Writercenter.ru
Выпуск 6

Дороги, которые мы выбираем
Слово редактора
Я вас люблю, хоть и бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!...
А.С.Пушкин. Признание 
 
Любовь — капризная и прекрасная спутница души человека. Она — источник вдохновения для музыки и поэзии, живописи и красивых романтических поступков, и в то же время она — причина страданий и боли. Любовь бывает томительной и грустной, робкой и страстной, внезапной, яркой, горькой и желанной, она бывает обманчивой, коварной, нелепой… Она может олицетворять целый калейдоскоп чувств и противоречивых желаний. Её многогранность — та загадка, которую рано или поздно приходится решать каждому человеку.
Так что же делать, если в вашем сердце поселилась любовь? Как отличить любовь от влюблённости? Или это лишь обман, иллюзия, сон?
В этом номере журнала для Вас отобраны лучшие, на наш взгляд, истории. Все они разные, но каждая из них повествует о героине весеннего номера, о Любви. Как знать, быть может, одна из них поможет Вам понять свои чувства и разгадать эту вечную загадку…
Приятного прочтения.
 
Белка Елена
 
Главный редактор
Белка Елена

Литературные редакторы
Найко Елена
кот ворчун

Дизайн, верстка
Ула Сенкович

Художник
Лев Елена

Редактура
Найко Елена

Корреспонденты
Меллори Елена, Samuel Haruspex Damey, Сенкович Ула, Sinatra

Помощники
Мазикина Лилит
Бунингит
Братья Ceniza
Пышкин Евгений
Suelinn
Эжени — Бука — Таулинн
bbg Борис
Васильев Ярослав
Демин Михаил
Рунгерд Яна
Lustig
Ингварр
Касперович Ася
Ботанова Татьяна
Раин Макс
Лефт-Дживс Сэм
Земша Владимир Валерьевич
анс
Меллори

Обложка
Ульяна Колесова
 
© 2013. Writercenter.ru. Все авторские права защищены законом. «Мастерская писателей» является товарным знаком, принадлежащим его создателю. Все работы, использованные в журнале, любезно предоставлены авторами и защищены авторскими правами.
Содержание
Проза
Реализм
Хорунжий Сергей Первая любовь
Фоминых Юлия Как я хозяйку замуж выдал (из мемуаров одного знакомого кота)
Ржевская Яна Клубника для кошки
Мааэринн Еще одна песня
Братья Ceniza Оса
Алмазная Анна Я никогда
 
Сказка
Анна Пан Дочь Лисы
Берман Суженый
 
Мистика
Сафронова Евгения Ми
Касперович Ася Бытовуха
Бунингит Девочка Лиса

Фэнтези
Фиал Чудо
Меллори Яйца судьбы
 
Фантастика
Фольмагаут Мария Формула любви
Русуберг Татьяна Первые влюбленные на луне
Ван-Шаффе Александрина Приемыш
Богданов Борис Пятая внучка
 
Поэзия
Птицелов Фрагорийский
NeAmina
Wooster
анс
Армант, Илинар
Чудовище Джет
Лефт-Дживс Сэм
Shah Ahmat
Leshick Birich
Фиал
Громов Юрий
Irony
Businka MR
 
ИМХО
Меллори Елена. Сны о любви
Samuel Haruspex Damey. Вечный двигатель
 
Представляем
Ула Сенкович. Интервью с Сергейм Хорунжием
Ула Сенкович. Интервью с Оксаной Ветлицкой
Ула Сенкович. Интервью с Ульяной Колесовой
 
На десерт
Sinatra. Нити
 
ИМХО. Меллори Елена. Сны о любви

Что такое любовь? Думаю, каждый хоть раз в жизни задавал себе этот вопрос. И никакие Википедии и словари однозначного ответа на него не дадут. Почему? Потому что для каждого она своя.
Для кого-то это комфорт и умиротворение, а для кого-то вулкан страстей. Кто-то чувствует бабочек в животе, а кто-то — демонов в голове. Ею живешь, дышишь и ее же проклинаешь или топчешь. Она многогранна и при этом прямолинейна.
А я считаю, что любовь вполне можно сравнить со сном. Сладким или горьким. Нереальным или таким знакомым. Мы можем провалиться в сон с головой или просто понаблюдать со стороны. Проснуться на самом интересном месте или заснуть, когда нельзя смыкать глаз. За пять минут прожить целую жизнь или за целую ночь не увидеть вообще ничего.
Мы не выбираем ни то, что нам приснится, ни того, рядом с которым замирает сердце. Мы не можем выйти из сна, просто щелкнув пальцами, или отбросить любовь, как надоевшую игрушку. И если нас разбудят, то вернуться к счастливому сновидению, как и возвратить ушедшие из сердца чувства, не получится.
Сон, как и любовь, реален и эфемерен одновременно. Окунаясь в любовь сновидения, мы видим мир под другим углом. В розовых очках или сквозь плотную черную повязку, лупу или грязное стекло. Мы живем в другой параллели с собой обычным. То, что казалось сложным, становится простым, то, на что не обращал внимания, становится главным.
Сон может быть страшным, любовь вполне может быть кошмаром. Мы прощаемся с чувствами и снами то с разочарованием, то с облегчением от того, что все закончилось. Время вокруг то замедляется, то ускоряется. И мы никак на это повлиять не можем…
Что такое любовь? Это сон! Это явь! Это жизнь! Это просто все!
Счастливых вам Снов!
 
Меллори Елена
 
Представляем. Сергей Хорунжий
В 2009 году в «Ленинградском издательстве» вышла первая книга Сергея Хорунжего «Гражданская самооборона». В 2012 году в серии «Ветер войны» была издана книга «Земля будет жить!»

— Несколько слов о Вашей первой книге «Гражданская самооборона», как давно она написана?
— Подступаться к «Самообороне» я начал в начале 2008 года. Потом откладывал, отвлекался, но всё равно возвращался к ней, так как хотелось самому «досмотреть», чем же там дело закончится.
Сразу скажу, что и половины задуманного не реализовал… Не хватило, наверное, опыта. Хромало владение языком, получалось всё как-то угловато. Я мог десятки раз переписывать один и тот же абзац, потратив на него несколько дней, а в итоге всё стереть, потому как не давалось! Сейчас, когда немного «натренировался», с улыбкой смотрю на сей опус, законченный мною к концу лета 2009 года, и, конечно же, не всё нравится, хоть сейчас садись и переделывай. Но… что поделать, книга уже «живёт» своей жизнью и получилась такой, какой получилась, может, к продолжению у меня будет меньше претензий.
 
— В какой момент Вы поняли, что нужно отправить рукопись в издательство?
— Мой сын меня подтолкнул к этому… Читая то, что я написал, он однажды меня подначил: «Пап, слушай, в книжных столько всякого разного стоит, а ты чем хуже?» Мне стало интересно, а и впрямь, почему бы не попробовать, тем более что отзывы с СИ были не слишком колкими, а кое-кто откровенно хвалил. И на следующий день, утром, я отослал книгу в ЛИ, а вечером того же дня мне позвонил Сидорович и сказал, что её берут «в работу».
Так я стал… автором.
 
— Сколько времени прошло с момента принятия рукописи до издания книги?
— Наверное, мне повезло! Не прошло и 2-х месяцев, как я уже бегал по знакомым и раздавал напечатанные экземпляры со своим автографом. Даже и не знаю, что было приятнее… сама книга или витиеватая подпись в ней с оконцовкой "… автор С.В. Хорунжий"?
 
— Могли бы Вы назвать в двух словах основную идею книги?
— Я как-то не заморачиваюсь по поводу идей…
Не хочу всех обогреть, накормить или научить чему-то. Ни в глобальном, ни в мировом масштабе ничего не собираюсь менять. Мне это неинтересно. Не интересны эпопеи и эпохальные события с укрупнёнными планами и миллиардами жизней, с которыми некоторые авторы расстаются не раздумывая. Не интересно скрупулёзное самокопание и патологоанатомическое препарирование главных героев в поисках смысла бытия с последующим самобичеванием. Не люблю наводить тень на плетень и «дуть щёки» в многозначительных тирадах, занимаясь словесной эквилибристикой.
Мои герои простые люди, которые живут каждый день, и их заботят проблемы сиюминутные и совсем не вселенские. Да, может, я пытаюсь решать их как-то чересчур нестандартно, да и то вряд ли. Книг написано миллионы и миллионы томов, и удивить чем-то становится с каждым днём всё сложнее. Я просто стараюсь, чтобы участники событий, мною описанных, были настоящими. А как это получается, судить не мне, а моим читателям, для которых, собственно, всё и делается.

— Первую книгу писать легче, чем последующие, или наоборот сложнее? Опыт помогает или служит помехой?
— Знаете, один из моих друзей-писателей (Дима Самохин) как-то сказал, что первую книгу, когда пишешь, даже не задумываешься, что с ней будет. Просто калякаешь чёт там и получаешь от этого удовольствие. А если она попадает в печать, считаешь — так и должно быть! И только усаживаясь за клавиатуру вновь (как же, ты ведь теперь мастер!), начинаешь понимать, как всё непросто…
Потом я действительно убедился в правоте его слов.
Написанное ты невольно соизмеряешь с тем, что уже увидело свет. Читаешь других авторов, «примеряя их на себя», и с ужасом понимаешь, что тебе такого не написать ни в жисть! Сравниваешь. Боишься. Обзываешь себя всякими нехорошими словами и поверьте, что «бездарь» — это самый мягкий эпитет, который приходит в голову.
Почему так?
Думаю, с опытом к автору приходит понимание того, что он на самом деле из себя представляет. Ты, естественно, стараешься показать всё, на что способен, и наконец-то осознаешь уровень, на котором находишься.
В общем, взрослеешь.
Не у каждого это получается.
И даже не так… не каждому дано стать взрослым.
И совсем непросто признаваться самому себе, что ты никакой не «мастер», а так просто… вышел погулять. Впрочем, кого-то это устраивает, и он начинает относиться к этому делу, как к ремеслу.
Что из этого получается, нам хорошо известно. Книжные развалы битком забиты сплошь «шыдыврами».
Ребята просто зарабатывают деньги, как на заводе, у станка.
А хочется-то быть… АВТОРОМ!
Никак не меньше.

— Сколько времени занимает работа над книгой? У Вас бывает «писателькая блокада», когда не пишется, хоть умри? Если да, то как Вы с ней боретесь?
— Как правило, пишется непросто. Сбор информации, нюансы, осмысление или додумывание каких-то технологий, которые уже утеряны или ещё не придуманы — всё это существенно тормозит процесс. И это только «технические» вопросы. Про литературную составляющую, когда приходится вписывать персонажи в ту или иную среду, отдельная песня, порой мучительная. Зачастую приходится в буквальном смысле этого слова… «вгрызаться» в тему. Иногда над одним предложением или каким-то словосочетанием бьешься часами, а это всего лишь эпизод, который читатель «проглатывает» походя, и невдомек ему, что здесь автор «костьми ложился» — шутка! Ну, а серьезно, всякое дело, если человек хочет сделать его хорошо, требует полной самоотдачи, будь то написание книги или уборка квартиры.
Что до «писательской блокады», то здесь рецептов множество…
Я лично пытался брать измором, наскоком, вдохновлялся «любовью» и алкоголем, НО… если не пишется, то лучше себя не насиловать.
Это наступила обыкновенная «литературная усталость», в том смысле, что обитатели книги надоели Вам до смерти.
Отсюда вывод: отдохните сами и дайте им передышку.
Они ведь тоже люди…
Пройдет какое-то время, Вы заскучаете, и как только внутри засвербит — бегом к клавиатуре, ибо Пегас ждать не будет!

— Ваши герои похожи на Вас?
— Мне кажется, что те авторы (иногда люблю читануть откровения соратников по цеху), рассказывающие о том, что следят за «чистотой» своих героев, скорее выдают желаемое за действительное…
Окружающий мир через СМИ, личные ощущения или взаимоотношения с нашими друзьями-знакомыми в той или иной мере воздействует на нас. Формирует наше сознание, определяет бытие. Поэтому, как бы мы не желали абстрагироваться (имею в виду писательскую братию) от этого самого «внешнего фона», дабы избежать плагиата — это не удается сделать никому.
Как в музыке.
Там ведь всего 7 нот, и они сыграны миллионы раз.
И ничего с этим не поделаешь.
Касательно литературы, впрочем, как и всего остального в искусстве, умение автора «скрыть» те места, которые он откуда-нибудь слямзил, пускай ненамеренно, на уровне эмоций (честно думая, что это его собственно личная идея) — и есть мастерство! И чем лучше у него это получается, тем выше класс и признание окружающих.
Про себя могу сказать лишь одно… очень стараюсь спрятать такие моменты, где я это делаю. А уж как вашему покорному слуге сие удается, судить не мне.
Что до похожести моих героев… скажем так, иногда я им завидую. Желание совершенствоваться — вполне естественная вещь. Так что мои главные действующие лица где-то копируют меня и наоборот!
А что в этом плохого?

— Как Вы относитесь к смерти? Речь идет о литературе. Автор несёт отвественность за своих героев?
— Говорят, что смерть — не конец всему. Что жизнь на этом не заканчивается, а у самураев так и вовсе переход в мир иной считался делом всей их жизни. Они к нему готовились. Вот что по этому поводу говорил их кодекс чести — Бусидо: «Самурай должен прежде всего постоянно помнить, что он может умереть в любой момент, и если такой момент настанет, то умереть самурай должен с честью. Вот его главное дело».
Хотел бы относиться к этому так же спокойно, бр-р!
Почему я об этом говорю с таким внутренним содроганием?
Да просто вспоминаю себя молодого, когда не боялся никого и ничего, в том числе и «костлявой». Шёл на амбразуры с открытым забралом и не оглядывался назад. А сейчас… сейчас всё не так. И чем больше живёшь, тем больше хочется, потому что уж больно много интересного вокруг, до чего ещё руки не дошли.
Что до сцен насилия и ответственности автора за то, о чем он пишет, а самое главное, как… считаю это основной задачей тех, кто берет в свои руки перо. Смерть ведь сама по себе не очень привлекательна в зрелищной своей составляющей, про моральные аспекты и вовсе говорить не приходится. Как пример почему-то в голове возник телевизионный сериал «Заколдованный участок», где устами героя Леонида Ярмольника в одном из эпизодов, когда житель деревни решил покончить жизнь самоубийством, с юморком, но довольно-таки жестко ему описали, как всё это будет выглядеть со стороны.
У дяди сразу отпало желание вешаться.
Уж больно доходчиво и без анатомических подробностей там всё было сделано.
Считаю этот эпизод эталоном мастерства и сам к такому стремлюсь.
 
— Как давно Вы начали писать?
— Писательский талант у меня проснулся ещё в школе. Помню, как одно из моих сочинений по литературе отослали в РайОНО на конкурс, где оно заняло 1-е место. Так в 5-ом классе на меня впервые обрушилась слава… и мне это очень понравилось. Был ещё один знаковый случай…
При поступлении в институт на экзамене по литературе я здорово попал. Мама накануне принесла мне целую кучу шпор (готовых сочинений), а я вместо того, чтобы разобрать их, как-то систематизировать и разложить по порядку, пошёл с друзьями гулять! Что-то мы там крепко отмечали, и утром, с бодуна, я ссыпал все бумажки в карманы и побежал «сдаваться». Голова трещала, поначалу ничего не соображал, но то, что одна из заданных тем у меня точно есть, всё-таки допетрил. Попалось мне мельком, когда сгребал «подсказки» в укромное место. На всё про всё у меня было 3 часа, из них 1,5 я потратил на то, чтобы найти эту треклятую шпору! Но она, зар-раза, упорно в руки не давалась, к тому же между рядами ходили проверяющие, которые запросто могли меня выгнать, если бы увидели, что я шельмую. В итоге пришлось писать всё из головы. Взял свободную тему, как сейчас помню «Моя Родина — СССР!», и за оставшееся время набабахал на скорую руку шедевр, который оценили в 4 балла.
В том же институте под впечатлением шеститомника Александра Мелентьевича Волкова «Волшебник Изумрудного города» (читал сутки, пока всё не осилил, кстати, сказки люблю до сих пор) начал сочинять «свою фантазию». Писал её в общей тетрадке, на парах, когда нечего было делать, а весь курс ею зачитывался… и ждал продолжения. Закончилась эта история тем, что сей опус у меня стянули. Наверное, какой-то рьяный поклонник моего раннего творчества уже тогда чувствовал во мне недюжинный потенциал и решил не дожидаться тех времён, когда я начну издаваться.
А потом настали лихие 90-е и было уже не до литературы… надо было выживать!
Про своё пристрастие к написательству я вспомнил только, когда покрутившись «в бизнесе» и получив от него по ушам, оказался у разбитого корыта и был совершенно свободен в выборе дальнейшего времяпрепровождения и трудовой занятости. Кстати, на Интерпрессконе в 2011 году от одного из апологетов отечественной фантастики Святослава Логинова я услышал, что мужчина садится писать книги тогда, когда его выгоняют с работы… и больше никуда не берут.
Именно так я и стал занимать своё свободное время, внезапно образовавшееся в жизни, чтобы не удариться во все тяжкие, как это происходит со многими моими сверстниками. Знаете ли, очень непросто осознавать, что после сорока ты уже ни на что не годен (два года бегал по агентствам и собеседованиям, пытаясь устроиться наёмным работником), даже несмотря на опыт и знания.
С выбором жанра я определился сразу…
Ещё в пацанские времена в журнале «Вокруг света» мне попалась «Неукротимая планета» Гарри Гаррисона (до сих пор её считаю вершиной боевой фантастики). Потом к имеющейся в доме литературе, а её у меня «собирали» ещё родители, я добавил с десяток тысяч томов своих предпочтений… и добрую половину моей домашней библиотеки составляла фантастика, начиная с подписок Жюля Верна и заканчивая полными собраниями сочинений Андерсена, Саймака, Фармера, Беляева, Стругацких и т.д.
Но большинство из того, что было прочитано, мне не нравилось… много воды, какие-то сопли и сплошная тягомотина (да простят меня Великие). А мне хотелось драйва, экшена, такого сюжета, чтоб дух захватывало! Так родилась в моей голове «Гражданская самооборона», которую я и попытался переложить на страницы своего компьютера. И самым лестным отзывом для меня прозвучали слова какого-то читателя на Самиздате, который сказал, что начал дышать только тогда, когда закончилась книга.
С того момента я понял, что ЭТО моё!
 
— Договор с издательством. Что бы Вы посоветовали?
— Тема очень «больная» для отечественного автора…
Как-то так получилось, что в нашей стране на смену ненавистному «социалистическому режиму», который душил и гнобил, пришло то, что пришло! У меня даже определения этому нет. Отовсюду только и твердят, что сейчас — демократия. А по мне, так большей чехардой, чем ныне, разве что «смутное время» да «революционное десятилетие» могло бы похвалиться. На словах порядок и благоденствие, а по сути… что-то совершенно невообразимое.
И издательское дело в этом плане не составляет никакого исключения, то же самое Гуляй-поле! Правда, всё же есть места, где с уважением относятся к тем, кто их «кормит», т.е. к нам, к сочинителям. Ну или, по крайней мере, хоть делают вид. А есть конторы, от которых лучше держаться подальше. Интернет пестрит советами, как себя вести молодому автору с книгоиздателями. Многие именитые товарищи раздают рекомендации направо и налево, типа, вычитывайте договор, вставляйте свои требования, оговаривайте процент вознаграждения и сроки на публикацию, а я смотрю на весь этот бред и думаю: «Совсем недавно вроде бы были нормальными людьми, а уже всё забыли!»
Вот интересно, при приёме на работу в какую-нибудь организацию Вы можете «растопырить пальцы» и качать права в том плане, что мне надо такую-то зарплату, такой-то рабочий день и так далее, когда за дверью стоит очередь соискателей, согласных практически на всё! Думаю, вряд ли. А с какого перепугу в книгопечатной фирме будет по другому? Сейчас пишут, пляшут и поют все кому не лень! Выбирай хоть пачками, хоть поодиночке. Вот и выбирают. И недостатка в этом не испытывают. И прежде чем появится возможность «корректировки» Вашего с издательством соглашения, пройдёт целая куча времени, какое-то количество книг, написанных Вами и проданных торговлей, т.е. должно прийти ПРИЗНАНИЕ…
Объяснять дальше?
Так вот, уважаемые мои коллеги. Те, кто мечтает попасть в обойму и «выйти на бумаге». Если Ваше произведение «допустят» к печати, соглашайтесь на любых условиях. Цепляйтесь зубами, руками и ногами за этот шанс, чтобы вырваться из безликой толпы начинающих, и не надейтесь на то, что Ваш «шедевр» сам проложит Вам дорогу.
В Издательском Доме «Ленинград» на стол главреду ежедневно ложится около ста новых произведений, а выпускают в месяц 10-12. Умножьте, сложите и вычтите… это и будет Вам мой ответ и совет.
Если кого-то покоробит циничный тон моей рекомендации, могу извиниться, но вряд ли это что-то изменит.

— Как Вы считаете, писательским трудом можно заработать на жизнь?
— Вполне, только не у нас и не с таким отношением, которое имеет место быть у большинства «любителей почитать на халяву».
По этому поводу можно много и долго полемизировать, а зачем?
Интернет единогласен в своём определении, где практически на всех форумах весьма аргументированно высказываются все кому не лень по поводу того, что воровать, если у тебя неважнецкое материальное состояние, а самое главное, если тебе за ЭТО ничего не будет (потому как за пачку сигарет, украденных в магазине, к примеру, можно и в тюрьму загреметь на пару лет), оказывается, можно.
Большинство «обсуждальщиков»… плюсуют такие темы!
Что тут скажешь?
Не хочу повторяться и приводить примеры, которыми оперируют сторонники «дармовщинки», занимаясь оценкой того или иного «оправдательного спича», но бравировать тем, что ворую… я бы точно не стал. Даже если бы у меня был такой «святой повод», как «тяга к прекрасному»…

— Как Вы относитесь к критике? Есть в ней что-нибудь созидательное или критика — только стресс и несправедливые высказывания?
— Врать не буду, как любой нормальный индивид, не очень люблю, когда меня «хлещут по мордасам»! Скажу больше, зло берет, в особенности если критика перерастает в критиканство и над тобой начинают откровенно издеваться.
Троллинг весьма распространенная забава в интернете.
Но…
Как взрослый человек, я научился не давать эмоциям «ходу».
Любой, даже самый распаскудный отзыв, читаю и пытаюсь понять, есть ли там что-то полезное для меня. Кстати, когда писал «Землю», на одном из форумов нарвался на такого «садиста-специалиста», не оставившего камня на камне от тех глав, которые я выложил на обсуждение (его администратор даже забанил на какое-то время за чересчур резкую оценку). Другой бы на моем месте обиделся, но я «услышал» этого человека. Благодаря его «замечаниям», доработал кое-какие технические моменты в книге, и она стала более «правдоподобной», если так можно выразиться о фантастическом произведении.
Так что критика, без сомнения, весьма полезная штука.
А если она ещё и конструктивная, то… ей цены нету!

— Какой литературный жанр нравится Вам больше и почему?
— Я в литературе, как и в музыке, товарищ очень всеядный. Под настроение могу и публицистикой побаловаться или какого-нибудь классика полистать, духовностью подзарядиться… но в обыденной жизни люблю всё-таки что-нибудь эдакое, нестандартное. То есть предпочитаю реализму бытия фантазии, и этому есть своё объяснение. Повседневности и монотонности хватает в том, что меня окружает, и уж если я на что-то отвлекаюсь, то хочу от этого получить максимум удовольствия и впечатлений. Другое дело, что авторов, которые способны удивить, становится всё меньше, но если хорошо поискать, то находятся и такие, благо сейчас интернет даёт неограниченные возможности в этом плане, в том числе для тех, кого никогда не издадут на бумаге.

— Ваши любимые авторы?
— Всегда с удовольствием читаю Акунина. Из классиков до сих пор отдаю предпочтение Бунину, которого частенько «пересматриваю». Что до фантастов, то это, конечно же, «Неукротимая планета» Гаррисона, а ещё совсем недавно открыл для себя Д.Мартина и его сагу «Лёд и пламень». Она приятно удивила вашего покорного слугу, ибо думал, что фэнтези мне уже всё сказало (признаю, что изрядно заблуждался на сей счёт). Пришлось вспомнить знаменитое изречение Яна Флеминга: «Никогда не говори никогда!»
Прям точно про меня сказал дядька.

— Расскажите немного о себе, о своих увлечениях.
— Литературный опыт мой невелик, до корифея жанра мне ещё как до Луны. И вряд ли я представляю такой уж интерес, но если прибавить возраст, тогда ценность всё же какая-никакая появляется. Кое-что могу посоветовать, к чему стоит прислушаться…
Что до моих увлечений, то вот они-то как раз могут кого-то и удивить:
1. Я вокалист московской рок-группы Wagner;
2. Всерьёз увлекаюсь и развожу у себя в Подмосковье породных курей… и очень этим горжусь.

— Вы давно увлеклись музыкой?
— Если честно, музыка со мной всегда! Ещё в школе мы играли на танцах для своих одноклассников и пытались быть «кумирами». Но «серьёзных успехов» я достиг всё в том же институте, где мы с ребятами действительно за несколько лет превратились в серьёзных музыкантов и даже получили приглашение в Москву от Альберта Асадуллина (был когда-то на отечественной сцене такой певец и композитор).

— Над каким проектом работаете сейчас?
— У меня их несколько.
И это моя нынешняя печаль!
Писать одновременно целых три книжки оказалось невероятно сложной задачей. Приходится каждый раз «перенастраивать» себя с одной волны на другую. Перезаряжать эмоции под нового героя, а это совсем непросто…
Редакция требует продолжения «Гражданской самообороны».
Сам не могу оторваться от «Бомбилы», в котором в сознание героя (московский таксист из нашего времени) случайным образом подселяется разум ассенизатора-убийцы из параллельного мира.
Кроме того не дает покоя «Стая»… рассказ о людях-волканах (параллельная история и как бы продолжение романа «Земля будет жить!»).
И вроде бы, чего сложного?
Отложи что-то на потом.
А не могу, жалко-о!
Так и мучаюсь… уже второй год.
Представляем. Оксана Ветловская
Первая повесть Оксаны Ветловской «Усадьба по ту сторону холма» была опубликована в 2007 году в журнале Б.Стругацкого «Полдень XXI век», дебютный роман «Каменное зеркало. «Имперский маг» вышел в 2010 году в издательстве «Астрель-СПб» и стал лауреатом премии «Рукопись года» в номинации «Язык». Вторая книга «Имперский маг. Оружие возмездия» вышла в 2011 году.
 
— Оксана, как давно Вы начали писать? Расскажите о первых пробах пера, с чего все начиналось.
— Как ни парадоксально, началось всё ещё тогда, когда я писать не умела, то есть до 5 лет. Я нещадно транжирила бумагу на самодельные книжки. С собственными иллюстрациями. Придумывала истории, рисовала к ним картинки, а так как писать тогда ещё даже печатными буквами не могла, то на месте, отведённом под текст, изображала похожие на буквы каракули. Незнание букв меня тогда нисколько не смущало: ведь сама история была у меня в голове, и я всегда могла её рассказать. Сейчас я лишь удивляюсь, насколько символичными были мои тогдашние игры: словно репетиция взрослой жизни. Теперь я и пишу, и иллюстрирую. Вообще, я убеждена, многие дети до определённого возраста абсолютно твёрдо знают, зачем они пришли в этот мир. В дошкольный и раннешкольный период, пока ещё не сильны привнесённые извне сценарии поведения, некие намёки на это «зачем» можно увидеть в играх и интересах ребёнка.
Сознательное же стремление писать книги пришло, когда мне было 12. Сначала писала рассказы, вернее, небольшие зарисовки без чёткого сюжета, ещё — продолжения любимых книг, разумеется, и фанфиком по «Секретным материалам» отметилась, а в 14 замахнулась на роман в жанре фэнтези, подражание Сапковскому, от книг которого тогда была без ума. Тетради с тем незаконченным романом до сих пор где-то валяются. Дальше графоманила строго «в стол», никому не показывая, 6 лет подряд, с большим усердием, но законченного среди тогдашних моих текстов не было ничего. Сначала писала фэнтези, затем в старших классах мне в руки попали романы Владимира Набокова. Это было откровение. С той поры мои словесные упражнения всё больше кренились в сторону языковой и психологической прозы, оставаясь, впрочем, где-то поблизости от фантастики, и в 20 лет я неожиданно для себя самой написала свой первый законченный текст. Он же стал первым текстом, который мне захотелось показать всем желающим прочесть. Это была мистическая повесть на полусотню страниц «Усадьба по ту сторону холма». Я просто набрала в поисковой строке «журнал фантастики», выбрала тот, который мне больше всего понравился (а понравился мне журнал Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век»), и отправила на указанный адрес электронной почты свою повесть. Невзирая на совершенно феерическое сопроводительное письмо, прямо-таки образчик безумного письма начинающего автора, повесть благополучно напечатали.
 
— Как возникла идея романа «Имперский маг»? Расскажите о своем герое и почему Вы выбрали именно это рискованное время для действия романа?
— Прежде всего следует отметить, что роман называется всё-таки «Каменное зеркало». «Имперский маг» — издательское название, и почему оно именно такое — для меня загадка. Ведь роман не относится к жанру фэнтези, это мистика и криптоистория.
Собственно, именно с героя всё когда-то и началось. Вернее, так: началось всё с эсэсовского кинжала. Его я увидела в Саратовском музее боевой славы. На редкость элегантная и зловещая вещица. Окружённая ореолом чего-то запретного. Я начала придумывать, что за человек мог быть хозяином этого кинжала. Надо сказать, история Второй мировой войны тогда была представлена в моём сознании обрывками школьной программы, анекдотами про Штирлица, жёлтыми статейками про «тайны нацистов», сюжетами некоторых компьютерных стрелялок — и богатейшей отечественной военной прозой (самым достойным из моего тогдашнего культурного багажа относительно военного времени), от Казакевича до Гроссмана и Василя Быкова. И вот на этой-то базе придумался образ будущего героя моих романов: отчасти пародирующий мифы массовой культуры относительно нацизма, отчасти эксплуатирующий их, а ещё романтический и очень психологичный. Кем является хозяин кинжала? Разумеется, немецким офицером, эсэсовцем, но кто сказал, что он должен быть патологическим садистом или тупым солдафоном, это вполне может быть утончённый интеллектуал, который волей обстоятельств вынужден служить системе полицейского государства, страдая от этого и разрываясь между патриотизмом и протестом, между долгом и совестью. А ещё можно в придачу наделить его некоторыми необычными способностями, чтобы интереснее было. Потом появился ещё один персонаж — русская девушка. И понеслось… В какой-то момент я поняла, что главный герой уже живёт своей жизнью и требует воплощения. Этот экстравагантный тип вынудил меня прочесть горы книг по истории нацистской Германии и Второй мировой войны (теперь у меня этими книгами забит целый шкаф). Прежде я и представить не могла, что мне когда-нибудь придётся связаться с такой серьёзной темой — не слишком подходящей для начинающего автора. И тем не менее я, смею надеяться, справилась. Я потратила очень много времени сначала на то, чтобы изучить материал, затем — чтобы написать роман.
Я с самого начала понимала: тема романа очень рискованная. Болезненная тема. Да что уж — в некоторых аспектах попросту страшная. Нацистская Германия в сознании большинства русских людей окружена тем же зловещим ореолом, какой мне когда-то почудился вокруг того самого кинжала. Но в то же время — эта тема на редкость удачно подходит для того, чтобы говорить о всяческих пропастях и вершинах человеческого духа — то есть о том, что меня больше всего интересует в литературе. Я посчитала, что возможность с такой остротой поговорить обо всём этом стоит того, чтобы связаться с темой, за которую, с одной стороны, могут ругать не глядя, с другой — многие считают, что отменно в ней разбираются, и начинают утюжить всякого, кто не согласен с их мнением по тому или иному историческому вопросу. Вообще говоря, для того, чтобы решиться писать на такую тему, нужно быть либо очень безрассудным, либо очень смелым человеком. Я тогда, несколько лет тому назад, была попросту безрассудной. А смелость пришлось воспитывать в себе потом. Занимаюсь этим до сих пор.
 
— Что послужило толчком отправить рукопись «Каменного зеркала» в издательство?
— Да, собственно, других вариантов у меня никогда и не было. Я всегда считала, что раз автор написал текст и чувствует, что написанное удалось, то текст надо отправлять в издательство. На самом деле в цифровую эпоху это, конечно, вовсе не обязательно. Можно выложить текст в Сеть и в отдельных случаях даже приобрести немалую популярность. И в этом нет ровно ничего плохого, наоборот — если повезёт потом опубликоваться, то сетевая популярность может послужить продвижению печатной книги. К тому же ситуация в книгоиздании сейчас трудная, тиражи небольшие, процесс издания идёт долго, нервотрёпка большая — может вообще возникнуть вопрос: да надо ли слать текст в издательство? Никаких особенных «плюшек», по крайней мере, на начальных этапах, за публикацию не будет… И я скажу так: каждый тут решает для себя сам. Для кого-то издание книги — своеобразная «корочка о высшем образовании», для кого-то — приятный бонус к сетевой популярности. А для меня, никогда не выкладывавшей свои тексты в Сеть (возможно, что и зря), издание — я сейчас скажу, что такое. Предупреждаю: со мной можно категорически не согласиться, это моё сугубо личное мнение.
Издание книги для меня — как выход фильма в прокат. Представим, начинающий режиссёр наскрёб где-то деньжат и снял картину. Можно просто выложить её на ютуб. И вполне возможно, она приобретёт неслабую популярность. А можно попытаться встроиться в систему киноиндустрии — показывать картину профессионалам, возить на фестивали и т. д. Очень трудно, очень нервозатратно, и успеха никто не гарантирует. Но если пробьёшься через всё это — кто знает, вдруг станешь новым Кэмероном? Так вот, я пытаюсь «встроиться в систему киноиндустрии». Можно спросить: да разве исключает это «ютуб»? Нет, разумеется, вовсе не исключает. Но я не уверена, что если «выложу фильм на ютуб», то у меня (лично у меня! про других не говорю) хватит запаса энергии, чтобы идти в «киноиндустрию», потому что некий момент завершённости действия уже будет и трудиться на регулярной основе и соответствовать определённым требованиям «проката» потом уже вряд ли захочется. А эти требования есть. О них скажу ниже.
Хотя в последнее время я раздумываю над тем, чтобы выложить новый, готовый уже роман в Сеть частично. Своего рода «рекламный ролик». Вроде бы такой приём иногда помогает привлечь новых читателей. Так делали мои знакомые-авторы. С другой стороны — выкладывать лишь часть как-то нечестно. Так что, вполне вероятно, всё это так и останется размышлениями.
 
— Рукопись романа сразу приняли в печать или потребовалась правка? Сколько времени прошло с момента, когда Вы получили положительный ответ до выхода книги на бумаге?
— Мне кажется, дебютный роман начинающего автора в принципе не пойдёт в печать без правок. Разве что в случае, если автор перед написанием романа закончил какие-нибудь писательские курсы или поднаторел в теории. Да и то вряд ли. Обычно первый роман пишется интуитивно и стихийно. И неизбежно возникают какие-то композиционные или сюжетные провисания и прочее подобное. Вот кстати, когда я выше говорила о «требованиях проката» — так это и есть чёткий сюжет, композиция, эволюция характеров, отсутствие «провисаний» и т. д. Всё, что требует труда. При сетевой свободе творчества на эти требования можно спокойно махнуть рукой, писать, как получается, не особо напрягаясь, поэтому-то я и не сторонница ухода автора в Сеть, это почти наверняка грозит отсутствием прогресса и потерей самодисциплины (опять-таки моё личное мнение, которое никому не навязываю). Редакторская правка как раз и указывает на такие вещи, которые могут препятствовать успеху «проката» — хотя, разумеется, автор вправе с чем-то не согласиться. Кстати, мне с редактором невероятно повезло: она — настоящий профессионал, и к тому же уже сколько времени терпит мой отнюдь не сахарный характер.
Сначала была правка, потом пришлось разделить роман на две книги. В той серии, в которую поставили, можно было издать большой текст только двумя книгами. Так что работы было очень и очень много. Сколько прошло времени от одобрения до издания первой книги? Год.
 
— Вам приходилось сталкиваться с конфликтной ситуацией, когда редактор предлагал исправить не ошибки в тексте, а что-нибудь более существенное, например, изменить эпизод или персонаж?
— О да, было и такое! И вот что скажу по этому поводу: примерно в 70% случаев редактор абсолютно прав: эпизод вялый, ненужный или неудачный, а персонаж лишний. В остальных 30% — это чистая вкусовщина. Редактор ведь тоже человек, а не машина по оценке текстов. У редактора есть свои пристрастия — например, ему могут в принципе нравиться боёвки и не нравиться любовные сцены, или наоборот. Задача автора — научиться отличать замечания по делу от проявлений банального «нравится — не нравится», которые могут просачиваться в работу даже самого крутого профессионала среди редакторов. И ещё очень важно общаться по поводу работы над текстом, когда речь заходит о редакторской правке. Все спорные моменты можно и нужно обсуждать. Всегда можно договориться. В этом залог успешной работы, конечным результатом которой будет действительно улучшенный (а не изувеченный и, с другой стороны, не недоработанный) текст.
 
— Договор с издательством — что бы Вы посоветовали?
— Проверить репутацию издательства, почитать отзывы авторов о нём в Сети — ещё перед тем, как отправить рукопись. Читать текст договора с предельной внимательностью и руководствоваться здравым смыслом. Это всё, что я могу сказать.
 
— Как Вы считаете, писательским трудом можно заработать на жизнь?
— В нынешней ситуации, далеко не самой благополучной для книгоиздания, это возможно только для «брендовых» авторов с большими тиражами. Для всех остальных — однозначно нет. Поэтому каждому надо для себя решить, что для него сочинительство — просто хобби или нечто большее. Если первое — то лучше оставить это занятие для свободных вечеров или выходных, так, для себя. Если же второе — ну что ж, тогда надо быть готовым играть по-крупному, вкалывать без всякой гарантии на успех, выкручиваться с заработком так, чтобы оставалось достаточно времени на литературное творчество. И я от всей души желаю таким людям удачи.
 
— Ваш любимый литературный жанр?
— Психологический роман. Причём лучше бы — с какими-нибудь небольшими мистическими или фантастическими вкраплениями (чистый реализм куда меньше люблю). Ну и всё, что примыкает к психологическому роману со стороны нереалистической прозы — магический реализм, психологическая фантастика, мистика высокого класса.
 
— Что сейчас более востребовано издательствами?
— Этого, по-моему, сейчас точно не скажут даже сами издатели. Ситуация такая, что никто точно не знает, что будет хорошо продаваться (кроме давно зарекомендовавших себя брендов).
 
— Вы создали также обложку и иллюстрации к своему роману. Работать со своим текстом легче или наоборот сложнее при создании иллюстраций?
— В целом, пожалуй, легче — ведь у меня есть чёткое ви́дение как своих героев, так и того, что я хочу видеть на обложке. Надо учитывать только пожелания редакции. Но есть и совершенно определённого рода сложность: слишком большое стремление выдать «ах-обалдеть», слишком высокие требования к самой себе, избыточное старание — и, как следствие, опасение, что можешь пролететь с этой избыточностью, ведь никогда нельзя делать что-то «чересчур». Самое лучшее для создания качественной работы — ровная радостная безмятежность. Вот тогда всё получится. При иллюстрировании чужих текстов настроиться на такую созидательную безмятежность куда как проще.
 
— Как Вы учились писать? У Вас есть учителя или помощники, бета-ридеры?
— Подражала стилю тех авторов, тексты которых мне нравились. В разное время это были разные авторы. Допустим, в 14 лет — как я уже говорила, Анджей Сапковский. В 16-17 лет — Владимир Набоков, Иван Бунин, Михаил Булгаков, Габриэль Гарсиа Маркес… Период подражательства закончился примерно к 18-19 годам. Дальше уже писала, как Бог на душу положит, специально никому не подражая. Одно время очень помогали мне набоковские «Лекции по русской литературе». Там приводятся примеры прекрасных метафор из текстов русских классиков, показано, как всё это работает… Ещё — полезными бывали интервью с различными признанными прозаиками. Насчёт учителей — учителя в полном смысле этого слова у меня, пожалуй, не было. Скромно считаю Набокова кем-то вроде учителя — но такое, думаю, может сказать каждый второй современный русскоязычный автор, интересующийся «языковой прозой». Очень, очень многие у него учились… В своё время много важного и полезного мне дала первая редакторская правка. Вообще, хороший редактор — это кто-то вроде инструктора по вождению для автора-новичка. Что же касается «бета-ридеров» — это, конечно, очень популярный среди авторов термин сейчас — но, на мой взгляд, самым лучшим «ридером» станет, опять же, хороший редактор. Помимо редактора, я показываю готовый текст только самым близким людям, и то просто потому, что им интересно, никакого «бета-ридинга» я от них не требую.
 
— Ваши любимые авторы и произведения?
— Любимых в полном смысле этого слова книг на данный момент, пожалуй, что уже и нет — профдеформация, наверное. Хотя есть книги-друзья, которые, если не тянет читать что-то новое, открываю на любой странице и читаю — хотя знаю уже наизусть. Это «Дар» и «Лолита» Набокова, «Мастер и Маргарита» и «Собачье сердце» Булгакова, «Сто лет одиночества» Гарсиа Маркеса и некоторые другие. Любимые авторы — вернее, авторы, вызывающие безусловное уважение и в каком-то смысле отчасти учителя — часть этих имён я уже называла выше — Достоевский, Фаулз, Набоков, Булгаков, Гарсиа Маркес, Эко, и сюда бы я добавила, с некоторыми оговорками, Дэна Симмонса и Харуки Мураками (последние двое для меня ещё и примеры «как надо жить, чтобы писать», идеалы гармонии между популярностью и качеством текстов).
 
— Сколько времени занимает работа над книгой? У Вас бывает «писательская блокада», когда не пишется, хоть умри? Если да, то как Вы с ней боретесь?
— Пишу я очень долго. Виной тому — отчасти тип личности, я вообще медлительный человек, отчасти — необходимость параллельно зарабатывать на жизнь, отчасти — мой перфекционизм. Примерно два с половиной года уходит на большой роман, ещё какое-то время — на его доработку. Для автора лучше, конечно, писать быстрее, хотя бы по роману в год, и я всё надеюсь, что в дальнейшем этот процесс ускорится. Но тут уж как получается.
Всякий раз, когда я открываю текстовый файл — это похоже на то, как если бы заходишь в прохладную реку. Зябко и вроде даже хочется выпрыгнуть назад — и погружаешься в воду только потому, что помнишь, как здорово было плавать в прошлый раз. То есть каждый раз надо прикладывать некое усилие, иногда незначительное, иногда довольно существенное, чтобы взяться за текст. А если совсем не пишется — это чаще всего означает лишь то, что надо подтянуть «матчасть». Найти какие-то книги или статьи, которые дали бы большее представление о предмете повествования. Когда хорошо знаешь то, о чём пишешь — процесс идёт более-менее ровно. А может, просто надо немного отдохнуть, и решение «затыка» придёт в конце концов само.
 
— Как Вы думаете, писатель может изменить мир своими произведениями?
— Изменить мир — это звучит слишком идеалистически. Но мне кажется, некоторые книги могут изменить что-то в отдельных людях. Например, мне как-то читательница написала, что начала изучать немецкий язык после прочтения моих книг (ведь главный герой — немец). Для меня это был необычайно лестный комплимент. Но это частный случай. Хотя если книга будет нести в себе что-то такое, что задаст моду, породит некое фан-движение или просто заставит задуматься над какими-то вопросами некоторое количество людей — можно считать, что такая книга немного изменила мир.
 
— Как Вы относитесь к критике? Есть в ней что-нибудь созидательное или критика — только стресс и несправедливые высказывания?
— Поначалу, после выхода первой книги, к критике, особенно хамской и деструктивной, я относилась очень болезненно. Я по натуре впечатлительный человек. К тому же, как я уже говорила ранее, сам замысел моих книг — весьма провокационный и неоднозначный. Было вполне естественно, что после выхода первой книги появились прямо-таки полярные отзывы, в том числе и ругательные. Тогда я сильно расстроилась, а сейчас понимаю, что меня это закалило. Сейчас к критическим отзывам отношусь спокойно. Критика — это неизбежность. Роман — не пачка купюр, чтобы нравиться абсолютно всем.
Если говорить о пользе критики — смотря какая критика. Я ведь литературовед по одному из образований, меня в университете учили писать критические разборы литературных произведений, и я, разумеется, могу отличить настоящую, профессиональную, литературную критику от хамского «наезда» на пустом месте. Вообще, критика (истинная литературная критика, про вульгарное окололитературное хамство сейчас не говорю) может быть по своей направленности как конструктивной (поясняющей, созидательной), так и деструктивной (карательной). Конструктивная — полезна для автора. Из деструктивной тоже можно, при желании, вынести что-то полезное, но лучше научиться «пропускать через себя», не сосредотачивать на ней своё внимание, да и вообще специально не искать отзывы. Мало ли что пишут, всем не угодишь.
 
