Ула Сенкович
Журнал writercenter.ru

WriterCenter.ru Выпуск 16 весна-лето 2017

От редакции
Главный редактор Белка Елена
Литературные редакторыкот ворчун, Михалевская Анна
Дизайн-верстка Ула Сенкович

Художники
Колесова Ульяна, Лев Елена, Argentum Agata, Akrotiri,
Лякичева Ксения, Павленко Алекс, Оскарова Надежда, SEN,
HerbstRegen, Каллиопа, Макарова Ольга

Редактура
Холодная Наталья, Михалевская Анна, Зауэр Ирина

Корреспонденты
Меллори Елена, Нея Осень, Граменицкая Елена, Михалевская Анна, Ула Сенкович

Обложка Колесова Ульяна

Художник Akrotiri. Илл. к книге М.Потоцкой "Как я чуть не уничтожил соседнюю галактику"

Слово редактора

Дорогие друзья!
Ну что ж, игра подошла к концу! И, что самое интересное, проигравших нет — выиграли все — ведь и авторы, и художники в своих работах попытались выйти за грань, взглянуть на себя со стороны, понять чтото важное и... пойти дальше. Наверное, именно эта возможность продолжить путь и является наивысшим призом.
В рассказах и стихотворениях этого номера игры сознания перемежаются с играми миров, легенды становятся явью и сегодняшние будни превращается в легенды, люди проводят эксперименты, не замечая, что сами являются подопытными. Да, виртуальный мир зачастую кажется ярче реального, в нем так легко потеряться, но он и дарит надежду, и силы, чтобы справиться с реальностью.
Авторы сказали свое слово, теперь дело за тобой, наш дорогой читатель!
Приятного прочтения и до скорых встреч!
 
Редакция журнала

© 2017 Writercenter.ru.
Все авторские права защищены законом. «Мастерская писателей» является товарным знаком, принадлежащим его создателю. Все работы, использованные в журнале, любезно предоставлены авторами и защищены авторскими прaвами.

 
 
Содержание
ИМХО
Нея Осень. Волшебство внутри тебя
Михалевская Анна. Из неудачников в принцы. Краткое пособие

Представляем
Граменицкая Елена. Интервью с Татьяной Богатырёвой и Еленой Соловьёвой
Михалевская Анна. Интервью с Еленой Андрейчиковой
Ула Сенкович. Интервью с HerbstRegen
 
На десерт
Меллори Елена. Правила игры
 
Проза
Мистика
Алекс Тойгер. Гром победы
Богданов Борис. Прерогатива бога
 
Фантастика
Хохолова Александра. Третьи дети
Рина Алискина. Ластик
Михалевский Георгий. Шалыга
Лемский Лекс. Нарконавты
Ленская Елена. Верните мне мою смерть
Дешико Виктория. Куклы Джейсона
Арина Свобода. Мы с тобой
Анакина Анна. Эксперимент
habbar. Я и моя невеста
 
Фэнтези
Соломея. Там, где кончается игра
Оскорова Надежда. Тук-тук
 
Сказка
Каллиопа. Хэппи
Mike The. Роман для протагониста
 
Реализм
Янина Желток. Джузеппе и его любовь
Зауэр Ирина. Доза эха
Бунингит. Зуб
Sinatra. Танки
 
Боевик
kxmep. Проект "Альфа"
 
Поэзия
М.Роллман
анс
Дешико Виктория
Зима Ольга
Ула Сенкович
Губина Наталия
Зима Ольга
Argentum Agata
Дешико Виктория
Дьяченко Мария
Карапац Александр
Лешуков Александр
Nakedloft
Irony
Капелька
 
ИМХО. Нея Осень. Волшебство внутри тебя

О, наслажденье скользить по краю,
Замрите, ангелы, смотрите, я играю,
Моих грехов разбор оставьте до поры,
Вы оцените красоту игры.
Геннадий Гладков. Ким Ю. ©
 
Игра… как много в этом слове значений двойственных сплелось…
 
У древних греков слово игра дословно переводилось как «предаваться ребячеству». Конечно же, это понятие неотделимо от детей. Для них игры имеют огромное значение. Это естественный вид деятельности ребёнка, через который он познает окружающее пространство, овладевает многими полезными навыками и знаниями, позволяющими адаптироваться в мире взрослых. И чем старше становится ребёнок, тем ближе к «взрослой» реальности становятся его игры.
На протяжении столетий ученые, философы, писатели и поэты размышляли о феномене игровой деятельности человека. Какое значение она имеет в нашей жизни? Каким образом вплетается в религиозные, культурные, социальные условия?
Оказывается, игра — понятие более древнее, чем культура, которая свойственна исключительно человеческому сообществу. Играют и животные, причём не только детёныши, но и взрослые особи.
Для людей это и усвоение общественного опыта, и средство воспитания, обучения и самовыражения, овладение социальными ролями. Да просто для удовольствия, отдыха и забавы.
По мере развития человечества игры становились всё сложнее, тоньше, совершеннее и даже… изощрённее. Кино, театр, музыка, спортивные, народные, интеллектуальные, политические игры. Понятие "игра" вобрало в себя огромное количество переносных и метафорических значений: игра слов, игра случая, игра воображения, игра страстей. Все мы в течение жизни играли или были свидетелями всех этих игр.
Но я хочу заострить ваше внимание на одном аспекте из всего разнообразия взрослых «игрушек».
Это социально-психологические, ролевые, зачастую неосознанные самими игроками, в большинстве своём деструктивные игры, в которые играют взрослые люди. И в этих играх нет правил.
Они призваны удовлетворять многие врождённые потребности человека. Потребность в общении, безопасности, любви и заботе, обмене эмоциями. Люди могли бы получить всё это честным, прямым и естественным путем: просто попросить, показать жестом, мимикой, прикосновением, прямо заявляя о своих желаниях. Так поступают дети. Так задумано самой природой.
Почему же в жизни всё происходит по-другому? Почему люди прибегают к психологическим играм и различным ухищрениям? Мы надеваем социальную маску и подчиняемся неписаным правилам поведения-выживания в обществе. Нормы морали и нравственности, общественное мнение формируют стереотипы мышления и поведения.
Мы заложники воспитания и обучения. Мы в плену запрограммированного сценария жизни, навязанного родителями и воспитателями. Эта неестественность в отношениях, эти заученные в детстве психологические игры доставляют человеку множество проблем.
Ребёнок, окружённый критикой, учится обвинять; насмешками — учится быть недоверчивым; враждебностью — учится видеть врагов; злостью — учится причинять боль; непониманием — учится не слышать других; обманом — учится врать; окружённый позором — учится чувствовать вину. А в итоге — учится бояться. Негативной оценки, осуждения, быть непонятым, поруганным; начинает бояться разочарования, неудачи.
Люди покрываются коркой равнодушия, наращивают панцирь, выставляют иголки, защищаются и нападают. И расплачиваются неврозами, комплексами, одиночеством.
Вспомните себя в детстве. Станьте проще, легче, искреннее. Не обвиняйте, не оправдывайтесь.
Посмотрите вокруг глазами ребенка, и мир предстанет перед вами всеми красками, полный открытий, радости и надежды. У детей нет комплексов и страха.
 
«Работайте — не только ради денег, любите — не в ожидании расставаний.
Танцуйте — не обращая внимания на взгляды.
Самая ужасная ошибка, которую вы можете совершить — это всю жизнь гнаться за целями,
не замечая, как мимо вас пробегает ваша жизнь .....»
Вадим Зеланд
 
Знаете, когда человек становится старым? Когда он перестает искренне радоваться и удивляться. Познавайте мир, удивляйтесь, станьте свободными, играйте вместе с детьми. Откройтесь миру, сдайтесь в плен игры под названием «жизнь». Играйте, как свободный художник, и никому не позволяйте стать вашим режиссёром.
Скажете — трудно, невозможно? Послушайте великих:
 
«Среди беспорядка найдите простоту, среди раздора найдите гармонию, в трудности найдите возможность…
Только те, кто предпринимает абсурдные попытки, смогут достичь невозможного».
© Альберт Эйнштейн
 
Жизнь любит противоречить человеческой логике. Попробуем это почувствовать…
Представляем. Граменицая Елена. Интервью с Татьяной Богатырёвой и Еленой Соловьёвой
 
Творческий союз Татьяны Богатырёвой (Тигра) и Евгении Соловьёвой (Белка) возник четыре года назад и оказался очень удачным. Первый совместный роман, написанный в жанре фэнтези с элементами ЛитРПГ и фантастики, «Фэйри с Арбата. Гамбит» вышел в издательстве АСТ в 2016г. С тех пор соавторы продолжают экспериментировать с жанрами: «Загробная жизнь дона Антонио» (изд. «Эксмо») — это любовноавантюрный исторический роман, а «Высшая школа им. Пятницы, 13» (изд. «Эксмо») — городское фэнтези с элементами детектива.

 
— Расскажите коротко о себе, об основной профессии, о своем пути в Литературу.
Т.Б. Моя основная профессия сейчас — писатель, хотя по образованию я музыкант. Однако с музыкой не сложилось: я родила старшего ребенка сразу после ВУЗа, да и для сольной карьеры у меня не тот характер. Долгое время работала портнихой, шила на заказ — моё детское хобби почти превратилось в профессию. А в литературу я пришла случайно, когда сидела в декрете со вторым малышом. Просто решила попробовать записать одну из историй, которые придумываю, сколько себя помню, и понеслось.
Е.С. По образованию я преподаватель музыки в младших классах, а по второму — педагог-дефектолог. Что же касается литературы, то какого-то особого пути не было, и вообще я начинала с шуточных фанфиков по компьютерным играм, исключительно с целью просто для себя переписать то, что в игре не понравилось. После знакомства с Таней уже это увлечение перешло в нечто серьезное.
 
— Изучали ли вы азы литературного творчества? Если да, то где?
Т.Б. Да. Сначала на форуме издательства ЭКСМО, мне повезло там познакомиться с несколькими замечательными авторами и редакторами, в частности Кариной Дёминой и Владом Ларионовым (ака Мааэринн), потом — два семинара под руководством Г. Л. Олди, ну практика, практика и практика. Плюс законы композиции одинаковы для музыки и литературы, а в этом я, благодаря образованию, не одну собаку съела.
Е.С. Нет, не довелось. Хотя законы творчества литературного очень похожи на законы творчества музыкального, а вот их мы учили обе.
 
