя. И потому отпускаю. Это же твой выбор. Тебе здесь плохо, а как можно неволить тех, кого любишь?
Я хотел еще что-то сказать, но лишь махнул рукой и пошел прочь, к далекому настоящему миру.
— А если я заплачу, море станет соленым… — прошептала она.
Я очень хотел обернуться, но не стал. Я просто шел вперед и вскоре увидел землю.
Воздух пах солью, тиной и рыбой. Настоящий мир пах свободой.
Я обернулся в последний раз.
 
Далеко-далеко, у самого края пирса, она танцевала в лучах заходящего солнца так, как будто ее никто не видит.
Как после ранней ночи может опять наступить закат?!
Последняя волна ненависти к ее миру растворилась в легком сожалении. Я знал, что мне остался последний шаг на землю, и я больше уже никогда не смогу вернуться в ее мир…
Я колебался пару мгновений, а потом все-таки сделал этот шаг, и… на меня обрушился мир с многоцветьем красок, запахов, звуков. Оборванные дети в полосе прибоя, снасти, полные рыбы, пьяные рыбаки, счастливые парочки, смеющиеся подростки и рыдающие от горя одинокие люди. Я попал в мир неподдельной любви, предательств, в мир взлетов, падений, ошибок, друзей и врагов, убийц и жертв, и добропорядочных граждан. Мне было страшно оборачиваться. Я знал, что за спиной уже нет пирса. Но я все-таки подошел к воде, посмотрел на заходящее солнце, опустил руку в прибой, и морская пена зашипела вокруг сомкнутых пальцев. Я поднес их к губам…
Море было соленым.
Проза. Фэнтези. Субботина Наталья. Пустоцвет
Я шагал по центру Стакрэнда, временами морщась от запаха нечистот, забивающего ароматы липового цвета, сдобной выпечки и свежей хмеры. На улицах было немноголюдно: весть о приходе Вечного путника, передаваемая пугливым шепотом, уже облетела Срединный город. Редкие прохожие при виде розы ветров на моей щеке шарахались в стороны и вжимались в каменные стены, стараясь оказаться как можно дальше от Одинокого. Плевать я хотел на это. Все помыслы занимала предстоящая всего через пару дней встреча с Лирной. Спустя долгие луны скитаний я шел домой. В город завернул лишь затем, чтобы купить подарки моей звездоокой. И нашему малышу. Я пощупал рукой драгоценное письмо с известием о рождении сына, хранившееся у сердца, и не смог сдержать счастливой улыбки. Скоро я их увижу! Пусть ненадолго, пусть вскоре придется снова уйти… но я их увижу!
— Север? — я вздрогнул, услышав знакомый голос, и оглянулся.
— Здравствуй, Север. Ты помнишь меня?
Я помнил… Она совсем не изменилась за прошедшие девять весен. Все такая же юная, свежая, как росистое утро. Женщина-ребенок. Вечноцветущая.
 
…Впервые я попал в Стакрэнд, когда мне было четырнадцать, спустя несколько лун после принятия Клейма одиночества. Полный кошелек оттягивал пояс, но за целый день я не купил и половины того, что мне требовалось. Получив у таинника первое в жизни жалованье, бродил по городу, низко опустив голову, но слишком короткие волосы все равно не скрывали клейма. Повсюду натыкался на полные страха взгляды, как на стены, и не осмеливался спросить дорогу у торопившихся убраться с моего пути прохожих. Торговцы, в лавки которых я заглядывал, покрывались потом, заикались и спешили вывалить все товары на прилавки, готовые отдать их бесплатно, лишь бы скорее избавиться от моего присутствия. Люди не смели отказать в просьбе Вечному путнику — и ненавидели меня. Я чувствовал это нутром, ощущал кожей — и платил не скупясь и не торгуясь, наивно надеясь что-то изменить. Потратил половину годового жалования на самые обычные сапоги и куртку, легко отдал полновесный солден за кружку воды и тарелку жидкой похлебки… Плутая по незнакомым улицам, оказался у Дома цветов и долго стоял под окнами, не решаясь войти.
Крон, мой предшественник, часто наведывался в Школу и много рассказывал о мире за ее стенами. Он презрительно кривился при любом упоминании чуда любви, зато бесстыдно живописал подробности общения с обитательницами «Цветников». И мне, юнцу, терзаемому любопытством и смутными желаниями, конечно, хотелось побывать в подобном заведении. Но теперь, видя, что горожане сторонятся меня точно так же, как и безграмотные крестьяне, с горечью осознал: Одинокому не будут рады нигде. Я уже собирался уходить, чтобы до темноты покинуть город и устроиться на ночлег в лесу или в поле. Где угодно, лишь бы подальше от людских глаз.
— Здравствуй, путник, — услышав мелодичный голос за спиной, обернулся.