— Бумажные книги изжили себя? Электронные издательства смогут соперничать с традиционной печатью?
— Не думаю, что мы наблюдаем закат бумажных изданий (вероятно, он всё-таки будет, но гораздо позже, чем многие пророчат). Скорее, мне кажется, бумажные издания выйдут, хотя бы на некоторое (возможно, довольно продолжительное) время, на новый виток своего развития — больше внимания будет уделяться оформлению, но тиражи в целом будут меньше. Художественная книга зачастую будет не просто носитель текста, но и некий сувенир сама по себе. Про электронные издательства ничего сказать не могу — в нынешней ситуации с текстами в Сети это, по-моему, недоходное, а то и вовсе убыточное дело. Сейчас электронные издательства соперничать с традиционными, разумеется, не могут. Но если в сфере авторского права будет больше порядка — не знаю, правда, насколько это в принципе возможно, тут дело отнюдь не в «антипиратских законах», а в отечественном менталитете и уровне жизни — так вот, если порядка будет больше, так, может, и можно будет говорить о соперничестве, но пока это скорее утопия.
 
— Ваши герои похожи на Вас? Вы используете знакомых как прототипы для персонажей книг?
— Наверное, отчасти да. Некоторым героям я «дарю» отдельные черты своего характера, привычки и т.д. — или же какие-то особенности людей, которых знаю. Но всегда беру только единичные детали. Никогда ни с кого полностью не списываю персонажей. Писать с натуры в литературе — мне кажется, это неинтересно и непродуктивно.
 
— Философская идея книги — нужна она или достаточно напряженного повествования и гладкого слога?
— На мой взгляд, в книге с глубокими, проработанными характерами «философия» проклюнется сама собой. Лично про себя могу сказать, что мне совершенно неинтересны книги, в которых нет глубины, нет чего-то ещё помимо бодрого сюжета. Я вообще поклонница достаточно неспешного повествования и тонкой проработки характеров. «Идея книги» — загадочная штука. На мой взгляд, под этими словами понимается именно глубина повествования, в которой каждый может разглядеть что-то своё. А откуда берётся эта глубина? Не уверена, что её можно создать специально. По-моему, это нечто такое, что берёт своё начало в мере таланта автора.
 
— Расскажите о себе: литературный опыт, профессия или хобби.
— У меня два высших образования: по первому я бакалавр архитектуры, по второму — магистр филологии. Ни той, ни другой полученной специальности я себя посвятить не смогла — поняла в конце концов, что это просто не моё — ни в проектировании зданий, ни в преподавании литературы не «горит» душа. А когда она не «горит» — мир становится серым и тусклым, это мучительное чувство, будто находишься не на своём месте, я его испытала сполна, прежде чем нащупала то, чем могу заниматься с интересом (помимо сочинительства, разумеется). Так я стала художником — иллюстратором, оформителем. Что же до прочих подробностей — хоть я и не делаю тайны из своей внешности или рода занятий, но частностей предпочитаю не касаться. Трудоголик и меломан — вот, пожалуй, всё, что обо мне можно сказать.
 
— Как Вы относитесь к смерти? Есть ли необходимость в насилии? Автор несёт ответственность за своих героев?
— В литературе или вообще? Буду говорить о «вообще», потому как это же относится к моему восприятию в литературе. Я агностик, для меня смерть — самая большая и самая мрачная тайна жизни. Я не знаю, есть ли что-то после — и, уверена, никто не знает, хоть кто-то и пытается убедить себя в обратном. Что касается насилия — иногда оно вполне оправданно, в отношении тех, кто сам из каких-то убеждений или с какими-то целями применяет насилие. В целом, я вовсе не сторонница насильственных действий, но считаю, что иногда необходимо постоять за себя (на любом уровне — от отдельно взятого человека до целого государства).
Не знаю, о какой ответственности можно говорить применительно к вымышленным персонажам — но становится очень не по себе, когда замысел вынуждает кого-то в романе убить, пусть даже отрицательного героя. Крайне неуютное чувство. Гибель есть гибель, даже «понарошку». Поэтому я вообще не приветствую обилие смертей центральных персонажей в литературном произведении, тут же возникает подозрение, что с писателем что-то неладно — или же автору попросту надоели его собственные герои, вот неохота ему, пусть даже на подсознательном уровне, писать данный текст, а надо (договор с издательством, к примеру), потому и гробит персонажей пачками. Гибель персонажей должна быть строго оправдана.
 
— Как к Вашему творчеству относятся близкие?
— По-разному. Кто-то — с живейшим интересом (что здорово поддерживает меня), кто-то с равнодушием, кто-то — с непониманием, на что это я вообще трачу столько времени.
 
— Что для Вас значит «быть счастливой»?
— Ничего оригинального не скажу. Благополучие близких, здоровье, стабильная ситуация в стране (моё детство пришлось на 90-е, это было дико). Возможность заниматься любимым делом. Чувство востребованности. В общем и целом — созидательное спокойствие, о котором я уже писала выше.
 
— Над каким проектом работаете сейчас?
— Это секрет. Я совершенно серьёзно. Совсем другое время действия, другая проблематика. Одно могу гарантировать абсолютно точно: харизматичного главного героя.
ИМХО. Samuel Haruspex Damey. Вечный двигатель
Любовь — это все. И это все, что мы знаем о ней.
Эмили Дикинсон
 
Те, кто подлинно предан философии, заняты только одним — умиранием и смертью.
Платон
 
Страх и любовь — два диаметрально противоположных полюса человеческой жизни. Соединенные ею в одно целое, в вечный двигатель, в котором заперта мятущаяся душа человека. Энергия, вызванная напряжением между страхом и любовью, есть в каждом живом существе, но именно в человеке она достигает пика творческой мощи. Природой в нас заложены инстинкты, бессознательные поведенческие установки и устремления, которые мы не можем отменить: инстинкт самосохранения, сексуальный инстинкт, инстинкт власти и… инстинкт смерти.
Четыре такта бесконечного двигателя жизни, которые обеспечивают бесперебойную смену поколений и сохранность вида. Но человек стремится к большему, ему мало базовых инстинктов. Человек, желая понять, что он любит и чего боится, преломляет безразличный мир сквозь призму собственного видения и создает свой собственный уникальный мир, растянутый струной между эросом и танатосом, дрожащий, дающий жизнь и ее же и отнимающий.
Каждый сам задает внутреннее напряжение. Одни живут на грани, рассыпаясь ярким фейерверком искр, другие же чуть тлеют. Как говорил Лец: «То, что ты умер, еще не значит, что ты жил». Не важно, что внешний мир холоден и безразличен. Важно то, что сами мы в противовес ему создаем в голове свой, полный страстей и страхов. Мы бежим от страха к любви, от смерти к жизни, от боли к удовольствию. И мы можем постичь наслаждение через боль, жизнь через смерть и любовь через страх. Наши пути между этими двумя полюсами никогда не бывают прямыми, они петляют, порождая философские школы и великие истории, времена и эпохи.
Вот почему нельзя говорить о любви, не упомянув о смерти. Невозможно отделить темноту от света, невозможно говорить об одной стороне монеты, не подразумевая наличия другой. Именно страсти и эмоции, жажда жизни и обладания, страх смерти и любовь дают человеку цель в жизни, чтобы бороться за желаемое.
Вспомните величайшие истории любви. «Ромео и Джульетта» Шекспира. Два полюса — смерть и любовь сплелись настолько тесно, что напряжение между ними чувствуется буквально физически. Или «Мастер и Маргарита» Булгакова. Любовь до смерти и бессмертие любви — итог линии между Мастером и Маргаритой.
Когда в романе есть напряжение, динамика, мы верим происходящему. Мы живые существа, зажатые между инстинктами, страстями, страхами и собственным разумом. Один полюс без другого не существует.
Так создаются величайшие истории — на разнице потенциалов человеческой души, когда энергия между ними проскакивает искрами жизни. Человек, создавая свой мир, закладывает сначала черное и белое, как основополагающий принцип движения, а после раскрашивает его многоцветием маний и фобий, тысячей оттенков эмоций и гармонией разума. Любовь и созидание, смерть и распад — это мир, в котором мы живем, живем по-настоящему и до конца, оставаясь даже после смерти бессмертными в созданных произведениях.
 
Samuel Haruspex Damey
Стихи. анс, Анна Пан
 
анс
 
Я знаю силу слов
 
Есть время отлива, есть время отлова ,
Есть время отплыть кораблю…
Попробовать спелое сладкое слово,
Пьянящее слово «люблю»…
Бесстрастно блестит амальгамой стекло,
Отбитая кромка остра…
Страшнее всего — девальвация слов
За десять секунд до утра…
Пусть сердце, как свечка, уже отгорело,
Пусть годы ощерили пасть,
И слово, должно быть, уже перезрело,
И слово готово упасть…
Оно упадет в благодатную почву,
Как в жирный густой чернозем…
Слова прорастают безлунною ночью,
И пешка проснется ферзем…
Во тьме проявляются боль ли, испуг ли,
Проклюнется новый восторг,
И новое пламя из тлеющих углей зари
Раздувает восток…
Слова, как шары, проплывают над лбами —
Коснуться, обжечь, уколоть…
Упругую мякоть ухватишь губами —
У слова сливовая плоть,
В нем время отлова, в нем время отлива,
В нем время — отплыть кораблю…
Губами раздавлена спелая слива —
Похмельное слово «люблю»…
 
Анна Пан
 
***
 
Всё. Сама подписала себе приговор.
Я его не искала и всё же нашла.
Добровольно на взгляд, как на выстрел, пошла.
И убита была этим взглядом в упор.
Это счастье…
Нет, это ошибка моя.
В сердце рана навылет, её не зашить.
Без него не смогу я по-прежнему жить.
Я убита.
А то, что осталось — не я.

Дождь
 
Хочу любви, внезапной, бурной, чистой,
Как ливень, рухнувший в июльский день,
Веселый ливень, плещущий, ручьистый,
Лепечущий смешную дребедень.
 
Она не будет вечной и безбрежной,
Она пройдет, как дождь. Но, уходя,
Оставит душу легкой, светлой, свежей,
Как небо после летнего дождя.
 
Вот только нынче не везет с погодой:
Мороз крепчает, снег валит стеной…
А дождь и счастье — это не сегодня.
И, видимо, не здесь. И не со мной.

 

Проза. Реализм. Сергей Хорунжий. Первая любовь
Вовка сегодня был сам на себя не похож…
Его словно мешком по голове шарахнули. А виной тому была Ленка-задавака, которая появилась у них неделю назад… вся такая футы-нуты! Поначалу ребятня напыжилась, с подозрением разглядывая худенькую белокурую красотульку с огромными голубыми глазами и большим сиреневым бантом на голове. Но как-то так само собой получилось, что «Мальвина», как окрестила ее Ирина Петровна — их воспиталка, уже к концу первого дня стала своей. В предновогодней суете приход «новенькой» прошел почти незаметно: девчонкам с ней «воевать» было некогда, а мальчишки… так, пошушукались по углам, но детального «разбора» с обсуждениями всех достоинств и недостатков, как это обычно бывало, не произошло. До Нового Года оставалось всего ничего, и садик шумел совсем другими заботами. Старшие наряжали елку и украшали помещения снежинками, игрушками и прочей праздничной мишурой, а младшие тоже не сидели без дела: учили танцы, пели песни, рисовали картинки на зимние темы, которые взрослые потом развешивали на коридорных стенах, в общем, народ готовился к встрече самого развеселого события на всей Земле.
Улыбались. Гомонили радостной разноголосицей, предвкушая будущие забавы…
А кто ж не любит Новый Год и подарки от Деда Мороза?
Вовка — так точно обожал этот самый праздничный праздник!
Но сейча-ас… сейчас ему было не до того.
На утренник детвора пришла сразу со взрослыми, чтобы те наряды, в которых они должны были веселиться возле Ёлки, остались «живыми» и дотерпели до главного торжества. Каждого из них прихорашивали и приводили в порядок по разным углам. Счастливчики, для которых экзекуция уже закончилась, чинно, под строгими родительскими взглядами бродили по залу или сидели на стульчиках, вовсю обсуждая какие-то свои проблемы. Зайчики, белочки, клоуны и снежинки… кого здесь только не было.
И тут случилось чудо!
Ленкина мама выпустила дочу ко всем остальным…
Предварительно расчесала ее как-то по-особенному. Прикрепила к волосам необычное кружево, которое все переливалось серебристыми искорками, а нарядное воздушное платьице вообще не поддавалось никакому описанию!
Даже распоследние непоседы Дениска и Лизочка притихли, глядя на такую красоту.
Вовкины же глаза полезли просто на лоб. Да и не у него одного. Мальчишки, вытянув шеи, как гусаки, смотрели на Мальвину, раскрыв рты, а Димка-егоза и вовсе палец в рот засунул… от восхищения! Девчонки рассерженно зашушукались по углам, захлебываясь обидой и завистью — как же, не разглядели соперницу. А мальчишки-и… мальчишки потихоньку стали придвигаться к «новенькой», прокладывая траектории своих передвижений так, чтобы оказаться в непосредственной близости от предмета их разгоравшегося неподдельного интереса. Некоторые, не рассчитав, пересеклись чуть раньше, мешая хитромудрым маневрам потенциальных соперников. Самые рьяные начали выпячивать худосочные телеса навстречу друг дружке, показывая «даме сердца» свою воинственность. Правда, Ирина Петровна быстро сориентировалась в обстановке и тут же сумела переключить внимание раздухарившихся забияк и всех присутствующих на более насущные проблемы. Замахав руками, она громким голосом пригласила детвору в хоровод, еще раз порепетировать его перед праздником. Ребятня сразу же отреагировала на любимую забаву, оставив в покое Ленку. Та, впрочем, тоже заскакала вместе со всеми, окончательно развеяв возникшую вокруг нее напряженность.
Не забыл про одногруппницу только Вовка.
Он затаился между тумбочками с игрушками, никем не замеченный, и с жадностью следил за каждым ее движением: как она прыгала, хлопая маленькими, будто игрушечными ладошками, как смеялась задорно и весело. В отличие от большинства, скалившегося на белый свет щербатыми, словно у взаправдышных вампиров ртами, у Мальвины зубы были все на месте.
А как она пела?
Будто колокольчик звенел, одаривая окружающих своими волшебными звуками. Внутри у него от всех этих переживаний было очень здорово и как-то необычайно тепло. Точно такие же ощущения Вовка испытывал, когда мама хвалила его за хорошие поступки и гладила ласковыми нежными руками, а еще ни с чем не сравнимое удовольствие он получал, добравшись до каких-нибудь сладостей. Любое из лакомств, будь то халва или печенье, сгущенка или пирожное, варенье или мед, вызывали в нем целую бурю положительных эмоций. И если бы на чаши весов поставить с одной стороны бабаевскую «Белочку», а с другой… Ленку, то выбор был бы очевиден. Променять КОНФЕТЫ на какую-то незнакомую девчонку — да ни в жисть!
Разве что потом, когда они начнут целоваться…
А чего?
Вполне нормальная вещь.
Влюбленных хлебом не корми — дай позаниматься такой фигней!
Вовка видел и не раз все эти ути-пути… в телевизоре, когда старшая Орешкина смотрела свои нескончаемые сериалы. Правда, пацаненка до сегодняшнего дня данный процесс не интересовал нисколечко. Подумаешь, какие-то дядьки и тетьки валялись во всяких разных местах и облизывали друг дружку. И чего в этом хорошего? Если бы они зефир хомячили с таким же усердием, он бы их понял, а ту-ут.
Впрочем, однажды у него возникли кое-какие соображения на сей счет…
Ему даже почудилось, что он нашел разумное объяснение этому никчемному для его понимания времяпрепровождению. Пацаненок, исходя из своего личного опыта, сделал допущение, что перед тем как «пробовать себя на вкус», взрослые мазали губы сгущенным молоком или вареньем. Тогда все само собой становилось на свои места и не требовало никаких дополнительных разъяснялок. Но потом, когда он повнимательнее присмотрелся к маме с папой, оказалось, что ничего такого и в помине не происходило. Родители целовали друг дружку очень часто совсем по пустяковым поводам, и если бы каждый раз из-за этого гоняли на кухню — никаких бы сладостей в буфете не осталось. Да и ему бы самому мало не показалось однозначно, так как обожаемую им вкуснятину он бы видел тогда только на картинках.
Короче, пришлось отложить решение данной проблемы на неопределенный срок. У домашних спрашивать, что к чему, он точно не хотел. Собственная макушка была дороже, чем истина. Батянька запросто мог за неуместный вопрос подзатыльник отвесить. А среди дружков экспертов в этой области не было и в помине. Некоторые, правда, пытались «дуть щеки» и строить из себя всезнаек, в итоге же несли такую чушню, что даже у него, завзятого фантазера и выдумщика, уши в трубочку заворачивались от услышанного.
Но сейчас Вовка просто сгорал от желания прикоснуться к Ленкиным губам.
Он даже облизнулся, как кот на сметану, предвкушая результат. В телевизоре взрослые отчего-то же стонали? Значит, и ему должно захорошеть. По евонным прикидкам эффект ожидался не хуже чем от жевачки, а в идеале мог достичь вообще недосягаемых вершин и приблизиться к самому вожделенному для него продукту… мороженному. Мальчишечья голова лихорадочно заработала, придумывая план, чтобы заманить Мальвину в какое-нибудь укромное местечко и чмокнуть, тем самым выказывая ей свое крайнее расположение. Но это было не так-то просто сделать. Вокруг толпились сверстники, вдоль стен и в коридоре родители, попробуй — уединись. А любовь внутри Вовки разгоралась все сильнее и просилась наружу, аж свербело. В итоге герой-целовальщик не нашел ничего лучшего, чем подскочить к своей избраннице и пихнуть посильнее, чтоб она поняла, как он зашибенски к ней относится!
Мальвина шмякнулась на пол, скривив страдальческую рожицу.
Все застыли в недоумении, а Ленкина мама, вскрикнув, бросилась к дочери на помощь.
— Девочка моя, ты не ушиблась? — подхватив ее на руки, рассерженная женщина резко обернулась к обидчику. — Ах ты, маленький негодник!
Говорила и смотрела она при этом так, что Вовка попятился и даже немного струхнул. Тут и все остальные «проснулись»: воспиталка нацелилась в угол поставить, ребятня, в том числе закадычные дружки, строили ему страшные рожи, а мама сделала самый суровый выговор, на какой была способна в тот момент… погрозила пальцем, дескать, смотри у меня, придем домой — тогда узнаешь! Мальчишке сразу расхотелось целоваться. Особенно после того, как он увидел, какая строгая у Мальвины родительница. Кстати, он знал про то, что когда женишься, мама жены обычно крутится где-нибудь неподалеку. И, как правило, из этого ничего хорошего не выходит. А эта тетка, если ее разозлить, пожалуй, и по шее могла съездить.
Вовка с этим был точно не согласен.
Да и Мальвина с надутыми губами ему не так уж и сильно нравилась.
Вспыхнувшее внезапно чувство как-то быстренько сдулось, уступая место многочисленным сомнениям. Теперь уже спокойный, незатуманенный страстью взгляд юного воздыхателя подмечал не только хорошее: вон и зубы у нее вроде бы кривые, и глаза косят, и скачет она не так прытко, как другие. А когда девчонка вышла к Ёлке и принялась гордо декламировать новогодний стишок, вернее, «Письмо Татьяны», тут и вовсе у него в душе все перевернулось. На реакцию загундевших от удивления взрослых. На поведение Дедушки Мороза, очень уважаемого в сказочной среде персонажа, который с перепугу чуть на пол не сел, хорошо, ему кто-то стул успел подставить. Напряженная поза и удивленные глаза близкого родственника Санта Клауса, когда тот слушал торопливое лопотанье Мальвины, говорили о чем хошь, только не о радости, которую он испытывал до этого, общаясь с предыдущими рассказчиками.
 
Кончаю! Страшно перечесть…
Стыдом и страхом замираю…
Но мне порукой ваша честь,
И смело ей себя вверяю…
 
Прозвучали последние слова, а вслед за ними жиденькие аплодисменты.
Правда, сам Дед Мороз, офонаревший от услышанного, забыл к ним присоединиться. Только почему-то вытер пот со лба, с облегчением выдохнул и сказал, запинаясь, что всю поэму он вряд ли бы выдержал. Что это означало, Вовка не знал, но явно ничего хорошего, раз другие взрослые начали потихоньку хихикать, а Ленкина мама, подхватив свое захныкавшее чадо на руки, принялась снова кричать. При этом голос у нее был неприятный, и ругалась она так же некрасиво. Сначала обозвала всех недоумками. Потом громогласно заявила, что ноги их больше не будет в этом дебильном садике, куда ходят одни хулиганы. Под конец досталось и Деду Морозу, которого почему-то окрестили заштатным актеришкой из второсортного театра, неспособным оценить талант дочери. Родители, деликатно молчавшие до этого, не вытерпели и недовольно зашумели, а Мальвина разревелась уже вовсю, распустив сопли до колен. При этом ее лицо стало некрасивым и сморщенным, словно печеное яблоко, глаза превратились в щелки, из которых ручьем лились слезы, а шикарный бант болтался на голове какой-то драной тряпкой.
 
Так закончилась, не успев расцвести и окрепнуть, первая мальчишеская любовь.
 
Вовка веселым козликом скакал домой, держась за маму. Несмотря на испорченный утренник, настроение у него было преотличное! Во-первых, потому что его больше не ругали за Ленку-задаваку, а во-вторых, еще одна хорошая причина грела ему душу. Орешкин-младший раскрыл для себя тот самый «неразгаданный секрет».
Оказывается, любовь — не просто поцелуйчики.
Теперь он понимал, почему люди делают это…
Да просто им хорошо друг с дружкой!
Вот как сейчас ему.
Только обниматься в данный момент было не с кем, но он особо не переживал по этому поводу.
Жизнь длинная… еще успеется.
Девчонок вокруг вона сколька… только успевай, поворачивайся… любить!
 
Проза. Реализм. Фоминых Юлия. Как я хозяйку замуж выдал
Из мемуаров одного знакомого кота.
 
Нет, я, конечно, люблю ее, даже очень! И жизни своей без нее не представляю. Еще бы! И хозяюшка отменная: готовит вкусно, стирает чисто, полы моет… скользко. Ну да разве только за это люблю? Нет! Посмотрите только, какая красавица: и ножки, и глазки, а ручки-то — коготки разноцветные, обожаю ручки облизывать, особенно после того, как она котлеток налепит или рыбку пожарит… Мррр… Эх, жаль, что она не кошечка, обязательно б женился и верным был бы целый год, а может, и больше… смотря какой март выдастся. А то, если как нынешний — брррр, тут поневоле верность хранить будешь: за окном минус столько, что я даже цифры такой не знаю, но вылез раз на балкон, прошмыгнул, пока хозяйка половик трясла, она меня и не заметила… Хотел на крышу, как обычно, по водосточной трубе (у нас этаж последний, моя-то знает, где квартиры покупать, все для моего удобства), да лапы чуть к трубе не примерзли. Во как! Если бы хозяйка вовремя не заметила, что я исчез, так мне потом вообще бы мой инструмент не пригодился — ни в марте, ни даже в сентябре, потому как отморозил бы все.
Ну да, о хозяйке. С недавних пор завелась у нее нехорошая такая привычка: мужиков домой водить. Не, я понимаю, молодая, красивая, одинокая. А ничего, что это и мой дом тоже, а разрешения попросить у меня, ну или хотя бы совета? Мне, может, не нравятся эти мужики, чего это я терпеть их должен-то?
 
***
В первый раз это было так.
Сплю я себе на подушке. Вдыхаю аромат хозяйкиных волос, коим щедро пропитана наволочка, в пузе сытость приятная: еще бы, специально, наверное, фарш накрутила, чтоб мне жевать полегче было, только, дурочка совсем, спешила куда-то так, что забыла мне в миску переложить обед. Ну ничего, я не гордый, да и в форме неплохой — чего мне, на стол запрыгнуть трудно, что ли? Ну так вот, сплю. Слышу, пришла вроде. Потягиваюсь, на спинку поворачиваюсь, дабы пузо она, проходя мимо, почесать не забыла… Но вместо этого хозяйка вбегает в спальню — и хрясь! — с размаху бросает меня на пол:
— Наглая ты рожа, — кричит. Ага, то мордочка всегда была, а тут рожа. — Я ж, — орет, — пельмешки лепить собралась, а ты сожрал! Весь фарш сожрал.
Упс! И впрямь, она как лучше хотела, чтоб термическая обработка, плюс углеводы из муки, клетчатка, плюс маслице, а я поспешил чего-то! Да ничего, не ори ты так, я и к сырому мясу приучен.
Ушла. Вернулась с пачкой магазинных пельменей. Не, дорогуша, сама ты их ешь, как ни проси, я эту гадость даже нюхать не стану! Обиделся, ушел спать под диван. Пыльно, зато не видно меня, пускай помучается, попереживает, что обидела напрасно.
А вечером пришел этот тип. Странный такой, от него даже едой не пахнет, словно и не ел ничего. Точно не ел! Вон как на пельмени набросился! А еще носки у него дырявые. Сам видел, на пятке сверкает дырешка. А хозяйка, ну дура дурой, лыбится ему:
— Паш, ты кушай, кушай, я понимаю, что холостая жизнь — она голодная.
Холостой, значит. Мррр… В его-то годы? Седина уж в головной шерсти сверкает, прям над ушами-лопухами. Да зачем тебе, милая, такое добро? Он же никому не нужен был, а нам за какой надобностью? Чем бы его припугнуть-то? Мррр? Сижу под столом, смотрю на его ноги, думаю. А он сам мне идею подбросил: чего-то ручонкой в паху потер, когда моя дурында на стол облокотилась. Срам-то какой: грудь чуть не на скатерть вывалила! Ну смотрю я, ручонкой он там чего-то теребит. Ай-яй, блохи, что ли? Сейчас, дружок, научу, как их ловить-то! Прыгнул и зубиком клацнул слегка по джинсам, чуть клык об молнию не сломал! Так этот блохастый даже спасибо не сказал — ни хозяйке за ужин, ни мне за ликбез по гигиене… Удрал, только дыркой сверкнул на пятке.
 
***
Дня три прошло. Под вечер слышу — пришла, да не одна. Хихикает вульгарно так, а тот, с кем пришла, ботинки снимает. Здрасте, надолго значит! Вышел я посмотреть, кто таков. Ну ничего вроде дядечка, в очочках, в пиджачке. И бифштексом пахнет. Мрррр, и от нее пахнет. Мяско, значит, кушали, в ресторан ходили. Ну что ж, не бедный очкарик, пригодится в хозяйстве: может, форелькой кормить начнут. Проходи, проходи, дорогой ты наш! Вот только лысина мне твоя не нравится, слишком блестящая она.
Ага, в спальню пошли… Ну-ну! Эй, полегче, дружок, ты с хозяйкой понежнее там, чего она кричит так, глаза как у бешеной, аж дышать не может! Чего ты там голый совсем, пузом ее придавил, что ли? Задохнется ж, она у меня хрупкая такая! Я сиротой остаться не хочу, бегу на выручку, милая!
Прыгнул я ему на спину, он даже не заметил, толстокожий, жиром-то заплыл! Дергается на хозяйке, спина потная! Моя дуреха ему, спасаясь, вон всю кожу коготками содрала, пыхтит, выползти не может. Эх, добавлю-ка я этому борову царапок!
Вонзился когтями — он мигом с хозяйки спрыгнул! Только продолжения я не увидал. Хозяйка, чтоб мои нежные ушки криков лысого не слышали, на балкон спровадила, вот уж не знаю, чего там у них было. Ночью она меня впустила, долго так гладила, приговаривала:
— Эх, а я уж думала, нормальный мужик! Ничего, что лысый и даже что женатый. Думала, временно. А он, оказывается, разводиться и не хотел! Любовницу ему, видишь ли, надо! Эх, Маркиз, Маркиз! Почему я такая несчастная-то?
Ах, да, Маркиз — это я! Красивенько, правда? В дополнение к моей пушистой шубке пепельного цвета и зеленым глазищам — сам не поверил, что это я, когда в зеркале себя увидел — имечко придает шарма…
 
***
Следующий тип заявился сам, через неделю, наверное. В дверь позвонил. Моя побежала в тоненьком халатике, только из-под душа, ароматная такая. Отворила. Этот олух даже цветов не принес! Красота такая на пороге встречает, а он хоть бы розочку… Я про себя молчу уже, где ему, тупице, догадаться рыбешку захватить. Нет, не понравился: длинный, тощий, рыжий, как этот драный Васька из соседнего дома. И воняет так же, дешевой тушенкой и… сухим кормом?
— Фу, — это он нос воротит с порога, — у тебя кот? — ну ни фига себе! Мне же еще и не рады!
— Ага, — щебечет в ответ, — умница такой! — муррр, приятно слышать похвалу, хоть и в тысячный раз.
— Ты ж знаешь, я собак люблю! — чего-чего? Ах, вот откуда запашок сухого корма, вижу я, как любит собак! Даже кормит этой гадостью! Я, конечно, собак ненавижу, но тут песика прям жалко стало…
Не, шалишь, брат, я не дам тебе сюда вселиться, хоть с собакой, хоть без! Нагадил по-маленькому в его ботинок (целая лыжа, или как его… лыж, ой, не знаю как про мужскую обувь сказать, про огромную, ужасную, из дешевого кожзаменителя), — а пускай знает, кто в доме хозяин. Он задержался до утра. Чего они в спальне делали — не знаю, мне туда путь был закрыт… Но ушел он утром, тщательно принюхиваясь и на прощание вякнул:
— Выбрось этого кота или полы почаще мой, очень уж по углам твой умница ходить любитель.
Больше не пришел! Наверное, понял, от кого воняло моим туалетом; ботинки новые, решил, накладно покупать всякий раз! Уррра! Живем одни!
 
***
Скучно… Сижу на крыше… Новеньких никого. Прошлогодние красотки не интересны… Зачем мне они, на них пробы негде ставить! Эх, молодняка нет совсем, сколько я и мои конкуренты ни старались в прошлый год — ни одного котенка не видать. Эх! Не дождусь, наверное, молоденьких кошечек в нашем доме. Пойти вниз, что ли, может в соседнем дворе повезет? По осени, я помню, сиамочка одна дочурку выгуливала, девчонка должна бы уже подрасти за зиму, может, и посватаюсь!
Тут еще мужики на крышу поналезли с лопатами, снег решили скидывать, чтоб не упал подтаявший пласт в человеков… Ну вот, выжили с крыши! Работайте давайте, чтоб завтра тут чистота была, может, я с подружкой приду луной любоваться!
Спустился вниз кое-как. Иду вдоль стены. Вдруг — сверху летит что-то белое, большое, кажется… Все, я умер? Темнота…
— Эй, хозяйка, не ваш котик? — первое, что я услышал, очнувшись. Перед глазами мутно, но родной подъезд узнал… Ой, я на руках у какого-то мужика. «ЖЕУ №…», — едва разобрал надпись на нашивке фуфайки, прям над моей больной головой… А, ясно, это один из тех, с крыши…
— Ой, нет, — теть Нина, соседка наша, голос озабоченный, наверное, я плохо выгляжу. — Это Леночки из двадцать девятой котик. А чего с ним?
— Снегом привалило, гулял неудачно, — усмехнулся мужик. Спорить я не стал, конечно, сам виноватый… Голова-то как болит! Но от мужика такое тепло идет, и пахнет он… колбаской, вкусно…
— Ой, — закатилась хозяйка, едва открыв двери, — Маркизик, миленький, да что с тобой?
— Не пускайте его на улицу, — посоветовал мой спаситель. Какая улица, мне б до постельки добраться. — Красивый у вас кот! — мур? Это про меня?..
— Ой, — ныла моя красавица, — не знаю, что и делать, с ним хлопот столько! Может, кастрировать? — чего? Я мигом пришел в себя. Не ожидал от тебя, дорогая. — Говорят, они домоседами становятся.
— Это вы, хозяйка, бросьте, нельзя! Вон какой котяра, кошки-то чего делать будут без него?
Уррра! Он мне определенно нравится! Эй, дурища, чего стоишь, рот разинув? Бери мужика, я одобряю!
 