— Как считаете, можно ли вообще научиться писать? Станет ли это «огранкой» или напротив, уравниловкой, стандартизацией, а хуже всего, уничтожением творческого начала? Многие великие писатели университетов не заканчивали и писали по наитию. 
Т.Б. Можно и нужно. Талант без огранки — всего лишь неотшлифованный алмаз, непривлекательный на вид и мало для чего пригодный. Стандартизации и уравниловки стоит бояться лишь тем, у кого недостаточно оригинальный и яркий взгляд на мир, и тем, кто в принципе боится проявить свою индивидуальность. Я могу сказать по себе: при том, что я очень много занималась именно учебой, шлифовала в том числе стилистику, стандартом и уравниловкой в моих сольных и наших с Женей совместных текстах и не пахнет. Возможно, потому что мы обе приучены музыкой не следовать правилам слепо и идти от «звучания» текста, он личного восприятия, а правила использовать ровно настолько, насколько они помогают проявиться индивидуальности. Ну и, само собой, мы обе отлично умеем различать правила обязательные (вроде грамматики или наличия конфликта и внятной структуры в произведении) и правила вспомогательные, вроде количества глагола «был» или «фраз-гусениц».
Практика показывает, что к любым правилам нужно относиться без фанатизма и любые советы сначала обдумывать на применимость к своей идее, своей истории и своему видению, но в то же время слушать стоит любые советы, хотя бы ради того, чтобы понять, кем и как воспринимается ваш текст, и что читатели в нём видят. Тут даже есть некий алгоритм: если один случайный человек говорит: «Здесь непонятно», а остальных все устраивает, скорее всего стоит проигнорировать. Но если на одно и то же указали двое и больше — стоит переделать или по крайней мере крепко задуматься.
Е.С. Многие великие писатели действительно не заканчивали университетов, но обладали весьма широким кругозором, некоторые имели возможность путешествовать, увидеть своими глазами мир, были знакомы с множеством разных людей, да и просто имели неплохое образование. Следовательно, для таких авторов были если не изучены, то интуитивно понятны такие вещи, как логика персонажей, логика текста, красота литературного языка, темпоритм, композиция, а то и вовсе конфликт, не к ночи будь помянут. Если же кругозор не так широк, как хотелось бы, в школе было интереснее в кино ходить, чем книги по программе читать, багаж личных впечатлений невелик, то учеба ой как не помешает! Талант — это прекрасно, но базовые знания лишними не будут.
 
— Вы пишете в жанре фэнтези. Мало того, пишете в соавторстве. Как рождаются ваши герои, сюжеты? Вы создаете их портреты из своих знакомых, из реальных людей или они полностью вымышленные? 
Т.Б. На этот вопрос лучше всего ответила Ахматова, но и у Жени неплохо получилось.
Е.С. По-разному рождаются. Возьмём «Фейри с Арбата» — там нам просто придумался юноша, который подсматривает за купающейся девушкой. А дальше стало интересно: что за юноша такой? А девушка? Что она там делает, почему одна, откуда пришла? Так и родился замысел книги. А, к примеру, вышедшая совсем недавно книга «Чувство Ежа» появилась как своеобразное продолжение рассказа «Время Лилий». У некоторых наших героев, конечно, есть прототипы: иногда исторические личности, иногда — литературные или киногерои. Например, Сакс из «Фейри с Арбата» — это чистый Робин Гуд в исполнении Майкла Прейда. Некоторые же — вымышлены.

— Работа в соавторстве очень необычная и требует терпения, взаимопонимания и уважения. Безусловный плюс — воображение работает на двоих и поэтому не сачкует. Но может пострадать индивидуальность. Как вы работаете над стилем? Или в соавторстве нет устоявшегося стиля? Может, кто-то из вас играет «первую скрипку», или обе равны? Каждая из вас пишет по главе? Много вопросов, поэтому прошу рассказать подробно. Соавторство действительно очень интересный вид творчества. 
Е.С. Бывает по-разному. Обычно мы пишем в «аське». Написала одна некоторый кусочек, кинула другой. Та посмотрела, если нужно, отредактировала, подшлифовала, пишет еще кусочек — и кидает обратно. Единый стиль вырабатывается, кажется, сам собой, в процессе.
Т.Б. Без терпения и взаимного уважения и понимания, разумеется, никуда. А насчёт страдающей индивидуальности — очень сомневаюсь, что такое вообще возможно, если оба соавтора творцы, а не формалисты.
Мне кажется, насчет форм соавторства всё очень и очень индивидуально. Мы пробовали разные, вплоть до того, что делили персонажей. Но в конце концов пришли к одной, «кусочками», и продолжать друг за другом. В любом случае, придумываем мы именно так, вместе. И зачастую невозможно сказать, кому первому в голову пришла идея сюжетного хода или нового персонажа — потому что они приходят нам обеим сразу.
 
— Были ли в вашей жизни таинственные и загадочные происшествия, которые потом нашли отражения в сюжетах? Вы верите в то, что пишете? Допускаете существование потустороннего мира, который рождаете? 
Е.С. Так и хочется ответить: д`Артаньян, мы допускаем любую мысль. Вот только прошлым летом произошло весьма странное происшествие. Мы как раз работали над «Чувством Ежа», и выпала нам возможность побывать в Питере, где и происходит действие. Там мы, разумеется, отправились гулять по местам боевой славы наших персонажей, и получилось так, что свернули с Невского проспекта на одну из улиц, долго кружили по городу (названия улиц, между прочим, записывали в блокнот, а вдруг пригодятся для романа!) и вышли в конце концов снова на Невский, почти в том же месте, откуда начали.
Оказавшись дома, полезли в подробный атлас Петербурга и выяснили: тем маршрутом, что мы шли, на Невский выйти невозможно. В принципе! Вот он, мистический город Петербург.
Т.Б. Нам не нужен потусторонний мир, нам и в этом интересно. И конечно же, мы прекрасно знаем, где проходит грань между реальностью и метафорой. Именно для нас проходит, потому-то на самом деле для каждого человека эта грань своя.
 
— Расскажите немного о своих изданных романах. Чем они интересны, почему их надо обязательно прочесть? Для какой аудитории они написаны? Будет ли у вашей истории «Фейри с Арбата» продолжение? 
Т.Б. У нас их на сегодняшний день три. Дебютный — «Фейри с Арбата. Гамбит», история не совсем попаданки, не совсем фэнтези… Скорее, смесь городского фэнтези, фантастики, детектива и романтики. Чем интересен? Для начала — героями. Для нас и для наших читателей они живые. У каждого свой особенный характер, своя история. Среди них нет однозначно плохих или хороших, и тот, кто изначально планировался Главным Злодеем, внезапно оказался Главным Героем. Сам, что характерно. Просто когда мы начали о нём писать, увидели его настоящего… Конечно, можно сказать о любви, способной открыть дверь между мирами, о сложном выборе между добром и добром, долгом и долгом, любовью и любовью. Но сдаётся мне, каждый найдёт в «Фейри с Арбата» что-то своё, на что откликнется сердце.
Для какой аудитории? Пожалуй, для старших научных сотрудников любого возраста. Для мужчин и женщин, для подростков и пенсионеров. Необходимое и достаточное условие, чтобы читать наши романы — желание думать и чувствовать при чтении книг, а не бездумно отдыхать, не задействуя ЦНС.
Одна из наших «фишек», кстати, литературные аллюзии. В основном литературные; есть и другие, в частности, музыкальные. Кто любит читать и читает много, наверняка оценит.
Другая наша «фишка» — люди искусства. Мы пишем о том, что знаем, понимаем и любим. Художники, музыканты, танцоры, писатели и прочие творцы всех мастей — непременные герои наших книг. Роман «Высшая школа им. Пятницы, 13» весь именно о них, о творцах искусства и реальности, о тех, кому доступна Другая Сторона, она же сказка и волшебство. Ведь для любого творческого человека реальность не ограничивается тем, что можно потрогать и сфотографировать.
Е.С. Продолжение будет обязательно.
 
— Мой любимый вопрос. Всегда его задаю авторам. Если бы у вас была возможность собрать самую большую библиотеку, какие три книги поставили бы на ее полки в первую очередь? И почему? 
Е.С. «Цветы для Элджернона» Дэниела Киза там бы стояли обязательно. И «Невеста Субботы» Екатерины Коути. И, пожалуй, «Туманы Авалона», Мэрион Зиммер-Бредли. Почему? Там поднимаются вечные проблемы. Глобальные, как в «Туманах..», и бытовые, повседневные. Разные. Ищутся способы решения. Наконец, просто это любимые книги.
Т.Б. По первому пункту мы с Белкой совпадаем. Еще у меня бы стояли братья Стругацкие, «Понедельник начинается в субботу», и «Мастер и Маргарита» Булгакова. Хотя я бы не слишком часто их открывала: слишком хорошо помню. Местами наизусть.
 
— Как изменилась ваша жизнь с началом творчества? Чего вы от себя действительно не ожидали? Чем гордитесь? 
Е.С. Не могу сказать, что что-то изменилось. Творчество всегда было где-то рядом, так что… А гордость? Когда получается написать красивую яркую сцену, конечно, горжусь ей.
Т.Б. Моя жизнь всегда, сколько я себя помню, была связана с творчеством. Музыка ли, литература или «ништячки хендмейд» — я просто не могу жить без этого.
Насчет ожиданий и гордости, пожалуй, для меня самым важным и ценным оказалось общение с коллегами и читателями. Я не ожидала, что столько людей захочет читать мои истории, разговаривать со мной, просто интересоваться моим мнением. И я горжусь тем, что получается в книгах. Каждой из них. Тем, что получается сказать нечто для меня важное так, что меня слышат и понимают. Тем, что я могу кому-то помочь стать немного счастливее и свободнее. Да, это звучит очень громко и пафосно, но это делает меня счастливой.
 
— Писатели через творчество решают свои внутренние психологические проблемы. Вы с этим согласны? Что изменилось внутри вас после того, как начали писать? 
Е.С. Наверное, по-разному бывает. Для меня это, например, неверно. Что изменилось? Склонность к анализу появилась.
Т.Б. Да, литература — тоже способ психотерапии. По крайней мере, когда пишешь, анализируешь причины и следствия человеческих поступков, подоплеку эмоций, механику отношений. Когда пишешь, говоришь о том, что для тебя важно, причём говоришь громко, во всеуслышание.
Я не могу сказать, что во мне что-то серьезно изменилось с началом писательства. Но я определенно стала счастливее и свободнее, убедилась в том, что могу сказать что-то интересное… по сути, наш последний роман, «Любой каприз за вашу душу», как раз и посвящён этой теме: творчеству, осознанию себя, изменению взгляда на себя и на мир. Свободе. Самодостаточности. Не знаю, будет ли он опубликован — вещь получается очень откровенная и крайне неформатная. Впрочем, у нас всё мимо формата.
 
— Планируете ли вы поиграть с жанрами и начать писать в другом? Например, в реалистическом или эротическом ключе, может, в жанре хоррор или триллер?
Е.С. Мы любим играть с жанрами. Например, «Фейри с Арбата» — фэнтези с элементами ЛитРПГ и фантастики (вторая и третья часть планируются близкими даже к дарк-фэнтези), «Загробная жизнь дона Антонио» — любовно-авантюрный исторический роман, «Высшая школа им. Пятницы, 13» — городское фэнтези с элементами детектива, а «Любой каприз за вашу душу» — современная проза с большим содержанием эротики.
Т.Б. Скажем так: мы не планируем прекращать эксперименты в данной области. Не зарекаемся даже насчёт хоррора и триллера, хотя пока этих жанров касались исключительно в малой форме.
 