В двух шагах стояла девушка в простеньком полотняном платьице. И улыбалась. Никогда прежде мне не доводилось видеть подобной красоты. Совсем юная, моя ровесница, она была подобна хрупкому цветку. В распущенных светлых, почти белых волосах играло солнце, как блики на воде; по-детски чистое личико с большими голубыми глазами и чуть курносым носиком словно светилось изнутри… И ее улыбка — потрясающая, обаятельная, теплая улыбка была адресована мне. Несмотря на Клеймо.
— Не желаешь ли провести со мной время? — она слегка отодвинула ворот, демонстрируя правую ключицу. У нее тоже было клеймо: цветок лотоса. Знак продающих тело. Вечноцветущих.
— Почему? — спросил я, вглядываясь в ее лицо, но не находя на нем признаков страха. — Почему ты подошла ко мне?
— Ты мне понравился, — просто сказала она и, не дожидаясь ответа, взяла меня за руку.
Вопреки моим ожиданиям, девушка повела меня не в Дом цветов, а к трактиру неподалеку. Толстый трактирщик в мятом переднике весь затрясся, едва мы переступили порог, и так побледнел, что, казалось, рухнет в обморок. Но что мне было до него, когда теплая ладошка сжимала мои пальцы?
Она была очень искусна. Опытна. Но я не понимал этого — просто был счастлив. «Шаэнн…» Задыхаясь от восторга и нежности, шептал ее имя, упивался запахом ее волос, сладостью тела. Мальчишка, мнящий себя мужчиной, я вообразил, что влюблен. Потому что впервые познал женщину. Потому что она была прекрасна. Потому что она мне улыбалась.
 
Ночью я проснулся в постели один, подушка Шаэнн уже остыла. Ее замшевые башмачки стояли у кровати, плетеный пояс висел на спинке стула, но самой Вечноцветущей в комнате не было. Я нашел ее на лестнице. Девушка спала, прислонившись к стене и трогательно обнимая обтянутые подолом колени. Роскошные волосы, рассыпавшиеся по плечам и грязным ступеням, в свете свечи были как расплавленное золото.
— Шаэнн? — я присел рядом и нежно поправил прядку, упавшую ей на лицо. — Что случилось?
Она сонно улыбнулась, прижав ладошкой мою руку к своей щеке, медленно открыла глаза… и со сдавленным криком отшатнулась.
— Ты боишься меня? Думаешь, я пью твою жизнь? — догадался я. — Глупая… — поставил подсвечник на ступеньку, привлек ее к себе, обнял за плечи.
Я рассказывал о силе любви, побеждающей Дар, цитировал строки из Книги дорог… Глупо было верить, что первая же встреченная девушка окажется той самой — единственной, кто сможет остаться со мной навсегда. Но я был зеленым юнцом, уставшим от одиночества. И очень хотел верить. Ремесло Шаэнн меня не смущало: тех, кто сам выбирает судьбу, не клеймят, как скот. Но ее жизнь, в отличие от моей, можно было исправить. Казалось, все так легко решить, надо всего лишь рассказать, объяснить.
— Прости, — прошептала она, когда я замолчал. — Прости, я не смогу любить тебя. Я уже… я…
— Зачем тогда ты пришла? — я отстранился, посмотрел ей в глаза. — Тебя заставили… быть со мной?
— Нет, — Шаэнн опустила взгляд. — Я сама. Люди говорят, ты очень щедр…
— Тебе так сильно нужны деньги?
— Не мне… — она запнулась. — Один человек — очень, очень хороший человек — в беде, — она решилась поднять на меня глаза, в них стояли слезы. — Он продал себя на галеру. Чтобы выкупить меня из Дома. Если через два дня… если я не успею, его увезут — далеко, к морю, — и мы больше не увидимся.
— Ты любишь его, — я все понял.
Первое настоящее разочарование — это очень больно. Ничто не ранит сильнее, чем осколки разбитой надежды. Даже такой — наивной, несбыточной. Глупой.
Я дал ей денег — больше, чем требовалось. Отдал все до последнего солдена и ушел не прощаясь…
 
Теперь Вечноцветущая стояла передо мной — ничуть не повзрослевшая, точь-в-точь такая, как тогда, лишь одета иначе: платье из дорогого шелка, драгоценные каменья в волосах… Но воспоминания о былом не вызывали сожалений. Останься она со мной — и я никогда не встретил бы свою Лирну, мое звездоокое чудо.
— Здравствуй, Шаэнн. Ты снова подошла к Одинокому?
— Я больше не боюсь тебя, Север, — она усмехнулась. — Твой дар ведь не тянет жизнь сразу.
— Раньше ты этого не знала…
— Обществу, в котором я теперь вращаюсь, известно о вас больше, чем простолюдинам. А где есть знание — нет места предрассудкам, — я мог поспорить, но не стал. — Ты злишься на меня?