***
Нет, я, конечно, люблю ее. Красавица, умница… Но Василий мне нравится даже больше. Ничего, что у него имя, как у моего закадычного врага. Ничего, что носки попахивают иногда! Зато он на рыбалку ходить любит! И балует меня свежими пескариками. Муррр! Он частенько похлопывает хозяйку по подросшему животу и подмигивает мне: «Маркизыч, скоро в нашем полку мужиков прибавится».
А еще я ужасно благодарен ему за то, что хозяйка отказалась от мыслей о кастрации, мое кошачье достоинство осталась при мне, и сегодня ночью я наконец-то иду на крышу: та сиамская девочка все же решилась полюбоваться на луну…
Проза. Реализм. Ржевская Яна. Клубника для кошки
Она пришла в марте, вместе с первыми настоящими солнечными лучами, кошачьими концертами и анемичными букетиками первоцветов. Позвонила в дверь, терпеливо дождавшись, пока откроют, замерла на пороге, сверкая наглыми глазищами цвета морской волны. Штормовой волны, серо-зеленой. Высокая, тонкая, золотисто-рыжеватая: от растрепанной мальчишеской стрижки до облупленного носа, усеянного брызгами веснушек. Маечка. Джинсы… Улыбнулась слегка растерянно.
— Здравствуйте, а я из агентства. Можно?
— Проходите, — сказал он, отъезжая на коляске в сторону. Прикрыл за ней дверь, покатил следом.
Она шла бродячей кошкой: настороженно принюхиваясь к воздуху, робко заглядывая в щели дверей.
— Студия прямо по коридору, — негромко подсказал он.
— Ага, спасибо.
— Сколько вам лет?
— Семнадцать.
Обернулась, глянула тревожно.
— У меня разрешение есть, вы не думайте. Родители подписали.
Родители, разрешившие несовершеннолетней дочери работу модели ню? Он поморщился. Впрочем, с ним-то как раз безопасно, в агентстве отнюдь не дураки. Она тихонько толкнула дверь студии, осторожно переступила через порог.
— Ух ты… Красиво.
Студию заливал свет. Он долго мечтал о стеклянной крыше, чтобы солнце падало само: настоящее, живое, — но панельный дом… Пришлось ставить зеркала, сложную систему зеркал: пойманные лучи собирались в фокус или рассеивались — смотря чего он хотел. Эффектно, да. Особенно таким днем, когда в воздухе звенит и дрожит нежное весеннее золото, обливая ее кожу и волосы. Подняв тонкую руку, она полюбовалась игрой света.
— Чаю? — ровно предложил он. — Или будем сразу работать, а чаю потом?
— Не знаю. Как вам удобно.
На него она не смотрела, завороженная игрой отблесков. Молодая любопытная кошка, еще чуть — и стукнет лапой по солнечному зайчику… Он вздохнул.
— Тогда работать. Раздевайтесь.
Поставил уже загрунтованный холст, приготовил краски. Она торопливо разделась за ширмой, вышла уже готовая, в тоненьких плавках. Огляделась. Вопросительно глянула на него.
— На диван ложитесь.
— А как?
— Как удобно.
В кошкиных глазах мелькнуло удивление, к такому она явно не привыкла. Безразлично глядя на ничуть не смущенное лицо, тонкую шею и маленькую высокую грудь с розовыми сосками, он объяснил:
— У меня свой метод. Я пишу естественные позы. Так что ложитесь, как хотите. Можете двигаться.
— А разговаривать?
— Можно. А если надо будет молчать — я скажу.
Просияв, она запрыгнула на диван, подобрала ноги, улеглась набок. Подперла голову рукой, легко уронив другую на точеное бедро.
— А вы мне потом картину покажете?
— Нет.
— Вот и в агентстве так сказали, — расстроенно сообщила она. — Ладно, я просто спросила. Рисуйте.
И, как ни странно, замолчала. Минут на пять, рассматривая в это время студию, зеркальные пластины и светильники, трубки холстов и рамы, расставленные вдоль стен. Все работы — лицом к стене. Даже не шевелилась. Потом кошке стало скучно.
— А кем вы работаете?
— Разве не видно?
Краски ложились на холст ярко и точно, он увлекся, и вопрос пришелся некстати. Но раздражение в голосе ее ничуть не смутило.
— Если вы никому картины не показываете, значит, не продаете.
Покосившись из-под полуприкрытых ресниц, легла на спину, согнула ногу в колене, нахально закинув руки за голову. Он сглотнул, прежде чем ответить.
— Я продаю пейзажи, натюрморты.
— И за это платят столько, что можно жить?
Даже голову приподняла от любопытства, ожидая его ответа. Он вздохнул.
— Нет. Еще я работаю диспетчером. По телефону. Для меня — самое то. Еще вопросы есть? Про коляску? Личную жизнь? Планы на будущее? Давайте уж сразу.
— Нет, — буркнула она. — Никаких вопросов. — И с потрясающей последовательностью добавила: — А как вы моделей выбираете? По каталогу?
— По знакомству с директором агентства.
Она замолчала. И в этот раз молчала почти весь сеанс, нежась под лучами солнца, подставляя ему то круглое плечико и бедро, плавно переходящее в идеальную линию ног, то, перевернувшись на живот, гибкую спину и холмики ягодиц. Наверное, представляла себя в солярии или на пляже. А он работал, как давно уже не получалось: в полную силу, яростно, забыв обо всем, даже о времени. Хорошо, что заранее выставил таймер — знал за собой такую беду.
По звонку она поднялась, молча оделась. Поскучневшая, даже словно усталая. Отказалась от чая, тихонько выскользнула за дверь. Он подкатил к окну, посмотрел, как она выходит из подъезда все той же безразлично-уверенной охотничьей походкой, как удаляется спина в зеленом топике с белой надписью и едва касаются асфальта, упруго отталкиваясь, светлые кроссовки. Было тоскливо. От того, что в этот раз сети, наугад заброшенные, принесли настоящую золотую рыбку. И от того, что все начинается снова: горячка ночных бдений у холста, ожидание звонка в дверь, сухость во рту и темнота в глазах, когда последний мазок ляжет на холст — и она уйдет.
На следующий день пошел дождь. Солнечные зайчики попрятались, не прыгая по лакированному деревянному полу, мокрые ветки шелестели за окном. Рыжая кошка пришла снова — и была грустна. Нет, она улыбалась, но как-то сухо, из вежливости. Раздевшись, забралась с ногами на диван, легла в стандартной позе, на боку, — и замерла, отрабатывая время. Смотрела куда-то вдаль, сквозь стену за его спиной, потом попросила разрешения включить плеер. Он разрешил. И честно вытерпел минут десять. Потом отстраненный взгляд и проводки на голой груди сделали свое дело: он бросил кисти и поехал ставить чайник.
На кухне она вытащила наушники, с явной неохотой присела на краешек стула, нервно теребя край длинной майки, прикрывающей бедра: джинсы ради экономии времени натягивать не стала. Но чай пила с удовольствием, щурясь, глядя в чашку; брала длинными тонкими пальцами конфеты из коробки, осторожно надкусывала, катая во рту.
— Что ты слушаешь?
Вместо ответа — нажатая кнопка.
«Он был старше ее, она была хороша, в ее маленьком теле гостила душа, они ходили вдвоем, они не ссорились по мелочам…»
Кнопка нажата на полуслове. Хмурый взгляд. Девочка, солнечный зайчик, кошка рыжая…
— Неожиданно. Я думал, сейчас это уже не в моде.
— Мне нравится, — вежливо сообщила она.
— Мне тоже. Хочешь еще чаю?
Нет, она не хотела. Но наушники, вернувшись в студию, убрала, и хрипловатый голос из дешевенького плеера пел теперь для них двоих. И холодное море в ее глазах потеплело, а напряженные линии спины расслабились, потекли привычной ленивой грацией. И он смог, наконец, взяться за кисть по-настоящему.
Как и договорились, она стала приходить каждый день. Уже не стесняясь и не заходя за ширму, стягивала майку и джинсы, пинала сброшенные кроссовки. Ложилась и замирала. Он писал, как ошалелый, часа полтора, потом заставлял себя сделать перерыв, иначе усталость не давала выкладываться так, как хотелось. Сначала кошка дичилась. Скромничала. Ходить по студии в одной лишь узенькой полосочке ткани на бедрах ей было в самый раз, а вот взять еще одну конфету — стыдно. Он никак не мог понять, раздражает это или забавляет. Она избегала называть его по имени, обходясь вежливым «вы», завороженно любовалась плавающими чаинками, грела, непременно щурясь, ладони о тонкий фарфор и таскала с тарелки ломтики сыра, выбирая момент, когда он смотрел в другую сторону. Потом они снова шли в студию — и на него накатывало. Когда кошка уходила, он делал гимнастику, выматываясь до зубовного скрежета и холодного пота. Принимал ванну — слава богу, научился без посторонней помощи — и снова писал. Она стояла пред глазами — и закрывать их не надо: теплая, настоящая. Готовил что-нибудь на скорую руку или заказывал в кафе, ел, работал — и снова делал гимнастику. Казалось, что с каждым днем тело повинуется все лучше, и он ломал боль, а она ломала его, скручивала, выбивая временами дыхание и злые слезы. Но врач сказал, что так и надо, иначе процесс пойдет дальше. А при усердной работе — может повернуть вспять.
Ложась спать, он думал, что завтра придет кошка. Будет лежать на диване, лениво разглядывая потолок, а потом пить чай и — хорошо-то как — не предложит заварить его сама, чтоб облегчить ему жизнь. Жалости в круглых глазищах он не видел. Никогда. А еще она ни о чем его не спрашивала. Это было неправильно: он привык к любопытству, умел отвечать на вопросы и не стеснялся коляски. Знал, что это удобный способ протянуть ниточку доверительности — и нередко пользовался. Кошке было все равно. И тогда он начал спрашивать сам.
— Ты живешь с родителями?
— Угу. С мамой.
— Учишься?
— Неа. Бросила.
— А где училась?
Короткие ответы, обмолвки… Он выуживал из нее крохи информации, крупинки, постепенно входя в азарт. Приручал ее исподволь, неторопливо. Иногда она рассказывала сама. О ласточках, свивших гнездо на карнизе ее дома. О бродячих собаках, которых они с соседями подкармливали всем двором. О книгах, найденных возле мусорного бака и утянутых домой. Морщилась, вспоминая, возмущенно распахивала глаза. Говорила о том, как сегодня она забыла деньги на маршрутку и пришлось пройти чуть ли не полгорода. И как ее парень скоро уйдет в армию. Да, у нее был парень. Кто-то, оказывается, имел полное право гладить короткие рыже-золотые волосы, класть ладони на ее грудь, прижимать к себе, танцуя. Дарить ей цветы и книги, чтоб не приходилось тащить с помойки.
— А как он относится к твоей работе?
— Нормально. Я же моделью работаю, а не проституткой, — буркнула, разом поскучнев, кошка.
Человеческое имя — Настя — ей совершенно не шло. И про себя он звал ее, как хочется, наслаждаясь этой маленькой тайной властью. Закончив одно полотно, начал другое. И это тоже была власть. Сладкая, упоительная, греховная — словно краски протягивали мириады незримых нитей, привязывающих их друг к другу. Иногда кошка пропускала сеанс, но на следующий день прилетала, еще у порога скидывая кроссовки, оправдывалась и торопливо стягивала майку. Солнце золотило полупрозрачную белую кожу, обласкивало тонкие руки и изящные лодыжки. На кухне, сидя напротив, он дышал запахом волос, кожи — кошка не пользовалась парфюмом — и думал, что убьет того, кто подарит ей духи.
— Ты какой шоколад любишь: черный или белый?
— Никакой. Я клубнику люблю. Со сливками.
Она виновато покосилась на коробку с конфетами, рука, как раз тянувшая очередную шоколадную розочку, замерла над скатертью.
— Тогда ты неплохо справляешься.
— Ага, — сказала она и фыркнула. Они рассмеялись вместе — в первый раз.
А потом, примерно через месяц, издевательски быстро пролетевший, мучительно-сладкий месяц, она пришла взбудораженная, нервная. Зло замотала головой на предложение начать с чая. Рванула пуговицу на джинсах так, что та едва не отлетела.
Он молчал, тщательно и спокойно выписывая мелкие детали, потом негромко поинтересовался.
— Что-то случилось? Дома?
— Нет.
— Поссорилась с Костиком?
— Нет!
Помолчала, пряча глаза. Села на диван, уже не принимая никаких заученных поз, тряхнула рыжими прядками, лезущими в глаза.
— Почему мужчины такие идиоты?
— А конкретный пример можно? — с каменным лицом поинтересовался он.
— Я ему сто раз говорила, что пока не поженимся, ничего не будет. А он говорит, что я дура старомодная. И что если он в армию уйдет — я ему обязательно изменю, если он моим первым не станет. А я не хочу — так! Я ждать его буду! Я что, правда, дура?
Насупившись, обхватила колени руками. Смешная, несчастная, обиженно-злая. А Костику хорошо бы по морде — для просветления. Организовать, что ли? Ей же еще восемнадцати нет, девчонке глупенькой, солнышку рыжему. И неужели ей больше не с кем поделиться: с мамой, подругой…
— Не хочешь — и не надо, — ровно посоветовал он. — Ничего с твоим Костиком не случится. Это он дурак, если тебе не верит.
— Он в армию идти не хочет… Говорит, туда только те идут, у кого денег нет, чтобы отмазаться. А если мы поженимся и я забеременею, то его не возьмут.
Точно, по морде. И не раз. Непременно надо озаботиться. Только вот если сказать, за что, он же на кошке оторвется. Такие всегда находят виноватых. Проблема… И он-то ей, что самое поганое, никто. Случайный собеседник. Вот сейчас поймет, что разоткровенничалась, и снова замкнется.
— Глупости. Вот если бы двое детей, тогда — да. И кто вас поженит, если тебе нет восемнадцати?
— Точно?
— Честное слово человека, служившего в армии. И не вздумай своему Костику потакать.
Вид у рыжей кошки был такой, словно ей только что отменили смертный приговор. Глянула на мольберт, на диван, на котором сидела… Потом — на него.
— Я… мне позвонить надо!
Вылетела из квартиры, не завязав шнурки. Он продолжал четко и мягко класть краски. Мазок. Еще мазок. Она вернулась только через час, когда он уже думал, что не придет. Плюхнулась на диван, уставившись в одну точку. Взъерошенная, с дрожащими губами. Он молча положил кисти, выкатился на коляске в коридор и на кухню. Заварил ее любимый чай с бергамотом, насыпал свежего печенья. Подумал, что надо заказать клубники. Это у него аллергия, а ей-то можно.
— Настя! Чай иди пить!
Ответа не было. Ни ответа, ни легких шлепков босых ног по коридору. Он тронул коляску. Распахнул дверь в мастерскую, торопясь. Она стояла перед холстом. Тем, над которым он сейчас работал. Который второпях не накрыл, как обычно это делал. Обернулась, глядя непонимающе полными слез глазами.
— Это что?
— Это ты, — ответил он честно.
На холсте разлетелась охапка мокрых полевых цветов. Васильки, ромашки, колокольчики, пижма, гвоздика… Россыпь стеблей, бутонов и цветов в алмазных каплях росы. Буйное, дух перехватывающее великолепие, озаренное и пронизанное ликующим, дурманно-счастливым солнцем.
— Это же цветы, — сказала она ломким голосом обиженного ребенка. — А зачем раздеваться? Зачем вы… просили…
— Настя…
Вскрикнув, она схватила в охапку джинсы и кроссовки, вылетела, как была, в коридор, подальше от него — торопливо натянула одежду, шурша и бормоча что-то. Хлопнула дверью.
Он так и остался сидеть в коляске, до боли вцепившись пальцами в подлокотники. Кошка, кошка… Да, я не рисую портретов. И натурщицы мне нужны только для того, чтобы рядом, когда я пишу, была прекрасная обнаженная женщина: юная или не очень, изысканно-строгая или дерзко-шальная. Моя женщина! Пусть и принадлежащая мне только в те короткие пару часов, за которые заплачено агентству, но она не знает об этом. Я пишу не тела, а души. Ворую ваши улыбки и смех, ленивые позы на диване под солнечными лучами, скрытую грусть в глазах, когда идет дождь. Вон там, у стены, черные бархатные ирисы, утонченные и ядовито-инфернальные. Это Марина. А дальше — море, пропитанное медовым светом — Лика. Краткий роман, о котором вы даже не знаете. Моя страсть, мое краденое счастье, моя боль — и все это я выливаю на полотно, потому что рисовать — единственное, что мне осталось.
Больше она не пришла. В агентстве недоумевали, мобильник не отвечал… Он снова закурил: появилось оправдание постоянному желанию подойти к окну. Почти дописал картину. Первое кошкино полотно — «Солнце в соснах» — уже уехало в Европу, на маленькую, но очень престижную выставку. «Полевым цветам в росе» чего-то не хватало. Двух красавиц-моделей, присланных из агентства, он вежливо выпроводил — скулы сводило от зевоты. Переслушал заново всего Макаревича, сделал ремонт на кухне, понял, что сошел с ума, бросил курить — и подходить к окну. Не курить, кстати, оказалось легче. И бессонницу можно было тоже списать на абстинентный синдром…
Лето уходило зря, сыпалось песком сквозь пальцы, текло сумасшедшим золотом — то ли мимо, то ли сквозь. Где-то в начале эпохи июльской жары в дверь позвонили: единственным протяжным звонком, захлебнувшимся в ночной духоте. Он не спал — и рванулся, даже не посмотрев в глазок.
Она сидела прямо на кафеле площадки, уткнувшись подбородком в колени, обхватив их руками.
— Настя…
— Можно я у вас переночую? Мне… некуда больше. Извините.
Только в коридоре он рассмотрел, что майка у нее порвана и в грязи, мокрые джинсы в травяной зелени, а на скуле расплывается свежий синяк. И глаз она не поднимала, топталась неловко посреди коридора, вот-вот — и рванет обратно в ночь.
В ушах шумело, как тогда, после взрыва, и он испугался, что снова оглох — такая вязкая тишина их обоих накрыла.
— Чай будешь?
— Да-а-а…
Тихонький, еле заметный вздох.
— Тогда умывайся. Я тебе рубашку свою дам, переоденешься. А вещи там брось. Вот с джинсами проблема. Ничего, рубашки у меня длинные…
Кошка, кошка… Если это то, что я думаю — убью. Найду и убью тварь.
Она отмывалась чуть ли не час, вышла из ванной горячая, с взъерошенными мокрыми волосами — и все еще бледная. Выбрала рубашку — теплую, фланелевую. Молча взяла полную чашку чая и забилась в угол, пряча глаза.
— Знаешь, у меня есть отличный врач, — сказал он негромко. — Он приедет прямо сюда и не будет спрашивать лишнего. Нужно?
Она помотала головой.
— Это Костик?
Она молчала — и давить он не стал. Дождался, пока выпьет чай, постелил в гостиной — задержался у двери. Она сидела на самом краешке тахты, понурая, взъерошенная… Хотелось… Он сам не знал, чего хочется. Убить того, кто ее обидел — это само собой. А вот еще?
— Я буду в студии. Захочешь — приходи.
— А можно сейчас?
— Можно все, что захочешь. Бери покрывало.
И вот только там, на диване в студии, ее немного отпустило. Задышала глубже, губы порозовели. Свернувшись клубком в складках огромного покрывала, кошка смотрела, как он кладет мазки на холст, не подозревая, что в одном из зеркал ее отлично видно. Закончив, он подкатил к маленькому шкафчику в углу, достал бутылку коньяка и низкий бокал-снифтер.
— Пить будем по очереди. Смотри, как надо.
Он подержал бокал в ладони, согревая его теплом рук, покрутил, так что темный янтарь омыл стенки, вдохнул аромат — и протянул кошке.
— Грей в ладонях и дыши им. Потом пей.
Она послушно и осторожно втянула воздух из бокала, смешно сморщила нос. Глотнула, стараясь не кривиться — и еще раз, уже увереннее…
— А я думала… — кошка осеклась, глядя, как он встает с коляски и с трудом делает шаг, чтобы присесть рядом.
— Нет, могу, — усмехнулся он. — Вот так вот, два-три шага. Ерунда, бывает хуже.
Он принял горячий от ее ладошек снифтер, сам пригубил. Налил еще.
— Точно ничего рассказать не хочешь? Никто тебя больше не обидит, обещаю.
Вместо ответа она уткнулась ему в плечо, всхлипнула, прижалась под рукой, что сама легла ей на плечи.
— Простите. Я-то дура, думала, это у меня проблемы… Просто… просто…
— Расскажи, — тихо сказал он.
— Я… У меня вчера день рожденья был. Восемнадцать. А сегодня ребята позвали на дачу, купальскую ночь отмечать. Костик сказал, что хватит ломаться. У всех нормальная жизнь, только я, как дура фригидная… Ну, я и согласилась. Весело было. Мы выпили немного, в лес пошли. А потом… потом…
Она всхлипнула опять, громче и отчаянней, он терпеливо ждал.
— Мне не больно было, совсем. И крови не было. Костик сказал, что я шалава. Что врала ему, динамила, а сама… Сама… А я же ни с кем! Никогда!
— Так бывает, — сказал он немеющими от ярости губами. — Редко, но бывает. Гимнастика, велосипед. Упасть можно в детстве неудачно. Даже просто так родиться. Девочка моя бедная…
— Он не поверил, — прошептала она. — Ударил меня, повалил. Сказал, что сейчас ребята придут — и они меня по кругу за вранье. Я… убежала. Там трасса недалеко. Спасибо, водитель нормальный попался. А дома… нельзя мне домой!
— Нельзя — и не надо, — спокойно сказал он. — Ничего страшного, у меня места хватит.
И вот тут она расплакалась. Горько, как обиженный ребенок, прижимаясь все теснее, втискивая мокрое лицо ему в рубашку, прячась от всего мира. Он гладил ее по голове, ерошил короткие, уже высохшие волосы. Обнимал, нежно лаская кончиками пальцев спину. И когда она подняла лицо, подставляя ему губы, неуверенно касаясь ими — сама! — его губ, сухих и жестких, только горячая волна прошила тело: от горла — к поясу. Он целовал ее, как первый и последний раз, как никого и никогда не думал целовать. Гладил плечи, перебирая мягкую фланель, касался губами век, мокрых ресниц, золотистых тонких бровей и кончика носа. Снова приникал к губам, зацеловывая ее тающую, пьяную — и с ума сходил от безнадежности и непоправимости того, что делает.
— Девочка моя, милая, солнышко…
Отстранившись, кошка глянула на него сумасшедшими круглыми глазами. Облизала губы беспомощно и бесстыдно — и потянула рубашку, забыв про пуговицы. Он перехватил нежные длинные пальчики, зацеловал и их по дороге, расстегнул верхнюю пуговицу. Одну — давая кошке время одуматься, каждый миг ожидая, что нечаянное чудо кончится. Ключицы, шея… Едва заметными касаниями, подушечками пальцев — не сильнее. Она запрокинула голову, подставляя шею под его губы — и вторая пуговица расстегнулась сама.
Маленькая тугая грудь, розовые жемчужины сосков. Он видел их столько раз — и впервые. Ласкал губами, теребил языком, потом, осмелев, чуть прижал зубами. В голову бил горячий и сладкий запах ее тела. Руки — да что же их только две? — сжали талию и стройные бедра, гладя их в разрезах рубашки. Кошкины ладони неуверенно легли ему на плечи, заставив задохнуться. Моя! Хоть на ночь, хоть на час — только моя… Едва не до крови прикусив губу, он оторвался от сладкого нежного чуда ее кожи, от бьющейся тонкой жилочки — глянул в пьяные уже не от коньяка глаза.
— Настя. Настенька…
— Пожалуйста…
Она чуть не плакала — и он замер.
— Пожалуйста… Да… Да…
— Точно? — хватило его еще на дурацкий, но необходимый вопрос. — Можно, девочка?
— Да, — выдохнула она прямо ему в губы.
— Девочка моя, красавица…
Он еще что-то шептал, для нее — а сам пытался не сорваться: от глухой тоски, боли и отчаянья, всплывших на волне горячего бессилия. Но и это было неважно. Мир вокруг кружился, плавился и таял. Краски мешались с запахом миндаля, тонким, еле ощутимым. То ли от ее кожи пахло миндальным чем-то там, то ли память услужливо подсовывала: вот он ступает в проем снятой двери, и все в порядке, только в воздухе что-то непонятное, неправильное — запах миндаля, крик напарника — кулак сжатого до предела ветра бьет его в грудь, отшвыривая… Нет, нет, это не С4 — откуда ей здесь взяться? — это просто миндальное мыло. Кошка, милая моя, солнышко, что же я творю?
Она-то не возражала. Выгибалась, ластилась, подставляя лицо и шею под поцелуи, металась в его руках, то прижимаясь, то отталкивая. И он уговаривал себя, что ей это нужно, что ни за что не сделает больно, не обидит. А пальцы уже знали, что под рубашкой на ней вообще ничего. И что внизу, между откровенно раздвинутых ног, она шелковистая, влажная, пушистая и скользкая — все сразу же — как это пережить, если голову срывает от запаха и нежности ее тела, если под ладонями вздрагивает и напрягается?
Шалея от восторга и страха, он уложил ее на диван, слегка раздвинул бедра и чуть приподнял колени. Прикоснулся нежно и уверенно, готовый отдернуть руки. Погладил, вырисовывая подушками пальцев круги и спирали. Поднялся выше, к влажной обжигающей тесноте — кошка постанывала, вцепившись в покрывало, закусив нижнюю губку. И, уверившись, он прижался губами к горячему и гладкому животику, целуя, вылизывая и прикусывая дорожку вниз. Раскрыл пальцами пахнущий горьким миндалем тугой бутон, оперся на локоть… Она глухо ахнула, почувствовав его губы там — и подалась навстречу.
Потом она лежала рядом — обессиленная, растаявшая, обмякшая — сопела носом ему в плечо так умиротворенно, будто не ее коготочки оставили на этом плече несколько глубоких царапин. Кошка же… Терлась лицом, целовала красные полоски. Разве что не мурлыкала.
— Оставь, заживет, — усмехнулся он.
Тело ныло, голова кружилась. Вспоминалось, как на прямой вопрос доктор помрачнел, опустил глаза. Он все понимает, правда же? Если удастся вернуть чувствительность — это уже будет чудо. И то — работать и работать. А уж половая функция… Но вот она — рядом — довольная и удовлетворенная женщина. Его женщина. Его кошка рыжая, ненаглядная девочка. Под его губами и пальцами она выгибалась, истекая пьяным горьким медом, скуля и захлебываясь волнами удовольствия. Он поднял руку, провел пальцами по ее скуле — и остановил их, наткнувшись на припухлость. Посмотрел на спящую кошку. Распухшие губы, ресницы чуть подрагивают во сне. Морщась, сполз с дивана, забрался на коляску. Выехал в гостиную, прикрыв за собой дверь.
Нужный номер вспомнился сразу, не пришлось даже в память телефона лезть.
— Тимур, привет. Разбудил? Я знаю, ты полуночник…
На той стороне связи заорали обрадованно, что какой там разбудил! Да в любое время дня и ночи, когда угодно… Он переждал, улыбаясь — приятно было, что ни говори.
— Тимур, я с просьбой.
— Говори, командир, только скажи — наизнанку вывернусь.
— Поучить надо кое-кого. Шпаненка наглого. Сам не могу — ты же понимаешь.
— Совсем поучить? — деловито поинтересовались на той стороне.
— Нет, не совсем. Просто по рукам надавать, которые он распустил. И сказать, чтобы забыл про свою бывшую девушку. На улице увидит — пусть на другую сторону перейдет. Сможешь? Я тебе завтра адрес скажу…
Кошка тихонько посапывала, подложив ладонь под щеку. Он бы не стал ложиться рядом — зачем ее будить, но она, словно почувствовав взгляд, открыла сонные глаза, придвинулась ближе к краю дивана, потянула его руку.
— Спи, — сказал он, губы сами собой тянулись в глупой счастливой улыбке.
— Не хочу спать, есть хочу, — виновато сказала она.
— Тогда пойдем есть. Кстати, там, в холодильнике, клубника. Со сливками.
— Угу… А откуда клубника? У тебя же аллергия. Ты что, знал, что я приду?
— Нет, я просто ждал, — сказал он.
Проза. Реализм. Мааэринн. Последняя песня
Мелкий моросящий дождь. Тяжелое мокрое небо нависает прямо над крышей. Унылые люди с черными зонтами спешат по грязному асфальту, по ртутно-блестящим лужам. Холодно. На моей памяти в мелкий дождь всегда так: клякса белой гуаши, размазанная черной кистью по листу неумытого города.
Дождь без тебя.
А в наушниках рвет по струнам гитарное соло… Я отворачиваюсь от окна и, закрыв глаза, сажусь на ковер. Мы расстались. Я сам этого хотел. Почему теперь я так часто тебя вспоминаю?..
 
…Твои пальцы на клавиатуре старенькой дребезжащей «Чайки»: то плавное скольжение, то нервное метание… Фальшивая нота. Ты потешно хмуришься и встряхиваешь головой. Я — на полу с доской и листом бумаги, задумавшись, смотрю на тебя.
— Перестань! Я так не могу — ты меня смущаешь. И к тому же ваш инструмент расстроен.
— На нем уже лет пять никто не играл.
Ты встаешь, подходишь сзади, заглядываешь через плечо.
— Это что, я? Так ты меня видишь? — Я киваю, ты коварно улыбаешься. — Хочешь, тебя нарисую?
Ты берешь с полки коробку гуаши, садишься напротив, щедро зачерпываешь пальцем черную и обводишь мне глаза.
— Что это? Боевая раскраска аборигена или модный готический прикид?
— Это ты. Самовлюбленный и болезненно-чувствительный, поэтому, — в ход пошла белая краска, — грустный, замкнутый и одинокий. Сиди спокойно. — (Спокойно? Легко сказать). — И ярость… вот здесь, в уголках глаз, в изгибе крыльев носа… скрытая, цивилизованная, холодная. Ты жесток. И к себе, и к близким, — ломаный алый росчерк по губам, — змеюка подколодная. Не приведи бог случайно на хвост наступить. Подрастешь, станешь домашним тираном, от тебя главное вовремя сбежать.
— И все? А сила, благородство помыслов, интеллект, наконец?..
— Мечтай, мальчик! — Ты со смехом вытираешь пальцы салфеткой. — Можно я твою картинку заберу?
— Значит, змеюка? — Макаю тонкую кисть в черную краску и небрежно — росчерк в углу. Потом пририсовываю открытую пасть, глаза и зубы. — Забирай.
 
Без любви не петь, не дышать…
Мне бы только надежды искру:
Подойти —
и остаться близко,
И глаза открыть не спеша…
 
…Твоя комната полна лиловых сумеречных теней. Ты, окутанная тайной, сидишь в кресле, поджав ноги, в руках — книга. Я осторожно, чтобы не спугнуть, присаживаюсь на подлокотник.
— Послушай: «…солнце сгорело и снова вспыхнуло над умершим и воскресшим из праха миром. Реки высохли и родились заново, моря и горы поменялись местами… — Твои глаза сияют, в голосе струится страсть, ты там, вместе с героями, не со мной. — …и почувствовали, что должны слиться воедино, как две капли воды…»
— Да-да, я тоже помню кое-что завораживающее. Кажется, так: «…клинок коротко дрогнул, считанные капли сорвались с него и ярко-красными бусинами упали в траву, оставив чистую сталь». Кровь-любовь-морковь…
— Ой-ой! Как мы циничны! — Ты всем телом поворачиваешься ко мне. — Тебе же нравится, признайся, нравится! По глазам вижу! Только ты до мелкой дрожи боишься оказаться заурядной серостью, вот и интересничаешь.
Я до мелкой дрожи хочу тебя, вот и…
— Ну, нравится. Просто секс и мясо — это… слишком легко, что ли…
— Легко?! Сам попробуй.
«Попробуй»?… Одна рука — на колено, выше, чуть выше с внутренней стороны бедра, другая — на шею под волосы…
— Перестань…
Я отрицательно качаю головой.
— Ты хочешь не меньше меня…
Я смотрю в твои глаза: «Да?.. Нет?...» Зрачки расширены, как окна в небо… во вселенную… и чуть подрагивают. Я уверен, я чувствую, знаю: «ДА»…
Книга с мягким стуком падает на пол…
 
Без любви не дышать, не петь…
Отряхнуть сомнения пылью,
Прикоснуться…
расправить крылья…
И в ночное небо взлететь!
 
…Звонок в дверь. Я замираю. Еще звонок. Ну нет меня, нет! Исчез. Погиб и похоронен! Неужели не понятно?!
— Куда ты пропал? Не звонишь, не появляешься… Что тут за развал? — Ты входишь в комнату, обводишь ее критическим взглядом. (Кто сказал тебе, что ты тут хозяйка?) — Занимаешься? Бросай. У меня классные планы на вечер.
Голова чугунная, как ядро старинной пушки… из всех планов меня может прельстить лишь один: поспать.
— С чего ты взяла, что меня это интересует? У меня полно работы… Видишь? — Я показываю увесистый том учебника в свеженьком глянцевом переплете. — Как минимум пятьсот страниц, а экзамен послезавтра.
— Видела уже. Вчера. И позавчера тоже, — губы обиженно поджаты. — И, знаешь, экзамен тут ни при чем. Просто ты, как я понимаю… — (Не говори этого, не смей это произносить! Пожалеешь! Оба пожалеем). — …уже получил все, что хотел, а большее… тебя и не интересовало никогда…
Я тупо смотрю в стену. Рисунок на обоях: ромб, зигзаг, что-то вроде паутинки… пальцы до боли сжимают книгу: только бы не слышать, что ты говоришь… Что же ты несешь, дура! …ромб, зигзаг, паутинка, ромб, зигзаг, паутинка…
— Воображаешь себя единственным и неповторимым? Флаг тебе в руки! Только не жди, что я тоже буду играть в эту игру! Кругом полно… без тебя…
Давай, еще зареви… Да сколько ж можно-то!
— Вот и дергай к ним, которых полно.
Ты вскидываешь подбородок, разворачиваешь плечи: гордая, прекрасная… и чужая. Совсем-совсем чужая… Хлопок дверью. За что?!
Ромб, зигзаг, паутинка… и разбитый об них глянцевый переплет.
 
В кулаке пичугу зажать?
Оборвется, замрет сердчишко…
На узлах узлы —
это слишком!
Без любви не петь, не дышать…
 
— Значит, вот так?
— Ты сам этого хотел.
Ты долго давишь окурок в жестяной пепельнице, я катаю между ладоней полупустую бутылку колы. Столик летнего кафе пыльный и какой-то липкий. Как и наш разговор. Кому нужны такие разговоры? Все уже сказано, нарисовано, спето…
— Что ж, удачи, — я хочу подняться и уйти.
— Подожди. — Ты несколько раз нервно щелкаешь зажигалкой. Я жду. Наконец, ты глубоко затягиваешься и продолжаешь: — Не было ничего. Ну, потанцевали пару раз, ну, домой он меня проводил… Я только хотела задеть тебя побольнее.
Что тут скажешь? Тебе удалось. Тебе все всегда удается.
— Прости…
— За что? Ничего же не было. И к тому же ты — свободный человек…
Ты молча куришь, в очередной раз собираясь с силами. Я снова жду. Чего?
— Давай все забудем. Начнем сначала…
— Что начнем? Кому это надо?
— Мне. Мне очень надо, чтобы ты был рядом, чтобы ты просто был… А тебе? Нет?
Я ставлю на столик пустую бутылку и поднимаюсь.
— Не тупи. Он — парень что надо, тебя не обидит… а у меня сегодня еще дела…
 
Позабыть улыбку твою
Не помогут твои упреки.
…И рифмую пустые строки
Без любви.
Дышу.
И пою.
 
Да, наверное, ты была права. Да, наверное, надо учиться прощать…
Но, уходя — уходи. И эта мелодия когда-нибудь кончится, и этот дождь за окном когда-нибудь устанет плакать…
…без тебя.
Проза. Реализм. Братья Ceniza. Оса
В то лето мне исполнилось пятнадцать. Я жил в Лесном у бабушки, пока родители разводились — громко, со скандалом. То ли из-за разлада между отцом и матерью, то ли я просто вырос, столетний родовой дом казался чужим, вещи в нем — непривычно маленькими.
Было одиноко и скучно. Я валялся на продавленном диване, ел бабулины пирожки и читал раритетные издания из дедовой библиотеки. На распахнутом окне ветер раздувал тюлевую штору. Когда край узорчатого полотна отгибался, взору открывалась кирпичная водонапорная башня и пыльная грунтовка, по которой стаей ходили жирные гуси.
Сознание раздваивалось: я слышал шум тополей, гогот, доносящиеся с улицы, и одновременно качался на волнах фантазии.
Я вдруг открыл для себя Куприна. Жарким ядом он входил в кровь, и распаленный разум рождал странные образы. Ночью мне снились смуглые девичьи плечи, нежные тени во впадинах и тонкие редкие волоски на загорелой коже. Я метался, стараясь удержать в бредящем сознании таинственный рельеф женского тела, сбивал простынь в тугой ком и просыпался на полу. Я снова начал падать с кровати, словно мне было пять лет.
— Растешь, Олег, — сказала бабушка, утром найдя меня на полу. — С твоим отцом было так же.
Ночью мне было видение. Измученный жарой и снами, я почти осознанно перевернулся через край постели, зная, что от удара о половицы напряженные мышцы расслабятся, и наступит кратковременное облегчение. Прижавшись щекой к доскам пола, я мутным взглядом смотрел в проем открытой двери и вдруг услышал шлепанье босых ног.
В комнату кто-то вошел и стал возле меня. В сумраке я видел ноги: маленькие, женские, с аккуратно подстриженными ногтями и шрамом на щиколотке. Я различил ручейки вен и подумал, что такого правдоподобного сна никогда не видел. Хотел коснуться мизинца, но меня захлестнуло каким-то странным фантастическим сном без мыслей и образов. Я ощущал себя бесконечным и слышал биение собственного сердца — это было похоже на бред во время тяжелой болезни. Я пытался выкарабкаться, но у меня не получалось. Я с облегчением проснулся, когда бабушка утром растолкала меня.
— Вставай, засоня, — сказала она, поднимая подушку.
— Жарко, — буркнул я и, обмотавшись простыней, пошел в ванну, где долго чистил зубы.
Серебряный крестик на шнурке бился о край раковины, пока из алюминиевого ковша я лил на голову холодную воду.
В башне велись работы, и воду приходилось брать из колонки. Бабушка охала, когда за приклепанные скобы я снимал полную флягу с двухколесной тележки. Ей хотелось, чтобы я поберегся. Она не понимала, что после кратковременного бессилия, наступавшего после поднятия тяжести, я чувствовал прилив энергии и новую потребность ее тратить.
Я глянул в зеркало. Над узкими калмыцкими глазами собралась вода. Сдернув полотенце с вешалки, я крикнул:
— Бабушка, к чему снятся ноги?
— К дороге, — долетело из столовой.
Дорога, дорога… Я подумал о разводе родителей. Ехать на родину матери я не хотел. Надвигающиеся перемены были неясными, но за стенами дома призывно шумел июнь. Надев рубашку, я пошел завтракать.
Ноги, так поразившие меня в эту ночь, я увидел в тот же день. Город готовился к спортивному празднику. Самое интересное происходило на стадионе. Вместе с Колей Кузнечиком, моим соседом, я записался в массовку. По сигналу худрука во время выступления танцевального ансамбля мы выносили на стадион щиты, на которых были написаны фрагменты приветствия.
Нас, ребят, главным образом привлекала возможность входа в раздевалки под трибунами, где девчонки в спешке натягивали рубахи и сарафаны. С визгом они выставляли нас на улицу. Прибегал худрук, привинчивал щеколду на дверь, но вскоре кто-нибудь из пацанов опять ее ломал.
Я получил тычок от Таньки Орловой. Танька была симпатичная, белая футболка туго обтягивала грудь. Я гордился.
— Все на поле. Репетируем последнюю часть, — прокричал худрук в мегафон.
— Быстро, быстро. Где ваши щиты?
И вот там, на футбольном поле я увидел ее. Ряженые в народные костюмы статисты расступились, и к зрительской трибуне с большим снопом в руках вышла она. На светлых волосах венок. Под длинным подолом сарафана семенят босые ноги. Левую щиколотку обвивает браслет с серебряными звездочками. Под ним я разглядел шрам.
Образ Таньки поблек.
— Это Анька, внучка Сурина. Приезжает на лето, как и ты, — сказал Коля, когда через полчаса мы курили под липой.
Сурин был директором Лесновской средней школы. Вместе с семьей жил в большом кирпичном особняке с яблоневым садом. Дома у них была печь-голландка, облицованная плиткой.
— Ей всего двенадцать, — сказал Кузнечик.
Двенадцать… Когда тебе пятнадцать, три года — большая разница. Непреодолимая.
Тоскливым взглядом я проводил Аню. Теперь на ней были шорты и ярко-синяя футболка. Взяв прислоненный к сетчатой ограде велосипед, она перекинула ногу через раму и оглянулась. Какое-то время мы смотрели друг на друга. Потом, смутившись или по другой причине, она оттолкнулась и рванула по асфальтовой дорожке вперед.
Я постарался забыть о ней, как посоветовал Кузнечик. Вечерами мы с Колей ходили в школу, где в спортзале были танцы. Потом долго, дольше, чем надо было, я провожал Таньку Орлову.
Я перестал падать по ночам с кровати, а сны больше не походили на фантастический бред. Куприн, ненужный, валялся на пузатом буфете в столовой. Но каждый раз, проходя мимо дома Суриных, я пытался высмотреть среди яблонь ее тонкую фигуру.
Столкнулись мы на спортивном празднике. После торжественного открытия массовка рванула к деревянным киоскам, стилизованным под избушки на курьих ножках. В городишко привезли мороженое. Самое дешевое, молочное, с кристалликами льда. Его покупали трехлитровыми банками и бидонами. Больше трех литров в руки не давать! Я собирался взять пару стаканчиков и считал глупым стоять из-за них в очереди.
Пропуская ругань мимо ушей, я прорвался к окошку и замер. Впереди стояла Аня. Волосы после выступления пахли лаком. Она взяла бумажный стаканчик и сдачу.
Повернулась и, глядя в глаза, наступила мне на ногу.
— Без очереди вообще-то нехорошо лезть, — сказала она и положила сдачу в карман.
Меня оттеснили от киоска.
В этот же день она подрезала меня на своем «Урале». Я въезжал по доскам, перекинутым через теплотрассу. Рука на руле дрогнула, потеряв равновесие, я слетел с мостков.
Злой, я поднял велосипед. Хотел ее догнать, но она свернула с главной улицы.
«Ладно, — подумал я, отряхивая колени. — Ладно».
Что значило это «ладно», я не знал.
Лесное — маленький городок. Столкнулись мы на следующий день. Я ждал ее на центральной площади. Она ехала к продуктовому магазину, на багажнике темнела свернутая хозяйственная сумка.
Я помчался наперерез. Вместо того чтобы прибавить ходу и выскочить к магазину, она замешкалась. Руль испуганно метнулся в сторону проулка. Узенькая дорожка утыкалась в забор. Глухой двор. Выбраться нельзя. Ликуя, я свернул следом и остановился.
Среди пустых деревянных ящиков стояла она. Глаза зло прищурены.
— Ну… — сказал я.
— Баранки гну.
Мне стало смешно. Уловив перемену в моем лице, она расплылась в улыбке.
— Я Аня, — сказала она.
— Олег, — ответил я.
Трудно злиться, когда тебе улыбаются. С этого дня началась наша дружба.
Длилась она ровно неделю. Таньку Орлову я не то чтобы забыл, но так совпало — вместе с матерью она уехала в город к кому-то из родственников.
Я держал Ане место в первом ряду на дневном сеансе в городском кинотеатре. Отмывал в керосине и чинил порванную велосипедную цепь. Мы плавали на плоту к озерному острову.
Как-то, свернув в перелесок, чтобы сократить дорогу на почту, куда мы шли купить конверты, мы сели на поваленное дерево. Ключом Аня принялась выцарапывать на белой коре знаки.
«О» + «А» = «Д»
— Что такое «Д»? — спросил я.
— Дружба, — ответила она.
Поддавшись внезапному порыву, я прислонил Аню к стволу, но она выставила руки и с необычайной силой оттолкнула меня.
Остаток дороги мы прошли в молчании и быстро разошлись.
Я не хотел дружбы. Запах земляничного мыла, в который я погружался, катая ее на велосипеде, звяканье браслета на ноге наэлектризовывали пространство между нами. К концу недели беспокойство превратилось раздражение. Нет, с кровати я не падал. Но почти не спал, изредка забываясь тяжелым сном — босые ноги, утопая в пыли, шли по дороге, а я не мог их догнать.
Я упирался в вопрос: что дальше? Ответа не было.
К концу недели, глянув в ванной на свое отражение, поразился перемене. Под глазами темнели круги, лицо осунулось. В глубине глаз, где отражалась электрическая лампочка, я увидел образ светловолосой девочки.
Разглядывая его, я пропустил новость, которую сообщила бабушка — вечерней электричкой приезжала мать. Я был заключен в себе, сосредоточен на своих переживаниях и не мог думать о последствиях приезда.
Вылив на голову ковш воды и позавтракав, я отправился к кирпичному особняку Суриных.
На крыльце, скинув босоножки, сидели Аня и девчонка из соседнего дома. Перед ними лежала папка с вырезками из журналов. Рядом, расставив руки-ноги, сидела кукла. Соседка при помощи ножниц и расчески пыталась соорудить ей прическу, как у актрисы. Аня красила кукле ногти. Закончив, она склонилась над свой ногой и нарисовала цветок на ногте. Довольная, засмеялась.
Увидев меня, она убрала за спину флакончик с лаком и виновато кашлянула. Соседка, посидев еще немного для вида, прихватила папку и ушла домой.
Я сел рядом с ней.
— Что случилось? — спросила Аня.
— Ничего, — сказал я.
Из дома вышла сухонькая, со свернутыми на затылке седыми волосами старушка — прабабушка Ани.
— Аня, сходи к деду в «Светлячок». Пусть идет домой. Ему по межгороду будет звонить Николай Григорьевич, — сказала она.
«Светлячок» — это детский лагерь. Десяток дощатых домиков в березовой роще за озером.
— Хорошо, бабушка, — Аня принялась застегивать сандалии.
Я вызвался проводить ее.
Мы шли по пыльной грунтовке. Аня чуть впереди. По обеим сторонам дороги тянулись поля, заросшие высокой травой. Цвел донник. Иногда Аня сходила с дороги, чтобы сорвать жесткий стебелек, из которого она любила выкусывать сок, или чтобы показать мне кротовые ходы в земле.
Убаюканный правильным и необъяснимо красивым перемещением светловолосой девочки по краю зрительного поля, я вдруг почувствовал себя счастливым. Пытаясь растянуть время до бесконечности, каким-то высшим ощущением я постигал, что этот миг есть самый высший и главный момент в моей судьбе. Лучше ничего уже не будет. Я стремился схватить и отразить как можно больше деталей, увязывая их вокруг Ани. Она была центром, к которому устремлялся летний день.
Маленькие ноги тонут в пыли, серебряный браслет отражает солнце, земля крутится…
Я очнулся от резкого крика. Ани на дороге не было. Я бросился в заросли донника. Она сидела на земле, держась за ногу. Из туфли, подволакивая задние лапки, выползла оса.
— Какая она злая, — сказала Аня и вдруг заревела.
Мне стало смешно.
— И ты тоже злой, — она заревела еще громче. — Раз смеешься.
Где-то внутри тела, которое переживало обиду и испуг, тревожно билось сердце. Я поцеловал место укуса. И сел рядом, что-то говоря в утешение.
Закрыв глаза, Аня замерла в ожидании. Я коснулся губами полуоткрытого рта. Не было никаких преград, никакого табу, никакой стены. Меня больше не отталкивали.
Скользнул взглядом по клетчатой рубашке, завязанной узлом на животе, по джинсовым шортам, по загорелым ногам. Взгляд остановился на ногте с нарисованным лаком цветком.
Я отодвинулся и быстро сказал:
— Уйди.
Она открыла глаза и, не понимая, что случилось, посмотрела на меня.
— Вали давай! — повторил я. — Быстрее!
Схватив босоножки, она вскочила и бросилась прочь. Я видел, как мелькают светлые волосы среди высокой травы. Когда она исчезла, я лег на траву и долго смотрел на ярко-синее небо. Зеленый стебель донника качался на ветру, на нем, потирая задние лапки, сидел кузнечик. Я знал, что завтра будет новый день и я снова увижу Аньку.
Это будут бесконечно длинные дни, их будет много.
Я не знал, сколько так лежал. Перевернувшись, увидел на земле браслет с серебристыми звездочками. Поцеловал его и положил в карман.
Мать приехала вечером, и я впервые нагрубил ей, заявив, что не поеду с ней. Утром мы с ней на вокзале брали билеты в Орел. Я отошел к киоску «Соки-воды». На плече у меня висела спортивная сумка с вещами. Я сунул руку в карман, разыскивая мелочь. Рука наткнулась на браслет со звездочками.
— Что это? — спросила мама, застегивая сумочку, куда она спрятала два оранжевых пропуска в новую жизнь.
Я не ответил и бережно положил его в нагрудный карман.
— Тогда чье? — не унималась она.
— Ничье, — ответил я.
От матери пахло духами, на губах блестела помада. Она вздохнула и произнесла:
— Не злись. Осенью пойдешь в школу. У нас все будет хорошо на новом месте.
Аню я больше никогда не видел...
Проза. Реализм. Алмазная Анна. Я никогда
Хорошо-то как. Просто лежать обнаженной на кровати, ничего не делать и смотреть на укутанное в паутину тюля окно. А за окном давно стемнело. А за окном танцуют в свете фонаря белоснежные хлопья. А за окном сминают снег машины, отбрасывая призрачный свет фар на серый в полумраке потолок...
— Не зажигай свет, — прошу я.
Он защелкивает на моей шее застежку нитки янтаря, гладит пальцами золотистые бусинки:
— Солнечный камень...
Нитка янтаря приятно холодит шею. Его шепот, напротив — обжигающе горяч. Холод и жар.
— Медовый… Моя медовая девочка…
Девочка… но ведь мне уже за тридцать. А влюбилась, как подросток. Искренне, пламенно. Да еще в девятнадцатилетнего мальчишку.
— Привяжу к себе, — его тихий шепот в полумраке, — никому не отдам…
Мед поцелуев на коже. Сладкий яд по венам. Дрожь предвкушения и танец на грани. Вихрь льнущих к стеклу снежинок. И теплом обжигает, и холодом, и уже не знаешь, чего жаждешь больше — продолжать или остановиться. Пронзающая тело дрожь, соль на губах и прохладные, влажные от пота простыни.
А потом томительная нега, полное опустошение. Ни двигаться, ни куда-то идти. Ничего не хочу. Просто вот так смотреть на танец снега за окном. Это так хорошо...
— Мне пора, — сказала я, сладко потянувшись.
— Зачем тебе домой? — в очередной раз спросил он, садясь на кровати. — Зачем тебе муж? Разве меня мало?
— Мы уже говорили на эту тему…
— …не хочешь менять свою жизнь, — он ласково провел пальцами по моей щеке, убирая прилипший к коже влажный локон. — Не хочешь ранить мужа, а обманываешь.
— Скоро ты насытишься, меня забудешь, — я встала с кровати и под его пронизывающим взглядом принялась наскоро одеваться.
Сказать по правде, уходить не хотелось. Но у меня семья. И годы. И я знаю, что этот рай когда-нибудь закончится. Он устанет. Иначе и быть не может…
А муж? Муж был, есть и будет. Всегда. Немного скучноватый, немного надоевший, но теплый и уютный. Как мягкий, знакомый до боли плед в морозный вечер.
— Люблю тебя, почему не веришь?
В голосе сладкого мальчика послышалась мука. Я задумчиво погладила бусинки янтаря и потянулась за расческой.
— Мне пора.
Действительно пора. Надо зайти в магазин, приготовить ужин, заняться стиркой. Надо убрать квартиру к приходу мужа. Паша любит чистоту и уют. Никогда не говорит этого прямо, никогда не упрекает за беспорядок, просто… Он отвечает на заботу ласковой, теплой улыбкой и счастливым взглядом. Как огромный пес, что безмолвно трется мордой о ладони хозяйки и рычит на остальных, осмелившихся подойти ближе, чем на два шага. Только со мной бережен. Только со мной ласков.
— Лиза…
А мой любовник — мальчик. Еще и хулиганистый. Соблазняет, пытается остановить грацией дикого молодого зверя. Полным страсти взглядом, улыбкой, медленными плавными движениями. И уже не хочется никуда идти, хочется поддаться охватившей тело неге, ответить поцелуем на поцелуй, забыть и трели мобильного...
— Не отвечай, прошу.
— Я должна ответить… — прошептала я, вырываясь.
— Не отвечай…
Я взяла мобильник, нажала на кнопку и выдохнула:
— Да…
Миша обнял меня со спины, поцеловал в шею.
— Лиза, — голос свекрови был каким-то странным… усталым, наверное.
— Да?
— Паша…
 
Телефон выпал из ладони. Пальцы дрожали. Я оттолкнула Мишу и медленно, все еще не осмеливаясь поверить, опустилась в кресло. Мой мальчик задернул шторы, окончательно отрезая нас от снежного вальса. Волшебство исчезло. Искусственный свет развеял последнюю надежду, что все это неправда.
— Что? — невозмутимо спросил он, надевая штаны и застегивая ремень.
— Муж в реанимации… Сердце. Он видел… наши фотографии…
— Естественно, видел, — Миша издевательски улыбнулся.
Циничный мальчик, разбалованный. Как я раньше не замечала? Мальчик.
— Я их сам выслал. С твоего мобильного. Пока ты была в ванной. И пока мы с тобой кувыркались в кровати, твоего мужа увозили на скорой.
Спокойно так сказал. Убил словами.
Миша потянулся к моим сигаретам, щелкнул зажигалкой, затянулся горьким, пахнущим ментолом дымом:
— Как ты можешь курить эту гадость? — тихо спросил он.
— Как ты… можешь? — задохнулась я.
— Знаешь…
Он потушил сигарету и подошел к туалетному столику. Налил немного коньяка. Повертел стакан в пальцах, заставляя темную жидкость лизать граненое стекло, а потом вдруг решительно подал стакан мне:
— … я даже рад. Когда он умрет, ты будешь только моей…
Я машинально взяла стакан и задохнулась от разом нахлынувших воспоминаний.
 
В тот день мне исполнилось шестнадцать. Бушевала весна. Купалась в пронзительных лучах солнца горько пахнущая черемуха, медленно высыхали на асфальте лужи, а внутри все плавилось от счастья.
Родители уехали к внезапно приболевшей бабушке, старший брат пожелал мне приятно развлекаться и укатил к друзьям на пьянку. Он решил, что лучший подарок на день рождения — оставить меня одну. Правильно решил. Я была счастлива. Так счастлива, что пальцы дрожали, когда я крутила диск домашнего телефона.
— Девчонки, устраиваем девичник! На всю ночь! Хата свободна!
Я включила радио на полную катушку и забегала по комнате, запихивая все лишнее в ящики комода. Потом вытащила из холодильника приготовленный мамой зефирный торт, из буфета — шоколадные конфеты «Белочка», развернула подарок от родителей. Очередная кофточка. Хорошенькая, но не больше. Подарки мамы всегда неинтересные… «практичные». А вот судьба ко мне была добрее.
«Сегодня в полночь, — холодно сообщило радио, — вы сможете в прямом эфире задать вопрос знаменитому исполнителю, Дмитрию Алицину».
Я взвизгнула от счастья, перевернув мамину любимую вазу. А, плевать! Даже если мама будет ругаться — плевать! Главное, что сегодня я смогу позвонить Диме, смогу услышать от него пару слов, которые будут предназначены только мне. Исключительно мне.
— Попрошу его поздравить с днем рождения, — вспыхнула я. — Ему ведь не сложно, правда? Просто поздравить.
 
Дима был моей первой любовью.
— Он лучший! — кричала, услышав его песни, Ленка, заставляя меня трепетать от ревности.
О, да, он лучший. И он мой! Он будет любить только меня. Когда-нибудь. Когда я чуточку подрасту.
— Дура ты, — ответила Ленка. — Он же женат. И ребенок у них недавно родился… И поет он ради жены, ради его любви к ней. Разве ты не знала?
— Ну и? — надув губы, упрямо отвечала я. — Я и красивее, и моложе, он точно выберет меня. Почему ты не веришь?
Лена лишь пожала плечами. На миг показалось, что в ее карих глазах промелькнула тень неодобрения.
Какая разница, одобряет или нет? Я любила. Всем сердцем. Я думала только о нем, мечтала только о нем, о том, как хорошо нам будет вместе. А ведь будет, обязательно.
 