— Был ли путь вашего романа к читателям тернистым, тяжёлым? Или отношения с издательством сложились сразу? Получали ли вы отказы, или рукопись сразу приняли в печать? 
Т.Б. Мы везучие. Первый роман, который мы отправили в издательство, взяли в печать. Не сразу, не быстро и не без нервов (без них издание возможно либо для просветлённых буддистов, либо на сто первый раз), и не без помощи друзей. «Фейри с Арбата» показала редактору "Астрели" небезызвестная в МП Сова aka Марина Комарова, а второй наш изданный роман, «Антонио», попал на стол редактора «Колдовских миров» через Эльвиру Плотникову и Евгения Щепетнова, которые ведут на форуме «Новая фантастика» проект «Путевка в жизнь». Третий роман, «Школу», взяла в печать уже наш редактор из ЭКСМО. Так что по сути отказов у нас и не было, может быть потому, что мы не посылали совсем уж неформатный неформат, который невозможно втиснуть в серию, или сырые недоработки.
 
— Что вы посоветуете авторам, закончившим роман? Вооружиться списком и заняться веерной рассылкой на удачу? Или сначала заручиться публикацией рассказов в журналах, рецензиями журнальных редакторов и уважаемых критиков, то есть серьезно подготовиться и идти напролом? 
Т.Б. У каждого свой путь. Кому-то везет с веерной рассылкой, кому-то помогают публикации в журналах. Но я бы посоветовала начать с изучения требований серий и написания подходящего синопсиса с правильными акцентами. Если подаётесь в боевик — акцент на экшне, если в ромфант — на любовной линии, и т.д. Вроде бы банально и очевидно, но сколько грабель и лбов встретилось на этом поле!
Ну и, конечно же, я бы посоветовала прежде, чем посылать роман в издательство, послушать тех, кто уже издавался в выбранной серии и имеет некоторый опыт в издании. Если же есть возможность показать роман литагенту (не той бяке, которая берёт за это деньги и ничего не обещает, а той лапочке, которая даром знакомится с текстом и, если понравилось и виден шанс пройти по требованиям серии, показывает редактору) — то обязательно этим пользоваться. Самотёк неплохо читают в "Альфе", но очень редко в "ЭКСМО" и "АСТ".
П.С. У Белки не спрашивайте, в нашем дуэте общением с издательством и прочей приземлённой деятельностью занимаюсь в основном я.
 
— Были ли вы сразу согласны с присланным договором или вносили в него коррективы? 
Т.Б. Договора стандартные. Максимум возможных маневров для новичка — это неэксклюзивные права на электронку, позволяющие самостоятельно продавать книгу в сети. Но их дают не всем и не всегда, зависит от серии и редактора. Что-то более серьезное (вроде большего гонорара) может просить только популярный автор с пятой-шестой и т.д. книгой.
 
— Что бы ты посоветовала начинающим писателям при заключении договора с издательством? Каких ошибок им следует остерегаться? 
Т.Б. Самая большая ошибка — связаться с платным издательством и печататься за свой счёт в надежде потом что-то продать. Если вы работаете с "ЭКСМО", "АСТ", "Альфой" или "Росмэном", можете не волноваться: договора стандартные, и обманывать вас никто не собирается. Хотя гонорар в любом случае будет мизерным, как и тираж. Если гонорара хватит на «погудеть-отметить», уже будет неплохо.
 
— Как вы относитесь к критике? Считаете её полезной или, напротив, способной уничтожить неопытного писателя? 
Е.С. Не люблю так отвечать, но все зависит от личности критика, от формы критики, от целей критики, да ещё и от того, важно ли мнение критика для автора. Вот в зависимости от всего этого и помочь может, и растоптать.
Т.Б. Так же, как к еде: может быть вкусно и полезно, а можно и отравиться. Белка права, всё зависит от личности. К чьему-то мнению мы прислушаемся безусловно, и если, допустим, Твиллайт скажет «что-то в этом месте не то» — мы стопроцентно его перепишем. С кем-то сначала поспорим, обсудим, потом еще поспорим и обсудим, а в конце концов что-то переделаем, а что-то нет, и что-то учтем на будущее. А кому-то скажем «спасибо за ваше мнение» и начхаем. Вариантов масса.
И что касается способности критики кого-то уничтожить — да. Способна. В том случае, если писатель неуравновешен и не уверен в себе. Тут даже доброжелательная и дельная критика может послужить поводом для очередной депрессии. Но именно поводом, не более! Основная проблема не в критике, а в голове автора.
Кстати, по причине общей ранимости и тонкой чувствительности авторов я лично почти никогда не критикую незнакомых авторов. Даже по просьбам — редко. Потому что серьезная работа над произведением в духе литредактора (еще одна профессия, которая так и не стала профессией всерьез) может очень болезненно проехаться по авторскому самолюбию. По крайней мере, в моем исполнении. Так что разбираю только тех, кому это точно надо и точно пойдёт на пользу.
 
— Многие из нас страдают писательской ленью, безуспешно гоняются за Музой или Музом. Есть ли у вас секрет вдохновения? Особые заклинания, места «силы»? 
Т.Б. Есть волшебные слова — работать, быстро! И волшебное средство — выспаться. В остальном все сложно: и Муза иногда не ловится, и обыденные проблемы отвлекают, и крокодил не ловится, и кокос не растет.
 
— Роман вышел. Но это только первый шаг, пусть и важный. Второй не менее серьезный — его продажи. На втором шаге спотыкаются многие начинающие писатели, если сами не занимаются продвижением своих творений. Посоветуйте коллегам, что им необходимо сделать в первую очередь, если повезет с изданием? Рекламировать себя в соцсетях, раздавать флаеры, организовывать презентации? Я рассуждаю теоретически. Выбор какого сегмента рекламы на ваш взгляд самый оптимальный? 
Т.Б. Делать — всё, на что хватит сил, времени и денег. Но прежде всего — активно писать следующую вещь, выкладывать ее в процессе, часто, и общаться с читателями. Я не могу сказать, какой сегмент будет оптимальным. Нам доступно немногое: группа ВК, розыгрыши книг в группах коллег и просто литературных группах. Презентаций у нас не было, флаеров-буклетов — тоже. Учитывая, что мы пишем тот еще неформат, и пишем его медленно, с продажами у нас всё далеко не так гениально, как хотелось бы.
 
— Расскажите немного о своих ближайший творческих планах. Будет следующий роман написан в соавторстве или по одиночке? 
Е.С. У нас столько проектов в планах! И «Кошка, которая летала сама по себе» — героическое фэнтези с элементами дарка и любовного романа, и продолжение «Фейри с Арбата», и вторая книга «Высшей школы им. Пятницы, 13», и любовно-авантюрный роман, продолжающий «Загробную жизнь дона Антонио», и завершение «Детей Грозы» — и все это, конечно, соавторство!
Т.Б. Честно говоря, мы настолько привыкли писать вместе, что сложно даже представить серьёзные сольные проекты. Максимум — миньки, небольшие рассказы.
А так, да, планов громадьё, идей хватит на ближайшие лет десять, только успевай писать. В наших самых ближайших планах завершить «Любой каприз за вашу душу», издать его тиражом 1 000 000 экземпляров, перевести на 20 языков и получить за него Букера. А дальше… дальше — посмотрим...

Беседовала Елена Граменицкая (Чайка)
ИМХО. Михалевская Анна. Из неудачников в принцы. Краткое пособие

Фото Ула Сенкович
 
Что может быть интереснее, чем играть в Бога? Разве что только быть им. И в этом здорово помогает увлечение литературой, писательством и, конечно же, волшебными мирами фэнтези. Там по воле автора герои оказываются в таких местах, которые ни один нормальный человек даже в кошмарном сне не увидит; ну и по той же воле возвращаются в привычную реальность — со щитом или на щите, не так уж важно. Щит в нашем мире все равно мало применим.
О классике фэнтези сказано довольно много. Да что там сказано — она впиталась в нашу жизнь, прочно засев кольцом всевластья на указательном пальце. И, насмотревшись на эпические битвы великих несуществующих народов, мы начали изобретать свои — и битвы, и народы, и кольца. И пошла новая волна современного фэнтези. Из чего же оно состоит? Давайте попробуем разобраться.
Не будем далеко ходить за примерами, оглянемся вокруг и посмотрим, что выкладывают в сеть авторы разной степени известности и мастерства. Как оказалось, «командуют парадом» здесь попаданцы. Любимый сюжетный ход — забросить неудачника из привычного мира куда-нибудь в условную Европу условного Средневековья (и ни разу для разнообразия в первобытные времена к неандертальцам!). Но даже условное Средневековье многим авторам рисовать лень. Там люд ругается вполне по-современному, мыслит современными понятиями и ведет себя тоже узнаваемо современно. Хотя чаще всего поступают еще проще: не привязываются ко времени и месту (даже условному), а придумывают сказку. И казалось бы — хороший шанс воспользоваться фантазией, которой у писателя-фантаста по определению должно быть предостаточно! Но что-то наших писателей сдерживает. И вместо оригинальных волшебных миров в каждом втором (это не преувеличение!) романе мы встречаем обязательный фэнтези-сет: Дар (здесь и далее все понятия с большой буквы, дабы читатель вдруг не проглядел мега-супер-пупер-важную фичу!), Артефакт, Священные Земли, Кристалл, Бог Хаоса, Бог Тьмы, Мир грез, Мироздание, Бездна, Проклятый. Поначалу меня такая стилистическая солидарность удивляла, но, немного подумав, я нашла объяснение. Отбросим самое явное — лень и скудный словарный запас. Единицы — может быть, но повторений слишком много. Здесь авторы намеренно рисуют знакомый антураж. Потому что так привычнее, психологически спокойнее, повторение одного и того же мира дарит внутреннюю уверенность, и таким образом люди снова могут переживать те эмоции, которые испытали, когда сами прочитали книгу, где был сконструирован похожий мир. То есть это психологическая защита, поиск стабильности в постоянно меняющемся мире. Помните, как дети постоянно просят рассказывать одну и ту же сказку? Знают наизусть, но каждый раз слушают, открыв рот.
Идем дальше. Сюжет наших попаданческих историй тоже стабилен. Попав в параллельный мир, неудачник занимает место «особы, приближенной к императору», а то и самого «императора». Ну вот ни разу безвестным сапожником не остался. У него обязательно проклевывается Великий Дар, или на худой конец обнаруживаются высокопоставленные родственники. Распространенный ход — потерянный отпрыск королевских кровей. И, конечно же, в том, волшебном мире, у неудачника сходу все начинает получаться, и он становится героем. Ладно бы усилия к этому прилагал, но зачастую превращение в героя происходит просто по факту нахождения в новом мире. И как-то само собой выходит, что в финале наш попаданец оказывается на троне. Чего ж мелочиться? И — тадам! — поворотный момент: теперь-то, наделенный полномочиями, он знает, КАК вернуться в свой родной мир. Знает, но уже не хочет. И правда, что он там забыл: надоедливые родственники, нелюбимые женихи и невесты, нерешенные проблемы. Другое дело — всемогущий придуманный мир!..
По большому счету желание попасть в волшебные миры — это нормально. В основе всех сказок лежит один сюжет: герой получает невыполнимое задание и отправляется в волшебный мир, чтобы найти то, что поможет ему это задание решить. Однако замечу: в сказках герои всегда возвращаются в «свою» реальность и всегда в своей реальности достигают определенных целей. Волшебный мир там как средство. А современные попаданцы зависают на середине сценария: в волшебный мир попадают, но возвращаться не хотят.
Такие шаблоны отношения к жизни психологически опасны для читателя. Ведь мы ему рассказываем, что реальность — это плохо, там люди несчастны, недооценены, там их не понимают, там страдание и страх. А вот в придуманном мире герой наконец может развернуться и проявить себя. И в голове закладывается модель: не надо пытаться поменять что-то в реальности, когда можно просто сбежать в фантазии. Информация для статистики: из выборки нашелся только один роман с полностью завершенным сюжетом волшебной сказки. Так-то!
К вопросу обрывочного сюжета добавляется еще и шаблонная инертность героя — особенно женская фэнтези без конца повторяет сценарий: из Золушки в принцессы за десять дней! Только современные золушки не обладают ни добротой, ни трудолюбием, ни отзывчивостью героини сказки, принц им положен априори. А лучше — несколько запасных, если с одним что-нибудь случится. Разное бывает: в аварию попадет, партнеры по бизнесу подставят, что ж принцессе потом с неудачником мучиться?
Резюмируя эти тенденции, задаешься вопросом: что сломало мудрый сказочный сценарий? Почему мы сейчас довольствуемся его обрывками? И почему именно эти обрывки так популярны? Отражение всеобщей фрагментарности сознания? Дурной вкус, привитый обилием низкопробной литературы? Патологическое желание жить легко, не замечая, что это чертовски сложно — закон сохранения энергии никто не отменял, и, не отдавая своих активных усилий, человек отдает что-то другое. Может быть, душу…
С другой стороны, литература и писательство — это всегда встреча с собой и попытка что-то изменить в себе хотя бы на уровне нового сценария. Все эти счастливые превращения в принцесс — что это как не мечты и надежды? Но тут надо помнить, что никакие перемены невозможны без встречи с Тенью. Поэтому и сказки, и учебники по писательскому мастерству говорят одно и то же: не жалейте своих героев, заставляйте их смотреть в лицо страху, работать, ставьте перед ними сложные проблемы, учите их отдавать, принимать, любить. В конце концов для себя стараетесь. Возможно, совершенствуясь в литературе, вы что-то поменяете в реальности. Ведь хорошие книги всегда честно отражают жизнь.
Тем не менее нашлись и оригинальные романы с продуманным миром (даже картами!), интересным сюжетом, яркими героями, написанные хорошим языком! Среди них тоже прослеживается одна интересная тенденция: по сюжету фэнтезийный мир оказывается ответвлением (закрытым экспериментом) технократического общества. Желание объяснить волшебство наукой можно рассматривать как потребность в рационализации (одна из психологических защит по Фрейду), но также как и возможность взглянуть на жизнь под разными углами зрения. Какую трактовку выберете — ваше дело!
 