Я улыбнулся:
— Нет, Шаэнн. Я тебе благодарен, — она удивленно приподняла искусно подведенную бровь, и я пояснил: — Ты научила меня, что любовь сильнее страха смерти.
Она перевела взгляд на мое предплечье, провела изящным пальчиком по орнаменту брачного браслета.
— Ты все-таки нашел ее… Я рада за тебя.
— А ты? — на ее руках браслетов не было. — Успела тогда?
— Успела. Спасибо, ты очень помог, — она грустно улыбнулась. — У него все хорошо, недавно женился…
— Мне жаль, — искренне сказал я.
— Не надо, все правильно. Знаешь, почему нас зовут Вечноцветущими?
— Вы не стареете.
— Да. Всю жизнь цветем — но не плодоносим… Пустоцветы, — с горечью сказала Шаэнн. — А она родит ему ребенка.
Мне было жаль ее — прекрасную, вечно молодую, судя по всему — богатую… Мы тепло попрощались, как старые друзья — по крайней мере, мне казалось, что друзья прощаются именно так. Возможно, когда-нибудь встретимся. Прежде чем скрыться за углом, Шаэнн обернулась:
— Запомни еще кое-что, Север: даже настоящая любовь иногда заканчивается.
Я с улыбкой покачал головой. «Этого не может быть, Шаэнн. Настоящая любовь — вечна. Надеюсь, ты это поймешь».
Проза. Фэнтези. Мааэринн. Вихря
Вот она опять — худая, юркая, как хорек; перепачканная мордашка, босые ноги в цыпках, в спутанных рыжих космах — сухие травинки. Вихря, маленький деревенский подкидыш. Нашлась как-то у околицы, да и осталась — у вдовы Харитиньи на сеновале ночует, Харитинья же ее и подкармливает.
«Глупая баба, — думал Богдан. — Своих четверо, вечно голодных, а она еще эту пигалицу ни на что не годную пригрела…»
У самого Богдана своих не было. И чужих почти не осталось. Это раньше Богдан по-иному жил… был он воином прославленным, да и женихом из самых видных, чего уж скромничать. И просватали за него не какую-нибудь деревенскую девку, а дочь самого князя — Любушку. «Эх, Богдан! Мне б таких молодцев, как ты, хоть сотню — никто б перед князем Доброгневичем глаз не поднял — весь белый свет мне бы покорился!» — сказал князь. И благословил дочь. Богат тогда был Богдан. И деньгами богат, и дружеской верностью, и жениной любовью. Да только это все давно было — так давно, что и поминать не стоило. С тех пор вон и голова поседела, и богатство порастратилось, и слава воинская забылась. Всё забылось, всё обветшало, только цветы на жениной могилке свеженькие раскрылись. Да три холмика рядом травой зеленеют — детки. Как было напророчено — так и вышло: трое сыновей родилось, да ни один десяти лет не прожил.
А соплюху эту рыжую, Вихорку, Богдан давно заприметил: повадилась в его саду яблоки красть. Захарка-садовник все изловить обещался, да не мог. Погонится — а малявка под забор и в крапиву. Поди вытащи её оттуда! Но вот замечать стал Богдан: как девчонка яблоки таскать начала, так они ровно сладше сделались, сочнее да запашистее. А тут вышел, глядит — дерево само к рыжей Вихорке ветви, словно руки, тянет.
— Вихря, эй!
Девчонка вздрогнула пугливо и оглянулась. Глаза выпучила, большущие, как трава, зеленые. «Вот точно такие глазищи», — припомнил Богдан и плюнул под ноги.
— Вихорка, поди-ка сюда.
— А не прибьешь, дядя? А то если бить будешь — так я лучше сбегу. Тебе, старому да толстому, меня в жизнь не догнать.
— Ишь ты, бойкая выискалась. Старый я да толстый… а ну иди, бить не буду. Тыквы пареной с пшеном хочешь?
— Тыквы? — рыжая головенка хитро склонилась к плечу. — А на меду?
— На меду, на меду… это где ж ты мед-то пробовала, босоножка?
— А там, — девчонка махнула рукой в сторону дальнего леса. — Когда еще мамка кормила.
— А теперь твоя мамка где?
— Не знаю… — она вдруг как-то обмякла, губы изогнулись коромыслом, а глаза слезами налились. — Проснулась — и нет ее… не знаю…
Чтобы этот рыжий бесенок плакал? Богдан даже смутился.
— Ну-ну, не реви, пошли лучше тыкву есть.
В горнице было свежо и прохладно. Кухарка уже подала обед и тихонько поодаль ждала, чего еще прикажут.
— Что стоишь столбом? — свел брови Богдан. — Не видишь: гостья у нас. А ну подай ей каши миску да мёда с маслом. Да молока свежего не забудь и хлеба ломоть.