Взвизгнул звонок входной двери, и я побежала открывать.
— Послезавтра идем на его концерт! — крикнула светловолосая Ленка, даже порога не успев перейти.
День становился все более радостным. Я бросилась Ленке на шею, целуя ее в веснушчатые щеки, а потом, еще не веря, посмотрела на прямоугольники страшно дорогущих билетов и осела по стеночке на пол, подвывая от счастья.
Я увижу Диму на сцене. Вживую. Я на самом деле его увижу… и когда наши глаза встретятся, он поймет. Обязательно. Он ведь умный…
Я танцевала по комнате, а подоспевшая к тому времени темноглазая и темноволосая Анька с хитрющей улыбкой достала из кулька толстопузую зеленую бутылку.
— Шампанское, девчата! — пропела она.
— Откуда?! — крикнули хором я и Анька.
— Брата уломала. Он мне достал. И еще… у тебя теперь есть шанс. Реальный, — Анька мне подмигнула. — Жена Димы в аварию попала, в больнице. Говорят, что не выживет, так что…
— Какой шанс? — прошипела Ленка. — Он на всю страну… а она — простая девочка. Пусть себе найдет мальчика. Нормального. Который ближе. А жене его пожелала бы выжить… нельзя же так.
— Завидуешь ты, Ленка, — закричала я. — А он обязательно меня полюбит. Вот увидишь! Сегодня! Прямо сегодня. Сегодня мой день!
А потом был первый в жизни глоток алкоголя, похожего на кислый лимонад. И радостный смех, просившийся к горлу, и счастье, бегущее по венам пузырьками шампанского… и тихое хихиканье, когда мы с подружками никак не могли набрать заветный номер.
— Радио «Лидия», — ответили наконец-то на другом конце провода. — Вы можете в прямом эфире задать вопрос Дмитрию Алицину.
— Когда… — я тихонько икнула и выпалила: — …когда твоя жена сдохнет, ты ведь будешь моим?
Стало вдруг совсем тихо. Неожиданно серьезная Ленка вырвала из моих дрожащих ладоней трубку и нервно бросила ее на рычаг. В радио раздались предательские гудки, а вслед за ними Дима неожиданно холодно, беспристрастно ответил:
— Знаешь, девочка. Я никогда раньше не верил в Бога. И никогда ни о чем Его не просил. Но сейчас… впервые в жизни мне хочется взмолиться. Не дай, Боже, услышать тебе те же слова, что услышал я сейчас… в адрес дорогого человека.
А потом тягостная пауза и мучительное, тихое:
— Простите, но на сегодня я хотел бы закончить.
— Понимаю, — ответил ведущий, врубая музыку.
Я протрезвела в один миг. Остывали красные пятна на щеках Лены, угасала шальная улыбка в глазах Аньки, невыносимо пахло вокруг алкоголем.
— Пойду я, — тихо сказала Анька.
— И я… — Лена осмотрелась и прошептала: — завтра я к тебе зайду, помогу прибраться. Но сейчас пойду… Прости.
Я ничего не ответила. Дрожа, села на диван и спрятала лицо в ладонях, чувствуя, как бегут по щекам слезы бессилия.
— Лена… — спохватилась я, когда шаги девочек уже давно стихли, — не хочу сейчас одна…
Я сорвалась с места, схватила ключи и, вылетев из квартиры, с треском захлопнула за спиной дверь.
— Куда? Шею свернешь! — смеясь, перехватил меня у самой лестницы темноволосый парень.
Заметив, что я плачу, он сразу же стал серьезным. Прижал к себе, погладил по волосам, тихо прошептал на ухо:
— Все так плохо?
— Да-а-а-а!!! — взвыла я, цепляясь за его джинсовую куртку.
А потом мы до самого рассвета гуляли по набережной, любовались, как тонут в реке огни фонарей, вдыхали влажный, пахнущий черемухой воздух и съели столько шоколада, что у меня разболелся живот.
— Как тебя зовут? — запоздало спросила я, когда мы вернулись к дверям моей квартиры.
— Паша, — тихо ответил он, целуя меня в щеку.
На концерт я так и не попала… После смерти жены Дмитрий больше не пел.
 
Воспоминания, промелькнувшие перед глазами в один миг яркой разноцветной лентой, вдруг отхлынули. Показалось, что это было только вчера… Ослабели пальцы, вылетел из них стакан, теряя в полете темный коньяк.
Моя жизнь разлетелась вместе со стеклом, вдребезги. По щекам побежали горькие безудержные слезы. Как тогда, в детстве.
Я никогда ни о чем не просила Бога…
Хлопок пощечины, удивление в ярко-синих глазах Миши.
… но теперь молю…
Не поддающийся непослушным пальцам замок. Наскоро накинутое на плечи пальто, дрожащая в руках сумка… Резкая боль в шее и в пальцах, когда я неистово рвала проклятое ожерелье.
… только об одном…
Бешеный бег по лестнице. Стук бьющихся о ступеньки янтарных бусин.
… пусть он живет!
Снег в лицо. Колючий, горький. Ветер, от которого перехватывает дыхание. Светлые хлопья на черной шерсти пальто, быстро остывающие слезы на щеках. Белое марево, разрываемое светом фар, визг тормозов и удар ладонями о красный, быстро покрывающийся снегом капот. Сильно, до боли.
Выбежавший из автомобиля водитель захлебнулся гневным криком, услышав тихий шепот, рвущийся через пелену снега. Мой? Не мой? Я уже ничего не знала.
— Отвези в больницу, прошу… там мой муж… сердце.
Живи, любовь моя!
Стихи. Армант, Илинар, Марк Шейдон, Чудовище Джет.
Армант, Илинар
 
Без тебя я не жил
 
Если сердце стучит
ровно,
Если чувства текут
сонно,
Если звёзды — зачем
в небе?
То не жил… не дышал…
не был…
Я не жил. Но потом…
позже…
Сердце — ты ли? Ты — есть?!
Боже!
Но с тобою я был
мало.
Ты подарком моим
стало
Для того, кто зажёг
пламя,
Душу взглядом своим
раня,
Подарив мне мечты
крылья.
Ведь бескрылым всегда
был я.
Он открыл мне в миры
двери.
В чудеса я теперь
верю.
С ветром вместе шепчу
в кронах,
С облаками, зверей
полных,
Я по небу плыву.
Ро̀сы,
Знаю — тающих звёзд
слёзы.
И не холод в душе —
солнце!
Твоё сердце во мне
бьётся…
На асфальте пишу
мелом:
«Без тебя я не жил,
не был...»
 
Ты спи
 
Ты спи. Я посижу немного.
Быть может, помолюсь. О чём?
Мне нечего просить у Бога.
Он знает всё — раз мы вдвоём.
И спрашивать Его не надо —
По милости иль вопреки?
Не всё равно ли… Далеки
Мы от сомнения. Награда!
Не искушение, а — дар.
Пусть с мнением иным знакомы.
Но, будь сейчас здесь Боливар —
Унёс бы нас двоих. Одно — мы.
Куда? В наш мир. Мечты? И пусть…
Там свет не масками на лицах.
Ты спи, малыш. Я помолюсь…
Пусть этот мир тебе приснится.
 
Марк Шейдон
 
Шторм
 
Какие кусали нас бури в порту Санта-Крус,
У Мыса Далекой Надежды всё скрыто во мгле.
Надежду ищу, только всё натыкаюсь на грусть,
Проснуться хочу, да увяз в зачарованном сне.
 
Но что тебе шторм? Отвернись, он бессовестно врёт!
«Голландец» не скрылся во мраке и в толще воды.
Мы вырвались из урагана и мчимся вперёд,
И нас не поймает предчувствие новой беды.
 
Что чайки кричат? Паруса превратились в тряпьё?
И мачты расколоты в щепы, и корпус пробит?
Поверь, эти чайки слепы, как и всё вороньё,
А шёлк парусов — как огонь поцелуев твоих.
 
Что, жёны матросов рыдают, и, море кляня,
Невеста старпома шагнула в него со скалы?
Мне жаль их, родная, но ты — ты же веришь в меня.
Глаза твои сухи, а руки — как прежде, теплы.
 
Конечно, я жив, и конечно, к тебе тороплюсь.
Накинь эту шаль, что тебе я прислал из Бали,
Вот только куплю ящик рому в порту Санта-Крус,
Да пару сапфиров на рыжие косы твои.
 
Не любишь сапфиров? Ах да, я забыл, не сердись:
Мы всё забываем, когда нас зовёт океан.
Но взор твой сапфировый в памяти — светом звезды,
Ведущей сквозь ночь и сквозь шторм, исцеляя от ран.
 
И не говори мне, что я не успел и не смог
Поймать лунный луч и коснуться дыханьем зари.
Дождись — и мы выйдем из тьмы на лазурный песок
И двери захлопнем, и ключ позабудем внутри.
 
Чудовище Джет
 
Гроза
 
Казалось —
Надвигается
Гроза.
И стелется шалфей
Под влажным
Шквалом.
Горит закат
Невыносимо алым,
А тучи почернели,
Что базальт.
И вспыхивает молния вдали,
И слышатся раскаты громовые,
И небо,
Как больное аритмией,
Все охает,
И плачет,
И скулит…
Казалось,
Надвигается
Война.
Глухой стеной,
Тропическим циклоном.
И разлетится в щепки
Оборона,
Тем более —
Едва возведена…
Уже пронзает ветер ледяной.
Уже горят мосты и стонут крыши.
Но…
Ты вдруг шепчешь в ухо:
«Тише, тише»
…и буря нас обходит
Стороной.
И снова я могу дышать
И жить.
Парить
С тобой
Вдвоем
В одном потоке.
И никогда
Не будет одиноко.
Ты тоже это чувствуешь, скажи?
Представляем. Ульяна Колесова
 
Золотые призы "Graphic Exchange Digital Art Awards" в номинации "цифровая иллюстрация", победы на международных конкурсах "Applied Arts" в номинациях "рекламная иллюстрация" и "дизайн книжной обложки" на фотоконкурсе XPOSE — это лишь часть "послужного списка" Ульяны Колесовой. Художница начала свою карьеру в Москве в качестве сводобного художника-живописца, работала также в рекламной и издательской сфере в качестве дизайнера, главного художника и арт-директора. С 2004 года Ульяна сотрудничает с книжными издательствами США, Канады, Англии, России, в числе которых Random House, Penguin, Bloomsbury, Harper Collins, Oxford Press и другие, создавая иллюстрации для книжных обложек. С 2000 года член общества профессиональных фотографов и иллюстраторов Канады CAPIC.

— Ульяна, как давно Вы рисуете? Что побудило Вас выбрать именно эту профессию?
— Художником хотела быть всегда, сколько себя помню. Такую профессию не выбирают, она сама тебя выбирает. Громкое слово «призвание» на самом деле именно это и объясняет. Никакого особого пафоса в этом слове нет. Всё просто. Ты делаешь это потому, что не можешь не делать.
 
— Какую технику Вы используете для создания иллюстраций?
— Разную. Работать в одной технике всю жизнь было бы скучно. В последнее время больше цифровую, но вот недавно получила заказ на серию иллюстраций в технике китайской живописи тушью! Это было неожиданно, но и интересно. Пришлось срочно вспоминать акварельные навыки и делать много копий с китайских оригиналов, руку набивать. Столько бумаги дорогой извела! Но в конце концов заказчик остался доволен результатом. Ну и я — процессом.

— Как возникает идея иллюстрации? Работа делится на этапы, какой из них самый сложный?
— Как к писателю приходит идея? А кто его знает? Важно, что приходит.
Самый сложный этап — утверждение на всех инстанциях. Обложку должны “принять” арт директор издательства, редактор, отдел маркетинга, автор, жена/муж автора и многие другие. Сложно потому, что часто приходится идти на компромисс и что-то менять. Для художника это — нож по сердцу. Но я привыкла и отлично понимаю, что книга должна быть продана определенному читателю. Приходится считаться со вкусами конкретной аудитории.

— Художник имеет возможность выбирать автора, книги которого он хотел бы иллюстрировать? Вы общаетесь с автором в процессе работы?
— С автором общаюсь, если заказ поступил напрямую от автора. Такое редко бывает. Если автор издает себя сам, то у него, как правило, нет денег на иллюстратора. Обычно редакторат выбирает художника, техника которого, по их мнению, подходит к книге.
На этом рынке у каждого коммерческого художника своя ниша. Заказчики не любят проколов, им проще работать с тем, кому ничего не надо объяснять, кому они полностью доверяют. Хорошо, что мне приходится работать в разных жанрах, от детской литературы до эротики, иначе заскучала бы. Много заказов на обложки исторических романов. Очень увлекательная работа: я подбираю модель, готовлю костюм и снимаю её. На основе фотографии делаю иллюстрацию. Иногда даже приходится костюм шить.

— Вы читаете всю книгу, над обложкой которой работаете, или знакомитесь только с предложенным фрагментом книги?
— Нет, на чтение времени нет, иногда приходится работать над 10-15 проектами одновременно. Мне присылают синопсис, если остаются вопросы, я задаю их редактору или автору.
 
— В какой технике Вы работаете? Какую роль играет компьютер в творческом процессе?
— Компьютер — наше всё. Основную часть работы делаю в фотошопе, всё общение с клиентами — тоже электронное. Работать приходится с издательствами разных стран. Некоторых клиентов знаю много лет, но ни разу их не видела.

— У Вас есть любимые работы? Те, что Вам особенно дороги?
— Дороги почти все, правда я далеко не все помню, книжек с моими обложками вышло в свет… не знаю, больше пятисот точно. Любимые — те, над которыми пришлось поломать голову.

— Заменит ли в будущем цифровая иллюстрация классическую книжную графику?
— Не думаю. «Ручное» мастерство ничто не заменит. Хотя, компьютер — это всего лишь инструмент, рисовать приходится всё равно рукой! Техника — вопрос моды. Ну и жанра. Книжки для малышей по-прежнему оформлены «ручными» иллюстрациями.

— Ваши любимые писатели.
— Гоголь, Набоков, Маркес, Павич, Пелевин… и многие другие.
 
— Над каким проектом работаете в данный момент?
— Над серией детских книг для издательства «American Girl». Это сборник американской классики, где герои — девочки. Огромный, трудоемкий проект. Вместе с книгами разрабатываются куклы. С одеждой, аксессуарами, животными и проч. Я делаю только иллюстрации, но приходится кооперировать с остальными участниками. Уже готовы 24 иллюстрации, впереди еще 10.
 
Беседовала Ула Сенкович
Стихи. Птицелов Фрагорийский, Арман, Илинар, Leshick Birich
 
Птицелов Фрагорийский
 
Валентинка
 
Тревожен мир февральской круговерти:
Журавль в туманном облаке витает,
Синица ищет снадобья от смерти,
А я шепчу — моя ты золотая...
Пусть дрогнет колокольчиком венчальным
В душе твоей испуганно и сладко,
И в поисках лекарства от печали
Ты сердце съешь моё, как шоколадку.
Глядит мой ангел радостно и строго,
И думаю — потише как-то мне бы...
И гаснет свет вольфрамового бога.
И валентинка улетает в небо.
 
Наваждение
 
Легкой дымкой,
тонким ядом
и необъяснимым чудом,
невидимкой,
беглым взглядом —
появилась ниоткуда.
Тонкой похотью суккуба
не ласкала, но томила,
лишь податливые губы
всё шептали
"…сладкий, милый,
ты и Альфа, и Омега..."
Не любила, но хотела.
Неопознанное эго —
и светящееся тело...
Канула в ущельях улиц —
и ни слова, и ни слога...
Будто к сердцу прикоснулись
ледяные пальцы Бога...
 
Арман, Илинар
 
Ты спи

Ты спи. Я посижу немного.
Быть может, помолюсь. О чём?
Мне нечего просить у Бога.
Он знает всё — раз мы вдвоём.
И спрашивать Его не надо —
По милости иль вопреки?
Не всё равно ли… Далеки
Мы от сомнения. Награда!
Не искушение, а — дар.
Пусть с мнением иным знакомы.
Но, будь сейчас здесь Боливар —
Унёс бы нас двоих. Одно — мы.
Куда? В наш мир. Мечты? И пусть…
Там свет не масками на лицах.
Ты спи, малыш. Я помолюсь…
Пусть этот мир тебе приснится.
 
Leshick Birich

Я запомнил глаза твои...
 
Я запомнил глаза твои —
Два наполненных тьмой колодца,
Я тону в них — нет сил бороться,
Я отвык от такой любви...
 
Я тону… я бежать устал —
В глубине так легко и странно,
Так тепло… заживают раны,
Что смертельными я считал.
 
Забываюсь в тяжелом сне...
Ну за что, Боже, мне такое?
Никогда не искал покоя —
И нашел его здесь, на дне…
 
Тихо имя твое шепча
В этом злом непроглядном мраке,
Я сгорю, как свеча, как факел,
Чтобы заново все начать...

 
 
Проза. Сказка. Анна Пан. Дочь Седой Лисы
Молодой охотник из рода Барсука гнался за лисой с самого утра. Широкие лыжи легко скользили по хрусткому насту. Короб для добычи, хоть и старенький, дедов еще, сидел на спине, как влитой. Наготове были и лук, и стрела с узким, как игла, наконечником — чтобы не попортить шкуру. Только вот солнце уже перевалило за полдень, а он так и не смог приблизиться к добыче на расстояние выстрела.
Собаки лаяли впереди. В их голосах все явственнее слышалась усталость. Охотник мог бы отозвать собак и поискать более легкой добычи, но ему нужна была именно эта лиса.
Внезапно собачий лай смолк. Барсук прислушался, свистнул, подзывая свору. Тишина. Бесшумно ступая, он двинулся вперед. Вскоре деревья расступились, и охотник очутился перед высоким плетнем. Из-за плетня виднелась крыша дома. Следы лисы и собак уходили за калитку. Вокруг, однако, не было слышно ни звука.
Что бы там ни было, не гоже человеку бросать своих помощников. Барсук помянул Зевонну-охотницу, скинул лыжи и шагнул в ограду.
На высоком крыльце стояла опираясь на клюку горбатая старуха, одетая в длинную серую рубаху с богатой вышивкой и меховую безрукавку. По одежде даже издали можно было определить, что хозяйка дома ведет свой род от Седой Лисы.
Увидев гостя, старуха хрипло закричала:
— А, вот и ты, наконец!
Барсук подошел к самому всходу и поклонился.
— Доброго здоровья, хозяйка. Извини, что незван зашел. Да только ты, похоже, меня ждала?
— Ждала, ждала, ¬ каркнула старуха. — Давно уж. Ну, что встал? Входи.
— Погоди. Собаки мои где? Они за лисой сюда вбежали да и сгинули.
— Как так сгинули? — старуха то ли закашлялась, то ли засмеялась. — Вот же они!
Барсук огляделся и увидел на снегу несколько чурочек, грубо обструганных в виде собак. Взял одну, повертел в руках. Нахмурился.
— Шутишь, хозяйка?
— Что ты, что ты! Просто собачки у тебя больно шустрые. Чуть дочку мою не потрепали. Вот и пришлось их успокоить. Да ты не переживай! Скидай их в короб. Коли до дому доберешься, сложишь возле печки. Они ночь полежат, к утру снова оживут.
Охотник пожал плечами и взялся было подбирать деревяшки, но старуха его остановила.
— Успеешь собрать, после. А пока проходи в дом. Поговорить надобно.
Ох, и не понравилось все это Барсуку. Но не драться же со старухой.
В доме пахло сухими травами, исходила жаром большая беленая печь.
— Лук свой повесь вот тут, — велела старуха. — Не бойся. Я тебе зла не желаю. А коли понадобится, так я тебя — что оружного, что безоружного — рядом с твоими собачками одним словом уложу.
И охотник ей почему-то сразу поверил.
— Садись, — хозяйка подтолкнула гостя к столу и вдруг гаркнула в голос: — Дочь! Собирай обед!
Откуда-то появилась девушка в такой же, как у старухи, вышитой рубахе. Молча, не поднимая глаз, поклонилась гостю и принялась уставлять стол снедью.
Барсук исподволь разглядывал девушку. Не красавица, но и не уродина, ничего особенного. Но вот косища — в руку толщиной, да ниже колен, черная, а вблизи видать: блестит в черни серебро седины. Седая лиса и есть. «Уж не за ней ли это я по лесу бегал?» — подумалось.
Тем временем стол был накрыт, и гостя просили отведать, чем богаты. Угощали на славу: и кашей с зайчатиной, и пирогами рыбными, и сладкой пареной репой, не говоря уж обо всяких соленьях-моченьях. Запивали еду добрым квасом.
После обеда старуха велела дочке прибрать со стола и выйти. Сама же оборотилась к гостю.
— Всем ли доволен, сын Барсука?
— Благодарствую, — откликнулся тот.
— А дочку мою хорошо разглядел? Глянулась она тебе?
— Дочку? — удивился Барсук и ответил осторожно: — Дочку твою похаять нечем.
— Ну, а коли нечем, так бери ее в жены. Люб ты ей. Больше жизни.
— Я ее первый раз в глаза увидел, когда же она меня полюбить успела?
— Она тебя давно знает. Все лето звала, только ты не понял.
— А, значит это и вправду она, чернобурая!
¬ Она, она. Так что скажешь?
— Нет.
Старуха потемнела лицом.
— Чем же это она нехороша для тебя?
— Всем твоя дочь хороша. Только у меня есть жена. Еще с осени.
— Да знаю, знаю! Ох, и убивалась доченька, ночи не спала, поедом себя ела…
— Себя ела?! Она же у меня всех кур передушила!
— Так то от горя, от ревности. Нынче она уж одумалась. Согласна второй женой быть. Лишь бы за тобой. А Барсучиху твою люди большухой назовут — почет, уважение.
Но Барсук только головой покачал. Надо же! Все за него решили, по полочкам разложили. А его самого спросить забыли.
— Нет, — сказал он твердо. — Хватит мне одной жены. А коли вторая понадобится, так сам и выберу. Я все сказал. Превращай меня во что хошь.
— Зря ты эдак, — проворчала старуха. — Ну да ладно. На нет и суда нет. А ты мне вот что скажи: правда ли, что у вас в роду принято невесту красть, а потом с ней вокруг ракиты ходить?
— Вокруг ракиты — это у Бобров. А у нас нареченную через порог в дом вносят — вот уже и жена.
— И все? — не поверила старуха. — И после не откажешься, не прогонишь?
Барсук кивнул.
Поговорили еще о том, о сем, и гость засобирался домой. Путь ждал неблизкий. Хозяйка вышла проводить его во двор.
Первым делом Барсук собрал в короб своих собак.
— Все? — спросила старуха и высыпала поверх деревяшек пригоршню зеленого порошка. — Теперь закрой плотно и не открывай, пока рукою печки не коснешься. Понял?
— Понял, — ответил Барсук, запирая короб. И вдруг спохватился: — Лук-то мой в избе остался!
Старуха укоризненно поджала губы. Вот, мол, охотничек!
— Так иди, бери, ¬ проворчала она. — Мне-то, колченогой, мало радости туда-сюда бегать. Сам забыл, сам и забирай.
Барсук мигом управился: схватил лук со стены — и назад. Короб на спину приладил. Тяжеленько.
Старухина дочка так и не показалась больше.
«Плачет, поди, в уголке где-нибудь, — раскаянно подумал Барсук. — Может зря я…»
— Ступай себе, ¬ буркнула старуха. — Не оглядывайся.
Ему показалось, что она незаметно смахнула слезу с глаз.
Тут и распрощались.
Опершись о плетень, старуха смотрела вслед уходящему охотнику. И, прежде, чем он совсем скрылся в лесной чаще, успела она увидеть, как мелькнул в прорехе короба пушистый черно-седой хвост.
Проза. Сказка. Берман Евгений. Суженый
Пламя свечи отражалось в двух зеркалах, сотворяя анфиладу огней, причудливую и пугающую. Василиса, с трудом поборов страх, шёпотом произнесла слова заклинания: «Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать». Прошептала, облизала пересохшие губы, вглядываясь в отражение. Ничего. Только цепочка мерцающих огоньков в зазеркальной мгле. Только вой волков в лесу да мертвенное сияние луны, пробивающееся сквозь клочья тяжёлых снеговых туч.
 
Василиса снова повторила магическую фразу, неотрывно глядя в зеркало. И в это мгновение большие часы в главном зале дворца пробили полночь. Огонь свечи резко всколыхнулся, на мгновение ярко осветив начавшую покрываться туманом зеркальную гладь. Василиса, сама не своя от страха, сняла с плеча заготовленный загодя рушник и протёрла запотевшее венецианское стекло. Из зеркала на неё смотрело худое жёсткое лицо уже немолодого мужчины. Что-то было в этом лице отталкивающее, нечеловеческое… словно бы змеиное. Василиса разглядывала его, будто заворожённая, не в силах оторвать взгляда от глубоких, тёмных, отсвечивающих красным глаз. И вдруг почувствовала, как сильные руки — нет, даже не руки, а лапы — обхватили её за талию.
 
«Чур сего места!» — истошно выкрикнула она затверженные слова оберега, но было поздно. Мощный взмах то ли плаща, то ли крыльев затушил свечу. Со звоном лопнули оба зеркала, усыпав пол девичьей светлицы острыми осколками. Упала на мощённый булыжником двор выбитая с треском рама. Из оконного проёма, взмахивая широкими крыльями и выдыхая пламя, вырвалось громадное чёрное тело, неся в когтях хрупкую девичью фигурку. Промелькнула на фоне луны трёхголовая тень. И разнёсся над заснеженными лесами и полями, наводя смертельный ужас на всё живое, пронзительный крик оборотня-змееморфа...
 
***
 
— Тихо, Бурушка, тихо. Не надо ржать, ещё, не ровен час, нечисть какую пробудишь. Дурное это место, мне и самому не по себе. Но надо потерпеть, молчком да тишком поближе подобраться. Дай-ка я тебе, пожалуй, и копыта тряпицами оберну, чтоб не услышал ни поганый змей, ни слуги его. Коль врасплох его застанем, может, и будет нам в бою удача.
 
Иван спешился, извлёк из заплечного мешка несколько холстин и не торопясь обернул каждую ногу коня. Потом достал последнюю краюху хлеба, половину её отправил в рот, запив остатком ключевой воды из фляги, а другую протянул Бурушке. Тот тяжело и прерывисто дышал, видно было, что дорога давалась ему с трудом. И дело было не в грузной ноше — царевич ехал налегке, не стал брать с собою доспехов, здраво рассудив, что в битве с огнеглавым змеем от них никакой защиты, одна помеха. Нет, сам здешний воздух как будто насквозь пропитался отравным духом болотных нечистот и чёрного колдовства.
 
— Пошли, родимый. Негоже тут задерживаться. Чему быть суждено — того не миновать, — и Иван, вновь взобравшись в седло, тронул поводья. Лесная тропа вела вдоль подножия холма, поросшего кривым низеньким кустарником, и исчезала в зарослях на той стороне поляны. Значит, дальше подниматься в гору без дороги. Тяжко придётся коньку, но не бросать же его внизу… Где-то там, близ вершины, и должно быть логово змея. Ох и долго ж его пришлось искать! Сегодня будет ровно три года, три месяца и три дня, как пропала его наречённая, Василиса. Сколько было долгих и утомительных странствий, расспросов, сколько пришлось выслушать бабьих выдумок и мужичьего пьяного бреда, прежде чем добрался он до старика-отшельника, который своими глазами не раз и не два видел «огненную звезду, по небу в ночи летящу». А самое главное — видел, где она приземлялась. «Коль правду сказал дед, — думалось Ивану под неспешный конский шаг, — как дело кончу, надобно будет наградить его по-царски. Если жив останусь, конечно».
 
***
 
Подъём, которому, казалось, не будет конца, оборвался внезапно. Конь, прядая ушами, стоял перед островерхим частоколом, сделанным из могучих стволов вековых сосен. Дубовые ворота, окованные железом, были закрыты, а за ними виднелась черепичная крыша дворца. Спешившись, Иван ударил несколько раз в толстый брус навершием меча. Несколько мгновений ничего не происходило. Потом ворота сами собою распахнулись внутрь.
 
Ухоженный, но пустынный двор пересекала вымощенная камнем дорожка к крыльцу. Иван ступил на неё и, ведя Бурушку в поводу, пошёл осторожно, не спеша, оглядываясь по сторонам. И тут из невысокой пристройки, стоявшей справа от дворца, — видимо, конюшни, — раздалось тонкое ржание. Конь встрепенулся, задышал часто и шумно. Ржание повторилось. Бурушка вдруг рванулся, будто шальной, выдернул повод из рук хозяина и ускакал, скрывшись за приотворёнными воротами конюшни. Иван хотел было броситься за ним, но, заподозрив колдовскую ловушку, поостерёгся. Переведя взгляд на крыльцо, в недоумении протёр глаза. Там стоял неведомо откуда взявшийся мужчина, высокий и худощавый, с коротко стриженными седыми волосами. Его можно было бы даже назвать красивым, если бы не узкие сжатые губы и сощуренные ненавистью тёмные глаза.
 
— Ну что, молодец? Как там в ваших дурацких сказках говорится: бороться будем или бражничать? Нет, какое там бражничать — таким, как ты, ни хлеба, ни баб не надо, только подраться дай. Вот скажи — с чего вы такие агрессивные, люди? Что вам всё неймётся наш род со свету сжить? Хотя, по правде, за Василису должен спасибо сказать. Отменная вышла жена: заботливая, ласковая, так меня отродясь никто не ублажал. А какая мамка для моего первенца-змеёныша! Вы ведь так наших деток называете, да, царевич? — при этих словах рот оборотня перекосила кривая усмешка.
 
Иван продолжал приближаться с мечом в руке, стараясь не обращать внимания на издевательства змея. «Лжёт нарочно, мерзкая тварюка, хочет из себя вывести, чтобы твёрдости в руке не стало. Не выйдет, змеище. Главное — не пропустить тот миг, когда ты перекидываться начнёшь. Не будешь же ты драться со мной в человечьем облике...»
 
— Буду, Иванушка, буду. А ты думал, я змеем могу стать всегда, когда захочу? Это для вас такую байку мои собратья придумали — чтобы вы боялись и держались подальше. Чтоб наконец в покое нас оставили. Вот мысли мы чуем и вправду хорошо, тут ваши песенники не соврали. Так что повезло тебе. Иначе один выдох — и от щита твоего, железом окованного, и от меча дамасской стали, да и от тебя самого только горка шлака с пеплом осталась бы. А так хоть немного позабавлюсь, — в руке оборотня появился кистень на короткой рукоятке. Цепь в два локтя длиной оканчивалась тяжёлым шипастым навершием. «Моргенштерн, — вспомнилось Ивану заморское название страшного оружия. — Может, и зря я доспех не надел».
 
Длинный колющий выпад был внезапным и стремительным. Так, по крайней мере, показалось Ивану. Остриё с налёту пронзило пустоту и вошло глубоко в морёное дерево. Судорожно пытаясь извлечь меч, царевич услышал сзади голос оборотня.
 
— Не боись, Ванюша. Я сзади не нападаю и с безоружными не бьюсь. Так и быть, подожду, пока ты свою железячку из дверного наличника выковыряешь. Зря только красоту попортил. Ну да ладно, прощаю — я сегодня добрый.
 
Ещё рывок, и меч вновь в руке. Снова выпад, обманное движение и удар. Такой силы, что должен был бы перерубить тварюку пополам. Но вместо этого меч опять рассёк воздух, а Иван, потеряв равновесие, чуть было не упал. Змей спокойно наблюдал в стороне, усмехаясь. Убедившись, что Иван твёрдо стоит на ногах, он тут же молнией бросился на него и взмахнул кистенём. Шипы насквозь пробили подставленный щит, чудом не задев руку. Иван отступил на шаг и снова атаковал. Но на этот раз оборотень не стал уворачиваться. Цепь обвила лезвие меча, и клинок со звоном упал на каменную дорожку. Змей наступил на него и вновь ударил кистенём. Щит разлетелся пополам, а Иван упал, едва увернувшись от шипастой смерти, и, перекатившись, тут же вскочил на ноги. Издевательски улыбаясь, оборотень стал приближаться, тесня его к частоколу. Меч так и остался на дорожке.
 
— А кто говорил: с безоружными, мол, не сражаюсь? — отбросив бесполезные обломки щита, крикнул Иван.
 
— Так я больше и не сражаюсь с тобой. Мы уже сразились, и я победил — обезоружил тебя в честном бою, без всякого, заметь, обмана и колдовства. А ты думал, я чарами глаза тебе отвёл? Нет, Вань, это у нас, оборотней, такая реакция хорошая. Так что сражение окончено, вояка ты мой неудалый. А теперь я тебя просто добиваю.
 
Кистень снова просвистел в воздухе. Иван отскочил, и, споткнувшись о что-то торчащее из земли, с размаху плюхнулся на спину.
 
— Э, да ты совсем плох, богатырь! Никакой забавы с тобой, одна скукотища смертная. Может, принести тебе ту железку, что на дорожке зря валяется? Чтобы ты ещё раз-другой махнул ею, мне на потеху.
 
При этих словах Иван попытался пнуть врага в колено. Тот спокойно отступил на шаг, всё с той же гадкой скользкой ухмылкой на лице.
 
— Упорный ты парень, Ваня. Не сдаёшься. А давай-ка я отпущу тебя на все четыре стороны, а? Коня и меч, само собой, не отдам — это моя законная боевая добыча, а ты иди себе, откуда пришёл. Только дорогу к моему дому забудь хорошенько, а не то… — и, взявшись левой рукой за шипастое навершие кистеня, оборотень потряс им в воздухе.
 
Иван не ответил. Ему было уже всё равно. Лёжа на земле, он смотрел, как низко кружит над двором большой ястреб, выслеживающий жертву. Внезапно птица камнем бросилась вниз — туда, где у крыльца копошилась крыса. Но и та была не промах. Не успев юркнуть в нору, она всё же ускользнула от ястребиных когтей и рванула к забору. Как раз в тот момент, когда змей сделал шаг. Тишину двора прорезал отчаянный писк придавленного сапогом зверька. Оборотень неловко пошатнулся и упал лицом вниз. Остриё шипа моргенштерна вошло ему в шею под самым кадыком. Приподняв голову, он нашёл угасающим взглядом Ивана и прохрипел: «Василису береги… дурик». Спустя пару мгновений над телом заклубился чёрный дым, и оно, рассыпавшись седым пеплом, исчезло в языках пламени. А у забора крыса удивлённо смотрела чёрными бусинками-глазами в безоблачное небо, где таял, растворялся без следа силуэт спугнутого огнём ястреба...
 
***
 
Вихрем влетел Иван в горницу, даже пыли с кафтана не отряхнул. Простоволосая, в одной рубашке вышла к нему Василиса. Только увидела на пороге — застыла, немая, с черепаховым гребнем в руках. Лишь смогла сказать: «Ванюша...» и отвела глаза. Ринувшись навстречу, горячо обнял её Иван.
 
— Нет больше змея. Конец чудищу.
 
Василиса вновь посмотрела на него. Только сейчас он смог разглядеть её: округлилась, груди выдались вперёд, а вот взгляд… во взгляде будто бы и нет радости, один испуг и жалость, неведомо откуда и к кому.
 
— Что с тобой, люба моя? Неужто не рада мне, не счастлива? Собирайся, милая. К батюшке твоему поедем, благословения на свадьбу испрашивать.
 
Лишь на мгновение вспыхнула в её глазах счастливая искорка и снова сменилась растерянностью.
 
— Что ж ты наделал, Ванюша? Зачем дитя малое сироткой оставил?
 
Только сейчас заметил Иван в углу колыбельку. Только теперь почуял стоящий в горнице кисловатый дух пелёнок и сцеженного молока. Рука сама было рванулась к мечу — убить, извести под корень змеиное семя! Но столкнулся со взглядом Василисы, — яростным, укоряющим, — и угас порыв, на смену гневу пришла тоска. Такая, что и глаз не поднять, а не то что мечом рубануть.
 
— Так ты… добром с ним? Со змеищем поганым? Он же чудовище, нелюдь! — только и смог сказать он.
 
В этот самый миг ребёнок в люльке заплакал, и она, отбежав проворно, подхватила его, приложила к налитой груди. Иван с удивлением увидел, что нет у дитяти ни хоботов ядовитых, ни чешуи — младенец как младенец, вполне себе человеческий на вид, с голубыми, в мамку, глазами и светло-русыми волосёнками.
 
— Поначалу, как он, Тугарин-то, сюда меня притащил — плакала, домой рвалась. Только он не грозил мне и не обижал. Держал, правда, под замком, но кормил яствами не хуже, чем у батюшки во дворце, да по нескольку раз в день приходил ко мне в светёлку задушевные разговоры вести. Всё-всё про себя рассказывал, про сородичей своих тож, коих, почитай, и не осталось больше. Никакие они не чудища, а такие же, как мы, твари божьи. А что девок воруют издавна, так это оттого, что своих женщин у них отродясь не бывало. А добром кто ж девицу за змея отдаст?
 
— Тугарин… так, значит, звали его, — неласковым тоном промолвил Иван. — А змеёныш евойный что? Подрастёт — таким же оборотнем станет, как отец?
 
— Может, да, а может, и нет. Не каждое их дитя это наследует. Он мне много сказывал — про какие-то рецессивные признаки, про эту… как его… гетерозиготность, только я мало чего поняла. Он ведь шибко учёный был, не чета мне. Одно уразумела — не с каждой бабой у змея может настоящий змеёныш получиться. Нужно, чтобы часть семени змеиного в ней уже сроду была. И то не всегда выходит. Вот потому и тягают они девиц одну за другой, пока не найдут себе потребную.
 
— Да и прах их побери, вместе со змеёнышами ихними. Но ты-то… как ты могла? Мы ж обручены были, слово друг другу дали, — Иван снова начал выходить из себя.
 
— Не так всё просто, Иванушка, — вздохнула печально Василиса, отняв от груди младенца. — Он ведь мне в зеркале гадальном явился, через него же меня и похитить смог. А тот, кто из зеркала в ночь на святки тебе видится — тот суженый, и никак от этого не уйти. Поплакала я, погоревала, да и уступила ему: от судьбы-то куда денешься?
 
— Ну что ж, коли так, — жёстко проговорил царевич, — прости-прощай, любушка моя ненаглядная. Судьба — значит судьба. Живи себе, как знаешь, а я позор на себе нести да змеёныша поганого растить не желаю.
 
— Хоть ты и царевич, Иван, а дурак дураком! Это что же, значит, такое, — Василиса подбоченилась и гневно тряхнула головой, — жизнь всю мне поломал, семью молодую порушил, кормильца лишил — и в кусты? Не выйдет, мил дружок. Сам говорил: слово, мол, давали. Вот и держи теперь своё слово.
 
Она попыталась было схватить его за руку, но он вырвался. Сбежал по лестнице, грохоча сапогами, и выскочил на двор.
 
***
 
В конюшне было сумрачно и тихо. «Бурка! Бурушка!» — позвал Иван. И тут его глаза привыкли к темноте, и он их увидел. Бурка нежно покусывал за шею белую кобылу, стройную и легконогую, в украшенной самоцветами сбруе, а та тёрлась мордой об его круп, помахивая хвостом. Иван сделал шаг вперёд, и тогда кобылка повернулась к нему и угрожающе заржала. Он потянулся было к поводу, но она попыталась укусить его за руку, обнажив длинные вампирьи клыки. Следы которых он, к своему ужасу, разглядел у Бурушки на холке.
 
— Тиамат! Тиаматушка, — раздался сзади голос. Василиса протянула кобыле кусок, с которого капало красным. — На вот, покушай, я тебе мясца принесла. Ты ж любишь свеженинку, с кровью.
 
— Э-это что такое? — ошеломлённо спросил Иван, хлопая глазами.
 
— Это кобылка моя, то бишь коневампица. Тугарина подарок. Шустрая — страсть! А ещё она, как полнолуние, в большую мышу летучую перекидываться умеет. Я раза два на ней летала — ух, здорово! Всем хороша, только её мяском кормить надо, как борзую или, скажем, кречета. Вижу, полюбился ей твой коник. Теперь не отпустит. У них, у коневампов, так заведено — одна пара на всю жизнь. Людям в назидание.
 
Иван некоторое время молчал. Потом почесал в затылке и смущённо сказал:
 
— Ты прости, я тут это… погорячился маленько. Как звать-то твоего змеё… мальчонку?
 
— Не моего, Ванюша. Нашего. Драго его зовут. Драго Тугаринович, — с улыбкой ответила Василиса. Потом спохватилась и смущённо исправилась: — Иванович...
Стихи. Лефт-Джефс Сэм, Людмила Шахматова, Фиал
чашка очень тёплого кофе со щепоткой острого перца
 
я хочу подарить тебе вечное
ощущенье живого присутствия
чтоб меня можно было на завтрак
выпить
чтобы вместе быть
еще сутки
я хотел бы дать тебе счастье
растворимое в сердце
и с тобой разделить теплоту
волшебного кофе
с щепоткой острого перца
 
Людмила Шахматова
 
А мне-то нужно всего лишь
 
А мне-то нужно (всего лишь толика) —
улыбка, слово. Не мир и вечность.
А мне бы рядом с тобой и только-то —
твой свет от страха и боли лечит.
 
Твой свет… Страшна мне моя зависимость
от малой дозы тепла и радости.
Во мне — поверь же! — всего лишь искренность,
что утопает в любви бескрайности.
 
Так вышло, знаешь, что бог помиловал —
и чувства живы и не растрачены.
Но до тебя дойти… Эх, где взять силы мне?
Ходок по жизни я, незадачливый…
 
Фиал
 
Химия
 
Мне плохо.
А ты говоришь —
"химия".
 
Была бы химия —
было бы противоядие.
Любовь не меряют метрами
или милями.
Не лечат объятьями.
 
Цепляюсь.
А ты говоришь —
"глупости".
 
Была бы умная —
Было бы праведно-правильно.
Любовь не просит готовности
или мудрости.
Не тлеет запальником.
 
Живая.
А значит смогу
справиться.
 
Дорога долгая —
Не расплескать бы уверенность.
Любовь — не вехи пути к себе
или к крайностям.
А благословение.
 
Посиди со мной
 
посиди со мной.
подержи меня
просто за руку.
 
помолчи про все.
только шепотом.
только на ухо.
 
обними меня.
разреши тебя
с дымом выдохнуть.
 
мне не нравятся
тупиковые
мои выходы.
 
позови меня.
только шепотом.
только искренне.
 
поцелуй меня.
догорим дотла
раз уж вспыхнули.
 
отпусти меня.
идеалы вдрызг
мелким крошевом.
 
удержи меня.
мне не дорого
мое прошлое?
 
не гони меня.
разреши молчать
о несбывшемся.
 
я люблю тебя.
 
я сама себя
не услышала.
 