Анализ был проведен по работам романного конкурса «Фэнтези-2017».
samlib.ru/k/kulishow_mihail_olegowich/
Представляем. Михалевская Анна. Интервью с Еленой Андрейчиковой

 
Елена Андрейчикова — одесская писательница, работает в жанре женской ироничной прозы. У Елены выпущены две книги: «Женщины как женщины» в издательстве BrandBookPublishing и «Остаться дома в понедельник» в издательстве «Форс». Первая повесть вышла в одесском альманахе «ДерибасовскаяРишельевская». Готовится к изданию третья книга и украинская версия второй книги в авторском переводе. Елена активно поддерживает литературные проекты, участвует в жюри литмарафонов, выступает в Театре ушей, с недавнего времени ведет передачу SharkBooks на радио Shark.

 

 
— Обычно интервью предваряет восторженное «как вы начали писать?» или скептическое «как вы дошли до жизни такой?». Меня интересует другое. Когда ты поставила точку в конце своего первого рассказа, какой была твоя цель? Ты знала, зачем пишешь? О чём тогда мечтала? Чего хотелось больше всего?
— Конечно, я помню последнюю точку своего первого рассказа. Первого сознательного рассказа, когда чётко поняла, что впереди ещё будет много рассказов, повестей и, надеюсь, хороших романов. Я сидела в аэропорту, ожидала в течение четырёх часов подругу, с которой мы должны были встретиться и продолжить путешествие вместе. На коленях был ноутбук и рядом пластиковый стаканчик с чаем. В тот день я осознала, что больше никогда мне не будет скучно с собой наедине. И написала первый рассказ просто о том, что происходило перед моими глазами, и что при этом чувствовала я. Еще до этого рассказа я знала, зачем пишу. Затем, чтобы высказать собственное мнение. Научиться это делать максимально честно. А еще встречать новых людей, которые, несмотря на всю свою разномастность, восхищали и продолжают меня восхищать.
 
— Твой конёк — женская ироничная проза. У тебя легко и с юмором получается писать о том, где другие видят только драму. И это очень нравится уставшему от собственной серьёзности читателю. Тем не менее у тебя есть и тонкая лиричная проза, и философские эссе, и много других разноплановых работ. Но если без оглядки на читательские вкусы, тебе самой какой стиль, жанр твоих рассказов ближе?
— Я всё ещё с большим удовольствием иногда пишу короткие байки. Во-первых, мне это нравится. Во-вторых, ироничная улыбка — это всегда полезно. И для меня. И для моих читателей и читательниц. Но, конечно, цель у меня другая. Мне хочется выпотрошить всё, что есть у меня в голове и сердце, научиться делать это максимально искренне, мастерски, метко. Над тем и работаю.
 
— Героини твоих рассказов отличаются по характеру, по стилю поведения, мыслят они непохоже, у них разные ценности, но их объединяет одно качество — честность, по крайней мере, по отношению к себе. Почему так? Связано ли это с твоей жизненной позицией
— Конечно, связано. В тот момент, когда для себя я поняла, что ничего важнее честности с самим собой быть не может, я стала это пропагандировать, вкладывая честность и самоиронию в головы, уста, поведение своих выдуманных героинь рассказов.
 
— Откуда ты берёшь сюжеты для своего творчества? Это плод воображения или наблюдения? И есть ли реальное сходство персонажей с твоими знакомыми?
— На написание историй меня вдохновляет эмоция. Моя или подсмотренная у друзей и знакомых. Всё что угодно: страх, злость, ревность, удивление, радость. А затем уже я создаю своих персонажей.
 
— Какие писатели для тебя — эталон литературного мастерства? За что ты их ценишь? Менялись ли твои приоритеты с течением времени?
— Есть писатели и их романы, которые меня потрясли просто как человека, и продолжают потрясать, когда я их перечитываю. Например, «Мартин Иден» Лондона, «Записки из подполья» Достоевского, «Ребекка» Дюморье, «Второй пол» Бовуар.
А эталоном литературного мастерства для меня являются Набоков, особенно его короткие рассказы. Бредбери, Цвейг, О'Генри, Харди, Фаулз, Моэм, Голдинг… Долго можно перечислять. И приоритеты не меняются, просто пополняется список.
 
— Если бы ты вдруг волшебным образом получила возможность пообщаться с известным писателем прошлых веков, то кто бы это был и какой вопрос ты бы ему задала?
— Если уж о волшебстве, я бы собрала всех на одну вечеринку. Без вопросов. Много музыки и шампанского. Сама бы старалась пить поменьше, чтобы всё хорошенько запомнить — взгляды, улыбки, разговоры, рукопожатия.
 
— Насколько нужной и полезной считаешь критику? До какой степени готова прислушиваться к советам других? Есть ли среди коллег-писателей или мастеров авторитет, которому ты доверяешь в этом плане?
— Конструктивную критику профессионалов обожаю. Остальную научилась не замечать. И она чудесным образом исчезла. Ведь никому не интересно критиковать, если тебя игнорируют. У меня не очень хорошо с доверием, не потому что я чего-то боюсь, просто такой склад характера, но есть несколько человек, кому могу показать написанное ещё до окончательной редактуры.
 
— Есть ли для тебя какие-то запретные темы, которых бы ты ни за что не стала касаться в литературе как писатель?
— Запретные темы — это то, что мне совсем не интересно. Такого мало. А может, и нет их вовсе.
 
— Расскажи, пожалуйста, про путь своей первой книги. Был он тернист или оказался широким проспектом, где тебя встречали с фанфарами? Что оказалось труднее всего? А что неожиданно лёгким?
— Скажем так, он был долгим. Мне было очень сложно впервые решиться и показать свои рассказы профессионалам — писателям, издателям, журналистам. Первую книгу я издала за свои средства в сотрудничестве с книжным продюсером Еленой Лазуткиной. Жутко боялась, но, закрыв глаза, довела дело до конца. Скорее ради себя; доказать, что я могу всё, если очень хочу. Когда книга пришлась по вкусу читательницам, мне начали писать отзывы, положительные рецензии, поступили просьбы о встречах в разных городах, я немного осмелела, как бы получила небольшой аванс на будущее, что меня и вдохновило не останавливаться и продолжить работу.

— Сейчас ты успешно сотрудничаешь с издательством «Форс», но до этого, насколько я знаю, ты вложила много усилий, чтобы достучаться до читателей. Поделись, пожалуйста, опытом: какие шаги должен обязательно сделать начинающий автор, чтобы быть услышанным?
— Я разослала свою первую книгу в несколько издательств. Долгое время, для меня это была целая вечность, никто не отзывался. Когда я начала терять надежду, мне позвонила директор издательства «Форс» и сделала предложение, от которого не отказываются. Мы издали сборник «Остаться дома в понедельник». Теперь я называю их «моей бандой». Это такое чудо для автора, заниматься своим делом и знать, что всю остальную техническую работу проведут те, кто умеет правильно это делать. Конечно, я всюду сую свой нос, как предприниматель с многолетним опытом, но они меня терпят.
 
— «Форс» — молодое, но очень активное издательство. Что можешь сказать о нем?
— Кто в курсе положения вещей на книжном рынке в Украине, тот поймёт, как нелегко им приходится. Но люди эти горят идеей, они идут вперёд, шаг за шагом прокладывая надежду, мою в том числе, на будущее.
 
— Взаимодействие автора и редактора: в чем особенности, какая стратегия наиболее эффективная, какие подводные камни могут помешать сотрудничеству?
— Излишняя эмоциональность мешает любому сотрудничеству. Поэтому я учусь доносить своё мнение, пожелания, в конце концов, требования, чётко, сдержанно, конструктивно. Но бескомпромиссно, когда уверена на все сто.
 