Вихря, прячась за хозяйской спиной, тихонько прокралась к столу, юркнула в дальний угол, забралась на лавку и притихла. Богдан подвинул девчонке полную миску горячей каши и вдруг спросил:
— А вот хочешь ли, Вихря, я тебе сказку расскажу? Ну да хочешь — не хочешь, а слушай, пока рот набит.
Задумался Богдан, с чего бы начать, а девчонка во все глаза на него уставилась, ждёт.
— Я тогда не то что теперь был: старый да толстый — скажешь тоже!.. Голова хоть и седая, а в седле-то я крепко держусь! Так вот, был я тогда у князя нашего, Доброгневича, на службе. Конь подо мной ходил добрый… из лука-то я и теперь метко бью, да и палашом рубиться могу — а чего ещё князю надобно? Он в ту пору свару затеял с Миройкой южным — вот и набирал молодцов в войско. До реки мы пешим ходом добирались. Две седмицы шли. Грозное у нас войско было! Да что сила воинская, когда враг твой — солнце палящее да путь нелегкий? Идём, а поклажа к земле тянет, пот глаза застит, кругом сушь, что в пекле… ну так вот — добрались мы до берега речного и лагерем стали. А той землей как раз брат князя нашего правил. Уж не знаю, по дружбе ли, али ещё как, но он ладьи нам дал, чтобы вниз по реке сплавляться. Ладьи-то так себе были — на них только купцам и ходить, да я тогда в судах совсем не смыслил. Погрузились мы в лодки — коней по сходням завели, паруса подняли — и в путь двинулись. Сколько шли по реке, уж и не упомнить… да и упомнишь тут разве, когда вода от прямо жаром горит — не взглянуть! Только ночью и отдых. Но шли довольно — и мы пообвыкнуть успели, и кони фырчать да взбрыкивать перестали… ты ешь, ешь — чего рот разинула?
Ну так вот… раз как встали на берегу лагерем — а по ту пору сквозь лес плыли, ни пешему, ни на конях не пройти — зовет меня сам князь (а я-то уж тогда полсотней начальствовал) да говорит: нужно, мол, моим молодцам вперёд войска уйти, путь разведать. Приказ важный, правильный — вдруг засада разбойничья или вражья? Не дело всему-то войску в неё угодить.
Так вот и оказались мы на трёх ладьях впереди прочих. В лагере пока передышка: они и коней выгуливают, и суденышки свои утлые латают, где прореха какая. Так что мы далече уж от них ушли. Идут лодки — вода спокойная, только мелкая рябь пробегает. И солнце жарить перестало. Благодать. А вечером мы к берегу пристали, чтобы, значит, ночь скоротать, да утром дальше пуститься. Шатер раскинули, костры, как водится, зажгли — похлебки горячей сварить… глядь — три бочки браги схватили из личных княжеских припасов. Видно, случайно. Ну, мы порядок знали: хмельное — в сторону, и стали на ночлег устраиваться.
Лес по берегу темный, незнакомый, с виду — нехоженый. Ребята круг лагеря порыскали — а были у нас и такие, что испокон по лесам шастали, охотой промышляли — то же сказали: нет тут разбойников, вообще людей нет.
Мои ратники отужинали и спать полегли. Одни дозорные остались.
Только поспать-то мне не дали в ту ночь. Не разоспался еще, как будит меня дозорный — чернявый такой, суетной, меж собой мы его Жуком прозывали, а имени я теперь и не вспомню. Трясет за плечо, на реку указывает, а сам пальцем грозит, молчи, мол, воевода. Я сперва глянул: луна светит, вода плещет, ночь как ночь — выругать шутника хотел, а потом пригляделся получше и только рот разинул. Слетелись к берегу птицы — крупные, черные, ровно вороны, поодаль от стана нашего широким кругом на поляне расселись и начали перьями трясти. А перья-то с них посыпались, в стороны полетели… и сами они выросли, поднялись. И вот уж не птицы, а молодцы на поляне, собой статные и при оружии — кольчуги серебром играют, у одних за спиной луки белеют да полны тулы стрелами щетинятся, у других — мечи на поясе. А после в середку круга иная птица слетела, поменьше и ровно серая. Сесть не успела, обернулась девой юной, да такой красавицей, что и в сказках нечасто поминается.
Жук-то мой, храбрец-вояка, перетрусил:
— Что ж это такое, воевода? — шепчет. — Нечисть на нашу погибель пожаловала или птицы райские с добрыми вестями?
— Вот у них мы и спросим, — говорю, а сам навстречу поднимаюсь.
Но тут дева меня увидела, уставилась глазищами… а глаза у нее и не темные, но жгут жарче огня; и не светлые — но до костей промораживают. Я пока ей в очи-то глядел, не заметил, как она близко подошла: глазищи — зелень, косы — медь. Платье на ней — что вода струится, насквозь светится, а под ним — нагая, бесстыдница… И вороны ее ни на шаг не отстают.