Проза. Мистика. Сафонова Евгения. Ми
Вечная призрачная встречная
Сможет уберечь меня — 
Обыденный сюжет всех религий…
 
Би 2, «Вечная призрачная встречная»
 
Я встретил Ми, когда мне было двадцать один. В самый обычный зимний вечер. В самый обычный рабочий день.
— Простите, не подскажете?..
Девичий голосок — тонкий и мягкий, как струна, тронутая флажолетом — задал вопрос, который я слышал по меньшей мере десять раз на дню: должность консультанта в музыкальном магазине обязывала. Я обернулся — и тогда впервые увидел её.
Она казалась девчонкой, едва-едва повзрослевшей. Волосы — кленовый мёд, глаза — серебряное сияние утренней росы, лицо — нерешительный ангел с рождественской открытки. Джинсы, какая-то светлая куртка. Холщовая сумка на плече, кажется. Тогда я особо не обратил внимания.
Она протягивала мне два компакт-диска.
— Добрый вечер. Что интересует?
— Простите, я тут в сомнениях… Может, поможете их разрешить?
— Спрашивайте.
— Чьё исполнение посоветуете: Когана или Ойстраха?
— Хм… концерт Брамса? На мой взгляд, Коган звучит лучше, — я легонько щёлкнул пальцем по нужной обложке. — Хотя тут дело вкуса.
— Его и возьму, — она просияла, будто подарок получила. — Спасибо!
— Обращайтесь.
Из-под светлых ресниц блеснуло любопытство:
— А вы ведь Борис Рахманов?
— Э… да, — странно, на бедже значилось только имя. — Откуда вы знаете?
— Я следила за тем конкурсом Королевы Елизаветы, где вы взяли гран-при.
— А, — я машинально поправил очки, и голос мой прозвучал с глухой невыразительностью струны под сурдиной. — Да, было дело.
— Значит, подрабатываете? А я думала, что скрипач такого уровня уже поспешил покинуть нашу варварскую страну.
— Не сложилось, — я выдавил улыбку скорее из профессиональной вежливости.
— Ну и хорошо, — девчонка улыбнулась в ответ с ослепительной приветливостью. — Простите за назойливость. До свидания!
Притаившись среди роялей у оконной витрины, из-за прикрытия яшмовой крышки элитного «Стейнвея» я следил за девчонкой, пока она не расплатилась и не вышла из зала. Зачем — сам не знал: уж точно не подозревал в преступных намерениях. Но следил.
Не могу сказать, что вечером уже и думать о ней забыл: чем-то она для меня выделилась из толпы. Но утром я точно о ней не вспомнил. А вспомнил, лишь когда через день снова услышал за спиной знакомое флажолетное «простите, не подскажете?..».
— Добрый вечер. О чём сомневаетесь на этот раз?
— А, так вы меня запомнили! — девчонка вновь просияла. — У меня… вот.
— Скрипичные партиты Баха?
— Ага. Грюмьо или Коган?
— Я поклонник Когана, так что всегда буду на его стороне. Но исполнение Грюмьо тоже весьма интересно. Оригинально, романтично, человечно и при этом не пошло.
— Хм… может, взять оба?
— Это был бы наилучший вариант. Сами решите, что вам больше нравится. И я советую это отнюдь не из соображений дополнительной выручки.
— Я знаю, — весело ответила она. — Спасибо!
Она вернулась через два дня; и в тот момент, когда в дальнем конце зала мелькнула знакомая светлая куртка, я поймал себя на странной мысли, что ждал её.
— Здравствуйте! — она направилась прямо ко мне, улыбаясь тепло и свободно, словно старому другу. — А Коган мне действительно понравился больше!
— Всегда рад помочь.
— Это хорошо. А то я как раз хотела спросить, есть ли у вас Тартини.
— У вас прямо-таки неуёмный аппетит…
И она хихикнула: коротко, весело и очень музыкально.
А потом были Моцарт и Бетховен, и Вивальди, и Корелли, и снова Моцарт — и я уже не удивлялся тому, что начинаю тревожиться, если она не заглядывает в магазин дольше пары дней. Странная девчонка, связавшая меня странными отношениями, где мне даже имя её неизвестно. Коллеги отпускали подколки, намёки, шутки в духе «хоть бы телефончик стрельнул» — а мне было всё равно. Я не решался ничего менять.
Я бы так и не решился, если бы не случай. Тоже самый обычный.
Она вбежала в магазин перед самым закрытием: я еле-еле успел отыскать на полках нужного ей Сен-Санса. И так получилось, что в промозглый февральский холод мы вышли вместе, а потом выяснили, что идти нам в одну сторону: мне до метро, ей домой.
Как сейчас помню фонари, плывущие в метели, машины, чихающие выхлопом в мёртвой снегопадной пробке на Садовом, злой ветер, змеёй ползущий под одежду… и ту автобусную остановку, где она вдруг всплеснула руками и без крика, без стона упала.
— Ой, — только и сказала тихо, когда я помог ей встать. — Простите, я такая неуклюжая…
— Ничего подобного, просто гололёд под снегом — опасная штука. Всё в порядке?
— Думаю, да, — она сделала шаг — и снова упала бы, если бы я не поддержал. — Ой…
— Что такое?
— Нога…
— Вот что, я вас доведу до дома, а там вызовете врача.
— Да ладно, тут недалеко, я…
— Раз недалеко, то тем более. Много времени не потеряю, — я согнулся в подобии поклона. — Обопритесь на меня. Держитесь за шею. Куда идти?
Она жила в невысоком старом доме, в одном из тех тихих переулочных двориков в самом центре, где ещё дышала старая Москва: здесь не слышен был шум городской суеты, лишь снег шелестел да скрипели под ветром качели на детской площадке. Дотащив девчонку до третьего этажа, я взял у неё ключи и открыл деревянную дверь с облупленной краской.
Нас встретила тишина. В квартире было темно.
— Когда ваши родители вернутся? — я щёлкнул выключателем и усадил её на пуфик.
— Я одна живу…
И тут я посмотрел в её лицо. И впервые за этот вечер хорошенько её разглядел.
— Вам плохо?!
— Нет…
Она казалась совершенно больной. Бледнющая, губы сухие, глаза красные… И голос — несчастный-несчастный.
— Вы ложитесь, а я вызову «Скорую», — я помог ей снять сапожки. — Может, чаю сделать?
— Не надо «Скорую». А чай можно.
— Ну что вы как маленькая, вы же…
— Не надо!
Я взглянул в её затуманенные мольбой глаза — и кивнул:
— Не надо, так не надо. Давайте я вас до кровати провожу, хорошо?
Я уложил её на постель, заваленную мягкими игрушками, и накрыл пёстрым пледом.
— Вот и лежите. А я сейчас чаю сделаю и принесу, — выйду в подъезд и вызову медиков, говорил я про себя. — Что-нибудь ещё?
— Да, — она посмотрела на музыкальный центр, приткнувшийся на столе в углу. — Поставьте Сен-Санса.
— Нового? Ладно, — я быстро распечатал диск и вставил в привод. Щёлк, щёлк, пара кнопок — и из динамиков зазвучали знакомые до колик оркестровые аккорды «Интродукции», а затем нервный, вдохновенный голос солирующей скрипки: мии-ля… мии, ля-до-ми фаа-до…
— Спасибо!
— Я за чаем, — вышел и, быстро сориентировавшись в маленькой квартирке, направился на кухню.
Чайник нашёлся легко: старомодный, со свистком. Я поставил его на возмутительно чистую плиту, после чего, поразмыслив, открыл холодильник. Нехорошо, конечно, лазать по чужим холодильникам, но я помнил, что больным нужно много пить, и желательно чая, и желательно с малиновым вареньем. Или с мёдом. Или с мёдом и лимоном.
В холодильнике я надеялся разыскать хоть что-то из немногочисленных вкусных средств народной медицины, но я их не нашёл. Более того — я не нашёл ничего.
Какое-то время я тупо разглядывал пустые решётчатые полки. Потом окинул взглядом уютную кухоньку с дубовой мебелью в стиле кантри.
Под капризный смех скрипки, летящий из-за закрытой двери спальни, я облазил все шкафы — пока не убедился в том, что, кроме чая шести сортов, в квартире нет ни крошки съестного.
Бедной девочке не на что купить даже хлеба? Но она не похожа не нищенку, отнюдь, и… на диски-то денег хватает...
Не зная, что и думать, я вернулся в комнату — и замер на пороге.
Девчонка сидела на кровати, поджав ноги под себя, покачивая головой в такт Хейфецу и вскинув улыбчивое лицо к потолку. Я не видел её глаз, затенённых опущенными ресницами, но видел, что от бледности её не осталось и следа.
— А, вернулись! — она обратила на меня ясный росистый взгляд. — Чайник ещё не вскипел?
— Не… нет. Вы… вам лучше?
— Можно и на «ты». Вы видели холодильник, да?
Я молчал. Говорить было нечего: оставалось только ждать объяснений.
— Бо… Можно я буду называть вас так?
Я дёрнул плечом. Бо так Бо. В данный момент меня это волновало в последнюю очередь.
— Бо, мне не нужна «Скорая», — она встала и подошла ко мне: от её хромоты не осталось и следа. — Мне не нужна еда. Мне нужна только музыка. Я живу ею… в прямом смысле этих слов.
Я молча смотрел на неё сверху вниз. Логично было бы думать, что меня разыгрывают — но откуда-то я знал, что это не так.
— Вы же не скажете никому, правда? — глаза её были очень, очень серьёзны.
— Кто… ты?
— А на кого я похожа? — она пожала худенькими плечиками. — Девчонка, питающаяся музыкой. Не так уж и страшно, если подумать. Или страшно?
— Нет. Не страшно, — чего-чего, а страха она у меня точно не вызывала. — Ты поэтому покупаешь диски?
Она кивнула:
— Так вы сохраните мою тайну?
— Можно и на «ты», — устало сказал я.
— Можно, — легко согласилась она. — Так ты сохранишь мою тайну?
Я долго смотрел на неё.
Я сам себя удивлял своим спокойствием.
— Как тебя хоть зовут-то, чудо? — спросил я потом.
Я не ответил на её вопрос. Но она поняла мой ответ.
— Спасибо, — и улыбнулась краешком порозовевших губ. — Зови меня Ми.
 
Она тоже подрабатывала продавцом-консультантом, только в книжном. Детском. На полставки. На её бедже написали «Мия», но я не знаю, было ли это её настоящим именем.
Уютный был магазинчик. Я частенько забирал Ми с работы и частенько находил её на диванчике в игровом уголке с книгой сказок в руках, окружённой завороженными детьми, побросавшими игрушки. Читала она восхитительно, убедительно изображая и принцесс, и разбойников, и Кощеев. В итоге довольны были все: работники магазина, сами дети и их родители, которые на время покупок могли доверить непоседливое чадо в надёжные руки.
А ещё в магазине целый день играла музыка. Классическая, для Ми — самая вкусная. Правда, преобладали нелюбимые ею обработки, да и приедалось изо дня в день слушать одно и то же. Так что после работы я провожал её домой, где её ждал свежий ароматный Равель или пряный Дебюсси, или терпкий, с нотками печальной горечи Рахманинов, или чистый, как горный ключ, Моцарт.
Мы ходили в уютные кофейни с мягкими диванчиками и на концерты в Консерваторию, в бархатно-красный кинозал Художественного и багряно-золотое святилище Большого театра. Мы гуляли, смотрели, слушали, болтали, смеялись… Кто угодно принял бы нас за влюблённых, но мы были друзьями. Друзьями ближе, чем любовники.
У Ми не было никого, кроме меня. Я не спрашивал о её родителях или друзьях, но я никогда не видел, чтобы её навещали или чтобы ей звонили. У неё и телефона-то не было. И компьютера. Только музыкальный центр и книги: она любила читать. А ещё дутый медный чайник. Чай она тоже любила — в отличие от еды. «Я только чай пью, и только потому, что он вкусный», — сказала она как-то. На моё возражение, что еда тоже может быть вкусной, Ми только рассмеялась.
У меня существовали родители и бывшие однокурсники, и приятели, и коллеги — но на самом деле у меня тоже не было никого, кроме неё. И я понял это, только когда мы встретились. Я иногда задумывался, чем же она пробила ледяную стену отчуждения и равнодушия к жизни, за которой я спрятался три года назад, но тогда не находил ответа.
Тогда.
 
— Нет, Григ всё-таки потрясающий!
— И не думал спорить. А он чем пахнет?
— Морем. Фьордами. Норвегией.
— Э, нет, это всё несъедобное!
— А вот и да! Знаешь, иногда бывает такой воздух, который хочется пить? Вот Григ — он как этот воздух…
В тот вечер мы снова сидели в её маленькой светлой комнате с высокими окнами, пили чай с ароматом ванили и слушали сонаты Грига для скрипки и фортепиано. Москва уже плыла по талым водам, на деревьях бухли почки, и ветер бросал в лицо свежие нотки новой весны. Я начал забывать, сколько дисков распечатал в этой комнате: с Ми время летело незаметно, и казалось, что мы всегда собирались у неё и говорили обо всём на свете, и слушали что-нибудь хорошее и классическое. Что не было прошлого до неё, и было только настоящее — с ней.
— Как на работе дела?
— Обычно. Ребятам уже наскучило шутить по твоему поводу, так что рутина рутиной. А у тебя? Что сегодня читала?
— «Братья Львиное Сердце».
— А, твоя любимая сказка…
— Ага.
— Грустная она. И не для детей.
— Нет, как раз для детей. Ребёнку легче поверить в то, что после смерти есть что-то ещё.
Я пожал плечами. Тогда я об этом не задумывался. Слишком страшно становилось: находилось много доказательств того, что за гранью ничего нет, и очень мало доказательств обратного.
— О, третья соната! Моя любимая!
Я вцепился в чашку, словно боялся упасть.
Скрипка металась в тревожном до-миноре среди бури фортепианного аккомпанемента — но я слышал не её, а голос председателя жюри, аплодисменты полного зала, восторженные трели звонков и сообщений…
…а потом — звук, с каким телефон разбивается о стену, и глухой мамин голос, заевший в ушах одними и теми же слова…
— Бо, а ты же играл её в финале того конкурса?
— Конкурса… да. Её.
— С тех пор я её и полюбила. Как тебя услышала, — Ми мечтательно смотрела в окно. — Бо, сыграешь мне как-нибудь?
Я молчал.
— Бо?
Я молчал. Молчал. Молчал.
— Бо?..
— …нет.
— Почему?
— Я… я поклялся больше не брать в руки скрипку. Никогда, — я отставил чашку в сторону. — Поэтому и консу бросил.
— Почему?! Бо, ты… ты же гений! Ты в восемнадцать лет выиграл самый престижный конкурс мира! И… чтобы тебе… бросить скрипку?!
Да, с Ми мне казалось, что прошлого до неё не было. Но оно было, оно висело на моей шее и тянуло в омут тупой повседневной рутины, позволявшей забыть — о скрипке, о конкурсе, о Тане… Тане, Танечке…
— Моя скрипка — убийца, — слова объяснения выходили натужными, точно хрип пережатой струны. — И я — убийца.
— Почему ты так говоришь?
— Это… это всё на том самом конкурсе случилось. Была девушка, Таня… Нам по шестнадцать было, когда мы стали встречаться. Учились вместе. Скрипачка, как и я. Хорошая скрипачка, но я… Между мной и ею всегда выбирали меня. Я не хотел этого, просто так получалось. И она вроде понимала всё, и шутила, что, мол, я любимчик у директрисы, что уж тут сделаешь… — я сам не заметил, как встал и заходил по комнате. — Но дальше — больше. И когда мы поступали в консу, и я прошёл первым номером, а она — пятнадцатым… Тогда настал момент, когда она стала обижаться.
Я ничего не мог сделать. Ну не отказываться же мне от скрипки, потому что я лучше, ей-Богу. А она истерики устраивала после каждого прослушивания… Потом был этот конкурс, и она тоже подала туда заявку, хотя все говорили, что с меня пример брать не надо, что я — исключение, и не факт, что даже я пройду, ведь конкурс-то серьёзнейший… А я взял и прошёл. А она — нет. И тогда Таня закатила мне концерт на час с обвинениями, что я перекрываю ей дорогу, что из-за меня она стала меньше заниматься, потому что она меня любит и хочет проводить со мной больше времени, а я на неё плевать хотел, поэтому и пашу, как проклятый…
Я тогда подумал, что такой чуши в жизни не слышал. И к тому моменту мне уже порядком всё надоело. Когда-то я думал, что в восемнадцать мы поженимся, но теперь… В общем, я предложил ей расстаться. Сказал, что я сволочь и не отрицаю этого, что она может меня ненавидеть, что я это заслужил, но я так больше не могу.
Я перевёл дыхание и посмотрел на Ми: она слушала так внимательно и серьёзно, как внимала фугам Баха.
— Она тогда ничего не ответила. Просто встала и ушла. Я пытался ей звонить, писать, но она не отвечала. И я уехал на конкурс, и я взял гран-при — я, восемнадцатилетний мальчишка! И пресса окрестила меня гением, и мой педагог жутко гордился, а родители плакали… А потом… потом…
— Она умерла? — тихо спросила Ми.
Я сел на постель рядом с ней:
— Мне мама позвонила, когда я ещё в Бельгии был. Сказала, что Таня упала с крыши. Она была против того, чтобы я ехал на похороны, но я поехал. И там Танина мать мне и сказала, — я опустил голову на руки. — Таня покончила с собой. Оставила записку, в которой обвинила меня. Пожелала мне счастья с моей скрипкой, потому что ничто другое я любить не способен, прокляла мою музыку, которая нас развела… И я понял, что пустил бы скрипку на дрова в тот день, когда мы познакомились, лишь бы Таня была жива. И тогда я решил, что больше никогда не буду играть. Это меньшее, что я мог сделать, чтобы искупить свою вину.
— И ты в самом деле…
— С того дня ни разу не открывал футляр. Потому что мне либо так, либо за ней. Но за ней — слишком лёгкий выход.
— Бо, ты… — и она встала. — Ты идиот!
Я, кажется, даже рот открыл от изумления:
— Я?
— Ты закапываешь в землю гений, который даётся единицам — ради кого? Эгоистки, сгубившей не только себя, но и тебя?
— Ты… не говори так, — я понял, что почти молю. — Она меня любила, она из-за меня… не побоялась… а я…
— Любила? Да если б так, ревновала бы она к твоим успехам? Захотела бы, чтобы ты навсегда убил в себе то, для чего явился на свет?
— Если бы она не любила меня, она бы никогда…
— Если бы она тебя любила, она никогда бы не прыгнула! Разве можно покидать того, кого любишь? Разве можно причинять ему боль?
— Да как ты… — я вскочил. — Ты не видела её, ты не знаешь её, ты ничего не знаешь! Кто ты такая, чтобы её судить?
— Бо…
— Я лучше пойду, — раздражённо мотнул головой, не желая слушать, и вышел из комнаты. — Увидимся.
Она ничего не сказала — и я ушёл, аккуратно прикрыв входную дверь.
 
Она не зашла в магазин ни на следующий день, ни после него. Когда я решился проведать её на работе, мне сказали, что Ми на больничном.
Когда я звонил в дверь её квартиры, мне никто не открывал. И свет в её окне не горел.
Мне было паршиво, как единственный раз в жизни. Три года назад. И не только потому, что я вновь оказался в холодной пустоте своего одиночества: гнев поутих, и я вдруг осознал правдивость слов Ми. Моих собственных мыслей о Тане, облечённых в слова — в которых я не смел себе признаваться, не желая себя оправдывать.
Тоска грызла меня голодной крысой. Я нуждался в Ми, как в солнце. Я не хотел её терять.
Не знаю, что бы я сделал, если бы как-то вечером не нашёл в почтовом ящике конверт из плотной жёлтой бумаги, в каких дарят открытки. Внутри — сложенный вдвое тетрадный лист, на котором ровным округлым почерком написали «у памятника Пушкину, сегодня, как только сможешь. Ми».
Я выскочил в прохладный апрельский ливень, на бегу открывая зонт.
 
Она стояла у памятника в джинсах и футболке, вскинув голову к низкому сизому небу. Вымокшая до нитки.
— Ми, дурочка!!! Почему без зонта?!
— Люблю дождь, — она перевела на меня мечтательный взгляд. — А я и забыла, что у тебя сегодня работа.
— Давно ты тут?
— Достаточно. Ладно, идём домой, а то и ты промокнешь.
Я подхватил её под руку и повёл хорошо знакомым путём.
Я был бы счастлив промокнуть, лишь бы снова её найти.
— Чайник поставь, — крикнула она, запираясь в комнате. — Я быстро!
И не обманула: чайник ещё шуметь не начал, как я услышал скрежет замка и своё имя.
Ми сидела на кровати в халате, поджав ноги под себя, лохматя влажные волосы.
— Ты знаешь, я иногда сама придумываю сказки, — сказала она, подняв глаза.
— Да? Здорово. Ты не говорила.
— Это очень редко бывает. Но вчера я кое-что сочинила. Хочешь послушать?
Я кивнул, присев на одеяло рядом с ней.
— Жил-был волшебник. Он был ещё совсем юн, но мановением руки мог заставить людей плакать и смеяться, а движением пальцев зачаровать и подчинить их души. Однако он никогда не использовал свои силы во зло — только чтобы принести людям радость. И вот однажды полюбил он прекрасную принцессу.
И мне почудилось, что слова её облекаются материальностью; что я могу видеть, как они поднимаются из дождливого полумрака над её головой, подобно золотым сполохам. Я тряхнул головой и прикрыл глаза: странное наваждение…
— Принцесса тоже умела колдовать, да только дар её не был столь же сильным, как у волшебника. И поскольку она была горда, как истинная принцесса, и привыкла во всём быть первой, как истинная принцесса, проснулись в ней зависть и злость. Волшебник не хотел причинять ей боль, но не в его власти было изгнать тьму из её души.
— Ми, не надо, — я открыл глаза — и вскочил.
Не было кровати, не было Ми, сидящей рядом: был просторный зал с колоннами, отделанный мрамором и золотом, залитый солнечным сиянием. И я стоял на балконе и смотрел вниз, а внизу… толпа и лица, лица…
Очень знакомые. По учебникам.
— Принцесса хотела, чтобы волшебник отказался от своего дара, — Ми нигде не было видно, и слова её звенели под витражным куполом зала, словно говорило само солнце. — Но волшебник не желал быть её игрушкой, а принцесса привыкла к тому, что ей подчиняются. И тогда волшебник ушёл из дворца. Однако принцесса не хотела, чтобы он был счастлив на чужбине, и тогда взбежала она на самую высокую башню своего замка и бросилась из окна.
Молодой человек в напудренном парике, стоящий прямо под балконом, поймал мой взгляд и улыбнулся. Этот красный камзол старинного покроя и характерный носатый профиль я видел даже на конфетных обёртках.
— Принцесса не хотела умирать. Принцесса не думала о том, что смерть — это навсегда, что смерть — это так страшно. В тот момент он хотела лишь отомстить волшебнику и причинить ему боль, и ей было всё равно, что будет дальше с ним, с ней, с её придворными и друзьями. Но, оказавшись за гранью, принцесса страшно раскаялась в том, что сделала. И не только в том, что её больше нет на привычном свете: прослышав о её смерти, волшебник проклял свой дар и поклялся никогда больше не колдовать, но люди нуждались в нём — а принцесса слишком поздно поняла, что она хотела лишь того, чтобы волшебник вернулся. И чтобы он всегда помнил о ней. И тогда принцесса взмолилась, чтобы ему был послан вестник, который передаст волшебнику её слова и её прощение.
Косматая грива и небрежно завязанный алый галстук мужчины, хмурившегося рядом с Моцартом, украшали нотные тетради, в которых я решал задачки по гармонии. Грива, галстук — и первые строки «Лунной сонаты».
— Мать Моцарта умерла на чужбине, последовав за ним, а Вольфганг тяготился её присутствием. Бетховена предала его возлюбленная, но когда она молила о прощении, он отверг её, ибо предательство отрезвляет. Людвиг понял — если он отдаст свою жизнь посредственности, что останется для благородного, для высшего? — голос Ми прозвучал совсем близко, и, обернувшись, я увидел, что она стоит рядом. — Все те, кого ты видишь, хранят трагедии, искромсавшие и исковеркавшие всю жизнь, заставившие пройти через самую бездну страданий, но закалившие характер. И они просили прощения в единственном, что вечно, в единственном, что ценно… единственным способом, которым действительно могли заслужить прощения. Они обретали бессмертие. И даровали вечную память тем, кого потеряли.
— Но я — не они! Я не смогу быть таким!
— Ошибаешься, — она улыбнулась и протянула мне то, что держала в руках. — Сыграй, пожалуйста. Сыграй… им. И мне.
Я долго смотрел на неё. Потом дрожащими пальцами взял скрипку.
До боли знакомое лакированное дерево обожгло почище тока.
Откуда-то снизу донеслось заученное наизусть фортепианное вступление.
— Моцарт? — прошептал я.
— Да.
— Я эту сонату играл на конкурсе…
— Давай, Бо, — Ми легко, но непреклонно коснулась ладони, сжав мои пальцы вокруг грифа. — Четыре такта.
Я положил инструмент на плечо и вскинул смычок, слушая мелодию, плачущую в ми миноре.
Ми…
А потом я коснулся струн — и заиграл.
Первые звуки родились слабыми и неуверенными, отвыкшие пальцы двигались с неуклюжестью слепых котят… но, Господи, это было лучшим, что я испытывал в жизни. Я играл и понимал, что сейчас, только сейчас — я снова живу.
А потом слабость и неуверенность отступили куда-то, как и балкон, и стоящие внизу — и я остался один на один со скрипкой в солнечной пустоте; а мелодия взлетала из-под моих оживших пальцев и плела в золотой высоте кружево звуков, и поднималась ещё выше, и пела, и молилась, и твердила «спасибо, спасибо, спасибо»…
И я взбежал наверх последним головокружительным арпеджио, ярким сверкающим пассажем, рассыпав ноты жемчужным дождём — а потом действительно открыл глаза.
Мои руки были всё так же сложены на коленях, и Ми всё так же сидела, поджав ноги, глядя на меня. Глаза её были усталы и мудры.
— Спасибо, — произнесла она. — Было вкусно.
— Кто ты?
— Всегда есть люди, которые потеряли свой путь и заплутали. Такие, как ты. Я вывожу их на правильную дорогу, — она мельком улыбнулась. — Что-то вроде хранителя заблудших, только и всего.
— И ты поэтому здесь? Из-за меня?
Она кивнула.
— И, конечно, не случайно зашла в мой магазин?
— Прости за ложь. Не хотела тебя пугать.
Я отвернулся. Помолчал.
— Спасибо, — произнёс я после.
— Я надеюсь на несколько иную благодарность, чем просто слова. И ты знаешь, какую.
Я тихо достал из кармана мобильный, нашёл в телефонной книжке хорошо знакомый номер и нажал кнопку вызова.
— Алло?
— Алексей Михайлович… это Боря вас беспокоит.
Казалось, я спиной слышал улыбку Ми.
— Ну и ну! А я уж думал, ты никогда не позвонишь, — за все годы обучения я редко слышал, чтобы бывший преподаватель так радовался. — Как твои дела?
— Живу помаленьку.
— Чем помочь?
— Алексей Михайлович, мне нужна ваша консультация.
— Никак хочешь снова заниматься?
— Да, — я сжал телефон в пальцах. — И снова поступить.
 
Смешно, но я опять стал первым. Три года пропуска наверстались быстрее, чем я думал, и к июлю я играл почти так же технично, как раньше. И гораздо взрослее.
В день, когда вывесили список поступивших, Ми была занята на работе, и я со спокойной совестью засиделся в ресторане с родителями. Они очень радовались, мои родители. За прошедшие три года я не слышал ни слова упрёка за моё решение, но только сейчас понимал, как они страдали за мою загубленную жизнь.
Я уже не вспомню, что дёрнуло меня по пути домой проверить почтовый ящик, но я вдруг увидел там знакомый жёлтый конверт. Прямо в подъезде развернул письмо на тетрадном листке — а потом, не обращая никакого внимания на встревоженные крики родителей, подорвался и побежал.
Ми ждала меня там, где и написала: на Пушкинской, в центре зала. До закрытия метро оставался ещё час — но почему-то на станции не было никого, кроме неё.
— Ми! — в светлом платье и атласных туфельках, с распущенными волосами — она походила на ангела, как никогда. — Что случилось?
— Ничего особенного, — в глазах её был покой, который мне не понравился. — Я просто хотела попрощаться.
— Попрощаться? Ты… куда ты?
— Я больше тебе не нужна.
— Не говори глупостей, — я взял её за плечи. — Нужна. Каждый день, каждую минуту. Всю жизнь.
— Правда?
— Ты вернула мне эту жизнь. Ты вернула мне её смысл. И не в представлении том дело. Я заиграл вновь, потому что ты попросила, — я коснулся ладонью её щеки, провёл кончиками пальцев от скулы до подбородка. — Я живу и играю только для тебя.
— Вот как, — лицо её сделалось грустным. — Прости.
— За что?
— Я не хотела так тебя привязывать, — она мягко опустила мою руку. — Прости, пожалуйста.
Темнота туннеля взревела знакомым шумом, и мимо понёсся, тормозя, поезд. Странный, какие сейчас уже не ходят: жёлто-бежевый, с круглыми фарами, кожаными пружинными диванчиками и светильниками-бра. А ещё абсолютно пустой.
Когда поезд остановился, то гостеприимно разомкнул створки двери — одной-единственной. Прямо напротив нас.
— Вот и всё, — Ми отступила на шаг. — Мне пора.
— Нет! — рывком я обнял её, прижав к себе. — Ми, не уходи! Ты сама говорила, что нельзя покидать тех, кого любишь!
— Я — хранитель заблудших, Бо. А заблудших на этом свете очень много. И я нужна им.
Я держал её в своих руках, держал, как никого и никогда, и Ми не делала ничего, чтобы вырваться — но я чувствовал, как она ускользает, отдаляется, и не в моих силах её удержать…
— Я не смогу без тебя!
— Ты сильнее, чем думаешь.
— Моя музыка…
— Твоя музыка никогда не умрёт. Даже если всё на этом свете покинет тебя, она будет с тобой. Ты будешь играть, и знаешь что? Если ты будешь играть для меня, я всегда это услышу. И когда твоя скрипка засмеётся, я тоже буду смеяться, а когда она заплачет, я буду плакать вместе с ней.
— Не уходи…
Нетерпеливый сигнал поезда эхом разлился по платформе.
Ми тихо отстранилась, и я сам не заметил, как разжал руки.
— Я не могу остаться. Но ты утешишься в конце концов, и ты будешь рад вспомнить обо мне. Так было всегда и со всеми, и так и будет, — она положила руки мне на плечи, привстала на цыпочки и легонько коснулась нежными губами моего лба. — А сейчас меня зовут.
Я смотрел, как она отворачивается и делает шаг — прочь от меня.
— Ми…
Она обернулась через плечо:
— Да?
— Я люблю тебя, Ми.
И в последний раз я увидел, как она улыбается.
— Спасибо, — она склонила голову, словно в поклоне. — Прощай, Бо.
А потом, больше не оглядываясь, зашла в поезд, который в тот же миг закрыл двери и тронулся с места.
И вдруг я оказался посреди станции, полной народа, равнодушно идущего мимо — а я стоял и плакал, как ребёнок, плакал, как последний дурак. Плакал тем более отчаянно, что знал: мои слёзы уже ничего, ничего, ничего не изменят.
 
Когда я пришёл в её квартиру, она была пуста, и соседи сказали, что она пустует уже несколько лет. Коллеги с сожалением сообщили, что Ми уволилась.
С тех пор прошло двадцать лет. Я живу на две страны, у меня любящая жена и прекрасная дочь, которую зовут Мия. Завтра у меня очередной самолёт, через день — гастрольный тур по Германии с Венским филармоническим оркестром, а я сижу у камина в своём коттедже со стаканом виски и ностальгирую, как последний старик.
Истинный свет любит ровно и постоянно, никого не выделяя в любви. Его любовь не отбрасывает тени желаний, собственности или ревности. Его любовь не может привести к падению.
Простым смертным не дано познать такой. К сожалению или к счастью — не мне судить.
Я никогда не рассказывал о Ми своей семье. Я никогда не расскажу о Ми своей жене. И только скрипка моя знает, почему она снова поёт под моими пальцами. Скрипка — и те, кто смог бы расслышать, о чём она поёт. Но это, наверное, сделала бы только Ми.
Я не хочу её видеть. Я знаю, что она останется всё той же девчонкой, едва-едва повзрослевшей — а я уже не тот мальчик, которого она знала: линзы очков всё толще, брюки с каждым годом ширятся в поясе. Пускай лучше она запомнит меня таким, каким я был. Юным, романтичным, нерешительным заблудшим Бо.
Я не хочу её видеть. Но почему-то каждый раз, когда я захожу к родителям, в дом, в котором я провёл своё детство и юность — я проверяю почтовый ящик и вспоминаю тот обычный рабочий день. Тот обычный зимний вечер. Тот год, когда мне было двадцать один.
То время, когда я встретил Ми.
Проза. Мистика. Касперович Ася. Бытовуха
— Стееееееееепь, да стееееепь кругоооооооом… Пууууууть далёёёёёк лежиыыыыыыыыт, в тоооооооой степииииииииии глухооооооооой заааааамерзааааааал ямщиииииииииик…
Последнее «ик» совпало со стуком пустого «малиновского» стакана по кухонному столу. Механизатор колхоза «Красный путь» Пётр Грищенко занюхнул рукавом и, обведя взглядом нехитрый закусон, выбрал четвертинку луковицы.
Зима. Скучно. Галька ушла в коровник. Скоро припереться должна. Крику будет. Надоела, зараза. От, если бы Галька голос потеряла… Или нет! Если бы появился какой-нить фей и сделал её добрющей-предобрющей. Чтобы поутру, значит, опохмелочка, яишенка из трёх яиц и в койку… Н-да… Не бывать такому никогда. Разве что в следующей жизни. Петька почесал пятку, закинул в рот остатки луковицы. Ещё, что ли, накатить? Уж что-что, а самогон у Гальки отличный. С берёзовыми бруньками. Эх! Аль погодить? Пусть предыдущая уляжется.
Петька закурил беломорину.
Жизнь… Вот зачем он — Пётр Иванович Грищенко — на свет этот появился? Какой толк с него? Трактора ломаные чинить да самогон глушить? Эх! Нету толку… Песни он, что ли бы, писал или стихи… Как Пушкин! Или нет! Есенин! Про русскую деревню, про белую берёзку за окном…
Петька посмотрел в маленькое кухонное оконце.
Скукотища. Поле белое. И тишина. Ни человечка на дороге. Слева— школа, справа — погост. И посередине — он, Пётр Грищенко, механизатор пятидесяти двух лет от роду… И ничего в его жизни нового не случится… И будет он по весне садить картоху, летом её окучивать, а осенью — собирать. И будут сломанные трактора, самогонка с берёзовыми бруньками и Галька-зануда, и банька с соседом Колькой, и рыбалка с ним же. И всё? И вся жизнь?
Его аж передернуло.
Срочно выпить! Мысли какие-то странные в голове…
Бутылка звякнула о стакан. Петр собрался.
— Ху!
Но не успел. Священнодействие для любого похмеляющегося прервал стук в дверь.
Кого ещё нелёгкая принесла?
— Ну? — гаркнул похмеляющийся механизатор.
Дверь из сенцев скрипнула, впуская морозный воздух, и на пороге появился… Негр! Ё-мое! Настоящий! Белая сорочка, чёрный галстук, пальто до пят. Мама дорогая! Откудава? В нашем «Красном пути»? Петька сглотнул.
— Можно? — на чистейшем русском произнёс афроамериканец.
— Ну… — протянул Петька. — Садись… те!
Загадочный гость в два шага пересёк кухню и, протерев табуретку от остатков луковицы, уселся напротив Петра.
— Всё пьём? — вздохнул незнакомец.
— Пиём… А что, нельзя? — ощетинился скучающий механизатор.
— Можно, конечно. Нальёте?
— Ну… Налью. А потянешь?
Афроамериканец хмыкнул.
Петька достал с буфета второй стакан и дрожащими руками налил.
— Ну что, Пётр? За вас!
Хозяин широко улыбнулся, кивнул и протянул стакан навстречу гостю. Тот покачал головой.
— Не чокаясь, Пётр Иванович. Не чокаясь.
Петька сглотнул во второй раз и проблеял:
— Ээээээто как? Эээээто что? Вы кто?
Негр допил самогон, занюхнул рукавом элегантного пальто и произнёс:
— Как кто? Смерть твоя, Петя!
Испуганный Грищенко уронил стакан, вскочил с табуретки и попятился к печи. Как смерть? Какая смерть? Смерть она же тавой… Баба с косой и в капюшоне!
— Нет, Пётр Иванович, смерть — она у каждого своя. Это вы — люди — её так себе представляете.
— Ааааааа! Я ж не говорил ничего!
— А и не надо, — незваный гость отпил рассола и улыбнулся широкой белозубой улыбкой.
Пётр цыкнул зубом.
— А чего я? Я ж ещё молодой пошти…
— Вы же сами только что осознали, что ничего уже хорошего у вас не произойдёт, что только мучиться осталось. Чего ж тянуть? Да и ждут вас там…
— Кто? Мамка, что ли?
— Нет, — афроамериканец хитро улыбнулся. — Любовь ваша давнишняя. Та, что в 89-ом на сенокосе от молнии…
— Зойка?
— Да. Хотите — покажу.
И, не дожидаясь ответа, положил Петру на голову холодную чёрную руку.
И тут Петька увидел. Увидел, как по полю бежит к нему его бывшая любовница — Зойка. Волосы золотистые на ветру развеваются, в руках — букет полевых цветов… В чём мать родила бежит. Как в замедленной съёмке. Улыбается. Добежала, остановилась, запыхавшись, и раскинула руки перед собой. И цветы сыплются и сыплются на неё, а она кружится в них и смеётся. Звонко так смеётся. А потом останавливается и говорит:
— Ну, здравствуй, Петя. Заждалася я тебя. Как ты там, соколик мой ненаглядный?
Очнулся Петька. А негр смотрит на него и улыбается.
— Хороша?
— Ой… Не то слово! Как в 89-ом. Ну, до того как… Ей же так и осталось тридцать?
— Так и осталось. Ну что? Пошли?
И так Петьке захотелось на это поле к Зойке! И так захотелось кружить эту Зойку, и чтобы цветы полевые в её золотистых волосах застревали, что протянул он смерти обе руки и до кончины его — Петькиной — лишь секунды и оставались. И именно в эти секунды и упал его взгляд на свадебное фото над семейным скрипучим диваном. Галька на том фото дивно как хорошо вышла! Счастливая. Глазюки так и светятся. Не знала, сердешная, тогда, что у него ещё и Зойка имеется. А он — гоголем на фотке: и жену богатую отхватил, и любовницу любвеобильную каждый вечер на сеновал водит! Ох! Знал бы тогда, чем вся эта история обернётся. А то, что рано или поздно Галька о Зойке узнает, это и ежу было понятно. А как узнала — так и выкидыш сразу приключился. Вспомнил Петька, как в тот день Москвичок свой задрыпанный в райцентр гнал, как радиатор закипел за три километра до больницы, как на руках Гальку нёс, молясь всем богам, обещая за километр Зойку обходить и в голос рыдая, уткнувшись в Галькины волосы… Это наказание его было… А как жена утешала, когда фермерское хозяйство его рухнуло, так и не поднявшись? А как за каретой скорой неслась, когда его с инфарктом в тот же райцентр пёрли? Настрадалась она из-за него… Бедная…
Петька закрыл глаза и представил, как Галька, придя с работы, обнаружит его тело. Ой, заголосит, родимая… Ой, запричитает… Одна, почитай, остаётся во всём белом свете. Кто ж ей сена-то накосит да забор поставит? А кому, сердешная, самогон-то на берёзовых бруньках гнать будет? А дров кто на зиму заготовит? А куры? А курей-то кто будет до кондиции тушки доводить? А как старая совсем станет, с кем ей по вечерам семки на лавке щёлкать? Косточки-то кому обмывать?
Еле успел Петька свою руку из негритянской вырвать.
— Эээээ, нет, мил человек! Есть смысл у меня ещё пожить. Мне Гальку доглядеть надо.
И вдруг такая боль всё жилистое петькино тело пронзила! Мама не горюй!
— Опять, ирод, нажралси! И когда напьёсси-то вже, зараза?! Это ж сколько на тебя, глотка ты лужёная, самогон переводится? Уууу! Дала бы раз по башке, чтобы окочурилси! Совсем уже сдурел, дрыхнуть на столе удумал. Рухнул на пятую точку. На диван иди. Проспися до ужина. Ирод!
Галька демонстративно стала убирать со стола, гремя тарелками да стаканами.
— Опять дружка своего Кольку приводил? Его ж Алька закодировала! Ты что? Человека в могилу свести решил, ирод?!!!
— Эээээ… Ты, Галюня, представить себе даже не можешь, с кем я пил!!! Я, Галюня, ради тебя от такого отказался!!! — Петька потряс указательным пальцем над галькиной головой.
— От чего-й то?
— А! — махнул механизатор рукой. — Всё равно не поймёшь…
Проза. Мистика. Бунингит. Девочка-лиса
— Ты кто? — спросил я девчонку, сидевшую в моем кресле. Маленькая девчонка, лет восьми-девяти, не старше. Она сидела, поджав одну ногу, болтала другой и грызла ногти.
Что за чертовщина?
Я сел на кровати и протер глаза. Девчонка не исчезла.
— Кто-кто, привидение. Здрасте! — сказала гостья и засмеялась. У нее были мелкие зубки, рыжие веснушки и такие же желто-рыжие волосы, собранные в тощий неопрятный хвостик. Зрелище вполне обыкновенное, если не считать, что в моей квартире, где я живу один, не могло быть никаких маленьких девочек, как, впрочем, и мальчиков.
— Как ты тут оказалась, черт возьми? Какое еще привидение? Где твои родители? Который теперь час?
— Очень много вопросов и все — неправильные! — строго ответила она.
— Почему неправильные?
— Потому что ответы ничем не смогут вам помочь.
— Помочь? Мне не нужна никакая помощь! Тоже мне, помощница. Сколько тебе лет? — задал я совсем уж дурацкий вопрос.
— Нисколько.
— И звать никак?
— Лиса.
— Лиса? Может быть, Алиса?
— Лиса, Лисичка.
— Почему Лисичка, потому что рыжая и хитрая? — попробовал пошутить я, чтобы хоть что-то сказать. Честно говоря, мне было не до шуток.
— Как же у вас все просто: лиса — хитрая, заяц — трусливый, волк — злой, что еще… Сова — мудрая, так? Только вот люди все разные, — последнюю фразу она произнесла, подражая манере взрослых: понизив голос и растягивая слова.
Если честно, опыт общения с детьми у меня небольшой, кроме того, мне никогда не удается понять, что у них на уме, и разговоры с ними обычно не клеятся. Вот что ей ответишь? Я пожал плечами.
— А вот у меня есть знакомый волк, — продолжала девочка-лиса, — так вот он совсем не злой, а наоборот — весёлый! Он всегда шутит и анекдоты рассказывает.
— Прекрасно. Что же мне с тобой делать? Хочешь, отведу тебя домой? Ты адрес свой помнишь или номер телефона? Подожди, все-таки чепуха какая-то получается. Откуда ты взялась? Кто тебя впустил? У меня что, дверь была открыта?
— Была бы закрыта, я бы не пришла.
— Я всегда запираю дверь ключом. Всегда.
— Двери бывают разные. Как люди, — с иронией добавила девчонка и улыбнулась.
— Слушай, загадочное существо, почему от тебя невозможно добиться ответов на самые простые вопросы? — я начинал злиться.
— Потому что вопросы — неправильные, я ведь уже говорила. Какой же вы бестолковый! А если будете сердиться, вообще уйду.
— Хм, напугала! Иди.
— Так ведь я больше никогда не приду, и вы так и не узнаете самого главного.
— Ага, значит ты тут появилась, чтобы сказать мне что-то очень важное? — спросил я с сарказмом, на который моя гостья не обратила никакого внимания.
— Да. Если спросите.
«Наверно, это все-таки сон», — решил я. Тогда не страшно, пусть сидит.
— А вы что, пьяница? — спросила девочка, оглядев мою комнату и задержав взгляд на бутылке с недопитым коньяком, стоявшей на журнальном столе рядом с креслом.
— А тебе-то какое дело? — огрызнулся я, но, уловив легкую тревогу на ее остренькой мордашке, тут же пожалел о своей грубости.
— Был бы пьяницей, бутылка была бы пустой.
— А, ну тогда ладно, — облегченно вздохнула моя непрошеная посетительница.
— Да и в кресле вместо тебя сидел бы кто-нибудь менее симпатичный, с рогами и копытами.
Девочка испуганно округлила глаза, но в следующую секунду наморщила нос и тихонько захихикала. Глядя на нее, я тоже развеселился.
— Знаешь, ты мне напоминаешь одну девчонку, с которой я был знаком давным-давно. Она тоже была рыжая и чудная.
— Да? А теперь она где?
— Не знаю. Ты про себя расскажи. Как ты превратилась в лисичку?
— У меня была книжка про лисичку, мне ее мама читала каждый вечер. Там была целая лисиная семья. Однажды самый меленький лисенок заблудился в лесу, долго прятался под деревом и плакал. Я догадалась, что это была девочка-лисенок. Мне было так её жалко! Ведь ей было холодно и страшно.
— Но все закончилось хорошо, так ведь?
— Да, в книжках всегда так.
— Так ты что, тоже потерялась?
— Нет, я не потерялась, я вывернулась в сон.
— Как это — вывернулась?
— Очень просто. Вот когда надеваешь наволочку на подушку, сначала — руки внутри, а подушка — снаружи, потом — раз, и все наоборот! Знаешь, если очень много спать, особенно на закате солнца, сон тебя может засосать! Так мне бабушка всегда говорила.
— Добрая у тебя бабушка.
— У меня мама — добрая. А еще она молодая и красивая! А бабушка — тоже добрая, но старая и сердитая.
— А папа?
— Я помню только маму и бабушку. И сны. Мама всегда тормошила меня и говорила: «Не спи, замерзнешь!» А я все равно засыпала. Везде: в троллейбусе, в парке на скамейке, даже стоя могла уснуть. Бабушка говорила, что у меня какая-то «сонная» болезнь и нужно меня лечить, а мама смеялась и целовала меня: «ты моя спящая красавица, лисенок мой, лисонька-кисонька…» — голос девочки стал тихим и жалобным.
«Сейчас заплачет», — подумал я и протянул ей коробку с бумажными салфетками.
— Теперь ты рассказывай, — сказала она, вытирая нос ладонью. Видимо, откровенность разговора позволила ей перейти на «ты».
— Про что рассказывать?
— Про свою рыжую. Она тоже любила спать?
— Нет, она меня любила.
— А ты ее?
Я немного помолчал.
— Не знаю. Наверно, нет.
— Ты ее бросил?
— Бросил.
— Почему? Она была плохая?
Я задумался.
— Она была красивая. Золотистая. Особенно на фоне голубого неба. В солнечные дни вокруг ее волос появлялся искристый ореол. Я собирал губами золотые искры, но их не становилось меньше. Кожа у нее была нежная и тонкая. Стоп. Тебе это все знать незачем. Не знаю, что еще про нее сказать. Она много смеялась, а когда плакала, у нее краснел нос.
— За это не бросают, — серьезно заявила гостья.
— Мне было тогда восемнадцать. Я только научился… как бы это сказать, любить женщин. Она была старше всего на год, а уже умела любить. Я сказал ей, что все кончено, а она все равно пришла на вокзал провожать меня в армию и сказала, что будет ждать всю жизнь.
— Здорово! Ты обрадовался?
— Я сказал, что ждать меня нет смысла, что я больше не вернусь в этот город.
— А она?
— Заплакала. Заревела. И чем больше она ревела, тем сильнее я сердился. Поезд тронулся, я стал кричать, что не люблю ее и никогда не любил. Она подавилась слезами и закашлялась. Последнее, что я услышал, были две взаимоисключающие угрозы: «Я покончу с собой!» и: «У меня будет ребенок».
— А ты что? — девочка вытаращила глаза.
— Ничего. Все девчонки говорят одно и то же, когда их бросают. Каждый раз, когда вспоминал, мысленно посылал ее к черту. И без нее тогда было тошно. Про армию, извини, рассказывать не буду.
— А потом?
— Что потом? Потом много всего было. Ты про рыжую девушку? Больше я ее не видел.
— Врёшь, видел. Во сне.
— Во сне не считается. Теперь твоя очередь рассказывать.
— Про лисенка? Бабушка говорила, что если зимой заблудишься в лесу, нужно все время ходить или бегать, но не спать. Если уснешь, то обязательно замерзнешь. Вот я и боялась, что лисенок уснет, когда он сидел под деревом. Я его всегда уговаривала: «Не спи, не спи! Спать очень опасно. Во-первых, можно замерзнуть, а во-вторых — вывернуться в сон. И тогда тебя уже никто не найдет. А еще я всегда боялась, что мама потеряется. Она у меня такая… — Девочка задумчиво посмотрела в потолок. — Беззащитная, вот какая. Бабушка ее всегда ругала, говорила, что она жить не умеет. Мама всегда поздно возвращалась с работы, и мы с бабушкой, пока ждали ее, играли в карты. Иногда я раскладывала на полу квадратики, нарезанные из разных тряпочек. Бабушка шила из них одеяла. Я подавала ей кусочки, а она сострачивала их на машинке.
Девочка замолчала, не зная, что еще рассказать.
— А у тебя жена есть? — вдруг спросила она.
— Была. Целых пять лет. Потом ушла.
— К другому?
— Не знаю. По-моему, просто от меня. Я, наверно, очень плохой. Никто меня не любит.
— Неправда. Рыжая девушка любит. Она же сказала, что будет тебя всегда любить.
— Ты еще маленькая, ничего в любви не смыслишь. Сама же сказала, что волк не всегда злой, а заяц не всегда трусливый. Вот и любовь не всегда — вечная. Скорее всего, она давно уже меня забыла. Живет, наверно, с мужем и двумя детьми. По вечерам смотрит телесериалы, каждое лето солит на зиму огурцы и помидоры. Читает статьи о здоровом образе жизни и все равно толстеет…
— А вдруг она и правда покончила с собой? Ушла в лес на закате солнца, села под дерево и постаралась уснуть?
Я снова замолчал.
— Знаешь, я думал об этом. Чем больше думал, тем сильнее боялся, что это может оказаться правдой. Поэтому так никогда и не попытался узнать.
— Тебе было бы ее жалко?
— Да. Ну и еще… Не хотел чувствовать себя виноватым.
— Но ты же не виноват, что не полюбил ее.
— Ну да, ну да. Веселый волк тоже не виноват, что хотел кушать и слопал доверчивого зайца. Всё плохое — это корни хорошего, а хорошее зачастую — семена плохого. Можешь мне об этом не говорить. Лучше расскажи, как получилось, что лисенок-девочка все-таки не послушался и уснул на закате солнца?
— Вечером начался сильный буран. Бабушка сказала, что мама сегодня не придет с работы. Когда такая метель, автобусы и троллейбусы не ходят и людям из домов лучше не выходить, потому что можно…
— Знаю, заблудиться и замёрзнуть.
Девочка кивнула.
— Телефон не работал. Мы с бабушкой сидели на кухне и слушали радио. Строгий дядя предупреждал, что выходить на улицу опасно и советовал не покидать зданий.
Я очень боялась, что мама не послушается и все-таки решит идти домой. Я представляла, как утром, когда взойдет солнце, снег уляжется и покроется твердой коркой, мы с бабушкой пойдем ее искать и обязательно найдем. Потом отогреем и напоим горячим чаем с молоком. Надо будет еще не забыть попарить ей ножки. Бабушка гладила меня по голове и говорила, что утро вечера мудренее.
Но утро так и не наступило, потому что солнце не смогло заглянуть в наши окна. За стеклами был виден только снег, который засыпал наш дом почти до второго этажа. Это нам соседи сверху потом сказали, а когда я проснулась, то подумала, что весь наш пятиэтажный дом и все другие дома в городе, а может быть, и весь мир — теперь спрятаны под снегом, и уже никто никогда и никого не сможет найти! Только во сне. Потому что там можно попасть, куда захочешь, и увидеть все, что пожелаешь.
Бабушка взяла лопату и вместе с соседями пошла «выкапываться». Кажется, снова наступил вечер, а мамы все не было. Я много плакала, а потом решила, что лучше уснуть, тогда во сне я обязательно найду маму и приведу ее домой.
Помню, как бабушка трясла меня за плечи и кричала, но я не хотела просыпаться. Потом мне приснилась мама. Я была так рада, что она вернулась! Но она почему-то не смеялась, как обычно, а громко звала меня и плакала. И еще стучала телефонной трубкой об стол и ругала кого-то за то, что телефон все никак не заработает…
С тех пор она всегда плачет, особенно по ночам. Она теперь совсем одна, даже бабушки нет. Бедная моя мамочка, ей сейчас так плохо! Я стараюсь ей сниться почаще, утешать. Говорю, что я рядом, только с другой стороны, с изнанки. Правда, если уж вывернулся в сон, то вернуться обратно не получается.
Девочка опустила голову и, чтобы не расплакаться, стала ковырять пальцем дырку в носке. Через несколько секунд она снова с улыбкой посмотрела на меня.
— Зато отлично получается путешествовать, даже в чужие сны попадать. Хочешь, скажу, что тебе чаще всего снится?
— Нет, не хочу. Тебя это, кстати, и не касается.
— Тебе снится маленький унылый город, где всегда так ветрено, что летом пыль набивается в глаза и рот, а зимой…
— Не надо.
— Ты пытаешься позвонить из телефонного автомата, но не можешь вспомнить номер, или диск не хочет крутиться, или две копейки застревают и не проваливаются…
— Прошу тебя, замолчи.
— Тогда ты идешь по пыльной улице, подходишь к дому, где живет самая красивая девушка в городе и бросаешь камешек в окошко первого этажа. А потом ждешь, но никто не откликается. А ты продолжаешь ждать, пока не проснёшься.
— Зачем ты мне все это говоришь?
— Ты хочешь найти ответ, но ищешь его во сне, как я. А это неправильно! — она уже почти кричала.
— Хорошо, хорошо, ты права! Черт возьми, да! Я все в жизни напутал, все сделал не так! Я не понимал, чего хочу, кого люблю! А теперь поезд уже ушел. Что, по-твоему, я должен делать? Ехать куда-то, искать этот дом, бросать камешек в окно? Что ты мне предлагаешь? Заявиться, как полный идиот, и сказать: «Привет, это я, ты меня все еще ждешь?» Прошло десять лет! Да помнит ли она меня? А если и помнит, она должна меня просто ненавидеть!
— Не увидишь, не узнаешь. По крайней мере, у тебя будет возможность сказать: «Прости меня».
— Я даже не знаю, жива ли она! И нужен ли я ей?
— Наконец-то ты задаешь правильные вопросы! — девочка снова улыбнулась. — Правда, я ведь тебе уже давно на них ответила.
 