— Готовится к изданию уже твоя третья книга. О чем она? Чем новым собираешься удивить читателей?
— Конечно, о нас, о людях. О наших страхах, одиночестве, поиске капли нежности в этом мире, поиске себя и своих истинных желаний. Сборник «Акулы тоже хотят ласки». Две повести и три рассказа. Иронии и лёгкости уже меньше, но я надеюсь, что читатели, которым нравились мои короткие женские рассказы, тоже найдут для себя эту книгу интересной и нужной.

 
— Твои творческие вечера, презентации книг проходят по всей Украине. Причем — с неизменно полными залами! В чём секрет такого успеха, как думаешь? Это пресловутое везение или всё-таки серьёзная предварительная работа?
— Я не могу дать чёткого ответа, я сама восхищена и каждый раз удивляюсь полному залу. Подозреваю, что пишу не так уж плохо, плюс милая улыбка на афише. Не знаю. Но каждый раз стараюсь выкладываться по полной и успеваю пообщаться практически с каждым лично. Не жадничаю, отдавая свои эмоции и хорошее настроение. Ну, и держу пальцы крестиком перед выступлением, повторяя: «Если тебе страшно, значит, тебе повезёт». Больше рецептов у меня нет.
 
— Недавно на одесском радио Sharkпрозвучала первая передача твоей программы, где гости могут читать слушателям отрывки из любимых книг. По-моему, идея замечательная. В наше время не лишне напомнить, что, кроме постов в соцсетях, можно ещё читать литературу. Расскажи, как эта идея зародилась и что сподвигло запустить такую программу?
— Идея у меня появилась давно. Я размышляла о том, что могу сделать для популяризации литературы. Маленький человек на своём маленьком месте. Как и с первой книгой (по принципу «не ждите, действуйте»), я сама решила предложить программу руководителям радио Shark. Они дали мне эту возможность. Уже появились свои активные слушатели. Уже есть достаточно длинный список людей, кого бы я хотела пригласить. Это будут разные гости. Писатели, журналисты, артисты, режиссёры, издатели, люди разных профессий. Все, кто отзовётся. Они будут читать свои книги или любимых авторов, рассказывать о своих вкусах. Мы добавим в программу анонсы литературных мероприятий, проходящих в Одессе и по всей стране.
 
— Есть ли задумки других литературных проектов, которые ты бы хотела реализовать в будущем — ближайшем или отдаленном?
— Пытаюсь пока остановить свою фантазию, хотя бы на время, чтобы меня не выгнали из дома мои мужчины — муж и сын.
 
— Как считаешь, какова роль писателя в современном обществе? Он может на что-то повлиять своими произведениями или действиями?
— Конечно, если сначала быть максимально честным с самим собой, ежедневно улучшать качество своего пера, а потом настойчиво пытаться просочиться в закрытые разумы и сердца. Ох, пафосно завернула. Одним словом — может.
 
— Что тебя вдохновляет как писателя и как человека? Что заставляет двигаться дальше?
— Слова, которые я часто повторяю, когда появляются какие-либо сомнения в своих силах: «Делай что должен, и будь что будет». Это и вдохновляет, и заставляет идти вперед.
 
— Какое напутствие ты хотела бы дать начинающим авторам?
— Писать. Писать. Писать. И любить то, что вы делаете. Если любите, всё случится.
ИМХО. Ула Сенкович. Интервью с HerbstRegen

 
 
Дарья Левчук  талантливая художница из Бреста. Известна в сети под ником HerbstRegen. Дарья создает очень яркие и узнаваемые иллюстрации в 2D digital монохромной графике, и так жевдохновенно работает с цветом.

 
— Дарья, с чего началось твое творчество? Как давно ты начала рисовать? И что определило твой дальнейший творческий путь?
— Все рисуют с детства. Кто-то хуже, кто-то лучше. Я регулярно ходила на школьные олимпиады, но никогда не думала заниматься рисованием хоть чуть больше. Мне нравились точные науки, и я планировала идти в медицину. Но когда уже подавала документы, поняла, что общение с людьми, да ещё и необходимость трогать их руками — это точно не моё. Осталось рисование.
Для меня искусство — это не то чтобы призвание, огонь в глазах и фонтан идей, которыми срочно надо поделиться, это то, что ты можешь делать хорошо, это решение задач; а хорошо сделанная работа и закрытые вопросы приносят радость.
А тем, что приносит радость, хочется заниматься. И так шаг за шагом. Вот и творческий путь...
 
— Ты делаешь очень харАктерные и интересные иллюстрации. Как появляется идея? Как возникают образы, с чего начинается работа над рисунком?
— Фантазия — это не врождённое… Это опыт, внимательность и умение оперировать определёнными понятиями. Ведь любая новая идея — это скомбинированные куски старого опыта, плюс твоё умение воплощать идеи. Я не исключение. Вдохновение ко мне не приходит свыше. В книжной иллюстрации есть текст, на который можно опереться. Я выбираю ситуации поинформативнее или те, где мои умения будут наиболее уместны (редко получается, чтобы два пункта были охвачены на все 100 процентов, такими работами я особенно горжусь). Потом листаю картинки в ленте, типографику смотрю, все, что угодно, рассматриваю в контексте текста, чтобы найти удачные средства. И вот уже образ сложился, что и как делать.
Для себя проще рисовать. Можно делать то, что умеешь, теми методами, в которых не сомневаешься. Но это надоедает. Всегда преследует мысль, что вот могла бы и лучше...

 
— В какой технике ты работаешь? Любишь экспериментировать?
— 2d digital монохромная графика в основном. Так получается, что с цветом мне приходится работать всё меньше. А жаль...
С одной стороны, я из тех людей, которые могут терпеливо расписывать хлебницы в одном стиле. Иначе бы я штриховкой не занималась. С другой, моё желание решать задачи не позволяет мне так делать. Проблем хочется, чтобы мозг занять.
 
— Как создаётся иллюстрация?
— Из обмана и ловкости рук. Мимесис* ведь.
 
— Что такое иллюстрация для тебя? Это красивая картинка, способ художника самовыразиться, сплав идеи автора текста и видение художника или что-то другое? Как бы ты охарактеризовала настоящую "правильную" иллюстрацию?
— В самую последнюю очередь иллюстрация — это красивая картинка. И не обязательно должно быть красиво. Может быть даже страшно или пугающе-отталкивающе. Главное ведь, передать читателю настроение, чтобы он, полистав книгу, уже настроился на определённый лад.
Я считаю, что художнику можно и нужно самовыражаться, это может пойти на пользу и привнести в общий проект больше информации, но творчество должно быть в рамках идеи автора. Нет никакого смысла тянуть одеяло на себя, всё же иллюстрации вторичны.

 
— Ты можешь иллюстрировать любой жанр литературы или у тебя есть предпочтения? Расскажи о любимых художниках: кто потряс, запомнился, кто любим?
— Не вижу смысла ограничивать себя жанрами. Везде есть хорошее, и чем больше, тем разве не лучше?
Если выбирать иллюстрированный текст, то "Гуси-гуси, га-га-га..." Владислава Крапивина с иллюстрациями Евгении Стерлиговой. Впечатлило ужасно. У меня всё ещё простые композиции, хотелось бы проект, который бы меня вынудил постараться и смочь рисовать, как Стерлигова.
 
— Кто из художников тебе близок? Чьё творчество тебя вдохновляет?
— Да всё подряд! Всё, что вижу — всё полезно и интересно, каждый по своему. Я могу и типографикой вдохновляться: там шикарные идеи лежат на поверхности. Очень большая степень выразительности.
 
— У твоих персонажей есть прототипы? Твои друзья или знакомые позируют тебе для иллюстрации?
— Я почти не занимаюсь дизайном персонажей, предпочитаю рисовать чужих… А для рефов** незачем мучить окружающих, мы живём в прекрасном мире, где можно всё загуглить...

— Ты делаешь замечательные иллюстрации к работам пока ещё неопубликованных авторов. Сама пробовала писать?
— О-о-о нет! Я за всю жизнь написала одно сочинение и одну курсовую. Мастерски пряталась от обязанности писать. Потом завела блог, потому что так жить нельзя, надо уметь хотя бы комментарии писать… Это мой максимум.
 
— Что бы ты хотела изменить в нашем обществе? Может быть что-то хотелось бы позаимствовать из прошлого?
— Обеспечить условия и возможности полной реализации потенциала у разных людей. Без ксенофобии. В приятной среде многие талантливые люди могли бы быть заняты полезными вещами, а не выживать и пробиваться. Хорошо, что общество к этому идёт, хотя некоторые до сих пор пытаются устроить "Спарту" в отдельно взятых странах.
Из прошлого я бы точно не взяла людей — бесполезно, или принципы — плохое отваливается само. Может быть, пропавшие произведения искусства. Александрийская библиотека — был бы хороший вариант...
 
— Как ты относишься к критике? Есть люди, котором дозволено тебя критиковать? Критика полезна, или это зло, которое убивает вдохновение?
— Отлично отношусь! Все, кто смотрит, имеет право критиковать, как потребитель. Мне интересно мнение людей. Конечно, кроме случаев "мне не нравится, значит, г..." — так себе аргументация и пользы ноль.

 
— Твои любимые цвета?
— Чёрный, если это можно назвать цветом...
 
— Под какую музыку ты работаешь? Или выбираешь тишину?
— Я обычно слушаю сериалы или лекции, если работа попроще. С музыкой я недостаточно занята и отвлекаюсь.
 
— Что делает тебя счастливой?
— Моя семья. Мне с ней поразительно повезло.
 
— И последний вопрос: над каким проектом ты сейчас работаешь?
— Не знаю, можно ли говорить об этом. Чтобы сохранить интригу, могу сказать, что я сейчас работаю в коллабе*** с Соней Гатто над ее романом "Тихие игры", и на этот раз не только как "автор и иллюстратор".
 
Беседовала Ула Сенкович

*Ми́месис (др. — греч. μίμησις — подобие, воспроизведение, подражание) — один из основных принципов эстетики, в самом общем смысле — подражание искусства действительности.
**Референс (англ. reference — справка, сноска) — вспомогательное изображение: рисунок или фотография, которые художник или дизайнер изучает перед работой, чтобы точнее передать детали, получить дополнительную информацию, идеи.
***Коллаб (от англ. collaboration) — термин из онлайн-галерей художников, обозначающий совместную художественную работу.

 
 
Поэзия. М. Роллман

 
От некогда-былого в вечность
 
I
Мы могли бы написать про эту реку
Каждый по-своему и, как два удара часов, одинаково.
Зачерпывая из безвременья слова,
Перебрасывались бы шутками, скрывающими боль
Опадающей осенней листвы и оторванных листков календаря.
Взрослые никогда не жалуются.
Оставляя в детстве царапины, ссадины и синяки,
Идут по разбитым осколкам мечты,
Понемногу латая свой быт,
Понемногу меняя весь мир,
Оставляя себя в каждом выдохе, шаге. В полете
Успевая последний раз взглянуть за горизонт,
Медно, прощально алеющий погасающим в реке солнцем.
…
Мы могли бы написать про эту реку.
 