— Будь здоров, Богдан-воин, — молвила девица. — Как спится тебе на сырой земле, на росистых травах? Не жестко ли, не холодно?
Я, хоть и оробел сперва, а не растерялся.
— И тебе блага, дева-птица, — отвечаю. — Жестко спать мы, княжьи люди, привычные, а вот красы такой прежде видеть не доводилось. Да и чудно мне: ты меня по имени величаешь, а я твоего не ведаю. Кто ты будешь, гостья? И кто эти молодцы — твои ль они, или ты — их?
— Гостья? — рассмеялась она, словно зимний родник по наледи зазвенел, — Не я тут в гостях, Богдан-воин, а ты непрошеным явился! Молодцы эти — лесного государя стража, сама я — дочь его младшая, любимая. А имени моего знать тебе не надобно — много власти заберешь.
Тут Жук мой совсем от страха потерялся. Бухнулся девице чудной в ноги, подол в лапищи сгреб и запричитал:
— Матушка-государыня! Не погуби! Не со злом мы в угодья твои сунулись — мы Миройку-злодея воевать идем, а в лесах нам и нужды нет!..
И так кричал, паршивец, что весь стан перебудил. Начали мои ратники глаза тереть да озираться.
А царевна лесная только смеется:
— Да зачем мне губить тебя, дурачок! Я проведать пришла. Нечасто в наши дебри люди захаживают, а тут вы на ладьях. Вот и захотелось мне глянуть — каковы?
Тут уж я не упустил… что, рыжая, не веришь? А вот зря ты не веришь — дядька Богдан тебе не тот врун, что в нашем ручье говорящего осетра поймал. Как было, так все и сказываю.
Ну вот и говорю я, значит:
— Нет, говоришь, зла у тебя к людям, царевна? Тогда не откажись хлеб с нами преломить и вина нашего отведать. Кто от единого хлеба вкушает, те перед богами — братья, ведают ли об этом в твоих лесах?
— Что ж, Богдан-воин, — ох, и хитро она тогда улыбалась, — мирным гостям мы всегда рады. Преломлю с тобой хлеб и вина выпью, угощай.
Ребятам моим только кивни — вмиг скатерти настелили, яства, чем богаты, разложили. Да брагу нашу, что по ошибке у князя увезли, выставили. А после усадили гостей, да и себя не забыли. Вот смотрю: едят наши лесные гости, а пуще всего на брагу налегают. Нравится им угощение. И вот уж пошли между ними и моими ратниками разговоры да веселье: кто песни петь затевает, кто в цель стрелять или рукоборствовать, а кто и на мечах потешиться. Но все чинно, уважительно…
И царевна прекрасная тоже бражки отведала. Раскраснелась вся, так жаром и пышет и все ближе, теснее ко мне жмется… а чего ты так смотришь? Я тогда о-го-го какой был! Девки, все, какие ни есть, глаз не сводили, вот и ей, птице лесной, приглянулся. Прижималась она да за руку брала, а потом к уху приникла и давай шептать:
— Люб ты мне, Богдан-воин. Давно люб — много дней кругом летаю, за твоей лодкой слежу. Идем со мной в лес, душа моя! Идем — не пожалеешь.
— Да как же это, царевна? — говорю. — Не можно мне. Меня дома жена молодая ждет, первенца носит. Хороша ты, царевна, не хочу тебя обидеть, но она-то, Любушка моя, сердцу ближе.
— Так разве я в жены к тебе прошусь? — говорит. — Только ночь эту со мной будешь, а потом верну тебя твоей Любушке. Вот ты говоришь, жена твоя первенца ждет… счастливая. А я как же? Разве много мне нужно — ночь с любимым и долгие годы памяти?
— Да что ж я, — отвечаю, — один на свете? Вон у тебя какие молодцы! Неужто ни один девичье сердце не тронул?
— Молодцы? Это стража моя, Богдан. Они отцу верны, а меня… то ли берегут, то ли стерегут — я и сама не знаю. Проклята я. Прогневил отец Перуна раз. Узнал, что молния спалит самый большой дуб в роще, восстал на бога, а тот разгневался и всю рощу сжег. Моя это роща была, Богдан. С тех пор нет у меня дома, негде гнездо вить, не с кем птенцов растить, вот и мечусь по миру кукушкой серой неприкаянной. Слышал, поди, крик-то мой над рекой? Давно бы сложила крылья, на камни бросилась, да стража отцова не позволит.
И поглядела так…
Вот ведь, Вихря, ты мала еще, тебе что? Пузо набить да в тепло. А ведь как оно в жизни-то бывает? И хороша, и дочка царская — а все не то, все несчастлива.