Кажется, начинало светать.
— Мне пора, — сказала девочка-лисенок и поднялась с кресла.
Перед тем, как она исчезла, первый луч солнца успел коснуться ее макушки и слегка посыпать ее золотыми искрами. Всего на одно мгновение.
Стихи. Птицелов Фрагорийский
Сон. Август. Ветер. Вечер. Звездопад
 
Ты помнишь, в зыбком воздухе ночном
Летели звезды, осыпаясь с неба?..
Есть связь между реальностью и сном,
Как будто между голодом и хлебом.
Тревожно мне, а ты во сне светла,
И мы легки, нежны, потусторонни…
Печаль во мне, как нежность, проросла,
Штрихом легла на линии ладони.
Последняя безумная звезда
Еще парит, звеня, над переулком,
Прощальным эхом гаснут без следа
Твои шаги испуганно и гулко.
Плывут сквозь липкий сумрак фонари,
Раскачивают тени мостовые…
Давай о чем-нибудь поговорим,
Как будто мы увиделись впервые.
Сон…
Август.
Вечер.
Ветер.
Звездопад…
 
Мне приснилось, что ты умерла
 
… Мне приснилось, что ты умерла,
И мои небеса опустели…
Только тень у ночного стекла,
У окна в изголовье постели —
Позабытой когда-то виной,
Непонятной таинственной властью,
Бестелесная —
Облаком счастья
Всё кружила во тьме надо мной.
И тужила слепая душа,
И дрожала в руке сигарета,
Вспоминались дурные приметы,
Окружавшие каждый твой шаг…
И текла ледяная вода,
Как ожог, вместо крови по венам.
И от горя звенела звезда
В глубине опустевшей Вселенной.
 
Я видел этот дом во сне
 
… Я видел этот дом во сне,
В саду, залитом лунным светом,
Там, где любовь в ночном окне
Застыла тёмным силуэтом,
Где наши тени на стене
Тянулись с жадностью друг к другу,
И ты лежала на спине,
Как бы очерченная кругом,
Непроницаема для зла,
Светла и неприкосновенна…
Хочу спросить — как ты жила
с такой печалью внутривенной?
Светясь над ворохом одежд,
На цыпочках, по половицам
Ступают ангелы надежд,
С тревогой глядя в наши лица.
И так кружится голова,
И вся душа от слёз промокла.
И ты мизинчиком на стёклах
Рисуешь главные слова…
Проза. Фэнтези. Фиал. Чудо
Кулак врезался в грудь. Гулко и больно. Иржи отшатнулся, поймал равновесие и присел, уходя от удара. В волоске от головы пронесся Бахта и с воем влетел в дерево. Развернулся, сверкнув выпученными глазами. Иржи прыгнул ему на спину, перехватил ручищу и вывернул до костного хруста вверх, к лопатке.
— Хватит! — Корт сплюнул кровью и поднялся с земли, цепляясь за куст боярышника. — Иржи! Что ты взъелся на нас?
Бахта дернулся и взвыл — Иржи сильнее заломил ему руку и прорычал на ухо:
— Извинись перед Айкой!
— Да ну тебя, правдолюб! Айка — гулящая. Нечего из-за нее руки марать! Ей, почитай, честь оказали — предложили венками в Купальскую ночь обменяться, — а она нос воротит! Ишь какая! Вот и получила, раз подобру не хочет. Я в этом больше не участвую! — Корт еще раз плюнул — теперь прямо на башмаки Иржи — и, прихрамывая, побрел прочь.
Айка всхлипнула и поджала ноги, прикрываясь разодранной юбкой.
— Извинись! — упрямился Иржи.
— Мелкий, а хваткий придурок! — пропыхтел Бахта, вырываясь. — Видать, ты сам в нее по уши втрескался, коли так бьешься!
— А не твое дело! — из последних сил навалился Иржи.
— Ладно, Айка. Не хочешь с Кортом — развлекайся с этим придурком. Мне плевать.
Не извинения, конечно, но деваться некуда — силен он, зараза! С детства его было не одолеть. Иржи отступил:
— Вали отсюда!
Бахта покачал головой, баюкая больную руку, и щербато улыбнулся:
— Зря ты так: из-за девки да на друзей.
— Ты тоже много чего зря, — вскинул подбородок Иржи.
Сверкнув глазами навыкате, Бахта вразвалку скрылся в зарослях.
— Ты как? — Иржи присел рядом с Айкой.
Она в последний раз всхлипнула, вытерла слезы тыльными сторонами ладоней и гордо отбросила за спину ворох мелких рыжевато-русых кудряшек.
— Спасибо тебе, — прошептала тихо, но с нажимом, коротко глянула — блеснули из-под длинных ресниц глаза цвета гречишного меда — и уставилась в землю.
— Не за что! — усмехнулся Иржи, поднялся и подал ей руку.
Айка сжала ладонь холодными пальцами и улыбнулась. Он потянул вверх, но она неловко припала на правую ногу и рухнула прямиком в его объятия.
— С коленом что? — перепугался Иржи.
Она не ответила — лишь крепче прижалась, уткнулась в плечо. В растерянности он невесомо провел рукой по пушистым кудрям:
— Ты чего, Айка?
Судорожно вдохнув, она отстранилась. В распахнутых наивных глазах смешались слезы и счастье, и страх, и решимость. Мягкие губы чуть приоткрылись и вновь сомкнулись. Напряженные ладони скользнули вверх по его плечам.
Иржи окаменел.
Холод стиснул горло, обжег грудь и свернулся скользким сгустком в животе.
Только не это, Айка! Нет! Ты хорошая, милая, добрая, немножко глупая, но не надо.
— Только не перебивай меня! — выпалила она, будто прочитав его мысли. — Я знаю, что ты не хочешь быть со мной, но… сколько раз уже таяли снега и желтели листья, а ты… все один. Молчи! — она до боли стиснула его плечи. — Про меня многое болтают, но правды в том ни на грош. Болтают, потому что я… тоже одна, — она облизала губы и выдохнула: — А одна я потому, что жду тебя, Иржи. Тебя.
— Айка! — не выдержал он.
Но она быстро прижала указательный палец к его губам:
— Давай обменяемся сегодня венками. Или ну их, венки. Пусть просто. Пусть только на одну ночь! А дальше… будь, что будет. Я не могу больше, Иржи. Я люблю тебя!
Ниточки бровей на переносице, жженый сахар отчаянных глаз, напряженные крылья чуть вздернутого носа, маленькая родинка на правой щеке — на ее лице застыла такая мучительная надежда, что Иржи не мог отвернуться.
Но и смотреть тоже не мог.
Память рисовала совершенно другое лицо: нос чуть с горбинкой, крыло смоляных волос, отрезанных наперекор всему и всем, черные дуги бровей, старое золото раскосых глаз, которые всегда смотрели на горизонт в ожидании чуда.
Прохладные тонкие пальцы Айки скользнули к его шее, — по хребту хлынули мурашки — взъерошили на затылке волосы. Правой рукой она осторожно погладила его щеку, приподнялась на цыпочки и поцеловала.
Губы пахли цветами шиповника и диким медом, мятой и малиной. Дыхание обжигало кожу, стыло на ветру. Локоны щекотали шею, стройное тело прижималось все плотнее.
Иржи зажмурился, отгоняя наваждение: видение золотистых глаз.
Те поцелуи горчили полынью и летней рябиной.
Изо всех сил сжав плечи Айки, он отстранился. Она молчала. Только смотрела прямо в душу, открыто, без былой мольбы и слез.
— Нет, — покачал головой Иржи.
Она даже бровью не повела — продолжала смотреть.
— Я люблю Горинку, — добавил Иржи.
— Горинку?! Дочь мельника? — она округлила полные ужаса глаза. — Иржи, ты в своем уме?
Нестерпимо заломило виски. Иржи стиснул зубы, резко развернулся и побежал прочь.
— Иржи! — кричала она вслед со странной смесью боли, разочарования и жалости.
Но он не слушал.
Он спешил к мельнице, что на высоком холме, у обрыва над рекой.
Небо, усыпанное курчавыми облаками, проглядывало сквозь щербатые крылья мельницы. За крышей, чешуйчатой от деревянных черепиц, притаилось солнце, и оттого окоем ослепительного света окутывал потемнелые доски. Сизый узор лишайника бледнел на округлых боках бревен, сквозь прогнивший порог пробивалась полынь.
Иржи сбросил башмаки — ноги утонули в густой траве — и подошел к краю обрыва. Внизу неторопливо текла река, ерошась колючей рябью. На дальнем берегу дымка лохматыми косами пеленала деревья. Селяне готовили к празднику широкий песчаный мыс: рядили чучело Ярилы, обматывали ветошью колесо, стаскивали бревна, кололи дрова и плели венки. Ох уж эти венки!..
Крепко зажмурившись, Иржи опустился на землю. Заходящее солнце жгло сомкнутые веки…
В сияющих лучах танцевала Горинка. Высокие травы пачкали росой белый подол, широкий пояс под грудью подхватывал сарафан. Вскинет руки над головой — против света темнеют тонкие кисти, острые локти. Шагнет, перекатится, закружится — юбка взлетает колокольчиком. Улыбнется — и сердце останавливается, глаза слепнут.
— Что такой серьезный, Иржи? Хмурый такой! — зазвенел голос Горинки.
— Любуюсь своей ненаглядной, — отозвался он. — Нарядилась к Купале — загляденье!
— Ах ты, сказочник! — расхохоталась она и села рядом. — Мед в уши любишь лить, да только сам знаешь — мне по нраву горькая правда-полынь. И чудеса. Настоящие.
Она обхватила колени руками и посмотрела на горизонт так, будто и вправду видела, что там, за заветной чертой.
— Горинка моя, ты и есть — Чудо! — Иржи обнял ее за талию, притянул к себе. — Обменяемся в эту ночь венками, прыгнем за руку через самый высокий костер и встретим вместе рассвет? Встретим вместе все-все рассветы? Будь моей, Горинка! Будь моей навсегда!
Трава позеленила праздничный сарафан, но Горинка и не заметила — прильнула к Иржи, обожгла горячим дыханием его шею, коснулась сухими губами уха и прошептала:
— Глупый мой Иржи! Лучше выкради меня и уведи за горизонт! Подари мне чудеса целого мира! — ее руки скользнули по мокрой спине Иржи, щека прижалась к виску. — Я буду танцевать, а ты — рассказывать сказки. Мы обойдем весь свет!
— Все, что хочешь, любимая! Все, что хочешь! — шелк ее волос пролился сквозь пальцы Иржи, с закрытыми глазами он отыскал ее губы и поцеловал — жидкий огонь кипятил кровь, ветер горчил полевыми травами.
— Все, что хочу? — лукаво улыбнулась Горинка. — Тогда ночью мы отыщем цветок папоротника, а на рассвете — сбежим!
Иржи жуть не задохнулся — слово вмиг весь воздух исчез, землю затопили болотные воды.
— Не нужен нам цветок папоротника, милая! Зачем? Не принесет он счастья — душу только похитит. Не пойду я с тобой за цветком. И тебя не пущу!
Горинка мигом вскочила и тряхнула короткими волосами:
— Ты меня не пустишь? Попробуй! Нет на свете силы, чтобы меня удержать! — полыхнуло золото глаз, по щекам хлестнули темные пряди. Развернулась на каблуках и побежала к мельнице.
— Стой, Горинка! — бросился за ней Иржи. — Я прошу тебя, не ходи.
Она замерла на свежесрубленном пороге и обернулась:
— Я пойду. Ты можешь пойти со мной.
Глупая, глупая, глупая, упрямая Горинка! Как же ее уберечь?
— Я пойду! — кивнул Иржи. — Жизнь твоя мне важнее гордости и даже любви.
— Не проспи! — задрала нос и скрылась внутри.
Хлопнула дверь.
Лопасти мельницы со свистом резали воздух, скрежетали жернова. Ныло сердце. Иржи задыхался дурным предчувствием. И не знал, как переупрямить Горинку.
Хлопнула дверь. Скрипнули ржавые петли. Иржи открыл глаза — темнота. Огрызок месяца пробивается сквозь старые лопасти. Молчат жернова, много лет молчат. От реки тянутся сполохи костров.
Ухнул прогнивший порог. Всхлипнула девушка. Частые шаги забарабанили по тропинке.
— Не проспи! — эхом прозвенел незабытый голос.
Сон и явь переплелись крепче некуда. Перепутались намертво. Виски нестерпимо ломило, и не хотелось вспоминать. Когда забросили мельницу? Куда подался мельник? «Вчера» и «сегодня» смешались и встретились этой ночью. Ночью на Ивана Купала.
Девичьи шаги стихли в темном лесу, там, где расцветал проклятый папоротник.
Иржи все никак не мог понять, что приснилось, что привиделось, а что давным-давно сбылось. Безвозвратно сбылось. Но здесь и сейчас он еще может успеть. Спасти кого-то от огненного цветка.
Отбросив раздумья, Иржи вскочил и бросился по тропинке, по остывшему следу.
Травы резали руки, хлестали по лицу ветки, за штаны цеплялись репьи. Ступни бились о корни, сердце стучало в ушах. Черные листья трепыхались над головой. Редкие крупные звезды пробивались сквозь густой полог и вязли в кромешной темноте. Оглушительно стрекотали жабы, стонали ночные птицы, за спиной хихикала нечисть. Тропинка плутала.
— Эй! — крикнул Иржи.
— Эй-е-ей… — отозвалось эхо.
Но кто-то же вышел из мельницы этой ночью? Кто-то бросился в лес?
Иржи побежал быстрее. Крапива жалила сквозь одежду, хлопали крылья невидимых птиц. Валежник скалился драными лохмотьями, тускло мерцали гнилушки глазами подземных тварей. Под ногами вздыхали и ворочались кочки. Кряхтели лесовики, на ветвях шушукались русалки, тянули вниз бледные руки, тонкие пальцы.
Ноги запутались в лозах дикого винограда — с размаху шлепнулся Иржи на землю, ушиб нос, ободрал руки. Хотел уже было повернуть, как мелькнул впереди белый подол нарядного сарафана.
Сердце так и прострелило — Горинка!
Не разбирая дороги, позабыв, где рассвет, где небо, понесся Иржи вслед за хрупким девичьим силуэтом, через бурелом, напрямик в колдовскую чащу. То ближе белая фигурка, то дальше, то появится, то исчезнет. Остановится, дрожа лепестком на ветру, и бросится наутек. А то обернется — блеснут жидким золотом глаза, обледенеет сердце Иржи.
— Горинка! — крикнет Иржи, но ее уже нет.
— Что такой серьезный, Иржи? — хохочет чаща.
— Подари мне чудеса целого мира! — булькает гнилое болото.
Во рту привкус тлена и пепла, в груди — раскаленным углем сердце, а впереди — сполохи.
Огонь?
Костер?
Но ответ горьким комом встает в горле. Горьким комом правды-полыни.
Не костер то, не болотный огонь — то разгорается чертовым пламенем бутон папоротника. И кто увидит его — ослепнет, а глаз отвести не сможет. И кто сорвет его — не вынесет из чащи. Поднимутся кочки, провалятся ухабы, потянутся черные руки — ухватят белое платье, утянут к себе под землю, чтобы не отпускать огнецвет, чтобы не дарить смертным удачу, не исполнять желаний. Сильные, смелые выносили зачарованный цветок — крали у нечистых счастье. Да не всем оно дается. Не всем.
— Горинка! — завопил Иржи.
Увяз в темноте крик — даже эхо не ответило.
Иржи замер. Понял, что ноги ходят по кругу, а мысли — в плену страсти, в плену страха, в плену несбывшейся любви. Если хочет он вырваться — нужно посметь. Открыть глаза и посмотреть правде в лицо. Признаться самому себе.
Не ту он зовет, не за той бежит.
— Уходи, Горинка! — глухо выдавил Иржи, закашлялся и воскликнул в полный голос: — Уходи!
В просвете между деревьев вновь мелькнул белый силуэт.
— Ты — не она. Не смотри на цветок! — крикнул Иржи. — Обернись ко мне.
Она послушалась. Замерла.
Желтые глаза тлели — отгоняя наваждение, Иржи зажмурился и шагнул вперед. Коснулся теплой руки, обнял, прижал к сердцу. И за мгновенье до поцелуя он вдохнул запах шиповника и дикого меда, мяты и малины.
— Айка! — он открыл глаза.
Она дрожала бледным лепестком. По щекам струились слезы.
— Я думала… вурдалак какой… за мной пробирается, — заикаясь, пролепетала Айка. — Ты все звал…
— Не произноси ее имя, — Иржи приложил палец к влажным губам Айки.
— Почему?
Иржи сглотнул горький ком в горле. Медленно вдохнул прелый запах чащи. Медленно выдохнул. И наконец решился признаться самому себе, превозмогая боль в висках:
— Горинки нет, — позади Айки бутон папоротника полыхнул золотом глаз, но Иржи упрямо повторил: — Горинка умерла. Пять лет назад. В эту самую ночь. На этой поляне. Сгорела в пламени великого чуда — цветка папоротника. Горинки больше нет.
Наваждение рассыпалось веером искр.
— А я проспал. Я не пошел за ней в лес — не нашел дороги.
— Зато теперь нашел, — прошептала Айка.
— Нашел. И спасу тебя от этого проклятия! Смотри мне в глаза, — он сжал ее лицо ладонями. — Зачем ты сюда пришла?
— Что найти счастье… для нас, — она опустила глаза и покосилась на цветок.
— Смотри мне в глаза! — Иржи сдавил ей виски, не позволяя отвернуться.
Нижняя губа Айки дрожала, в темных глазах плескалась боль.
— Для счастья нам не нужно краденое чудо, слышишь?
— Но ты говорил…
— Я боялся. Я боялся вспомнить и признаться. Я боялся посметь влюбиться. Но теперь у нас есть собственное чудо. Чудо и жизнь. Не смотри на бутон. Я люблю тебя!
Айка зажмурилась и прижалась к Иржи.
За ее спиной огненным заревом распустился цветок папоротника. Углями полыхнули прозрачные лепестки, будто выточенные из самоцветного камня. Искрами взметнулись тычинки на длинных нитях. Заплясало пламя в такт биению сердца. Вскрылась рваными комьями земля, застонали столетние корни, зашелестели нижние воды — тьма за кругом чудесного цветка ощерилась, заскрежетала.
Вот сейчас можно шагнуть из теплых объятий. Выхватить заветный цветок. Вынести в чистое поле. И пожелать одну-единственную — и вернется она, живая и невредимая. И тогда…
— Иржи… — прошептала Айка, уткнувшись куда-то в шею.
Нет. То не любовь. То наваждение. Старая боль. Сгоревшая быль.
А любовь — это чудо и жизнь. Чудо и жизнь.
С усилием воли он отвел глаза от цветка, взглянул на Айку и улыбнулся.
— Мне страшно, — пролепетала она. — Они утащат нас под землю.
Иржи покачал головой и усмехнулся:
— Нет, мы не дадимся. У нас есть свое волшебство.
— Какое? — распахнула она глаза, блестящие заревом.
Он распустил шнуровку на горловине своей рубахи, развязал широкий пояс Айки.
Она прикусила губу, но глаз не отвела. Только искрились рыжинки мелких кудряшек, только темнела родинка на правой щеке.
Медленно Иржи снял белую лямку с округлого плеча. Айка вздрогнула и замерла. Иржи провел рукой по другому плечу — сарафан с шелестом упал в ноги. Молочная кожа янтарем светилась в колдовских отблесках. Темнели тонкие ключицы, высокая грудь поднималась в такт загнанному сердцу, манили плавные изгибы. Смущенно поджатые пальцы ног зарывались в землю, но руки были опущены — не прикрывается, принимает.
А вокруг бушевала преисподняя: хороводили лохматые тени, скрадывая звезды, громыхали запредельные голоса, топотали копыта, стенала нежить, ярче и ярче разгорался цветок.
Иржи стянул рубаху через голову, перехватил взгляд Айки, прижал грубую ладонь к ее нежной ладошке, скользнул по внутренней стороне руки, царапнув мозолями гладкую кожу, пальцем прочертил ключицу.
Айка подалась вперед, поднялась на носочки, прижалась губами к виску, обожгла прерывистым дыханием щеку, прикусила верхнюю губу, глубоко вдохнув, уткнулась в шею.
Подхватив под спину, он поднял ее на руки — Айка крепко уцепилась, не поднимая головы — и понес мимо цветка, на нетронутый пригорок, покрытый курчавым мхом. Бережно опустил, утонув коленями в крохотных прохладных листочках. Ноги Айки обвили его бедра, тело выгнулось, запрокинулась голова, разметались пушистые волосы, глаза зажмурились. Она улыбнулась. Счастливо и безмятежно. Иржи прижал ее к себе, обняв за талию, рука скользнула ниже, а губы коснулись ее губ, наливаясь привкусом дикого меда.
Преисподняя бушевала неистово, бессильная против жизни и любви.
Догорал цветок папоротника, осыпаясь бесполезным пеплом.
А в груди у влюбленных билось два пламенных чуда.
В такт.
Проза. Фэнтези Меллори. Яйца судьбы
Люблю весну. Птички там всякие, цветочки, травка зеленеет. Все это, без сомнения, прекрасно. Но главное тут другое — удача мне в эту пору года всегда сопутствует. Из любых передряг без проблем выпутываюсь, любые дела мне по плечу.
Да и зазнобу свою я весною встретил. Весны две назад это было. Точно — две, мне в том году как раз двадцать стукнуло. Пошел тогда на запруду за княженикой, а когда возвращался, то на тракте перевернутую карету приметил. А рядом с ней стояли двое: пожилой, усатый, жутко перепуганный кучер и молодая девушка. Одета проще некуда, ни вышивки, ни брильянтов, ни кружев. Поздоровалась она и попросила к гадалке нашей «сопроводить», пока кучер будет карету чинить. Уж не знаю, что там сломалось, но вид у дедули был похоронный, и даже слова не проронил за все время, только кланялся и пот со лба вытирал. Ну, я и «сопроводил». Под пристальным взглядом кучера. Аж до самого ворожеиного дома аршинах в пяти за нами шел. И никакие уговоры со стороны девушки вернуться к прерванному ремонту деда не заставили. Только подозрительнее и решительнее взгляд у него становился с каждой новой просьбой.
Оказалось, что знахарка наша, что все за глаза Бородавкой кличут, а в лицо — Глафирой Пантелеевной, родственница этой девушки дальняя. Бабушкиной двоюродной сестры золовка, если я правильно запомнил. Так вот, шли мы, значит, и разговаривали обо всем. Вернее, она меня спрашивала, а я отвечал. На те вопросы, которые были более-менее понятными. Ну там — про урожай, погоду, княженику — никогда ее, бедняжка, не пробовала. А на всякое непонятное только отшучивался. Кто его знает, что такое аннона, климат и плоды ценокарпные?
Внешность у незнакомки — Маргаритой назвалась, никогда такого имени не встречал — необычная, не то, что у наших деревенских. Те все статные, румяные, кровь с молоком, чернобровые. А эта невысокая — мне только до середины груди достает, золотоволосая — пшеничная коса ниже пояса, лицо, правда, немного не того — на лисичку больно смахивает и глаза хитрющие, но, может, это им, городским, так положено. О себе девушка рассказывала мало, призналась только, что живет в столице и часто к бабуле-знахарке приезжает — совета спросить да на жизнь пожаловаться.
— Бабушка Глафира — самый близкий на свете человек. Маменька давно уже в могиле, отцу дороже золото да власть, ни братьев, ни сестер…
— А соседи, остальная родня? У нас в деревне всё про всех знают: у кого корова отелилась, к кому Иван-кузнец клинья подбивает, какую нынче молодуху староста на сеновал сводил. Ничего не скроется, зато и за советом есть к кому идти. Тот же староста, хоть и ходок по чужим бабам, но мужик знающий. Да и кузнец — и в долг кобылу подкует, и, если угостишь чаркой, такие истории расскажет, что про все свои проблемы забудешь.
— В городе все по другому: кому что скажешь, так сразу к батеньке бегут докладывать. Авось перепадет что-то за донос. С кем-то заговоришь душевно, так сразу женихом с невестой кличут. Улыбнешься — влюбленной по уши нарекут, заплачешь — несчастливо влюбленной. Надоело мне за каждым своим словом следить.
— Так к нам переезжай. Как раз хата пустует: там всего ничего делов-то — со старостой договориться. Но тут я уже подсобить могу.
— Если бы… Но что толку попусту мечтать? Я и сюда вырываюсь обманом. Скажу отцу, что мигренью маюсь и денек наедине с собой побыть хочу, служанкам пару серебряных дам, вызову верного мне кучера и сюда. А с лекарем я специально поругалась, чтобы причина была его не звать. А прознает кто, так и прекратятся мои поездки. И останусь я совсем одна…
А слезы так и лились рекой. Жалко мне ее стало, хоть и не понял, о чем она говорит. Какое в городе может быть одиночество? Один раз там был — на всю жизнь зарекся. Народу тьма, все кричат что-то, бегут куда-то, расфуфыренные, злые. И дома эти огромные… Жуткое местечко. Но кто их городских знает, может, они там с жиру бесятся? И что могут быть за проблемы у богатенькой молодой девицы? Но она так плакала, что и у меня кошки на душе заскреблись. А я там блохастых пушистиков обычно не держу. Но Маргарита, и кто такое имя придумал, быстро себя в руки взяла и разговор опять на меня перевела…
Шел я тогда и ног под собой не чуял. Мне бы такую. Веселая — задорно так хохотала, заразительно, особенно когда я ей о чем-то серьезном рассказывал: ну там — о папаниных новых хохлатках или запорах у мамкиной любимицы — козы Аглафены, умная — словечки всякие мудреные знает и даже прочитала то, что на трактирной вывеске когда-то поп наш в поддатом состоянии на староцерковном нацарапал: «Пиво здесь не доливают». И соврал же ж, собака, — льет Кобелий всегда вровень с краями кружки. А ведь божился святоша, что это благословение заведению. А пахнет она как… Сказала, что фиалками, но по моему — там без заморских цветочков не обошлось, наши так благоухать не могут.
В общем, девушка мне шибко понравилась. Думаю, что и я ей приглянулся. Куда уж до меня ее малахольным городским ухажерам. Они ж из столицы ни ногой, а я вот все окрестные ярмарки объездил, со старостой нашим соседствую, даже деньги он мне одалживал как-то, было дело. Рост у меня богатырский, вес тоже — уж больно вкусные пирожки у маменьки выходят, а что рот немного кривоват, так это к Боженьке все вопросы. Батя, правда, как выпьет лишнего, на кривого пастуха с Клёновки грешит, но чего не скажешь в пьяном угаре? Непонятно только, почему меня мама Клёном назвала, а не каким-нибудь Иваном или Андрием, но дерево вроде хорошее, да и привык я почти, что все «чурбаном» обзывают.
Сговорились мы с Маргаритой, интересно — как как ее в семье ласково называют, что будет весточку мне через кучера передавать, когда приехать в очередной раз надумает, а я ее отводить буду к знахарке, а если кто по пути встретится, скажу, что она — моя пятиюродная сестрёнка. Благо, у папани моего родни немерено.
Часто я ее вспоминаю, да нечасто вижу. За всё это время только четырежды. А один раз не получилось у нас встретиться: сообщить сообщила, а прийти не пришла — не срослось что-то, видать. А я тем временем уже потихоньку к свадебке готовиться начал — забор новый поставил, хату побелил, новый половичок на крыльце постелил, Сирку новый ошейник справил да в модный нынче зеленый цвет его конуру покрасил. Но с Маргаритой, вот чудное имя, пока откровенно поговорить не решаюсь, боязно — а вдруг она засватанная или эта, как ее, хвеминистка. Знавал я одну такую — я ей слово ласковое, она мне по лбу черпаком. Крепко тогда приложила чертова девка… В общем, ждал я подходящего момента. А сейчас вот и подумал — опять весна на дворе. Глядишь и повезет. Не тянуть же еще год, а то так и состарюсь неженатым.
В этот раз она приехала как никогда грустная. Я и так ее рассмешить пытался и сяк — ничего не выходит. Решившись, наконец, высказать все, что на сердце, начал издалека.
— Маргарита, небось ваши поклонники городские вам каждый день предложениями руки и сердца докучают?
— Да нет, все моего отца боятся. А он сказал, что рано мне еще о замужестве думать.
— А вы разве об этом никогда не думаете?
— Отчего же? И деток хочу, и подальше от отчего дома уехать. Отец не любит, когда ему перечат, а я молчать не могу. Вот и живем как кошка с собакой: он кричит, а я по углам прячусь да слезы лью.
— А есть на свете молодец, что вам небезразличен?
— Это слишком личный вопрос. Пусть это останется моей маленькой тайной.
— И сколько родитель вас в девицах держать собирается?
— Да всю жизнь. Придумал дурацкое условие: кто ему драконье яйцо принесет, тот меня в жены и получит. А это невыполнимо — о драконах уже несколько веков как не слыхать.
— Драконье? А зачем?
— Хочет личного дракона вырастить, а может, просто меня замуж не выдавать. Королю виднее…
— Королю? Ты что — принцесса? Глупых шуток не люблю.
— Да в общем все шутки, если вдуматься, глупые, а я — так вообще дурочка. Не хотела же говорить… Эх, Клён… Но шила в мешке не утаишь. Да, я — дочь короля — Маргарита Берёзовая.
Я просто онемел. Принцесса. Всамделишная. Нашел в кого влюбляться. Может, еще раз к хвеминистке подкатить, та тоже пригожая, но хоть не такая знатная? А как же чувства? Что же делать?
— Ваше принцессиство… П-п-приношу свои г-г-глубочайшие извинения за все, что когда-либо сказал. Простите, если что не так. Мы б-б-благородных манер не знаем и…
— Еще твоих извинений мне не хватало. Я неожиданно бороду отрастила, что ты заикаться начал? Чем я тебя выше? Происхождением, отцом, дворцом? Так знай, все бы отдала, чтобы простой незнатной девушкой родиться и своею жизнью распоряжаться, а не по чужой указке всё делать. Ты мне стал…
Ну вот, рыдает. И что с ней делать? Обнять, что ли?.. Да, так гораздо лучше и, главное, не вырывается, сама прильнула. Какая же она махонькая! Стоял бы так с ней всю жизнь… Слезы быстро закончились и начались поцелуи. Сладкие и горячие. Придется-таки за драконом в путь пускаться. Никак без этого не обойтись. Но что мне огнедышащее чудовище, когда она меня любит?
Проводив Маргариту к карете, стал обдумывать, что дальше делать. С драконами у нас в королевстве и вправду беда — не слышно и не видно. И где я ихние яйца добуду? Сходить, что ли, и мне к знахарке, может, подсобит чем-нибудь? Сказано — сделано. Так вот, Бородавка сказала, что по гаданию на крысиных хвостиках выходит мне дорога дальняя в места дивные, и дракона я там непременно встречу. И главное, что шанс у меня будет яйцо крылатого королю показать. Но вот воспользуюсь ли я этим подарком судьбы, не знает она, мраком сокрыто.
Прошел я немало, пока искал хоть какие-то известия о драконах. Аж четыре села обошел, с зубами трех собак познакомился, с хозяевами этих песиков разругался, получил в зубы от какого-то мужика — и за что, спрашивается? Просто у колодца незнакомую симпатичную девушку о драконах расспрашивал, да в пылу разговора за руку ее взял. Ух, получил бы он у меня, если бы не мои поиски… А на окраине пятого села, той самой Клёновки, повстречал местного дурачка Ванятку. Так он мне поведал о том, что слышал в детстве от мамки сказку о прекрасной драконице, спящей беспробудным сном в пещере, что находится в горах за Гнилыми болотами. Далеко она забралась, это ж еще дней десять пути, но взялся за гуж — не говори, что не дюж. Продержусь, не сдамся.
Идти пришлось гораздо дальше болот. Это только с виду горы такие близкие, а как подходить стал, так они будто отодвигаются. Видать, не хотят, чтобы я дошел. Недаром их Неприступными называют. Но я выносливый, мне лишения терпеть — раз плюнуть. Если бы еще хоть кто-то мошкару от меня отгонял — просто живьем сожрали. Даже через одежду кусают, черти. Все тело опухло, покраснело, чешется нестерпимо. Как я теперь драконице на глаза покажусь в таком виде? Она ж мне не то что свое яйцо не отдаст, даже сама на глаза не покажется. Но не сворачивать же из-за мошкары на полпути, в самом деле?
Даже самая дальняя дорога имеет свой конец. Вблизи Неприступные горы оказались высокими, пологими и заросшими ельником, зверей и птиц не видать. Давно к ним никто не добирался — ни одной протоптанной дорожки, ни следа от прежних стоянок, ничего вокруг нет, только как будто пожарами выжженные проплешины в целике леса. А пещера поблизости только одна, но здоровая-то какая!
Если Ванятка не соврал, то я наконец-то пришел к драконьему обиталищу. Стою перед входом в огромную пещеру, а зайти не решаюсь. А вдруг там никого нет? Я же поверил байкам какого-то дурачка. Похоже, и сам я недалеко от него ушел, раз пустился в дорогу, толком все не разузнав… Из пещеры явственно потянуло жаром, даже клубы дыма повалили. От громкого рыка заложило уши, от чада запершило в горле. Дракон, не дракон, а что-то громадное там все-таки живет. Может, хоть чьи-нибудь яйца да достану, да выдам за драконьи. Кто там знает, как они выглядеть должны? Весна-то еще не закончилась — везение еще со мной.
Внутри пещера потрясала своими размерами, пустотой и закопченностью стен. Чем дальше я продвигаюсь, тем становится жарче, да и кашель мучает уже всерьез. Странно, почему здесь светло до рези в глазах? Остановившись и в очередной раз откашлявшись, пытаюсь оглядеться и увидеть, наконец, драконицу. Глаза слезятся, тело чешется, дышать нечем — славненькое у меня приключение получилось. Еще и непонятно, где этот чертов дракон скрывается. От очередного рыка аж уши заложило. Когда он стих, послышался не очень громкий хрипловато-сипловатый голос.
— Чего надо?
— О, великий Дракон, позволь обратиться к тебе с нижайшей просьбой!
— Ну?
— Вы и вправду дракон? Можно вас увидеть?
— Просьбы у людишек пошли какие-то странные. Раньше только золотишко с камешками драгоценными требовали, а теперь любоваться ходят. А увидеть меня можно, только вот нужно ли это тебе?
Ко мне приближалось что-то неимоверное. И как я раньше не увидел эту тушу? Драконица вблизи оказалась жутко страшной, тёмно-голубого цвета с переливающимися чешуйками по всему телу, с непропорционально маленькой головой и гигантскими лапами с аршинными изогнутыми когтями. А воняла-то она как… Да уж, не фиалками так точно…
— Нагляделся? Нравлюсь? Переходим к разговору о золотишке?
— Нет, я пришел не за этим.
— Хм… А за чем? Вечной памятью, у вас это еще «славой» называется? Так что, за вечной славой пришел? А меч твой где? Уронил где-то с перепугу или на кулачный бой со мной рассчитываешь?
Смех у драконов, как оказалось, не менее отвратительный, чем запах. И долгий… Когда драконица, наконец, затихла, я выложил все как на духу.
— … И мне бы ваше яйцо королю показать. А потом, как я на принцессе женюсь, я его верну. Вы не сомневайтесь. Мне бы только свадебку сыграть, а там уже я вас отблагодарю, как скажете. Хотите овцу, хотите корову, может, что-то еще? Все устрою по высшему разряду без обмана.
— Яйцо мое, говоришь, королю показать? Ну, не знаю, как король, а вот ты сейчас увидишь оба моих яйца.
Драконица развернулась ко мне задом, подняла широкий шипастый хвост… и оказалась драконом. У меня дар речи на минуту пропал. Что я теперь Маргарите скажу, как ей в глаза посмотрю? Обещал же без добычи не возвращаться, а тут такое. Придется, видимо, другую пещеру искать.
— Приношу мои глубочайшие извинения, господин дракон. Я не знал, что вы мужчина. Может, подскажете, где мне драконицу найти?
— Не подскажу. Но великую тайну крылатых, так и быть, открою. Понравился ты мне. Глупый, отважный да еще и влюбленный — как не помочь? Нет больше дракониц… Совсем… Парочку моих соплеменников найти можно, но все… не бабы, в общем. Люди убили. Казалось бы, вы хрупкие такие, маленькие, одной лапой десятерых пришибаем, а вот количеством побеждаете. Если бы мы вместе держались, то может… А так, когда каждый за себя… Вымираем мы, прячемся, как крысы, по пещерам. Уже пару сотен лет никого, кроме съестной живности, не встречал. Ты вот первый, с кем я за все это время заговорил. Мне одному неплохо, но развлечений никаких, а твоя история меня развлекла. Принцессу в жены захотел, это ж надо — губа не дура! И ты это… Не говори никому о том, что услышал. Пусть боятся, меньше искателей на мои богатства будет.
— Значит, нет надежды? Благодарствую за откровенность. Пойду я домой и постараюсь забыть о принцессе. А тайну вашу сберегу, честное Клёновское.
— Ты погоди расстраиваться. Яйца так яйца. Покажу кому надо — я своего тела не стесняюсь. У меня все, как положено, я даже горжусь немного. Только вот ты награду обещал: так вот мое требование — как станешь мужем принцессы, так позаботься, чтобы мне каждую неделю трех баранов приносили, а то тут в горах с живностью не разгуляешься, почти всех съел. И еще — пусть ко мне людишки не лезут больше, хочется хоть какое-то время не скрываться по пещерам, а крылья размять и полетать вволю. Устроишь?
— Договорились.
Лететь на драконе в столицу быстро, но неудобно — даже в меня несколько дрынов, пущенных городской стражей, попало, а вот с королем разговор получился долгий и, как бы это сказать, невеселый. Но бурная радость Маргариты и парочка сожженных драконом портьер в тронном зале сделали свое дело. Свадьба будет через неделю, как раз родители приехать успеют.
Можете меня поздравить, я — самый счастливый мужчина в целом мире!
Стихи. NeAmina
Летний вечер
 
Лето… трава… заходящее солнце — вечер…
В небе луна, оглушенная жаром, виснет.
Ах, как хотелось губами изнежить плечи,
больше воды хотелось и больше жизни…
Мягкая пыль над теплой висит дорогой,
в свете заката как будто бы золотая…
Ты мне открыта: ну же, возьми, потрогай,
теплый медовый запах плывет, не тая.
Рыжий июль, не скупясь, раздает веснушки,
щедро делясь настроеньем и теплым светом.
Сено, конечно, лучше любой подушки,
раз оно пахнет, любовью, тобой и летом…

 
Отпустить
 
Как тебя отпустить? Как позволить себе позабыть?
Как отречься от слов, что когда-то сказал между строчек?
Ты ушел далеко по петлистым дорогам судьбы…
Для кого ты сейчас и живешь, и поёшь, и пророчишь?
 