II
От некогда-былого в вечность
Не уходят сообщения
Дробный звук телеграфа
Отмеряет сегменты времени:
«Забирайте свое себе». Беру.
Поднимая повыше воротник пальто,
Неузнанный, как вор, балансирую на карнизе
Рассыпающихся молитв:
Спаси-и-помилуй-Спаси-и-помилуй-Спаси-и-помилуй
Точка-тире-точка-тире-точка-тире-точка
.
 
От некогда-былого в вечность
 
III
Это не была иллюзия игры. Отпуская в вечность слова,
Ощущали податливость клавиш и прихотливые изгибы судьбы.
Лахесис, что ты сказала тогда на прощание,
Переплетая лежавшие перед собой нити затейливым кружевом?
Покровы, ставшие рубищем, не пригибают больше к земле,
Твердь земная уступает права — небесной —
Как ныне и присно, и отпуская в бесконечность,
На полшага всего замешкаешься, постепенно
Привыкая к неумолимому течению Леты
.
 
«Reset»
.
 
Мы могли бы написать про эту реку.
Поэзия. анс

 
Про монстров
 
Я себе тут по случаю славненький софтик скачал —
Это просто кошмар, самый гнусный из всех безобразий:
Поколения сходят на нет, и в начале начал
Расстояния нет, только время, и… качество связи…
 
Только что-то, наверно, не так у тебя, без меня —
Да зубами бы сжать провода и динамить рукой…
Значит, вся эта их философия — просто фигня
По сравнению с тем, что сегодня коннект никакой…
 
Ты же знаешь, что это злодеи добились побед,
Как всегда, ждешь ответа, устало, встревоженно, робко…
У меня, как всегда, наступил перерыв на обед,
Или снова горячка, аврал, совещание, пробка…
 
Поколения сходят на нет, а в начале начал
Мы — не воины, только, по сути, уже и не вольны…
Я бы выключил ящик и в жизни его не включал,
Если б знал, что бывает настолько мучительно больно.
 
Всего понемногу. Лицензия на рога

Раскатали зимник лесовозы, в ельнике мелькали волк и заяц,
А вчера лесообходчик нетверезый говорил, что и сохатый есть — красавец!
Сквозь подслеповатое оконце покосившейся охотничьей избушки
Нас с утра разбудит лучик солнца и морозец утренний и жгучий.
Все тут в самом неприглядном виде, сдвинут на скамью одежды ком.
Грубый шерстяной кусачий свитер ластится обиженным зверьком.
Эти, дурачье — ушли в засидку, снег тропить, да солонцы проверить…
Хвастали — стреляют, мол, навскидку… Даже не прикрыли толком двери.
 
Свечка, догорая, тает, плачет…не допит коньяк в железных кружках…
Нам с тобой поставлена задача до утра не выстудить избушку.
Все нежней, морознее и чище…терпкий запах похоти и пота…
На тетеревином токовище застывает красная Тойота.
Мы сугроб бежим разгорячено, нас опять свели азарт и страсть…
С детства друг на друга обреченным, эта их охота — как напасть.
У железной печки бок вишневый, в плошке догорел свечной огарок…
Мы опять все начинаем снова на тулупах, брошенных на нары…
 
Дома, раскрасневшись после душа, смыв остатки похоти и пота,
Ты, прильнувши нежно, скажешь мужу — холодно, какая уж охота…
И трофея бережно касаясь, вылепишь, как отливают пули…
"Все, — шепнешь лукаво, — нализались…". Он довольно хмыкнет: "Оттянулись…"
И, тряся ветвистыми рогами, головой мотая, словно лось,
Спросит он заботливо: "Поспали?" Ты ответишь честно: "Удалось…"
И состроишь так капризно мину — мол, мужские глупые забавы,
Сам же захотел — рога к камину… сам же выбрал — трудности и славу…
 
Крупные, нетрезвые, с мороза — все пространство здесь заполнят плотно,
Булькнут в жестяную кружку дозу — подкрепись энергией, охотник..
Бросят, понимающе смутившись, ничего не значащие фразы…
И пойдут укладывать пожитки и пилить дрова для следующего раза…
Зашумят, мешая с матерщиной — лось не вышел, но видали след…
А тебе еще вести машину и хихикать, слушая их бред…
А пока визжим, как от испуга — из сугроба никуда уже не деться,
И с восторгом трем и трем друг друга найденным в "Тойоте" полотенцем….
Проза. Мистика. Алекс Тойгер. Гром победы

 
Рассказ вошел в шестёрку финалистов литературного конкурса "Креатив"

 

 
…И я уйду.
А птица будет петь как пела…
 
Хуан Рамон Хименес

Ночной туман плывёт с гор. Его холодные пальцы проникают в хижину, будоражат угли в очаге. Красноватые отблески мечутся по стенам, выхватывают лица людей. Напротив огня хозяин — седовласый старик. Его трубка давно погасла, но он лишь кутается в бурку, пытаясь распознать в языках пламени то, что ведомо только его глазу. Рядом статный мужчина с окладистой бородой, его меховая шапка обвита белой кисейной чалмой хаджия. Он пришёл с северных склонов и держит путь дальше на юг, за море. Поодаль несколько горцев из соседних аулов — тех, где поклоняются древнему богу Тха. Много людей, смесь наречий, горящие взгляды из-под папах — всех собрал в своей кунацкой престарелый Бинал. Три дня летнего солнцестояния — Сатеней махуэ — будут пировать они под сенью каштанов и буков в самом сердце Западного Кавказа.
Время к рассвету, и сказитель трогает струны шичепшина. Древний мотив, негромкая песнь. Девичий силуэт выступает из темноты. Сухой хворост разгорается в очаге, яркой вспышкой озаряет тонкий стан. Плавные движения танца приковывают взгляды, усмиряют гул голосов. Даже туман, кажется, замирает, приворожённый женской красотой.
Юный абрек в дальнем углу смотрит во все глаза. Дым из печи лезет в лицо, но парень боится моргнуть. Затаив дыхание, жадно ловит он каждый взмах руки, малейший поворот, наклон головы. В какой-то миг ему кажется, будто сама Сатеней Гуаша — мать всех нартов — сошла вдруг на землю, чтобы восславить середину лета своим танцем.
Но вот звуки становятся тише, плавней движения гибкого тела. Тьма уже сомкнулась вокруг, и лишь колыхание воздуха нарушает безмолвие ночи. Предутренний холод… шорох в траве… чья-то рука касается его плеча…
— Алан! — сдавленный шёпот, — Алан, проснись! Беда…
Он вскинулся, потянул из ножен кинжал…
— Тише, враги рядом!
Он разглядел сквозь предутреннюю мглу лицо брата, его обезумевшие глаза.
— Что же ты натворил, выкормыш шайтана! — шипел брат. — Тебе велено было не спать, сторожить переправу…
Алан провёл ладонью по глазам, сгоняя остатки сна, и рывком сел. Неподалёку шумела река. Её звук скрадывал шелест ветра в прибрежной осоке, стрёкот сверчков и негромкий звук чужих голосов… Несколько тёмных фигур мелькнуло в лунном свете. На фоне тумана, идущего от воды, было видно, как всадники спешились, устраиваясь на стоянку.
— Видишь? Они уже здесь, — шептал брат. — Это казаки с Прочного Окопа. Костёр не жгут — наших поджидают. Наши возвращаться станут — попадут в засаду… Всё из-за тебя, Алан! Ты заснул, вовремя не заметил!
— Я предупрежу… — голос Алана дрогнул, — переправлюсь в другом месте, поскачу нашим навстречу…
— Нет, — отрезал брат. — Я поскачу, ты тут сиди! Тебе впору прялкой вооружиться и женскую юбку надеть…
Брат развернулся и исчез в темноте. Шорох шагов растворился в звуках текущей воды.
Алан провёл ладонями по лицу. Посёлок, откуда выехали неделю назад, звуки шичепшина, Айшет и её танец на празднике солнцестояния… Здесь, у неприятельской границы, ему казалось, будто и не было этого на самом деле. Всё перемешалось… Парень тряхнул головой и внезапно услышал далёкий всплеск. Он сдержал дыхание, вслушиваясь в шелест воды, и вновь уловил тот же звук. Следом ещё один. Кто-то переправлялся с той стороны реки… Алан вскочил на ноги, пытаясь разглядеть противоположный берег.
В рассветном полумраке клубился туман. Лаба в этом месте билась на несколько рукавов, мельчала и текла широко, плавно изгибаясь и исчезая за холмами. По ту сторону лежала прикубанская равнина. Туда ускакали его товарищи — грабить станицы, добывать боевую славу, мстить за погибших братьев. И оттуда возвращались они теперь — ехали не таясь, громко переговаривались, радовались удачному набегу.
Вот их лошади достигли середины реки. Алан уже отчётливо различал силуэты всадников. Он скосил глаза, пытаясь разглядеть неприятельскую засаду на берегу. Тщетно. Юноша сжал кулаки, потом издал губами негромкий звук — его конь появился из темноты, ткнулся мордой в плечо, подставил шею… Мгновение — и Алан был в седле.
— Предупрежу… — шепнул он едва слышно, а затем закричал во весь голос: — Вперёд!
Щёлкнув плетью, он с улюлюканьем поскакал к берегу.
Неясный силуэт метнулся наперерез — Алан выхватил шашку и рубанул не глядя. Грохнул выстрел, за ним ещё один. Острый запах пороха ударил в нос. Тёмные фигуры заметались вокруг — их было гораздо больше, чем казалось вначале. Храп коней, чужие голоса… и вдруг — звуки родной речи! Черкесский отряд достиг берега и вступил в бой. Кто-то неистово верещал, кто-то изрыгал проклятия на головы врагов… Ещё один выстрел — его конь споткнулся, перешёл на шаг. Мелькнуло впереди чьё-то перекошенное лицо… Алан пригнулся в седле, уклоняясь от шашки, а после ударил сам. Послышался хрип. Он скосил глаза. Кровь. Алан замешкался на секунду, пытаясь понять чья; и тут сзади раздался свист, а затем в глазах потемнело, и лишь звук шичепшина одинокой струной продолжал звучать в голове.
 