Так она глянула жалостливо, а потом вдруг очи огнем полыхнули, что жутко стало:
— Смотри, Богдан, добром прошу, ласкою. А не послушаешь — заворожу наговором, опою любовным зельем — все одно возьму! Но потом не сможешь ты ни есть, ни спать, забудешь жену, на детей глядеть не захочешь — лишь меня одну искать будешь и никогда не найдешь.
Ох, и долгая это была ночь, Вихорка! Долгая, сладкая… на рассвете мы из лесу вернулись. Воины наши кто спать полег, а кто последнее доедает-допивает — но нас встретили радостно. А царевна моя красавица и не смутилась даже! Осенними волосами тряхнула:
— Хорош ваш хлеб, гости, а вино — еще лучше. А более всех угодил хозяйке воевода ваш! И потому позволено вам одно чудо. Какого хотите?
Ратники мои опешили, что сказать — не знают. Только Жук опять, дурень, выскочил:
— Слыхал, — говорит, — есть у Лесного Владыки волшебное озеро, кто в его воды войдет — всю судьбу свою узнает: что было, что есть, что вперед предстоит. До самой смерти. Правда ли люди врут, царевна? А если правда — можно ли к тому озеру сходить?
— Есть такое чудо, — ответил один из Воронов, — и отчего ж не сходить? Тут оно, недалече.
А царевна меня в бок кулачком тычет:
— Запрети, — шепчет, — не позволяй! Нельзя никому судьбу свою знать! Разве ж можно жить, когда смерть свою видел? А начнешь бороться, судьбу обманывать — только хуже выйдет. Через это озеро я кукушечьи перья-то и надела…
А только не смог я своих сорвиголов остановить. Нечего делать было — сам с ними пошел…
 
Замолчал Богдан, голову склонил, лицо в ладонях спрятал. Как живые встали перед ним картины прошлого: славная победа над южным княжеством и смерть всех товарищей. А потом большая беда с северного моря. Война, падшие знамена, горящие города, мор, голод, разорение… И четыре его родных могилы.
— Все видел в том озере, Вихорка, все, как есть! Только рыжей головенки твоей там не было…
Девчонка есть перестала, по-взрослому так на Богдана глянула.
— Спорил ты с судьбой, Богдан-воин?
Посмотрел он на малышку: глаза — лето солнечное, волосы — осенняя листва.
— Спорил, Вихря, ох, спорил! И теперь спорить хочу. Я ведь крепко любил свою Любушку, но и Кукушку лесную по сей день забыть не могу… ты прости меня, доченька, что не признал. Ведь столько лет минуло, а ты — все мала.
Девочка улыбнулась, кудлатой головой кивнула:
— Не зови меня больше Вихрей, батюшка. Зови Ласточкой.
Проза. Фэнтези. Братья Ceniza. Фонтан
В Гринвилле сломался фонтан, тот, что в Тенистом сквере. Большой, на три чаши, с гранитным бортиком и бронзовыми фигурками купающихся детей.
Рано утром первого июня главный водопроводчик города по давно устоявшейся традиции открыл вентиль. В трубе глухо заворчало, и сидящие на бортике дети устремились вперед, чтобы не упустить момент, когда сверкающие в утреннем солнце струи взметнутся вверх.
Из трубы посыпался ржавый песок.
— Он сломался! — ахнула Минни, светлые пружинки-локоны обиженно подпрыгнули.
Минни окончила первый класс и еще весной придумала желание: роликовые коньки с кожаными ремешками и металлическими застежками.
— Испортился! Он испортился, — подхватили мальчишки и девчонки.
Это было впервые за всю историю города. Чрезвычайное происшествие. Самый старый житель Гринвилля дедушка Мозель сварливо произнес:
— Раньше фонтан всегда работал. В первый день лета мы бежали к нему, чтобы загадать желание. Крындец городу! Крындец.
Дедуля шамкал беззубым ртом, но в глазах горел огонь. Он пришел в Тенистый сквер вместе с правнучкой Минни и хотел посмотреть, как она и другие дети вместе со взлетом воды устремят мечты навстречу летнему небу, бреющему полету чаек и тонким перистым облакам.
Фонтан был главной достопримечательностью маленького городка на берегу океана. Не просто фонтан, а Фонтан желаний. Его включали в первый день лета, когда начинались самые длинные каникулы. Ученики Гринвилльской школы приходили в сквер и загадывали желание. Всего одно на каждого, но оно исполнялось.
Это было чудо, поэтому о фонтане заботились.
Осенью воду сливали, трубы чистили, а после бережно, словно это был розовый куст, укутывали старым парусом. Зиму он стоял, забытый всеми. Штормовой ветер заносил чашу снегом и забрасывал мусором. И лишь Джонни-мечтатель приходил в сквер, чтобы навестить символ беззаботного лета. Ветер проникал за ворот куртки, доставшейся от старшего брата. Перчатки Джонни потерял, и онемевшие от холода руки он грел за пазухой.