Как тебя позабыть? Как внушить, что уходят не так?
И не знать бы о том, но чего не бывает порою…
Для кого и какой ты сегодня играешь спектакль,
закрепив за людьми никому не понятные роли?
 
Мы в ответе за тех… А еще — уходя, уходи…
На ошибках учись…
Только собственный опыт милее.
Ты отлично сыграл — до сих пор как-то больно в груди.
И никак отпустить… не могу… не хочу… не умею…
Проза. Фантастика. Фомальгаут Мария. Формула любви
— Вон, вон, вон летит!
— Да где?
— Да вон же!
— Да где же?
— Да во-он, перед тобой, лови-лови-лови, идиотка!
— Да сама такая, чучела крашеная!
Лара хочет огрызнуться на чучелу, не успевает, видит, как прямо перед ней машет крыльями сердце, большое, красное, горячее. Надо его схватить, знать бы, как его схватить, как сцапать, легко сказать, трудно сделать…
— Да лови же, уйдёт!
— Да как?
— Молча, как!
Сердце взмахивает крыльями, улетает. Быстро. Легко. Куда-то к самому солнцу.
— Упустили, чер-р-р-т…
— Это ты все…
— А я-то что?
— А что, что, блин, перед ней крыльям машет, она схватить не может…
— Да как её схватишь то…
Девчонки притихают. Легко сказать, лови, как её изловишь, эту любовь? Как-то же у других получается, вон у Оксанки той же или у Вики, или… да кто их знает, может, за чашкой чая хвалятся, пальцы гнут: а-а-а, мы любовь пойма-али, на самом деле любовь эту и в глаза не видели…
 
— Ну что, парни, — Владислав обводит взглядом аудиторию, хороший сегодня улов, — каждая женщина хочет любви… так?
— Так…
— Да как так, на них посмотришь, ничего им не надо, ходят замотанные…
— Значит, надо пробудить в них желание… это ваша задача…
Владислав сидит в тяжёлом кресле, рядом с ним на столике клетка с любовью, вот ведь поймал как-то. Приоткрывает клетку, протягивает руку, любовь садится на палец, во, блин, ручная…
— То-то же… — Владислав кормит любовь золотыми монетами. — Есть рынок любви, где у каждого человека своя стоимость. И вы должны выбирать себе пару в соответствии с вашим статусом. Не выше, не ниже. Поясню на примере: если вы менеджер среднего звена…
Любовь тревожно взмахивает крыльями, пытается улететь, Владислав поглаживает её пальцами. Сажает обратно в клетку.
 
— Ну вот… всё по высшему разряду. Силки, капканы, винтовки…
— Бли-ин, винтовку никогда в руках не держал, — Сергей смущается. Кажется, боится.
— Сергей, вы мужчина или где? Настоящий мужчина должен уметь обращаться с винтовкой, иначе грош вам цена. Ну давайте… попробуйте…
Владислав открывает клетку, просовывает палец. Любовь садится на руку, поклёвывает золотое кольцо на пальце Владислава. Хозяин бросает любовь в небо, мужчины ахают, во, блин, сам выпустил…
— Ну давай… цельсь!
Сергей стреляет. Куда-то в никуда. Любовь вздрагивает, делает хороший круг над землёй.
— Сна-айпер… ничего, лиха беда начало, я тоже раньше не умел ничего… парни сердца только так стреляли, а я двух слов связать не мог… нормуль, первый блин комом…
Владислав протягивает руку с горстью золотых монет, любовь садится на руку.
 
— Ну, девочки… сегодня поговорим, как можно приманить любовь… — Эвелина загадочно улыбается. На столике у Эвелины любовь в золотой клетке, вот ведь выловила как-то, смогла…
— Чем можно приманить любовь?
— Ну… я обычно домашнюю еду в капканы кладу…
— …а я обычно по улице иду, жду, когда сама любовь на плечо сядет…
— Ну-у, вы так до скончания века ходить будете! — фыркает Эвелина. — Тоже мне охотница… Любовь, девочки, надо ловить, любовь сама к человеку не пойдет… Прежде всего на внешний вид… в женщине должна быть сексуальность. Это самое главное, сексуальная энергия, любовь это любит… Потом трезвая оценка своих возможностей. Ну и конечно, быть королевой. Вот так вот утром подойдите к зеркалу, скажите себе — я Королева! Осаночку держим, девочки…
Эвелина протягивает в клетку руку с горстью монет, любовь клюет монеты.
— …главный вопрос: где искать любовь. Наш ответ — везде! Но особо следует уделить внимание…
Любовь падает кверху лапками. Эвелина чуть вздрагивает, задвигает клетку с любовью под стол.
— …особо уделить внимание элитным клубам, фитнес-центрам, ресторанам…

— Ой, ну мне бы силки какие-нибудь выбрать… — Лара мнется, Лара боится чего-то, Лара стесняется.
— Выбираем, не стесняемся, девчоки, любовь наша будет, — Эвелина широко улыбается, подбадривает, подталкивает силки, сачки, капканы.
— Ну… для начала попроще что-нибудь… Так… на любителя.
— Ла-а-арочка, а что так себя не любим? На какого еще на любителя, Ларочка, милочка, вы с каких это пор тут любителем стали? Брать так брать, чтобы уж сразу, большую любовь, и в сети!
Эвелина подмигивает. Лара приободряется, выбирает.
— А то я капкан купила… туда приманку положила, ну, как вы сказали, женский шарм, интересы там разные… утром смотрю, любовь попалась, только умерла уже, её капканом пережало…
— Ну, лиха беда начало… вот, винтовку снайперскую можете попробовать, любовь высокого полёта подстрелите… без проблем…
Лара улыбается. Берет винтовку. Целится в подругу, подруга смеётся, винтовка специальная, только на любовь рассчитана…
— Ну, вперед, девчонки… вперед и с песней, всё у нас получится… любовь наша будет…
Девчонки выходят на улицу, оглядывают небо, ночное, высокое, осеннее, не мелькнёт ли где любовь, крылатое сердце… нет, не мелькает…
— Нету… — шепчет подруга.
— Чш, чтобы я от тебя этого не слышала. Нету… Ищите и найдёте… другие же как-то находят…
Девчонки идут по улице, ищут любовь, нет, нету, да что за чёрт, обычно косяками эти любови летают, а тут нате вам, хоть бы одна…
Ветер гонит листья, небо падает в лужи.
— Гляди, любовь…
Лара спохватывается.
— Где?
— Да вот же…
Лара смотрит в небо, ничего не видит, только холодную осень.
— Да где же?
— Вон… под ногами.
Лара фыркает, где это видано, чтобы любовь под ногами валялась…
— Точно, гляди… любовь…
Лежит на мостовой любовь, да что это с ней, почему лежит, почему не машет крыльями, почему…
— А чего с ней?
Подруга наклоняется, хочет взять любовь, Лара выхватывает, как на тренинге учили, еще она подруге любовь свою не отдавала…
— Холодная какая-то…
Лара ещё не понимает… догадывается, только догадка какая-то уж больно…
— А… любовь мёртвая бывает?
— Н-не знаю…
— А чего это с ней?
— Машина, может, сбила…
— У нас чё, машины по небу летают, да?
— Ну… самолёт…
— Да не, вроде любови так высоко не летят… Или подстрелил кто, бросил… идиотище…
— Да вроде не ранена…
— А вон, гляди, ещё одна…
Девчонки смотрят, не понимают, почему любови лежат мертвые в осенних лужах, мор какой, эпидемия… надо у Эвелины спросить, она знает…
Проза. Фантастика. Русуберг Татьяна. Первые влюбленные на луне
Все начинается с того места, которого у меня никогда не было,
— места случайного определения.
 
Я родился между книжных страниц. Говорят, детей находят в капусте. А вот мама нашла меня между страницами сто восемьдесят шесть и сто восемьдесят семь. Я был плоский, высушенный и морщинистый, что неудивительно — ведь книга пролежала на сохранении девять месяцев. Вы спросите, что это за книга? Я и сам задавался таким вопросом, прозревая мистическую связь между содержанием пыльных листов и собственной судьбой. Первым делом, конечно, спросил маму. Она ткнула пальцем в среднюю полку на стеллаже, забитую цветными корешками — ни автора, ни названия не помнила. Перерыв содержимое, я обнаружил бессистемный разброс — от «Дитте, дитя человеческое» до «Женщина с Венеры, мужчина с Марса». По мнению мамы, я, впрочем, был именно оттуда — с красной планеты. Она даже хотела назвать меня Рэй, но вмешался папа, и я стал Романом. Это позволило исключить из списка подозреваемых «Русские народные сказки», Хармса и уголовный кодекс РФ.
В садике я впервые понял, что со мной что-то не так. Я не желал спать днем, и меня запирали в чулане, чтобы не будил других детей. Я не оправдывал надежд воспитателей и не совестился. В чулане мне нравилось — я играл в графа Монте-Кристо и совершал подкоп под шкафом для постельного белья. В первый раз я так увлекся, что не захотел покидать замок Иф после тихого часа и укусил воспитательницу. Второй раз, когда за мной пришли, прикинулся мертвым, был разоблачен прибежавшей медсестрой и выставлен монстром перед родителями.
В школе меня быстро записали в психи. Учительница задала на дом сочинение про кошку Ю-ю. А меня Куприн уже давно не интересовал, ибо я постигал Джойса и ломал голову над тем, кем являлся человек в макинтоше. Но сдавать что-то было надо, и я сдал. Наталья Антольевна осторожно спросила на уроке: «Русский, может ты не понял задание?» Я мотнул головой. «Почему тогда ты написал о щенке Бинго?» Класс захихикал, я молчал. Джойс содрал идею у слепого и даже названия не поменял. Я же сменил расу и пол героя, и вот — никакого понимания. В следующий раз в день сдачи сочинений я разделся догола прямо в классе — в знак протеста. Из школы меня не выгнали, но оставили в покое — если не считать обязательных походов к специалисту. Когда я учился в выпускном, наше учебное заведение занимало первое место в городе по текучке психологов.
Родители не питали надежд пристроить меня в хотя бы мало-мальски приличный вуз, и я пристроился сам — сначала блоггером, потом копирайтером. Я узнал, что цена мне — два бакса за тысячу знаков, и перестал выходить из квартиры. Только мама иногда беспокоила, заглядывая ко мне в комнату сквозь паутину — ей очень хотелось внуков. Я успокаивал родительницу, демонстрируя фотографии вируальных подружек, но она только качала головой: «Тьфу ты, господи! Что ж, теперь с фоткой целоваться будешь?! А кого мне нянчить — пикселей?» «Не волнуйся, — успокаивал я. — Еще пару лет — и генетический материал, наверняка, по емейлу посылать можно будет. В отсканированном виде». «Да я тебя самого в отсканированном виде...!» — кричала мама и бежала за подкреплением. Приходил папа, неся на лице отпечаток газеты, под которой спал, и я показывал ему, где нашел фотографии. Наконец, мать разоблачила наш заговор и выставила меня за дверь.
Я строчил пятьсот тысяч знаков в месяц, чтобы платить за однокомнатную квартирку. Вместо продуктов покупал книги, которые вскоре заполонили все, так что к кровати я ходил по узкой, протоптанной между стенами корешков тропке. И вот однажды, измученный очередной работой — сочинением рекламы унитаза «Самарский» — я пропихался на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуху. Бензиновые пары заполнили легкие, стала легкой и голова. Я понял, что уже давно ничего не ел. Магазинчик внизу подмигивал розовой вывеской в начинающихся сумерках. «Улыбка прошлого». Я улыбнулся и пошел искать куртку.
Поначалу лавочка разочаровала. Хотелось сосисок, а тут все витрины были заполнены карамельками — на палочке и без, разноцветными и с полосками, классическими и с чудными начинками. Я уже взялся было снова за дверную ручку, когда меня окликнули:
— Не желаете попробовать леденцы?
Девушка за прилавком, казалось, упиралась прямо в потолок прямоугольной, коротко стриженной головой. Она раскатывала «р» на американский манер, но больше в ней не было ничего иностранного. В груди шевельнулась жалость к длинному нескладному телу:
— Мне не хочется сладкого. Извините.
— А у нас есть несладкие, — продавщица улыбнулась из прошлого и на меня повеяло лунным бризом. — Вот, со вкусом разбитых надежд. А эти, полосатые, — обида с прослойками жалости к себе. Голубенькие там, видите? «Печаль моя светла» называются… Лайм и мята. Хотя, впрочем, вам скорее подойдут другие...
В голове у меня что-то щелкнуло, и я выпалил:
— А ребенок у вас есть? Девочка?
Золотистые глаза насмешливо сощурились, и я смешался:
— То есть, вы меня не так поняли… Я просто люблю «Шоколад»...
— Шоколада у нас нет, — усмехнулась продавщица, — а девочек еще не подвезли. Вот, попробуйте лучше эти леденцы. «В поисках счастья». Солененькие.
— Почему, — удивился я, — солененькие?
— Попробуйте и узнаете, — узкая ладошка протянулась через прилавок. В центре, как в раковине, покоилась круглая синяя жемчужина.
Я задумчиво развернул фантик. Карамелька под ним оказалась тоже синей, приятно ущипнула язык.
— И правда, соленая, — удивленно вздохнул я, загоняя лакомство за щеку.
— Еще? — удовлетворенно кивнула девушка. — Хотите, смешаю вам разных? В кулечек?
— Давайте, — прошепелявил я и зашарил по карманам. Сосисок мне уже расхотелось.
Вышел на пустынную улицу, прижимая бумажный пакетик к груди. К унитазу возвращаться желания не было. Карамелька таяла во рту, под ребрами щекотало, будто там бились крыльями шершавые бабочки, искали выход. Из-за крыш выкатилась на небо луна, огромная и яркая, притягивая насекомых из моего живота. За спиной щелкнул замок.
— Я закрываю магазин. Извините, — тень продавщицы вытянулась на всю улицу, и девушка смущенно улыбнулась, будто ей было неловко за поведение человека, которого ей все время приходилось таскать за собой.
В груди заскреблось, шум крыльев глухо отдавался в ушах, и неожиданно для себя я выпалил:
— А можно я вас провожу?
Изо рта выпорхнул лазоревый мотылек и, часто трепеща, исчез на фоне лунного диска. Девушка проводила мой вопрос взглядом:
— Я живу далеко.
Я нервно перегнал остаток конфетки языком за другую щеку и попытался успокоить бабочек. Отказывали мне хотя бы вежливо.
— Знаете, что? — продавщица улыбнулась, тень ее встала на одну ножку и скакнула поближе к моей, низенькой и растрепанной. — Я бы не отказалась от чашечки чаю. У вас есть чай? Его хорошо с карамельками...
— Есть!
Я не имел представления, что заселяло мою кухню, кроме плесени, но в тот момент готов был пустить на заварку даже баргамота, приправив гараськой. Моя тень ухватила за руку подружку-каланчу и потянула через улицу. Осмелев, я сунул кулек в карман и предложил незнакомке локоть.
— Меня зовут Роман, — выпалил я, задрав голову. Лунный свет превратил шевелюру моей спутницы в серебристый мохер. — А вас?
Ее ресницы дрогнули, как крылья бабочки.
— Можешь называть меня Джу.
Наши тени первыми ворвались в квартиру — просто просочились через замочную скважину, пока я все еще возился с ключом. Мы долго искали их, играя в казаки-разбойники между книжными стенами. Негодяйки путали тропы, так что вместо кухни мы постоянно попадали на балкон. Кидались пыльными шариками из-за баррикад и стреляли жеваными цитатами и афоризмами, норовя угодить в шею.
— Ром, а давай сбежим от них? — запыхавшись от смеха, предложила Джу, примостив длинное тело на перилах.
— Куда? — глупо хихкнул я. — Разве что — в темноту?
Девушка тряхнула головой:
— Темнота — мать всех теней. Но я знаю место, где ее нет.
— Где? — прочитав десять тысяч восемьсот тридцать шесть толстых книг, я думал, что знаю все.
— На Луне, — Джу ткнула длинным пальцем в круглую рыбу, плывущую через небо над нашими головами.
— Но как мы туда попадем? — развел я руками.
— Конечно, по лестнице, — девушка соскочила с перил, вошла в комнату и тут же вернулась, волоча в руках увесистую стопку книг. Сгрузив ее мне под ноги, она снова исчезла в дверном проеме. Ничего не понимая, я взял наугад верхний томик, полистал… «И будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю и к востоку, и к северу, и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные...»
— Хватит прохлаждаться, помогай! — на книгу бытия плюхнулась новая стопка литературы, оттянув мне руки чуть не до пола.
— Да что ты делаешь?! — возмутился я.
— Как что?! — Джу, пыхтя, выволокла на балкон собрание сочинений Достоевского. — Лестницу строю! — и, пнув под хвост зазевавшуюся тень, снова ринулась в книжные джунгли.
Я задумчиво ткнул пальцем пирамиду разнокалиберных томов — она опасно покачнулась. Конечно, Луна висела совсем низко, казалось, вот-вот рукой дотянусь. И все-таки… Балкон-то на пятом этаже!
— Боишься? — будто прочитала мои мысли Джу. Взъерошила мне волосы, щелкнула по носу, как мальчишку. — Зря. У тебя внутри еще бабочки остались?
Я кивнул — насекомые множились в неслыханных количествах.
— Ну вот, — девушка снова скрылась в комнате, оттуда глухо донеслось: — Бабочки почти так же хорошо, как воздушные шарики и мыльные пузыри.
— А как же ты? — спросил я, перекладывая Достоевского Диккенсом. — Ведь у тебя нет ни пузырей, ни шариков.
— А у меня ветер, — засмеялась Джу, вскакивая на верхнюю площадку лестницы и протягивая вниз руку за строительным маериалом. — Ведь я — ветреная девушка.
Она оказалась права — взобраться на Луну было легко. Только уже на самом верху, когда стало тяжело дышать, меня охватил страх. Я зашатался, запнувшись о Мураками, но Джу ухватила меня за рукав:
— Растяпа! — воскликнула она, по-армстронговски глотая «р». — Чуть не забыла, держи!
В губы мне ткнулась гладкая кофетка, такую же девушка кинула себе в рот.
— Раскуси ее, там жвачка, — прочавкала моя проводница и надула огромный пузырь. Его стенки растягивались и растягивались до полной прозрачности, пока вся голова Джу не оказалась внутри. Ух ты! Теперь она и вправду похожа на астронавта! Я энергично зажевал, надул щеки — и вот уже между мной и вакуумом колыхалась кислородная прослойка. За время этого упражнения мы добрались до верхушки лестницы. Девушка спрыгнула на Луну первая.
Некоторое время я осваивался на непривычной поверхности, шевеля пальцами в пыли — на ногах у меня все еще были домашние безносые тапочки. Джу скакала вокруг, наслаждаясь приобретенной легкостью.
— Слушай, а как мы тут не мерзнем? — поинересовался я, пытаясь разгледеть свой дом на боку земли, но тени, оставшиеся без хозяев, распустились окончательно и затянули все тьмой.
— Это любовь, — рассмеялась девушка внутри карамельного пузыря.
— Как… любовь? — смутился я.
— Ну, говорят же, любовь греет, — пояснила Джу голосом учительницы начальных классов. — Пойдем, посмотрим на море.
Я догнал девушку и неловко запрыгал рядом, оставляя в пыли неровную цепочку следов рядом с ее аккуратными отпечатками. Если мне не холодно, выходит, я тоже… того?
Мы вместе пересекли Море Дождей, пока не достигли Залива Радуги. Земля висела над нами, переливаясь изумрудом и лазурью, но меня не тянуло обратно. Лунное притяжение сейчас было сильнее.
— А давай на темную сторону? — предложила Джу. — Ты ведь ее никогда не видел?
«Ее вообще никто не видел», — подумал я, но тут же засомневался. Моя новая и единственная подруга вела себя так, будто Луна была двором, в котором она выросла.
Мы вошли во тьму держась за руки. Звезды заглянули нам в души и наполнили наши глаза. Странная музыка звучала со всех сторон: разные голоса, будто переговаривающиеся друг с другом. Чужие, холодные, но прекрасные.
— Что это? — пораженно прошептал я и попытался прижать ладони к ушам, забыв про пузырь.
— Это поют звезды, — улыбнулась Джу и уселась, хлопнув ладошкой по пыли рядом с собой. — Садись. Сегодня они дают концерт в нашу честь.
Я долго не решался поцеловать ее — из-за воздушного пузыря. Но мои опасения оказались напрасны — встретившись стенками, «шлемы» не лопнули, а сомкнулись, как сливаются иногда их мыльные собратья. Мы слушали голоса планет, пульсаров и сверхновых и целовались. Мы были первыми влюбленными на Луне.
 
Утром я проснулся в собственной постели, еще чувствуя карамельный вкус на губах.
— Джу! — пробормотал я, шаря рукой по простыни. И уже громче: — Джу! — суя ноги в пыльные тапочки. Но ее не было нигде. Забыв о невыключенном компьютере, я побежал в «Улыбку прошлого». Но оно перестало улыбаться мне. Вместо стеклянных витрин с блестящими лакомствами внутри стояли унылые столики под заляпанными скатертями, на которых пылились в вазочках искуственные гвоздики.
— Ну, что стоите? Заказывать будете? — сварливо бросила полинявшая официантка, махавшая шваброй в углу.
— А… Вы не знаете, где Джу? — пробомотал я, зачем-то заглядывая под столики. — Такая высокая девушка… Она тут работала.
— Какая еще Жду? — нахмурилась официантка, облокачиваясь о швабру. — Фамилие ее как?
Я выскочил из заведения и в отчаянии заметался по улице, зачерпывая тапками в лужах — ночью, видимо, прошел дождь. Неужели мне все приснилось?! Нет, не может этого быть! Я найду тебя! Обязательно найду, ведь мне без тебя так холодно...
 
Проведя месяцы в поисках счастья, я понял, почему у подарка Джу был соленый вкус. Каждый шаг на моем пути был смочен невыплаканными слезами. Тропа между книжными корешками пересохла и заросла реголитом. Я больше не пытался найти любимую. Я просто хотел убедиться, что не сошел с ума.
Августовским вечером уложил тень спать и вышел на балкон. Луна низко склонилась над ним конопатым лицом — казалось, вот-вот, и дотронешься до впалой щеки. Я прислушался к себе. Внутри, разбуженные лунным притяжением, зашевелились бабочки. Если я выстрою лестницу и поднимусь по ней, то найду доказательство, которое ничто не сможет опровергнуть — наши следы в пыли. Вот только искать придется быстро — на последние деньги я купил кислородный баллончик, но надолго его не хватит, а чудесных карамелек с жвачкой внутри у меня нет...
Одному громоздить друг на друга книги оказалось почти непосильным трудом — Толстой не желал лежать на Лимонове, а Гаршин вообще свалился с балкона. Но я все-таки справился и полез, надеясь на бабочек больше, чем на вестибулярный аппарат. Следы я нашел сразу. Две цепочки, уходящие к морю, одна — легкая и прямая, вторая — сбивчивая и петляющая. И вот к ним прибавилась третья — отчаянная. Я упал на колени и, сорвав маску, принялся целовать отпечатки ног Джу, чувствуя, как замерзает на губах дыхание. Зачем мне оно, если я просто могу остаться здесь?
И тут в серой трухе под моими пальцами что-то блеснуло — неужели на Луне есть рубины? Я подхватил замерзшими пальцами гладкий круглый шарик. Это была карамелька. Наверное, она выпала из кулька, и потому мы не съели ее в ту ночь… Перед глазами потемнело, в ушах снова зазвучали голоса звезд. Я крепко стиснул конфетку в кулаке, прижал к лицу маску и бросился к лестнице. Как ни измучило меня путешествие, я должен был найти достойное место для доказательства существования любви. Я бы не пережил, если бы, проснувшись по утру, не нашел моего сокровища.
Перебравшись через баррикаду, преграждавшую путь в кухню, я нашел в шкафу чистую тарелку. Тарелку водрузил на книжный завал у кровати, а в центре торжественно положил рубиновый шарик. В свете электрической лампы стали заметны выдавленные в карамели крошечные буквы. My Name is Memory. Имя мне — Память. Я уснул, глядя на таинственно светящуюся красным сферу, пока веки не сомкнулись, как занавес.
Когда утром я открыл глаза, перед ними оказалось то же самое место — похоже, я лежал всю ночь, не шевелясь. Только вот конфетки на тарелке не было. Вместо нее на пыльных обложках лежало… существо. Розовое, голое, пухлое. Осторожно сев на кровати, я протянул руку и тихонько пихнул существо в пухлую ляжку. Оно распахнуло огромные голубые глазищи, разинуло рот и сказало:
— УаааААА!
Я бросился искать телефон. Кричащая Память сучила ручками и ножками, а потом описала «Парфюмера». В страхе, как бы она не свалилась на пол, я переложил ее на центр кровати. Мобильник, наконец, нашелся в тапке, и я судорожно выбрал мамин номер в адресной книге.
— Роман? — устало спросили в трубке.
Перекрикивая детский плач, я заорал не своим голосом:
— Поздравляю, ты стала бабушкой!
На том конце что-то тяжело бухнуло, запричитало, наконец, глухой от волнения мамин голос пробубнил:
— Господи, кто она?!
Я задумался, а потом уверенно гаркнул в неожиданной тишине — малютка увлеченно вцепилась в мой мизинец:
— Мемори.
Проза. Фантастика. Ван-Шаффе Александрина. Приемыш
Смерть может забрать всех детей — коснуться каждого из теплых, только что рожденных комочков. Поэтому следует добровольно отдать ей одного, самого маленького и слабого… Ему не дали дотянуться до материнских сосков, схватили, отнесли к подножию каменистого склона. И там оставили. Зная, что до рассвета смерть придет за ним. Но случилось иначе — его подобрала Сумасшедшая Эру. Увидела, ахнула, взяла на руки. Если бы нашелся кто-то знающий — и способный объяснить ей — он бы сказал: «Верни туда, откуда взяла. Потому что пока он жив, смерть будет гостить у его близких».
 
* * *
 
Он не представлял, что могут быть какие-то другие семьи. Семья могла быть только такой: мама Эру и ее дети, не похожие ни на нее, ни друг на друга. Он любил слепую Свею, мирился с колченогим ворчливым Монтом и не уставал от постоянной трескотни Свиста. А его мама Эру называла «Авель». Ему не казалось странным, что тело Свеи покрывает пушистая рыжая шерсть, до Монта нельзя дотронуться из-за колючек, а Свист наделен клювом и перьями. Были и другие — они появлялись ненадолго, чаще всего больные или покалеченные. И либо умирали, либо выздоравливали. Одних мама Эру зарывала на склоне за домом, других отпускала на волю.
Он привык к тому, что мама не понимает его. Нет, сама она не была немой — ее речь то журчала весенним ручейком, то заставляла вздрогнуть, словно хруст ветки (когда мама сердилась). Но в этих звуках не было смысла. А когда он пытался что-то объяснить, она растерянно хмурилась или просто гладила его по голове. Но никогда не отвечала на вопросы. И тем не менее он был ее сыном.
В то утро мама Эру только-только вышла во двор. Авель привычно путался у нее под ногами, когда услышал:
— Вот! Вот он!
Больше всего Авеля потрясло то, что оклик был понятен ему. Он огляделся. И увидел другого себя. Этот другой приближался к ним. И от него ощутимо пахло болезнью. Блеск глаз, неровная походка, слюна на губах — все говорило о том, что чужак умирает. И заразит смертью любого, кто дотронется до него. Но мама Эру словно не замечала тревожного предупреждения. Когда она шагнула к чужаку, Авель бросился наперерез. Чужой накинулся на него, Авель отскочил. Что-то в глазах чужого подсказало, что это существо намерено убить именно Авеля. И Авель боялся чужака, очень боялся. Они заметались друг напротив друга. Потом чужак, кося на Авеля глазом, потянулся к ноге мамы Эру. Авель прыгнул вперед, подставляясь под укус. Но опоздал. Незнакомец с поразительной быстротой извернулся и укусил их поочередно. На его морде промелькнуло довольное выражение. Но тут мама Эру сунула ему в пасть руку, обернутую куском плотной кожи, а другой рукой схватила за шкирку. Авель не раз наблюдал, как она справляется со строптивыми больными, и привык доверять ее рукам и ее умениям. Пузырек с резко и неприятно пахнущей жидкостью, таинственные, кусачие, как рассерженная оса, блестящие палочки… Сначала мама Эру «ужалила» палочкой взвизгнувшего от боли и ужаса пришельца, потом Авеля. Потом — себя. Авель молча вытерпел неприятную процедуру, загнал поглубже страх перед смертью и занял наблюдательный пост у клетки с чужаком. Больше всего Авелю хотелось услышать, как тот снова заговорит. Но чужак молчал.
Наконец, Авель не выдержал. Подойдя к клетке почти вплотную, он сказал:
— Ты хотел меня убить. Почему?
Тот сначала сердито дернул усами и отвернулся. Но Авель настойчиво повторил вопрос, и чужак приоткрыл глаза:
— Потому что тот, кого положили у холодного камня, должен умереть.
— Меня никуда не клали.
— Ты просто не помнишь. Сумасшедшая Эру все испортила. Но теперь, надеюсь, ты поглядишь в глаза смерти. И твоя спасительница тоже, — чужак тяжело дышал, не то от болезни, не то от ненависти. — В живых уже нет ни одного из твоих братьев и сестер. А теперь смерть взялась за чужих детей… Но я не напрасно пришел сюда...
— Мама Эру вылечила меня. И вылечит всех вас. Она не понимает слова, но знает, как прогнать смерть.
Чужак еле слышно фыркнул:
— Вот и посмотрим, кто сильнее: безумная Эру или смерть, пришедшая за обещанной жертвой.
 
* * *
 
С этого дня Авель каждое утро прибегал к чужаку и надолго оставался рядом. Хотя слышал только проклятия в свой адрес. Но чужак говорил! Иногда за Авелем увязывалась Свея, помнящая, как они ежедневно играли вместе. Но, увидев, что брат опять направляется на задний двор, обиженно тявкала и ковыляла к маме Эру. Жаловаться. Авель и сам понимал, что обижает сестру, но его тянуло к чужаку. В его мире, до сих пор наполненном только интонациями и жестами, вдруг появились слова.
А потом наступило утро, когда мама Эру в привычное время не встала с постели. Первой неладное почуяла Свея: заскулила, принялась тыкаться мокрым носом в ладонь мамы Эру. Та сонно забормотала, но не очнулась. Хотя раньше любой шорох способен был разбудить ее.
Авель тоже выполз из своей корзинки, дотронулся носом до безвольно свисающей руки — ладонь показалась ему слишком горячей.
Но через некоторое время мама Эру все-таки пришла в себя, поднялась, покормила детей, вышла во двор. Авель, бросив недоеденную порцию, побежал следом. Словно для того, чтобы услышать злорадную реплику чужака:
— Ага, она заболела. Теперь очередь за тобой, приемыш. И с рода будет снято проклятие.
Тут чужак умолк, потому что Сумасшедшая Эру сделала что-то совсем немыслимое — подошла к его клетке, открыла дверцу — и так оставила. Удивился не только чужак, но и Авель: мама Эру выпускала всех — больных и здоровых, жаждущих свободы и стонущих от боли… Как будто — Авель похолодел — как будто не была уверена, что сможет о них позаботиться.
Чужак, не мешкая, прыгнул вперед, потянулся — и недоуменно замер. Когда он обернулся к Авелю, злорадное торжество на его мордочке сменилось растерянностью:
— Ты был прав. Она… она сумела обмануть мою смерть. Я чувствую себя совсем здоровым!
Авель только кивнул в ответ: в горле стоял комок от мысли, что мама Эру, столько раз прогонявшая чужую смерть, не сможет прогнать свою. Чужак присел на задние лапы, потер глаза, встряхнулся. И прошептал:
— Скажи ей… Попроси ее… не умирать. Через три дня я приведу сюда всех, кто может ходить.
Авель проводил глазами маму Эру, которая незнакомой шаркающей походкой направлялась к дому, и опять кивнул. Но вдруг встрепенулся:
— Подожди… ты когда-нибудь видел смерть? Какая она?
Чужак задумался:
— Хищная тень. С ярко-желтыми глазами. Но глаза смерти видит только тот, кого она выбрала своей добычей.
 
* * *
 
Страшнее всего было по ночам. Когда казалось, что из темноты пристально и неотступно следят огненные глаза смерти. А мама Эру металась в постели, что-то беспрерывно бормоча. Он вздрагивал от каждого шороха. Но тут же успокаивался, если это вздыхала во сне Свея, ворочался в своем углу Монт или встряхивался, шелестя перьями, Свист. Авель почти завидовал им. Все они — пусть беспокойно, но спали. А он сидел в ногах мамы Эру и боялся. Что подкрадется хищная тень, и среди шорохов спящего дома исчезнет один — прерывистое тяжелое дыхание. А он, Авель, ничего, совсем ничего не сможет сделать.
 
* * *
 
Они пришли на четвертый день — те, кого он должен был бы называть своими родными и близкими, если бы не мама Эру и ее дети. Хотя — нет, если бы не мама Эру, его просто не было бы в живых.
Сегодня мама впервые вышла из дома с тех пор, как слегла. Присела на верхнюю ступеньку крыльца. Авель приткнулся рядом, но, увидев, кто приближается, метнулся в комнату и принес сумку, где лежали пугающие блестящие палочки. Ту сумку, без которой мама Эру не отправлялась к больным.
— Молодец, Авель, — сказала она.
Он знал это слово — мама часто хвалила его. И сейчас с особенным удовольствием впитывал каждый ее жест, каждый звук ее голоса. Но на улыбку маме Эру сил не хватало.
Несколько старших соплеменников опасливо остановились поодаль, а Чужак потащил к ступенькам зажмурившегося от страха малыша. Одного, второго, третьего… Мама Эру наклонилась. Обычно она приговаривала за работой. Ее голос успокаивал, как журчание воды или пение птицы. Сегодня она молчала. Когда последнего из пришедших уколола блестящая палочка, мама Эру обернулась к сыну:
— Авель?..
Она о чем-то спрашивала его. О чем-то важном. И как ему показалось, связанным с его сородичами. Впервые мама Эру задавала ему вопрос. От растерянности Авель сел столбиком и повторил свое имя:
— А… в… бель...
Мама Эру нахмурилась. Потом ее брови взметнулись вверх. Незнакомо рассмеявшись, она закрыла лицо руками — из-под пальцев закапали слезы.
Авель бросился к ней, не обращая внимания на глазеющих соплеменников, прижался, вспоминая другое слово — то, которым она всегда его утешала:
— Бед-ный, — он сам не понимал, как у него получается произносить такие странные звуки, но повторял: — Бед-ный.
Наконец, мама Эру отстранилась, поднялась и ушла в дом.
— Что это с ней? — спросил Чужак.
— Забыл, как за тобой следили огненные глаза смерти? — сердито прошипел Авель. — Смерть не отпускает ее.
— Да, — согласился тот. — И не отпустит — такую добычу.
В сердцах Авель цапнул его за ухо. Но Чужак не стал затевать драку. Сказал тихо: «Мы будем поблизости» — и отошел.
Авель шмыгнул в дом, забился в самый дальний угол. И долго-долго сидел там. Вспоминая жизнь до прихода Чужака. И страстно желая, чтобы темнота не наступала. Потому что с темнотой к домику подкрадывалась страшная тень.
Когда он решился подойти к маме Эру, залаяла Свея. Авель замер, потому что лай был «узнавающим». Именно так Свея встречала маму Эру, когда та возвращалась домой из дальних прогулок...
Дверь распахнулась, и на пороге возникли… двойники мамы Эру. Авелю стало не по себе. Он-то считал, что мама Эру — одна-единственная, что уж она-то никак не может раздвоиться, а тем более — растроиться. Впрочем, он и о себе не мог такого представить — до недавнего времени.
Незнакомцы заговорили. Дом наполнился журчанием воды, только один голос был глуше, а другой звонче, чем у мамы Эру. Больная ответила. Авель насторожил уши, но речь лилась потоком. Нет, мама Эру вдруг заспорила — слишком сухим и резким стал ее голос. Потом замолчала. Гости подсели к столу, и мама Эру начала поочередно представлять своих детей. Когда окликнули его, Авель, смущаясь, вылез на свет. Взобрался к маме Эру на колени. Почувствовал, как легла на плечи горячая ладонь.
— Это Авель, — сказала мама Эру. И добавила: — По-моему, он разумный.
Двойники рассмеялись. Один из них осторожно пересадил Авеля на соседний стул, потом подхватил маму Эру под руку, и Авель с пугающей ясностью понял, что сейчас она исчезнет за дверью. И он больше никогда не увидит ее. Маму Эру забрал ее мир. Авель схватил другую руку лапками, а для надежности еще и зубами. Не больно, только удерживая. Мама Эру посмотрела на него, и что-то в ее взгляде заставило Авеля устыдиться.
— Я вернусь. Вернусь.
Авель догадался о значении слова, но верил взгляду. А взглядом она прощалась. Потому что знала — здесь ее караулит тень с огненными глазами. И Авель знал. Он зажмурился и отпустил руку.
 
* * *
 
Так они остались под присмотром веселой, но равнодушной Фьють (прозвище, которым еще одного двойника мамы Эру наградили за то, что от удивления она присвистывала, как птица). Хотя Свист и Монт, похоже, не заметили разницы. Грустила рыжая Свея. Днем и ночью Авель мерз от поселившейся в доме пустоты.
Фьють не разговаривала, как мама Эру, — она молчала или приказывала. Она лечила родичей Авеля. И всех других. Лечила вроде как мама Эру — а вроде и не так. Авель тенью бродил за ней по пятам и учил слова. Потому что Фьють не была мамой Эру.
А потом пришло время Чужаку уводить домой выздоровевших. При прощании он спросил Авеля:
— Ты остаешься? Зачем? Хочешь стать таким, как эта странная Эру? Прогонять чью-то смерть?
— Да, — отводя глаза, соврал Авель.
Он мечтал о другом. Что наступит день, когда он подойдет к Фьють и спросит: «Как найти маму Эру?» И она не посмеется, как смеется сейчас, когда слышит повторенные им журчащие слова, а поймет и ответит. И он снова станет не просто подобранным у холодного камня найденышем, а сыном мамы Эру.
Проза. Фантастика. Галактион Меньших. Пятая правнучка
— У тебя всё готово, внук? — спросил старик.
— Да, дед, — кивнул Первый секретарь. — Он будет уверен, что догадался сам. Он удивится некомпетентности наших спецов, но не слишком. Он будет гадать, почему от тебя скрыли такое очевидное решение, но недолго.
— Умник, — старик недовольно сощурился. — Не спугни мальчика. Он далеко пойдёт. Мне нужен свой человек в их Агентстве, близ верхушки. Подумай, как при случае ускорить его карьеру.
— Хорошо, дед. Но...
— Что ещё?
— Я всё сделаю, но зачем такие сложности? Почему просто не подсадить ему сторожок? Быстро и никаких хлопот.
— Не передвинуть ли тебя в очереди, внучек? — спросил старик.
— Дед!..
— Забыл понятия? Забыл, что мы такое? Семья! Мы все — одна семья, это не просто слово! Хочу, чтобы мне служили за совесть, а не за страх. Когда за страх, какой спрос? Он должен сам попроситься в Семью! Пусть чувствует вину, так легче смириться.
— А если он потом откажется?
— Тогда сторожок.
— Понял, дед, — ответил Первый секретарь. — Сначала всегда пряник, кнут потом.
— Да, — сказал старик. — Кнут — потом.
 