* * *
 
Он очнулся от птичьего крика. Орёл с клёкотом пронесся над головой, чуть не задев крылом. Алан открыл глаза и приподнялся в седле. Вокруг простирались луга, украшенные летним многоцветьем. Красные, жёлтые, белые пятна среди изумрудной травы, а вдали — серые скалы, контрфорсами восходящие к снеговым вершинам. Места казались знакомыми — он бывал здесь в детстве. В прежние времена черкесы пригоняли на эти пастбища свой скот. После пришли казаки и разорили ближние аулы. Черкесы переселились выше в горы, а зелёные луга остались, наполняя воздух цветочным благоуханием.
В глазах снова потемнело. Алан сдержал стон, провёл рукой по голове и нащупал на затылке клок волос, покрытый запёкшейся кровью. Конь под ним тихо заржал и переступил с ноги на ногу.
— Молодец, Караш, — прошептал юноша. — Ты спас меня, увёз от реки.
Он тронул поводья, и конь послушно двинулся вперёд.
— Тебе тоже досталось… Ничего, спустимся к лесу и заночуем там.
Он потрепал гриву коня и внезапно услышал далёкий перестук копыт. Звук приближался. Невидимый всадник поднимался по каменистому уступу со стороны леса — ещё минута, и он достигнет летних пастбищ.
Рука Алана дёрнулась к поясу — ножны были пусты. Юноша помедлил секунду, после хлопнул Караша ладонью, направляя его прочь от надвигающейся угрозы.
Через несколько минут они были на хребте, что узким гребнем тянулся вверх от зелёных лугов. Конь хрипел, на его боку проступила кровь. Алан сполз с седла и упал на острое скальное крошево. В затылке пульсировала боль. Он с трудом поднялся на ноги и осмотрелся по сторонам. Далеко впереди виднелись очертания горы Ачешбок. Позади осталась зелень холмистых предгорий, переходящая в густой лес. Тот тянулся до горизонта, скрывая за собой равнину, раскинувшуюся меж русел Кубани и Лабы.
Конский топот стих. Лишь ветер, проносясь в высокой траве, тормошил лепестки цветов; да насекомые, натужно гудя, летели по своим делам.
— Оторвались… — Алан подошёл к коню, прижался непокрытой головой к его разгорячённому боку. — Назад без оружия нельзя. Нашим уже всё равно не помочь… Дальше в горы пойдём. В три дня до родных мест доберёмся.
Через несколько часов они приблизились к серым скалам, которые молчаливым частоколом окружали невысокую гору с округлой вершиной. Алан шёл медленно, время от времени присаживался, чтобы передохнуть — давал о себе знать голод. Караш понуро плёлся рядом. Один раз им попался ручей — оба припали к прохладным струям и долго с наслаждением пили. Временами Алану казалось, что издали снова доносится стук подков, но он гнал тревожные мысли и упрямо двигался вперёд.
В сумерках подошли к подножию горы. Сзади высились скалы, впереди — каменистый склон. На середине подъёма темнело пятно — вход в пещеру.
— Нехорошие места, — пробормотал Алан. — Говорят, здесь жил когда-то великан — одноглазый Иныж… Нам в самый раз, чтоб замести следы. Никто другой не пойдёт сюда.
Юноша перешёл на шёпот. Казалось, каждый звук — цоканье подков, шорох камней под ногами — всё это усиливается во сто крат, и кто-то неведомый вот-вот проснётся и обратит свой взор на человека, непрошенным гостем вторгшегося в чужие пределы.
Они начали неторопливый подъём. Луна ещё не появилась на небе, и вскоре наступила темнота. При свете звёзд очертания пещеры едва угадывались где-то впереди.
В несколько коротких переходов, забравших остатки сил, они достигли тёмного провала. Алан спешился, поднял камень и кинул его внутрь. Выждал с минуту — вокруг было тихо. Ни зверей, ни великанов.
— Идём, — он потянул поводья, — тут переночуем. В пещере лучше, чем под открытым небом…
Караш сделал шаг, и вдруг захрапел, замотал мордой.
— Проклятье! Что в тебя вселилось? — Алан попытался затащить коня внутрь, но тот упирался изо всех сил.
— Как пожелаешь… — юноша стреножил упрямое животное и вошёл под каменные своды.
Звук шагов отражался от стен, улетал в глубину, гулким эхом возвращался назад. Парень достал огниво, высек сноп искр — раз, другой. Вспышки осветили высокий потолок и просторный зал, покрытый влажными окаменелыми наростами. Алан разглядел углубление в стене с кучей мусора и следами пребывания диких зверей. Он кое-как вымел звериный помёт вперемешку со старыми обглоданными костями, а потом привалился к камню, укутался в бурку и затих, обратив взор на выход, за которым виднелось ночное небо.
— Будь что будет, — прошептал Алан и закрыл глаза.
Он стоит посреди пустой хижины. Очаг давно погас, и гости разъехались кто-куда. Девичий силуэт за дверьми. Негромкий голос. Она повторяет его имя:
— Алан!
— Айшет… — шёпотом отвечает он.
— Ты слишком беспечен, Алан! Сперва погубил товарищей, а теперь…
Он проснулся — резко, будто кто-то вытолкнул из сновидения — схватил кресало и принялся шарить по полу пещеры в поисках кремня. Потом замер, прислушался к звукам, доносившимся снаружи. Вот ночная птица ухнула вдали, зашуршал камнепад ниже по склону, а в следующий момент Караш захрапел, забил копытами, предупреждая о чём-то… Юноша рванулся к выходу, прижался к стене, выглянул наружу.
На востоке над зубчатыми хребтами восходила ущербная луна. В её свете скалы, окружавшие гору, казались чёрными великанами, медленно подступающими к пещере. Караш стоял ниже по склону. Его тело было напряжено, уши подрагивали, ноздри раздувались, с силой выпуская воздух.
Алан осторожно вышел из пещеры. Новый храп коня заставил его замереть на месте. Парень припал к скале, оглянулся… Высоко вверху сияли звёзды. Склон плавно уходил к покатой вершине — и там, на фоне тёмного неба, жёлтым светом горели два огонька.
Вновь послышался конский храп. Жёлтые огни дрогнули и стали приближаться — стремительно и безмолвно. Казалось, будто кусок скалы сорвался вниз, прихватив с собой пару звёзд. Алан застыл на месте, как заворожённый следя за огнями. Вот они поравнялись с пещерой. Ещё десяток шагов… чей-то силуэт закрыл небо… Юноша метнулся в сторону — над его головой пронеслось большое гибкое тело. Он упал, выставив перед собой огниво, как последнюю защиту. Огромная кошка развернулась и, не обращая внимания на конское ржание, двинулась к Алану. Тот пятился к пещере, не выпуская зверя из виду. Леопард сделал ещё шаг и сжался, готовясь к прыжку. Забил копытами Караш, новый камнепад зашуршал за спиной. И вдруг — грохот выстрела оглушил на миг, заставив эхо метаться меж равнодушных холодных скал. В то же мгновение леопард взвился в воздух, упал на Алана, подмял его под себя. И наступила темнота.
 
* * *
 
Алан поёжился от утреннего холода и открыл глаза. Он лежал в пещере — в том самом углублении, которое расчистил для ночёвки. Его немудрёный скарб был аккуратно сложен рядом — кремень, кресало, кожаный аркан…
Чей-то голос вдруг раздался неподалёку. Алан не понял ни слова, попытался встать и сморщился от боли: к ноющей ране на голове добавились глубокие порезы на груди — следы от когтей леопарда.
И снова те же слова на чужом языке… Алан с трудом приподнялся и разглядел незнакомца — мужчину лет тридцати, который сидел в глубине пещеры.
— А по-турецки говоришь? — спросил тот.
Алан кивнул. Этот язык был ему знаком. Заезжие турецкие муллы приходили в их аул — звали в свою веру…
— Ты кто? — вызывающим тоном поинтересовался юноша и невольно вздрогнул, разглядев на бородатом лице повязку, закрывавшую один глаз. — Ты… одноглазый Иныж?!
— Иныж? — удивился незнакомец, — А хоть бы и так. Пускай будет Иныж. Теперь скажи, кто ты сам и куда идёшь?
Алан молчал, бросая исподлобья быстрые внимательные взгляды. От его глаз не укрылось богатое снаряжение: черкеска кабардинского покроя, шапка из шкуры ягнёнка и красные сафьянные чувяки, обшитые серебряным галуном… Расчехлённая кремнёвая винтовка со стволом дамасской стали небрежно лежала рядом. В руках мужчина держал пистолет.
— Хочешь молчать — воля твоя, — задумчиво протянул Иныж. — Только вот положение у тебя незавидное. Оружия нет, еды нет. На отшельника ты не похож — значит, попал в беду.
Снаружи донеслось конское ржание. Алан встрепенулся, кинул затравленный взгляд в сторону выхода.
— Я тебя не держу, — махнул рукой мужчина. — Хочешь пропадать — ступай.
Он усмехнулся, отложил пистолет и принялся набивать трубку с длинным изогнутым чубуком.
Алан выбрался из пещеры и сощурился от яркого света. Над горами всходило Солнце. В низинах ещё клубился туман, разбавленный ночной мглой, но снеговые вершины уже искрились и сверкали в свете нового дня. Стадо туров спешило на водопой, преодолевая крутую скальную стену на дальнем склоне. Высоко в густо-синем небе одинокая птица начинала свою утреннюю песнь.
У Алана закружилась голова от этого бесконечного пространства; от пьянящего воздуха, полного утренней свежести; от пронзительного чувства свободы и от того, что он молод и всё ещё жив, а значит, будут и другие такие же рассветы, и высокое небо над головой, и утренний иней на серых, опалённых светом камнях…
Он вернулся в пещеру и сел, насупившись, напротив незнакомца.
— Уже вернулся? — хитро прищурился тот.
— Где зверь? — вместо ответа спросил Алан.
— Леопард? Убежал, — с некоторой досадой проговорил Иныж. — Похоже, я промахнулся.
Помолчали. Каждый думал о своём. Утренний ветер теребил ворс на шапке незнакомца, разносил по пещере терпкий табачный дым.
— Ты спас меня, — наконец проговорил Алан. Кинул быстрый взгляд, а после продолжил:
— По обычаям я должен отплатить за спасение, но… у меня ничего нет, — юноша тщательно подбирал слова. — Говори, что тебе нужно — сделаю всё, что скажешь, если это в моих силах.
— Покажи путь на другую сторону гор, — немедленно отвечал Иныж. — Я кабардинский князь, я плохо знаю те места. Ты же по виду и повадкам из племени убыхов либо абазин, а значит, должен знать южные склоны… Проведи меня к морю, в долину Лиеш — тогда будем в расчёте!
Снова наступила тишина. Где-то далеко зашуршал камнепад. Орёл прокричал в вышине.
— Хорошо, — произнёс Алан. — Клянусь могилой отца, я помогу тебе дойти до моря. И ещё — ты мне как брат теперь… даю слово защищать тебя, что бы ни случилось!
Они встали и скрепили договор рукопожатием. В этот миг послышались далёкие раскаты грома. Кабардинец выглянул наружу, потёр густую чёрную бороду и перевёл на Алана взгляд единственного немигающего глаза. Юноша запрокинул голову — небо было безоблачным и девственно чистым. Шумел ветер, хрустели камни под ногами. И вдруг — тот же самый гул… Алан резко повернулся в направлении звука, его лицо исказила гримаса ненависти. Сомнений не оставалось — за дальним лесом шёл бой.
 