Пытливый взгляд синих глаз пытался проникнуть под грубое парусное полотно. Мальчишка грезил о кожаном футбольном мяче и боксерских перчатках… Но больше всего он хотел мороженое. Джонни все время болел, и мама запрещала есть холодное.
Весной с фонтана снимали загрязнившуюся ткань, бронзовые скульптуры детей начищали специальным средством, а первого июня в девять часов утра главный водопроводчик города приходил в Тенистый сквер, где к этому времени собирались горожане, и торжественно запускал фонтан.
Так было на протяжении истории Гринвилля. И вот впервые порядок вещей нарушился.
— Что теперь будет? — спрашивали мальчишки и девчонки.
— Что-что? Лето не настанет, — скрипел Дедуля Мозель. — Не будет мороженого, сладкой ваты, велосипедных гонок.
— Я хочу ролики, — захныкала Минни и выдернула ладонь из изуродованной артритом руки деда.
Ей было обидно. Где-то в потоке детских желаний плескалась ее мечта о том, как она ловко съедет с горки на коньках. Ветер взметнет клетчатую юбку. А теперь этого не будет… И все из-за того, что в противном фонтане нет воды.
«Нет воды», — расстроился пятнадцатилетний продавец газет Том.
Он уже год как не ходил в школу, а свое последнее желание загадал прошлым летом, поэтому первого июня его не было в Тенистом сквере. Там был его брат Джонни.
Джонни хотел мороженое. Сильнее, чем кто-либо из ребят хотел коньки или стрекочущий колесами велосипед. Прошлое первое июня он пропустил потому, что лежал в постели с ангиной.
— Экстренный выпуск «Гринвилльского сплетника», — кричал Том.
Обычно он продавал газеты на набережной и на пляже, под рокот океанских волн отдыхающие охотно покупали лимонад, леденцы и местные новости. Но сегодня его, как и всех горожан, влекло в Тенистый сквер.
— Фонтан в Тенистом сквере сломался! — снова крикнул он, пробираясь через толпу.
Он искал брата.
— Эй, Том, — позвал его продавец мороженного Баркли. — Мы знаем, что фонтан сломался. Тоже мне, новость! Ты лучше скажи, почему сломался? И когда починят?
— Купите «Гринвилльский сплетник» и все узнаете.
— А там написано? — недоверчиво спросил Баркли.
Том не ответил, он искал в кармане мелочь.
— Э-э-э… Хочешь пломбир? — протянул Баркли. — Папаша Минни уже приходил с роликовыми коньками.
— Ну и? — спросил Том, встретившись взглядом с продавцом мороженого.
— Что и? Ничего хорошего! Думаешь, ты один такой умный?
Баркли развел руками.
Том огляделся и увидел, что в толпе блестят хромированные крылья велосипедов, качаются огромные облака сахарной ваты. Еще он увидел футбольные мячи и роликовые доски.
Минни рыдала, а смущенный отец пытался вручить ей сверток с коньками, шлемом и наколенниками.
— Не-е-ет, — Минни качала головой, кудряшки, намокнув от слез, развились.
— Почему бездействует муниципалитет? — дедуля Мозель потрясал кулаком.
— Что это с ней? — удивленно сказал Том, глядя на девочку.
— Узнала, что Санты не существует, — произнес Баркли. — Мороженое брать будешь?
Том не ответил. Он наконец-то увидел в толпе Джонни. Брат стоял возле фонтана, и по его напряженным плечам было ясно, что он сильно расстроен.
Том подошел и взял брата за руку. Джонни поглядел на него и вздохнул:
— Хотя бы чуть-чуть воды.
В этот самый момент водопроводчик повернул вентиль еще на миллиметр, и вместе с металлическим стоном ему удалось выжать драгоценную каплю влаги. Она повисла на краю трубы, яркой вспышкой отразив солнечный луч. Дети и взрослые затаили дыхание.
— Это моя капля! — сказала Минни. — Она может исполнить только одно желание. И я сейчас пожелаю.
— Минни! — укоризненно произнес отец. — Здесь много детей.
— Ну и что! Я еще ни разу не бросала монетку в фонтан, — Минни сузила глаза.
— Крындец городу! — пролепетал дед.
— Джонни тоже не бросал, — сказал Том и сделал шаг вперед. — А еще он пропустил прошлое лето.
Рот Минни скривился, крылья носа затрепетали. Она сжала кулачки.
— А я, а я…. А я сейчас пожелаю, чтобы он пропустил и это лето, — Минни все еще сдерживала рыдания.
— Не бойся, — сказал вдруг Джонни.