Михайловский прибыл в космопорт Адаманта Блистающего, когда местный полдень уже давно миновал.
Его встречала пятая правнучка.
— Алексей Михайловский? — спросила на чистом русском языке, коснувшись острым рубиновым ногтем именной полоски над карманом его куртки. — Эксперт Агентства по решению проблем? Садитесь в авиетку, отвезу вас в резиденцию Деда.
Ах, как она была хороша!
Молодая, если не сказать юная. В файлах Агентства записано — двадцать два года; она выглядела младше. Тонкий, чуть горбинкой нос странно сочетался с широкими азиатскими скулами. Антрацитно-чёрная прядь падала на огромные изумрудные глаза. Как в старинном аниме, подумал Алексей. Начиная с кончиков пальцев на ногах и до подбородка она была затянута в анатомическое трико. Костюм не скрывал ничего, да и к чему маскировать совершенство? Девушка шла впереди, и Михайловский любовался идеальными линиями и формами её тела.
Машина ждала их у входа в зал.
Семья не поскупилась! Обычно такие машины подают президентам планет и главам крупнейших корпораций. Хотя, можно ли сказать «не поскупилась» про организацию, владеющую планетой уже сорок лет? Семья жаждала признания и законного статуса и денег не считала.
Алексей осторожно опустился на мягкую кожу, девушка села напротив. Тонко запахло миндалём.
— Я Нита, — представилась она, гордо приподняв подбородок, — пятая правнучка.
— Большая честь, — Михайловский склонил голову. — Наследница. Я польщён.
— Чепуха! — фыркнула Нита. — Седьмой десяток в очереди. А скоро моё наследство обратится в пыль!
— Почему?
— Дед убьёт Адамант! А вы ему поможете!
— Почему? — переспросил Алексей. — Я не создаю проблем, я их решаю...
— Чепуха! — отрезала Нита и замолчала.
Наследница раздражённо сжимала губы, и по трико медленно ползла тревожная оранжевая волна. Зарождаясь на животе, она поднималась, заливала безукоризненные полушария груди, концентрические кольца срывались с их острых кончиков, чтобы рассеяться на боках, убежать за спину, а потом снова возникнуть в середине живота. И так раз за разом! Трико — индикатор настроения, трико-хамелеон, чертовски дорогая штука.
От танца цветовых пятен на девичьем теле Алексей почувствовал внезапное, до зуда на ладонях, желание. Он зажмурился, медленно досчитал до десяти и лишь потом открыл глаза.
— Не злитесь, Нита, — попросил он, — я не хочу убивать вашу планету!
— Не хотите? — голос её задрожал. — Куда вам против Деда? Чего мы ждём, Герман? — она зло ударила по сенсору связи с водителем. — Поехали!
— Да, госпожа, — отозвались динамики, и авиетка рванула в небо.
Мгновенное ускорение вдавило Михайловского в кресло, закружилась голова. Одеяние Наследницы посерело, ей тоже стало не по себе. Но вот включились компенсаторы ускорения, и пассажиры перевели дух. Трико Ниты на секунду окрасилось бледно-розовым, телесным, мелькнули сквозь ставший прозрачным материал кружки сосков, потом тело девушки залила спокойная неяркая синева.
«Зачем мы идём по баллистической?» — хотел спросить эксперт, но Нита раздёрнула шторки, и Алексей смолчал. Он понял.
Адамант Блистающий не зря получил имя. Вследствие каких-то древних катаклизмов кора планеты содержала чрезвычайно много углерода в форме алмаза. Из-за наклона оси атмосфера постоянно бурлила, дули сильные ветра, закручивались во множестве миниатюрные циклоны. Эти вихри годами, не рассеиваясь, ползли над поверхностью планеты, поднимали в воздух миллионы тонн мелких кристаллов и перемалывали их в сверкающую бриллиантовую пыль. Алмазная взвесь завивалась в блистающие спирали, а сверху, как шоколадные хлопья на взбитых сливках, их прикрывали бурые перья летучего планктона. Часть пыли поднималась в стратосферу. Сквозь её сияющую пелену открывался вид на малахит лесов, серебро рек и сапфировую гладь океана.
Кое-где внутри циклонов, в их самых спокойных областях, висели на антигравах рукотворные острова — жилые и административные платформы. За десятилетия Семья вложила немало денег в Адамант, и теперь Дед просто пускал Агентству пыль в глаза. Алмазную пыль.
— Честь… — повторила Нита. — Вас примет сам третий секретарь Деда, а вы говорите — честь… Какая чепуха!
Она открыла погребок, заставленный бутылками и снедью.
— Хотите чего-нибудь?
— Нет.
— Как хотите, — сказала Наследница.
— Скажите, — Алексей чуть замялся, — откуда вы так хорошо знаете русский?
— Я училась в Рязанском технологическом, — ответила Нита.
Алексей знал это. Он скачал нужное досье ещё в порту, из памяти катера. Почему-то захотелось услышать, как звучит её голос. Нейтральный ответ на нейтральный вопрос.
Больше они не говорили. Вдоволь насмотревшись в иллюминатор, Алексей открыл материалы дела, ради которого он прилетел на Адамант. Лукавство! Всё, что могло ему пригодиться, он знал наизусть. Но, листая файлы на экране коммуникатора, Алексей украдкой посматривал на Ниту. Костюм девушки отсвечивал нежной салатной зеленью. «Интересно, — пришло в голову, — есть на ней что-то, кроме трико?» Алексей удивился: он старше девочки на пятнадцать лет, что за несуразная мысль? Удивился, но не стал прогонять её. Думать об этом было приятно.
Скоро машина начала снижаться. Небо за бортом возвратило спокойную синь, внизу застыла рыхлая спираль огромного смерча. Зрачок циклона занимала семилучевая звезда — главный остров Семьи, столица Адаманта Блистающего.
Резиденция Деда.
Платформа утопала в зелени. Рощи и леса разрезала затейливая вязь дорог. По периметру остров окружала узкая, ослепительно белая полоска алмазного песка, уходящая в жидкую бирюзу. Висячее море! Там, где песок заканчивался, сквозь воду и плёнку силового поля просвечивали рукава вихря и далёкая поверхность планеты.
Под крылом авиетки возник, быстро надвинулся и исчез город. Миг, и машина замерла на поляне, окруженной деревьями десятка миров.
— Прилетели, эксперт, — сказала Нита. — Третий примет вас завтра. А пока я покажу ваши комнаты.
Комнатами Нита скромно назвала роскошные апартаменты, более приличные рениевому магнату из первой десятки или главе богатого мира.
— Располагайтесь, — протокольно улыбнулась Нита и вышла, оставив Алексея одного.
Одного! На душе неожиданно стало пусто. Разве не могла она улыбнуться чуточку теплее, не так равнодушно? Неужели он ей совсем не интересен? В чём он провинился?
Стоп, сказал себе Михайловский. О чём он думает? Он видит эту девушку впервые в жизни, если забыть, конечно, про записи в архиве Агентства. Она тоже не встречала его раньше. Досье Семьи — он там есть, Алексей не сомневался — не в счёт. В чём дело? Магия облика, понял он. Нита молода и чертовски хороша собой! Проклятье, он тоже не стар! Почему не насладиться присутствием красивой девушки? Эстетически, как произведением искусства… Чёрта с два, сказал ехидный голос внутри. Ты не выдержишь, ты уже сделал стойку! Ерунда, решил Алексей, он опытный человек и умеет держать себя в руках.
 
Во сне он парился в бане, почему-то с медведицей. Потом медведица превратилась в Ниту.
 
Третий секретарь встретил его стоя.
— Рад видеть, господин Михайловский, — радушно проговорил он, — представителя Агентства в нашем медвежьем углу.
И замер.
Алексей улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.
— Вдвойне рад, — продолжил Третий, — что это именно вы. Семья знает вас как сдержанного и объективного человека.
Алексей слегка поклонился.
— Садитесь, прошу вас, — Третий показал на кресло подле вытянутого овального стола. В кабинете, как и в отведённых ему апартаментах, не было ни одного прямого угла. Дед вообще не любил прямых углов и плоских стен.
— Вы человек занятой, — говорил Третий, — вам нечасто выпадает шанс отдохнуть. Но ведь вы задержитесь у нас хотя бы на неделю? Я подготовил обширную программу. Сначала — посещение Глаза Великого вихря, — Третий показал взглядом вниз, под ноги, — незабываемое зрелище! Потом...
— Почему вы решили, — прервал его Алексей, — что я подпишу акт?
— Как? — изумился Третий. — Простая формальность! Есть проблема, и есть решение. Вам осталось завизировать наше предложение от лица Агентства. Что вас не устраивает?
— Многое, — ответил Алексей и положил на стол перед секретарём кристалл памяти. — И вы это знаете. Вот результаты экологической экспертизы.
Третий промолчал. Он загрузил чип в ридер и несколько минут бесстрастно читал. На лице не дрогнул ни один мускул, двигались только глаза.
— Жаль, — сказал наконец он, откинувшись в кресле. — И вы не измените своего мнения?
— Нет, это мнение Агентства.
— Очень жаль, — повторил Третий. — Агентство хочет поссориться с Семьёй?
— Нам не нужны ссоры, — сказал Алексей. — Вы вправе поступать, как угодно, я не стану вам мешать. Но запишу в акт своё особое мнение.
— Плохо, — сказал секретарь. — Нам не нужно особое мнение. Это негативно скажется на имидже Семьи.
— Да, — согласился Михайловский, — с особым мнением легитимация не полна.
Третий кинул на него внимательный взгляд.
— Давайте не будем торопиться, — продолжил Алексей, — я всё-таки эксперт. Поработаю с вашими специалистами, поищу… Решение должно существовать.
— Дед не хочет ждать, — вздохнул Третий, — он...
Прозвучала тихая трель. Секретарь тронул сенсор стационарного коммуникатора, выпрямился в кресле. Развернулся односторонний экран, по его тыльной стороне побежали, сменяя друг друга, виды Адаманта.
— Да, — односложно отвечал Третий невидимому собеседнику. — Да. Да. Нет. Нет! Будет исполнено!
Экран исчез, Третий шумно выдохнул и полез из-за стола.
— Идёмте скорее! — громко прошептал он. — С вами будет говорить Дед. И не вздумайте его так назвать. Это только для своих!
Длинный коридор, пара внезапных поворотов, несколько уровней вниз на лифте — и вот святая святых Адаманта Блистающего — личный кабинет Деда. Едва Алексей вошёл, по бокам встали два молчаливых охранника. Они не выглядели опасными, мышцы не рвали рукава рубашек, но Алексей оценил: бойцы из тех, что стоят взвода спецназа.
— Мы прибыли, — поклонился Третий.
— Вижу, оставь нас, — ответил Дед.
Человек, уже восемь десятков лет возглавляющий Семью и сорок — единовластно управляющий планетой, человек, могуществом лишь немного уступающий Президенту Содружества или Главкому флота, был очень стар. Он сидел в плетёном кресле, положив на подлокотники перевитые венами сухие руки. Почти голый череп обрамлял лёгкий пушок, такой седой, что казался прозрачным. Лицо и лысину Деда обильно покрывали коричневые пигментные пятна. В тонких бледных губах, казалось, не осталось и капли крови.
Взгляд его завораживал. Так смотрит на мышь степная гадюка, равнодушно, но пристально.
— Сядь, мальчик, — произнёс Дед. Его внимание чуть рассеялось. Может быть, старая гюрза признала Алексея несъедобным.
Михайловский послушно опустился на жёсткий стул.
— А… — начал он, но Дед остановил его лёгким движением руки.
— Называй меня Старик, — сказал он. — Молчи.
На его левом запястье тускло светился древний золотой хронометр. Старик будто ждал чего-то.
— Подойди к окну, — приказал он. — Что ты видишь?
— Море, пляж, беседка на берегу, — сказал Алексей. — Сосновый бор вдоль берега залива, всё, пожалуй?
— Это моё море, — сказал Старик, — мой пляж, мои сосны…
Внезапно на залив набежала тень, потускнел дневной свет. Откуда-то сзади, со стороны крыши пришла и опустилась на пляж бесформенная туча. Словно миллиарды мух слетелись на падаль, залепили оконное стекло, покрыли шевелящимся слоем алмазный песок, превратили воду залива в мутный суп.
Планктон! В описаниях и видеозаписях, предоставленных Семьёй, его нашествие выглядело совсем не так отвратительно. Спокойнее, естественнее, что ли?
Через несколько минут туча поднялась в воздух и ушла дальше вдоль берега залива. За изгаженным стеклом остался грязный песок пляжа и взбаламученное море, как на Земле после шторма.
— Видишь, мальчик, — сказал Старик, — что он делает с моим морем и пляжем?
— Но убить весь планктон, — не выдержал Алексей, — ради, извините, каприза? Старик, неужели вам не доложили о последствиях? Планктон поедает алмазную пыль, её нет здесь, на платформах. А потом? Вы представляете, что это такое — всепроникающий абразив? Вам придётся нарядиться в скафандры. Хотя, нет, они тоже быстро испортятся. Вам придётся поднять платформы на несколько километров выше, и всё равно надеть скафандры, ведь там нечем дышать! А если вместо планктона из океанов полезут другие твари? Свято место пусто не бывает! Есть у нас такая пословица… Их вы тоже будете травить своим боевым вирусом? Вы погубите планету!
— Нита тоже так говорит, — усмехнулся Старик. — Ты её наслушался, мальчик?.. Я знаю про пыль, но у нас хорошие фильтры, они справляются.
— Старик! Пыли станет гораздо больше!
— Не перебивай старших!
Похоже, Дед рассердился. На его бледном лице появился слабый румянец, тик стал дёргать левое веко.
В кабинет заглянул озабоченный Первый секретарь.
— Вон! — выплюнул хозяин в его сторону. Пару минут он тяжело дышал, сплетал и расплетал пальцы, потом сказал:
— Ты забавный, мальчик. Со мной редко спорят, я уже забыл, как это… Капризы… Мне сто двенадцать лет. Моё влияние пронизывает галактику. Мои интересы… три войны случились только потому, что про меня забыли. Две войны затухли потому, что были мне невыгодны! Я имею право на капризы. И если я хочу выйти к морю и погреть кости на собственном пляже, никто не смеет мне мешать. Ни ты, ни Агентство, ни чёртов Адамант! Понял?
— Да, — ответил Алексей. — А если прикрыть остров или хотя бы пляж силовой плёнкой?
— Сидеть под крышкой? Ну уж нет!
— Я всё равно напишу своё особое мнение, — упрямо сказал Михайловский.
— Пиши, — вяло шевельнул рукой Дед. — Что ты сказал Третьему: «Я эксперт?» Ступай, подумай недельку. Посмотрим, что ты такое.
 
Алексей вышел от Старика в холл, и сердце его забилось чаще: возле маленького фонтанчика, уткнувшись локтями в колени, в кресле сидела хмурая Нита.
— Что, эксперт, — увидев Алексея, Нита вскочила, — разбогатели? За сколько Дед вас купил?
Гнев её так украшал! Алексей улыбнулся.
— Нет. Он дал мне неделю на размышления.
— Отлично! — обрадовалась Нита. Трико расцветилось яркими, чистыми красками.
Алексей впервые увидел, как она улыбается, и от этого у него закружилась голова. Что с ним? Неужели он влюбился? Так внезапно… Нита от радости даже приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щёку, и Алексей едва удержался, чтобы не обхватить её за талию, прижать к груди.
— Полетели, скорее полетели! — Нита уже тащила его за собой.
— Куда?! Куча работы…
— Ко мне! У меня есть все материалы! Я готовила, только они не слушают… Если не хватит, закажу, или я не правнучка? Пошли же, — она незаметно перешла на «ты», — такой шанс надо отметить!
Выбор транспорта его удивил. Алексей ждал нечто воздушное, изящное, как бабочка или стрекоза, однако двухместная авиетка Ниты напоминала хищную барракуду или арбалетную стрелу. Сиденья узкой кабине шли одно за другим, Алексей уместился, и даже с комфортом, но девичья шея оказалась очень, очень близко от его лица.
— Люблю эту машинку, — объяснила тесноту Нита. — Еще мелкой на ней летала. «Рыбка» называется. Ох, давала я жару!
«Рыбка» снялась с платформы… и ухнула в око циклона! Мелькнула изнанка воздушного острова, рёбра и диски гравитаторов; авиетку тряхнуло тяговым импульсом, но Нита уже свернула в сторону, прямо в многокилометровый пылеворот. Ураганный ветер подхватил машину, тяжко ударил по плоскостям, заревел сквозь изоляцию кабины.
— Держись, эксперт! — задорно крикнула летунья, толкая штурвал влево и вниз.
Бросило вправо, от вибрации заныли корни зубов… и всё кончилось. Исполинский вихрь остался позади, лохматый, набранный из серых и перламутрово-блестящих облачных ожерелий. Авиетка ровно шла над сине-зелёным складчатым вельветом. Внизу лежал вечный лес.
— Я тут выросла!
Нита послала машину в пологий вираж и посадила «Рыбку» среди пологих холмов.
— Надевай, — сказала она, протягивая Алексею противопыльные очки и респиратор. — Сейчас тихо, но лишним не будет. Какой ты смешной!
Алексей пытался влезть в респиратор, но запутался. Нита развернулась в кресле и занялась этим сама, Алексей потянулся навстречу, руки его сами собой сомкнулись за её спиной. Девушка на мгновение замерла и сама подалась вперёд, и тут Алексей респиратором уткнулся ей в щёку!
— Ой, — девушка отпрянула. Трико взорвалось буйством красок. — Отпусти, я хочу показать...
Снаружи завывало, крутились белёсые смерчики — эхо титанического вихря. Бугристая равнина была покрыта приземистыми, жёсткими на вид растениями-подушками. Они цеплялись к грунту, сопротивляясь ветру, подобно патагонским чугурагам, буркартиям или харилеям. В другое время Алексей обязательно рассмотрел бы их поближе, но сейчас он следил только за Нитой. Она шла чуть впереди, круглыми очками напоминая золотисто-красную рыбку. Золотую русалку, хозяйку желаний.
— Я всё излазила тут в детстве, — рассказывала девушка. — Папа привозил меня и оставлял с охраной, а сам отправлялся по делам. Когда весна, здесь всё цветёт. Такие странные цветы… Я бы хотела, чтобы ты их увидел!
Алексей поёжился: пыль успела забиться под рубашку, царапала шею и подмышки, и он шёл, чуть разведя локти.
— Почему ты всегда в этом?
— Не всегда, я… — она вдруг покраснела. — Мне нравится! Пыль не мешает, и ещё… Смотри!
Нита свернула и вошла прямо в колючий спутанный куст.
— Ни… — Алексей замолчал.
Иззубренные острые иглы и шипы бессильно скользили по тонкой плёнке.
— Вот я дура… — девушка внимательно оглядела Алексея. — Мне ничего, — она легко, как чулок, оттянула на боку паутинку трико, — а ты весь в пыли! Скорей ко мне, тебя отмывать… ся надо!
 
Циклон, внутри которого спрятался личный островок Наследницы, показался на горизонте, и Нита связалась с прислугой:
— Ванда! Открой гостевые, смени постели и до утра все свободны!
— Да, госпожа!
Всё тело чесалось, но Алексей терпел и вспоминал обещающую оговорку. Ах, рыбка, рыбка моя!
Они сели у пляжа. Нита сразу потащила Алексея к воде.
— Раздевайся! Иначе сотрёшь кожу до мяса! Я быстро...
Рубашку и брюки Алексей стащил легко, а с туфлями пришлось помучиться. В них набилась бриллиантовая пудра, и теперь стопы и щиколотки горели, как от крапивы.
В воде стало легче. Алексей окунулся пару раз с головой, взъерошил волосы, провёл руками по груди и животу. Алмазные блёстки планировали на дно медленным облаком.
— Трусы тоже! — Нита уже вернулась и принесла пахнущий ментолом пенал с биогелем. — Не смотрю я...
Потом она заставила его выйти из воды и намазала всего, сверху донизу, смеясь над его неудобством.
— Сама виновата, сама вылечу!
Алексей понял — ему не сдержаться. Увидела и Нита.
— Охладить тебя пора, — сказала она, лукаво опустив взор. — Окунёмся, я мембраны принесла.
Алексей проглотил бесформенный комок, в груди защипало. Это разворачивалась, прорастала в бронхи дыхательная мембрана. Алексей сделал первый вздох.
Нита! Как она божественно красива!
Её костюм горел алым, солнечно-жёлтым, оранжевым, потом внезапно стал прозрачным. Нет! Плёнка-хамелеон лопнула на груди и упала. Зачем она нужна, ведь Нита само совершенство! Великий грех скрывать такое тело! Дурак, как он мог сомневаться! Такая девушка! Она должна стать его!
— Нимфа! Наяда! — воскликнул Алексей.
— Догоняй! — Нита развернулась и нырнула.
Алексей кинулся следом. Девушка плыла впереди, струилась над песчаным дном. Русалка, нереида! Ни лишней складочки, ни оскорбительного волоска! Чистая, гладкая, прекрасная!
Что с ним, почему он так радуется? Но сомнение умерло, едва родившись, утонуло в экстазе бытия. Жизнь! Счастье! Любовь!
Скоро песок под ними кончился, далеко внизу под прозрачной силовой плёнкой проплывал Адамант. Нита прильнула к упругой пустоте, поджав колени и раскинув руки в стороны, будто обнимая весь мир. Зачем ей мир, если есть Он? Алексей опустился сверху, схватил девушку за бёдра, потянул на себя, переворачивая. В её глазах отразилась поверхность воды, и они сами, как в зеркале, отразившиеся в ней. Нита улыбнулась и раскрылась ему навстречу.
 
Ходить весь день голышом Нита отказалась.
— Ты не сможешь работать, дурачок! А Дед ждёт…
Она права, понимал Алексей, она всегда права! Ему нужно работать, искать. Он найдёт решение, он подарит Ните Адамант. Тот, который она любит, к которому привыкла.
Он поднял новейшие исследования Адаманта, он корпел над старыми отчётами первопроходцев. Он загрузил островной сервер расчётами воздушных потоков и продуктивностью океанского шельфа, многофакторным анализом и сопоставлением множества не связанных между собой процессов. Столичные хранилища исправно поставляли ему терабайты информации, всё, что накопилось за полвека. Он почти не спал, прерывался лишь на еду и любовь.
Однажды, утомившись, они лежали на песке. Нита перебирала его волосы, шептала в ухо ласковые, тайные слова. Алексей смотрел вверх. Вдалеке, над грядой облаков, медленно дрейфовал планктон.
— Почему он не садится здесь? — спросил Алексей.
— Что?
— Почему планктон никогда не садится на твоём острове?
— Мой остров маленький, — Нита потёрлась носом о его щеку, — мне так сказали, он слишком маленький. Знаешь… — она села прямо и Алексею сразу захотелось её поймать. — Ай, не мешай, я расскажу тебе! Я его придумала сама, он не такой, как все остальные. Он маленький, круглый, я сама рисовала комнаты, Дед не любит прямых углов и ровных стен, у меня всё иначе! Я насыпала другой песок, красивее, приятнее для глаз...
— Песок… Какой?
— Золото люблю, — Нита зарделась. Алексей засмотрелся: она так восхитительно краснела!
— Золото люблю, — повторила девушка, — его цвет, его блеск. Я балованная, да?
— Почему? Ты прекрасная королева!
— А ты — королевский жеребец! — Нита уселась сверху.
— Да, моя королева, да! Что там с золотом?
— Какой любопытный! Я добавила золото в песок, один к десяти или меньше… не помню.

В древности, чтобы уверить заказчика в надёжности работы, во время главного, последнего испытания архитектор-мостостроитель вставал под построенный им мост. Алексею не грозила смерть от упавшего локомотива. Наихудшим результатом стал бы позор, гримаса разочарования на лице Ниты и её же презрительное: «Экспе-ерт!»
Пляж, где он коротал одиночество уже три часа, расположился на самом кончике северного луча столичной платформы. Именно здесь пролегал один из обычных маршрутов планктонных стад. Тут не было вилл членов Семьи и официальных учреждений, алмазный песок никто не чистил, и пляж потускнел. Повсюду его испещрили буроватые кляксы — места, где планктон садился особенно часто. Ветер шевелил подсохшую слизь.
Лишь круглый пятачок у воды, несколько сот квадратных метров, сиял белизной. Алексей привёз от Ниты десяток тонн песка и рассыпал его тонким слоем поверх многолетней грязи. Сам Алексей сидел в шезлонге посредине белого пятна. В шортах. «Для лучшего понимания», — сказал Старик. Михайловский не стал спорить, Деду виднее.
Планктон прилетал дважды. Падал, укрывал округу жирным бурлящим слоем. Что он делал тут — неизвестно. В архивах Семьи об этом не было упоминания. Может, мелкие летучие твари просто отдыхали, набирались сил перед поиском новых пастбищ. Потом снимались с места, оставляя после себя жидкий секрет с тяжёлым нефтяным запахом. Будто жирный слизень прополз. Золотоносный песок остался чист. Туча просто обтекала его стороной, не замечала.
Главное он сделал. Нашёл решение, когда и овцы, то есть Дедовы капризы, сыты, и волки, они же планктон — целы. Остальное уже не его заботы. У Семьи достаточно учёных, чтобы провести дополнительные исследования, отточить рецептуру, всё остальное. Он так соскучился по Ните за прошедшие дни. Баста!
Повеяло тёплым воздухом. Рядом опустилась машина Первого. Раскрылась мембрана колпака, Дед выглянул собственной персоной.
— Убедил, эксперт, — сказал сухо. И кинул в полутьму кабины: — Перечисли по договору, Первый!
 
— Будем праздновать, — заявил Алексей, вернувшись к Ните. — Моя королева! У нас получилось!
Они не полетели в Оперу, хотя театр на Адаманте признан одним из лучших в населённых мирах.
Они плюнули на варьете, где давал единственный концерт Миша Отборный, лучший комик Вселенной. На Мишу Отборного они плюнули тоже.
Они остались на острове вдвоём, и целый мир оказался лишним.
Они чудили и делали такие вещи, про которые не принято рассказывать посторонним. Влюблённым можно всё.
Они насыщались друг другом, как в последний день, как будто звезда готовилась проглотить Адамант. Они успели.
— Прости, что не говорил этих слов раньше, — сказал Алексей. — Я боялся, что ты подумаешь, что это ради твоих денег!
— Что? — сказала Нита. — Что ты хотел сказать?
— Я дурак, я боялся, я и сейчас боюсь… — Алексей встал перед девушкой на колени и тихо сказал: — Будь моей женой.
Нита молчала и странно улыбалась. Чего больше было в этой улыбке? Печали или радости? Что она решит? Впервые Алексей пожалел, что девушка раздета… Чёртов костюм! Отучил всматриваться, кричал о чувствах. Как теперь понять, о чём она думает, чего хочет? Иным, правда, и жизни не хватает понять любимого человека…
— Соглашайся, — попросил он. — Хочу быть твоим душой и телом!
Откуда он знал эти слова, Алексей не помнил. Что-то из юности, ещё со времен учёбы.
— Спасибо, — у Ниты задрожали губы, — спасибо за доверие! Я согласна, согласна!
 
Рука нащупала пустоту. «Где она?» — подумал Алексей и проснулся. Ломило виски. Да, они были пьяны вчера, но не от вина! Они пили друг друга полночи, бутыль осталась не раскупорена. В чём дело? Где его королева, с нею всё хорошо? Зудел затылок. Наверное, алмазный песок набился в волосы… Нита… Как она?
Из зала доносились тихие голоса. Мужчина басил недовольно, неразборчиво. «Нет, ты увидишь!» — возражала Нита. Колокольчик мой, ландыш! Алексей быстро оделся.
— Доброе утро! — сказал Первый. — Как спалось?
— Спасибо, я… — Алексей потёр затылок. — Вы? Я предложил ей руку и сердце! Нита? Зачем он тут?
— Это мой отец, — сказала Нита. — Ты не знал?
Он забыл. Как он мог забыть, чья Нита дочь?
— Неважно, дочка, — Первый широко улыбнулся. — Добро пожаловать в Семью, Алексей! Не обижай Аниту!
— Никогда! Но почему в Семью?
— Алёша! Я наследница, я не могу предать Семью, не могу выйти за чужого человека. Спасибо, что ты догадался попросить, сказать эти слова! Я думала, ты забудешь, не вспомнишь… Теперь ты в Семье, теперь мы всегда будем вместе!
— Подожди, любимая, — Алексей сел, головная боль не давала собраться с мыслями. — Какие слова, почему Семья? Улетим на Землю.
— Бросить Деда? Смеёшься, Алёша? Ты сам начал ритуал, — с обидой сказала Нита.
— Не понимаю… Что случилось?
Первый погладил Ниту по плечу.
— Успокойся, дочка, всё разъяснится… Любой, кто заслужил, кто поработал на Семью, может стать её частью! «Буду твоим душой и телом» — скажи эти слова любому Наследнику, и если он согласится...
— Я согласилась, Алёша!
— Я не работал на Семью!
— Ну, молодой человек! — Первый всплеснул руками. — Ты проверял счёт? Семья не платит просто так! Ты очень хорошо поработал, Деду понравилось. Помнишь, — Первый посмотрел на Ниту, — я предупреждал тебя, дочка?
— Да, папа, ты прав, папа...
— С такими просьбами, парень, — продолжил Первый, — не шутят!
— Вы обманули меня!
— Глупо, — отмахнулся Первый, — ты должен был знать и знал. Теперь ты в Семье. Войдя в Семью однажды, остаются навсегда. Она добра, но строго спрашивает. Ты будешь работать на Семью. Я предполагал, что ты откажешься. Ты землянин, вы забыли про честь. Нита не верила, идеалистка… Ночью тебе поставили сторожок.
Алексей схватился за голову. Сторожок! Вот почему болит затылок… Слепой дурак! Поверил в любовь Наследницы, в её искренность! Обманула, обвела вокруг пальца. Послушно изобразила страсть!.. Как он мог забыть, кто её отец? Единственная дочь Первого, что ей обычный человек?
— Отвезите меня в порт, — сказал Алексей Первому. — Не хочу здесь оставаться.
— Надеешься, на Земле снимут чип? Не выйдет.
— Не ваше дело. Отвезите меня в порт.
— Непременно, мальчик, — спародировал Деда Первый. — Здесь ты никому не нужен.
Девушка всхлипнула.
 
Она плакала или давила смех? Она плачет или смеётся сейчас, пока лимузин Германа раздирает воздух Адаманта, расширяет между ними пропасть? Знала Нита о затее отца, или его интрига стала для неё сюрпризом? Как хочется верить, что не знала… Доверять! Доверие — воздух любви, без доверия любовь задыхается и умирает. Я люблю тебя, Нита! Люблю даже сейчас! Что ты сделала со мной...
Они рассчитали всё заранее. Они знали, я не смогу пройти мимо. Подсунули Ниту, как сладкую конфету, как живца… Я крупная рыба? Глупый окунь с пустыми глазами, щука без капли мозгов, вся — только зубы? Или толстый сазан, поедающий придонную тину? Нет же, нельзя про Ниту так, она — сладкий нектар, а я — безмозглый мотылёк, которого схватила хищная пупырчатая жаба.
Законная добыча Деда, его отмычка, лишний козырь в долгой игре.
Алексей закрыл глаза. Он спокоен. Он должен думать. Что в итоге? Он ошибся, испортил всё, что возможно, и в голове — сторожок.
Маленький кристалл, вживлённый в верхний отдел спинного мозга, мина, которую не извлечь. Тайное оружие Семьи, запретный плод запретной науки. Нитка кукловода. Он теперь марионетка и будет дёргаться, как пожелает Старик. Предаст и продаст. Семья будет довольна. А деньги за выполненный контракт? Удачная инвестиция в будущее, не гонорар. Они вернутся стократ.
Честнее всего — вернуться на катер, выставить движок на отложенный разогрев и нырнуть в конвертер. Это быстро и, как трепался знакомый инженер, почти не больно. Как тот топор, что ласково гладит. Чик — и всё. Чёрт! Представилось: вот он отключает защитные схемы, залезает через технологический шлюз в вихревую камеру и задраивает за собой люк. Вокруг — спирали полевых обмоток. Успеет он увидеть огонь, когда сработает таймер? Тяжи плазмы пронзят тело...
Мысль о смерти разбудила сторожок. Боль ударила в затылок. Такая сильная и внезапная, что Алексей хотел закричать, но не смог издать ни звука. Нет, нет! Он схватился за горло, пытаясь вдохнуть. Удушье медленно отступило, забрав с собой боль. Алексей закрыл глаза; под веками плавали цветные пятна, в голове царила блаженная пустота. Гадкая, постыдная радость раба, которому отныне запрещено умереть самому.
— Прибыли, господин, — прошелестели динамики.
Зал космопорта Алексей миновал быстрым шагом. Ему казалось, что каждый грузчик, каждый охранник, каждый клерк смотрит на него, понимающе подмигивает вслед. Паранойя, конечно. Дела глав Семьи не касаются простых смертных.
Алексей торопился в предстартовую зону. Он знал, ему нечего бояться сейчас, не для того подсадили чип, но только там мог почувствовать себя спокойно. Предстартовая зона — собственность Земли, всегда и везде, туда заказан доступ любым местным жителям, кроме служащих космопорта.
Заветная дверь закрылась за спиной.
В воздухе витал чуть заметный аромат миндаля.
— Как ты здесь оказалась? — не оборачиваясь, спросил Алексей.
Хотел спросить: «Зачем ты пришла?»
Не решился.
— Я правнучка, хотя всего пятая, — ответила Нита. — Попрощаться. Посмотри же на меня!
Я не хочу смотреть на тебя. Я не хочу хотеть тебя. Я люблю тебя!
Алексей обернулся.
— Отец ошибся, — сказала Нита. — Из Семьи можно уйти, если разрешит тот, кто в неё принял, — её голос изменился, стал сух и безжизнен. — Я забираю назад своё согласие. Будь свободен душой и телом.
— Но...
— Возьми, — Нита вложила в его ладонь плоскую коробочку, — это пульт, здесь коды доступа, всё-всё-всё. Будь свободен!
Какие у неё холодные пальцы!
— Тебе попадёт!
Алексей не мог поверить.
— Нет, — Нита замотала головой. — Я Наследница, я...
Она быстро приподнялась на цыпочки и коснулась его лба горячими губами:
— Прощай!
Ответить Алексей не успел. Мелькнул у дверей фиолетово-коричневый силуэт, и нет её, пропала!
 
— Капитан! — приветствовал его катер. — Борт исправен, жду приказаний.
— Подготовка к старту, — буркнул Алексей.
Почему она сделала это? Неужели и вправду любовь?
— Капитан! — снова заговорил катер. — Выдыхаемый вами воздух содержит эйфорин. Ввожу антидот.
Короткая боль пронзила левое плечо.
Эйфорин? Какого чёрта? В голове возник мгновенный пожар, выжег без следа химический туман. Эйфорин — эликсир счастья — в малых дозах отключал способность к анализу, надевал на глаза «розовые очки».
Кровь бросилась в лицо. Эти дни… Череда нелепостей, явных, нарочитых! Его вели, как несмышлёныша, от подсказки к подсказке, подталкивали к нужному решению. Как он мог поверить, что действие золота на планктон неизвестно биологам Старика? Что они не просчитали последствий? Его переиграли, Агентство переиграли! Всё для того, чтобы он сказал нужные слова — формальный повод для вступления в Семью. А потом — сторожок, как гарантия послушания. И только Нита...
Кто дал ему наркотик? Наследница. Остров, пляж, дыхательная мембрана, всё сходится. А на пляж он попал после спуска на планету. Туда его отвезла тоже она… И она же рассказала про золото. Дурак!
Стоп! Не сходится. Откуда взялась эта мгновенная страсть к Ните? Он не мальчик бросаться на первую встреченную.
Почему его не насторожил оказанный приём? Не удивила встреча с Дедом? Даже две встречи… Не каждый президент или премьер-министр видит Деда, говорит с ним. А он? Всего лишь эксперт! Нет, всё началось раньше. Когда? В лимузине по дороге в столицу? Исключено, эйфорин распадается при контакте с азотом воздуха. Раньше, раньше!..
— Катер! Я оставлял специальные распоряжения?
— Да, капитан! Тонна франция, капитан.
 
Тонна франция!
Кодовые слова разрушили плотину в сознании, память сошла, как сель, накрыла с головой, завертела.
«
— …совершенно естественным. У них не должно возникнуть и капли сомнений, — директор Агентства устало откинулся в кресле. — Проклятье, когда починят этот чёртов кондиционер!
В кабинете стояла духота, генералу было тяжко в форменном мундире.
— Я ведь читал этот отчёт, шеф! — Алексей щелчком отправил памятный кристалл на другой конец стола. — Это полная чушь. Даже им это не сойдёт с рук!
— Значит, у старого бандита есть готовое решение, — сказал директор. — Но ему зачем-то надо, чтобы это решение нашёл именно наш человек. Вот и выяснишь… Попутно, так сказать.
— Извините, шеф, — сказал Алексей, — зачем вы так нарядились?
— Я был у премьера, — директор раздражённо отбросил мятую салфетку. — Он бьёт копытом, у него проблемы. У нас проблемы, Михайловский!
— Какие, шеф?
— Обнаружен пятый сторожок, один из департаментов остался без начальника. Они боятся, я их понимаю. Твоё главное задание — раздобыть коды управления. К дьяволу! Хотя бы отключить эти проклятые устройства!
— Но, шеф, — удивился Алексей, — я не разведчик!
— И не надо. Представь, что ты в отпуске. Ты расслаблен, слегка невнимателен. Твой визит — синекура. Но ты действуешь с оглядкой на начальство, хотя не прочь и подзаработать, если без риска.
— Зная это?!
— Да, не получится. Значит, ты всё забудешь. Теперь детали. Там есть девушка...
»
 
Алексей очнулся, вынырнул из воспоминаний, как кусок пробки из воды. Он вернулся, стал самим собой.
Прошло не больше минуты, но за это время он прожил не часы — дни!
Сердце бухало в груди, руки дрожали.
Удалось! Они натянули нос Деду и его умникам. Алексей положил перед собой пульт управления сторожком. Несколько кнопок, пара ползунков. Какая дрянная затея — разложить человека на рефлексы, заменить метания души десятком простых реакций! Где же главная кнопка? Ага… Алексей осторожно отключил устройство. «Конвертер, вихревая камера, плазма...» Чип молчал. Что, съели?! Он подбросил пульт в руке. Вот так! Правительство вздохнёт спокойно, оппозиция угомонится немного. Да и Семья станет вести себя скромнее. Есть за что торговаться!
Ай да Михайловский! Он блестяще изобразил вкусного живца, и Семья клюнула. Схватила и попалась! Психологи Агентства всё рассчитали точно, Нита не могла поступить иначе, он зря боялся.
Нита… Теперь Алексей понимал: девчонка не в его вкусе, вся любовь — результат внушения плюс действие эйфорина.
Как она там?..
— Катер, мы видим припортовую площадь?
— Да, капитан!
— Дай общий обзор.
Тёмный штрих застыл по центру экрана.
— Ближе!
Пятая правнучка, вытянувшись в струну, стояла возле авиетки. Чернели углём волосы и трико, одни глаза жили на бледном лице. Из машины на неё зло смотрел Дед. Жаба! Старая вяленая жаба!
— Ближе! Дай мне её лицо!
Глаза сухи, но прикушена губа, и в углу рта застыла капля крови.
Словно почувствовав его внимание, Нита слабо улыбнулась и что-то шепнула.
Алексей погасил экран.
«Люблю».
Нетрудно прочитать по губам, которые целовал ещё вчера.
Он молодец, он всё сделал правильно.
Но почему так трудно дышать и в горле комок?..
Стихи. Businka MR, Громов Юрий, Irony
Businka MR

Я знаю
 
Разъедает бумагу кисель из разорванных строк.
Абажурится свет, задевая прилипшие тени.
Кофеин перемешан с понурой дремотностью лени,
Вечер глупую ночь за мохнатые лапы вволок.
 
Сотрясая весь дом, матерится придурок-сосед,
То орёт на жену, то судьбу проклинает усердно.
С белкой пьёт на двоих, кулаком открывая консервы.
И блестит на облезлой тельняшке от кетчупа след.
 
Постепенно смолкает шуршащая змейка машин,
Желтоглазо моргает луне светофор с перекрестка.
Допивают дешёвое пиво на лавке подрости,
А дворовый котяра с возлюбленной дамой грешит.
 
Улыбнись и спиши на усталость задумчивый взгляд,
Даже если тоска пробирается в мысли упёрто.
Пусть безумная жизнь затихает и катится к чёрту…
Снова солнце взойдёт… И я знаю…
Ты этому рад…
 
Громов Юрий

***
 
Из памяти клочками вырывая
Картинки дней минувших коллажей —
Мы так смешно теряемся, встречая
Друзей с приставкой «бывший» и мужей.
 
И нет, порой, суровей наказаний,
Чем оказаться рядом год спустя.
Не ощутив ни совести терзаний,
Ни сердце вновь задевшего гвоздя.
 
Мелькают тени блеском декораций:
Всё, что казалось цельным и святым —
Разбилось на десятки инсталляций
И отозвалось чуждым и пустым.
 
Тоскою одиночество не лечат.
Что душу успокоит, усмирит?
Рука любви, упавшая на плечи.
Не памяти гранитный монолит,
 
Не прошлого блины и опечатки,
А новых чувств цветной калейдоскоп.
Ты снова есть, а значит всё в порядке —
Готовишь к новым козням грабель лоб.
 
Irony

***

Рассвет.
Твой резкий нрав меня изводит,
Но нет!
Я не ищу любви пародий.
Момент —
И затыкаю уши ватой.
Билет…
В один конец, в другой не надо.
Простит,
Порвет своей обиды леску.
Убит —
Мой новый бой, провален с треском!
Опять.
К тебе вернусь на покаянье,
Кровать…
Мой сладкий бред — в любви признанье.
 
***
 
Не стану полагаться на авось.
Когда-нибудь мы всё начнём сначала,
Но вот, мой друг, чтоб веселей жилось,
Тебя себе на счастье повстречала.
 
Скажу «пади» — и ты лежишь в ногах,
Скажу «умри» — ты бездыханный пепел.
А совесть? Заблудилась в сквозняках.
Ты был моим, но мной ты, друг мой, не был.
 
***

Бирюзовый хрусталь озёр,
Неумытая гладь речная.
Угли, ветер. Погас костёр.
Я не дикая, я ручная.
 
Улыбаюсь, хоть не смешно, —
Над собой совершая насилье.
Поручили играть Пьеро,
А хочу ли — меня не спросили.
 
На десерт. Sinatra. Нити
Отвлеку тебя немного. Руку положи на грудь, да нет же — слева. Ничего не глупости, что тебе стоит? Ну вот. Да, здесь все начинается и заканчивается. А еще жжет, болит, мечется, иногда мертвеет. Все чаще? Давай договоримся — это просто усталость, это не может быть всерьез, пройдет. Теперь тихонько, кончиками пальцев — раз-два… пауза…раз-два… Глупо это делать просто так, ни для кого, правда? Глупое сердце — не может оно биться для себя. В холостую — не может.
 
Но иногда… да, я помню, все чаще… Просто гоняет кровь по венам, по замкнутому кругу — и это хорошо, и правильно, «поздравляю — здоровье, как у космонавта». Только мерещится, что вены эти — пустые коридоры, затхлые темные комнаты, и эхо страшное — никакого отклика. А ты все вслушиваешься, вслушиваешься в себя и вокруг. Ни звука.
 
Живешь, как в мареве, ничего не видишь, не слышишь. Утром глаза открыл, пошел на работу, вернулся, закрыл глаза. Жизнь умещается между взмахов ресниц. Пустота и отсутствие созвучий.
 
Однажды, в очередной раз, не выдерживаешь. И тогда что ты делаешь? Ну да, разумеется. Ушел в андеграунд, натворил глупостей, напакостил здоровью, а потом — за книгу. Сразу, как правило, редко везет. Ты тоже норовишь захлопнуть книгу так, будто дверью хлопаешь? Хотя у тебя ридер… Ну правда, иногда бывает так нужно открыть страницу и провалиться, вычеркнуться из реального мира на какой-то срок, забыть о себе, о том, что все — в холостую, пустые коридоры, затхлые комнаты. Так нужно, а попадается опять: ситуации надуманные, герои картонные, диалоги неживые, зомби-мир … Но вот первая, вторая, третья книги закрываются с громким хлопком (у тебя в «читалке» кнопки расхлябаны, я знаю). А потом все-таки находишь.
 
О чем бы мы ни читали, мы читаем о любви. О чем бы ни писали мы — получается о ней же. Даже если мы этого не вкладываем и не осознаем. Потому что все, в конечном итоге, из-за нее, для нее и во имя. Человек не может один. «Прошлой ночью проснулся от того, что кто-то сжал мою руку. Оказалось, это моя другая рука!»* Люди связаны друг с другом. Человек не может без нитей, связей, со-вместия. Трудно уловить их в реальной жизни, чуть легче — в книге. Связи теряются на страницах, путаются, ты хватаешь кончик ускользающей нити — и пошел, вглубь, как за волшебным клубком. Куда-то он приведет? Автор, не подведи.
 
О какой любви мы читаем? Когда все хорошо — о милых «васильковых чудачествах»; когда пасмурно, барометр к грозе, нам непременно подавай альянс «кровь-любовь», а когда сам выживаешь после бури… когда ни читать, ни смотреть, ни дышать… какое чтение, о чем ты говоришь? Да, тогда заставляешь себя. Как микстуру, по слову, по предложению, странице, главе — глядишь, и роман пролетел, и время бежит по-прежнему, и мир не рухнул. «И вот мне приснилось, что сердце мое не болит…»** И ведь правда, болит меньше.
 
Запускаешь по новой: раз-два… пауза… раз-два. И начинают появляться слабые звуки, проступать оттенки и даже тени уходят из безвыходного ультрамарина в пастельную синеву. Читаешь, чтобы поверить: ты такой — не один, и вообще — не один, люди связаны между собой и нужно только найти эту связь. Иногда удается.
 
Слышишь, нити дрожат? Натянуты до звона. Порой даже касаться страшно: оборвется — ранит. Держи осторожно. Вот эта — от ближайшего рассказа. А вон та — от ближайшей судьбы.
_______________________________
 
*Уильям Берроуз. «Голый завтрак».
** Николай Гумилев. «Я верил, я думал…»
Анонс
Тема следующего номера — "Окно в лето".