Большие, опушенные темными ресницами глаза смотрели на девочку. Он не знал, почему сказал именно эти слова, но они подействовали.
— Пусть все забирает, и это лето, и мои коньки, и все велосипеды… И мячи… — Минни, всхлипывая, уткнулась в руки отца.
— Да-да! Пусть Джонни загадает, — зашумели ребята. — Он пропустил прошлое лето.
Джонни, ободренный поддержкой друзей, вспомнил, как тайком от родителей приходил зимой в сквер и грезил о кладах, пиратах, о футбольном мяче — обо всем сразу… Что же пожелать?
— Ну? — сказал главный водопроводчик.
Капля сорвалась и полетела вниз. В тот самый момент, когда она со звуком ударилась о дно чаши, Джонни произнес:
— Я хочу, чтобы фонтан заработал!
На миг все замерли, и стало так тихо, что можно было услышать шум волн и крики чаек, а потом вверх взметнулась струя воды. Она взлетела в яркое небо, к легким перистым облакам, и каскадом заструилась по бронзовым чашам.
Солнечный луч, преломившись в брызгах воды, распался на семь цветов. Над сквером вспыхнула радуга. Так в Гринвилль первого июня снова пришло лето.
На десерт. Лев Елена. Замки из песка
Одно из самых ярких воспоминаний детства — огромный песочный замок у кромки морского прибоя. Вообще-то, совсем маленький, но для меня — шестилетнего строителя он был гигантским.
Песок в средней полосе страны не такой чудный, как на южном пляже. В средних широтах песок серый или грязно-бежевый. Он пропитан хмурыми дождями. На глубине студит руки. Он щедро перемешан с острыми кусочками гранита и щебня. Он холоден, неподатлив, норовит рассыпаться от оступившегося ветра. Найти в нем можно разве что забытую кем-то пластиковую лопатку. На худой конец пупса, дрожащего от возмущения и одиночества.
Песок южного берега пропитан запахами моря. На нем следы чудовищ, скрывающихся от дневного света в темно-фиолетовых глубинах. Он скрипит, словно мачты пиратского брига. Он золотится на солнце, и каждая горсть словно сокровище. Набивай сундуки!
Только из пляжного песка, замешанного на морской воде, получаются высокие башни, резные крыши и ровные ступени закрученных лестниц. При строительстве важна каждая деталь. Медленно запусти в песок ладони по самые запястья! Сначала будет горячо, потом нежная прохлада обнимет пальцы, и ты выудишь на свет ракушку, а если повезет, то и клешню краба.
Родители расстелили на песке цветастое покрывало, углы которого закрепили плоскими камнями. Мама читает. Папа где-то охотится за мороженым. Я и два младших брата ведем строительство замка из песка. Тапки-сланцы мужчины, расположившегося рядом с нашей «стоянкой», сделаны из пробки и прекрасно вписываются в создаваемый пейзаж. Это не тапки, это перекидные мосты с башни на башню. Огромный «дядя» спит, возвышаясь над нашим замком подрумяненным животом, словно круглая розовая гора над долиной.
Мы приступаем к самой ответственной части строительства — прокапываем канал до моря. К нам присоединились еще двое строителей в панамах и трусиках. Я — старшая среди малышей, значит, главная. Ракушкой прочерчиваю две линии к кромке воды — два берега будущего канала. Взрослые, гуляющие вдоль прибоя, понимают важность этих линий и старательно перешагивают через них.
Из моря выходит надменная королева в купальнике, ткани которого бы не хватило даже на носовой платок. Она движением царственной головы отряхивает воду с золотых волос. Она стоит точно в том месте, где будущий канал будет заполняться водами океана. Смотрит на нас повелительно, приподняв одну бровь. Её «полотенцеподатель» берет ее за локоть, тянет в сторону. Мы замираем, глядя на королеву снизу вверх. Мы ждем крика, недовольства и разрушений. Но она вдруг улыбается, падает на колени, превращаясь в обычную девчонку, и начинает весело копать тонкими ручками. Она смеется. Мы, пыхтя, едва успеваем за ней. Её слуга присоединяется к нам и дело спорится! Наконец, вода неудержимым потоком заливает и канал, и котлован озера перед замком. И таким же потоком льются восхищенные возгласы собравшихся вокруг нас людей. И проснувшегося обгоревшего дяди-соседа, и какой-то тёти, раздавшей всем строителям по сочному персику, и наших родителей, переглядывающихся так, словно они знают какую-то тайну.<a name="_GoBack" rel="nofollow"></a>
Они перестали возить нас к морю, как только приобрели дачный участок.
Но разве лето для того, чтобы копаться в черной земле, выдирая сорняки? Разве лето для того, чтобы раскапывать кротовьи норки и выуживать дождевых червей?
Лето — это время для замков из морского песка.
Анонс
Тема следующего номера — "Контрабанда мечты".