* * *
 
Всё утро и большую часть дня они двигались на юг. Близкое сражение отняло возможность проехать лесом — удобными тропами через хоженые перевалы. Оставался путь «в лоб» — напрямую через Главный Кавказский хребет.
— Там, в лесу, абадзехские аулы, — мрачно пояснил Алан. — Царские солдаты стреляют из пушек — черкесы уходят в горы. Они сейчас злые. Увидят незнакомого богатого черкеса — захотят его лошадь и снаряжение. Лучше их не встречать…
Иныж криво усмехнулся и ничего не ответил.
После полудня подошли к склонам, отвесно уходящим вверх к снеговому перевалу. Здесь, перед началом подъёма, Алан устроил привал. Иныж достал из саквы пару чуреков, немного вяленой баранины и поделился с юношей.
Покончив с едой, сидели в тени скального козырька и рассматривали облака, тянувшиеся к перевалу бесконечной белесой чередой.
— В два дня дойдём до моря? — задал вопрос кабардинец.
— За два не дойдём, — ответил Алан. — Даже Сатеней Гуаша понадобилось целых три, когда она остановила Солнце!
— Это плохо. Нужно бы за два, — нахмурился Иныж. — А кто такая Сатеней? Расскажи…
— Сатеней — мать нартов, наших предков-богатырей! Однажды ей не хватило дня, чтобы закончить работу, и она попросила Солнце не уходить с неба… Странно, что не знаешь сказаний! — Алан не скрывал удивления. — Видать, кабардинцы меньше нашего чтут старые песни.
— Остановила Солнце, говоришь? Так попроси её о помощи, — словно в шутку предложил Иныж.
— Нельзя! Не стану тревожить её таким пустяком! Обещаю, что ровно в три дня сам доведу тебя до моря…
Парень вскочил на ноги, подозвал Караша и стал подниматься вверх по склону, зорко выискивая трещины и уступы, обозначавшие едва заметную туриную тропу. Солнце нещадно палило голову, конь сипло дышал позади, мерно постукивал посох кабардинца, след в след шедшего за Аланом.
На середине подъёма начинался ледник. Юноша остановился, задумчиво рассматривая близкий уже перевал.
— Пойдём в обход, — наконец объявил он. — Напрямую опасно — лошади не пройдут.
— Не нужно в обход, — возразил подошедший Иныж. — Полдня потеряем… Неужели ты испугался, Алан? Какой же ты после этого абрек?
Кабардинец прищурился, внимательно глядя на парня. Тот вспыхнул, сжал кулаки и несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Потом скрипнул зубами и молча двинулся на ледник.
Следующий час они карабкались вверх, поминутно останавливались, подгоняли лошадей. Иной раз приходилось чуть не руками выставлять копыта на единственно верное место. Караш хрипел, лошадь кабардинца кусалась и отчаянно раздувала ноздри. На коротком привале Алан размочил немного пороху и смазал этим составом веки, чтобы защитить глаза от слепящей снежной белизны.
Солнце почти коснулось горизонта, когда они, наконец, приблизились к перевалу. Оставался последний переход по узкому — шириной в ладонь — скользкому скальному уступу.
Первым пустили Караша. Он помедлил немного, а после, подгоняемый Аланом, неохотно преодолел скалу. Иныж со своей лошадью шёл следом. Они добрались до середины, а затем лошадь встала, отказываясь сделать последние несколько шагов. Кабардинец склонился к уху и ласково увещевал её. Та мотала мордой; глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит.
— Иди назад! — закричал Алан. — Она не сможет там долго стоять…
Но было поздно. Лошадь неловко переставила дрожащие ноги, одно из копыт скользнуло со скалы — животное потеряло равновесие и с отчаянным храпом сорвалось вниз. Иныж вскрикнул, узду вырвало у него из рук. Лошадь покатилась по отвесному ледяному склону и в считанные секунды исчезла из виду, унося за собой в глубокую расщелину все припасы и бурку кабардинца.
 
* * *
 
— Говоришь, не поспеем в два дня? Что ж, соглашусь, пожалуй, на три.
Потрескивал хворост в костре, ночные тени метались по серым, покрытым лишайником камням.
— Нужно поспеть, — тихим голосом продолжил мужчина, — много жизней зависит от этого…
— Я уже дал слово, — твёрдо ответил Алан. — А что там, на побережье? Зачем ты так спешишь туда?
— Прости, этого я не могу сказать. Но обещаю, ты первый увидишь всё своими глазами.
Долго молчали, наблюдая за тем, как меняется цвет пламени в костре.
Огонь догорел, взамен него над восточными вершинами поднялась луна. Холодный воздух с ледника выдувал тепло из-под черкески, не позволял сомкнуть глаз.
— Расскажи про Сатеней, — попросил вдруг Иныж.
— Про неё не буду, — качнул головой Алан. — Расскажу историю, которую мне поведал старый Бинал. Сказание про древний народ — тех, кто был до черкесов и до нартов.
Он выпрямился, провёл рукой по шершавому влажному камню.
— Знаешь, что это за место?
Кабардинец промолчал, и тогда юноша продолжил:
— Эти камни сложены не просто так. Сегодня они спасают от холода нас, а когда-то защищали древний народ — ацанов. Эта изгородь из камней — ацангуара — их жилище.
— Куда же они подевались? — поинтересовался Иныж.
— Ацаны были гордые, но простодушные. Они приютили чужака, который обманом проник в их землю. И вот, когда ацаны приняли его как своего, с неба вдруг посыпался огненный снег. Он спалил всё вокруг — так закончилась история целого народа. Остались одни камни…
Ближе к рассвету холод стал нестерпимым. Луна висела высоко, ярко освещая покрытое снегом пространство, и Алан решил рискнуть.
— Пойдём сейчас, — сказал он. — До света сделаем хороший переход и к утру как раз доберёмся до спуска.
Перед выходом юноша возложил на обтёсанную каменную плиту ножны от кинжала.
— Горному духу, — пояснил он. — Ты тоже оставь что-нибудь…
Вступили в цирк, заключённый меж нескольких остроконечных вершин, и двинулись к седловине, с южной стороны подпиравшей горный массив. Смёрзшийся снег хрустел под ногами, ветер выдувал влагу из глаз. Лунный свет искажал пространство, и казалось, будто весь мир — это покрытая льдом котловина, бесконечный переход из ниоткуда в ничто.
Но всему приходит конец. Луна скатилась за горизонт, и восток полыхнул алым светом. В первых лучах нового утра путники подошли к краю плато. Впереди простирались южные склоны. Крутой спуск вёл вниз, на покрытые зеленью высокогорные луга. По сторонам виднелись отроги, плавно уходящие вдаль. Зелень трав переходила в густые леса, и где-то там, у самого горизонта, туманной бледно-синей полосой мерещилось Чёрное море.
— К обеду будем в посёлке старого Бинала, — объявил юноша. — Он мой аталык — взял меня ребёнком на воспитание.
— То есть украл, — уточнил кабардинец.
— Взял на воспитание. И так породнился с моей семьёй, — хмуро подчеркнул Алан. — Родители только портят детей. Мужчина должен воспитываться по-мужски. У вас, кабардинцев, как я слышал, тоже так.
Он хлопнул коня по спине. Тот проворно двинулся вниз, пробивая подковами наст, приседая и лавируя между выступающими валунами.
— Делай как я, — закричал Алан, а потом схватил посох и заскользил вслед за конём вниз по склону, зарубаясь острым концом палки, притормаживая ступнями и балансируя всем телом.
Вскоре он был далеко внизу. Иныж чуть помедлил, а затем последовал за Аланом. В несколько минут они сбросили высоту и добрались до сухой земли. Вокруг нежно зеленела трава — полоска весны, зажатая меж вечными снегами и летним зноем низин. Родник, пробиваясь из-под края льда, шумным водопадом срывался вниз со скального уступа. В косых утренних лучах его брызги переливались радужными цветами.
— Сделаем привал, — предложил Иныж, — коню нужен отдых, да и сам ты выглядишь неважно — кровь до сих пор сочится из ран…
Они напились из водопада и наполнили водой козий тулук. Кабардинец извлёк откуда-то сухой чурек и разломил его на две части.
— Невеста-то у тебя есть? — вдруг спросил он.
Алан покраснел и отвёл глаза.
— Вижу, что есть, — добродушно усмехнулся Иныж. — Как зовут её?
— Айшет, — ответил парень. — Я ещё не знаю наверняка…
— Отчего же не знаешь? — допытывался кабардинец. — Ты не нравишься ей?
— Нравлюсь, пожалуй, — пробормотал юноша, — вот только она… не такая как все.
— Не такая?
Но Алан уже вскочил на ноги.
— Вперёд! — закричал он. — Не время сидеть! Скоро доберёмся до посёлка — там тебе будет лошадь. Отдохнём и завтра к вечеру доскачем до моря!
У Алана заметно прибавилось сил. Утихла пульсирующая боль в затылке, раны от когтей леопарда перестали ныть, и даже желудок больше не подавал признаков голода.
— Уже близко, вон за той рощей! — радостно приговаривал парень. — Надо ехать вперёд, предупредить своих, чтобы не приняли за врага.
Он вскочил в седло и поскакал по утренней росе — со свистом и криком, вверх и вниз по склонам, через горное криволесье… Совсем скоро он увидит Айшет! Ещё один поворот, последний подъём, и… в нос ударил запах гари. Обгорелые куски дерева дымились на том месте, где недавно стояла кунацкая — та, где праздновали Сатеней махуэ. Алан осадил коня, принялся судорожно вертеть головой. За деревьями виднелся второй обгорелый остов. И ещё один. Десяток хижин вместе с пристройками для скота — всё было сожжено дотла. Пустота. Ни людей, ни животных.
Юноша спешился, приблизился к потрескивающим углям, сел на землю. Он не слышал, как подошёл Иныж. Лишь звук далёкого шичепшина всё звучал и звучал в голове.
 
* * *
 
— Нашёл что-нибудь? — поинтересовался Иныж.
Он сидел на пригорке подле кучи пепла и палочкой выводил какие-то знаки в остывающей золе.
Алан промолчал, продолжая бесцельно бродить по траве: от кострища к кострищу, после к телам, сложенным в яме, и обратно — опустив голову, не произнося ни слова. Вдруг он замер на секунду, склонился к земле, провёл по ней рукой. Резко встал и подошёл к кабардинцу.
— Я обещал довести тебя до моря, — на этот раз в голосе юноши звучала дамасская сталь. — Я обещал и сдержу слово… но прошу, дай мне один час! Я разобрал следы, и знаю теперь, что произошло. Здесь были черкесы с северных склонов. Солдаты разорили их аулы, поэтому черкесы пришли сюда… Есть старая канла — кровная месть между нашими племенами, и эти шакалы воспользовались случаем, когда молодых мужчин не было дома… Я знаю, где их подстеречь. Я обязан забрать хотя бы одну жизнь!
— Полагаю, ты не примешь отказ, — криво усмехнулся Иныж. — Что ж, мой кинжал и винтовка к твоим услугам.
Минуту спустя Алан скакал во весь опор. Через заросли рододендрона, вверх по скалам и снова вниз — туда, где каменистый отрог нависал над арбяной дорогой, идущей по кромке густого леса.
Вскоре он был на месте. Спрыгнул с обессилевшего коня и метнулся сквозь заросли высокой травы. Осторожно раздвинул стебли и замер, пытаясь унять дыхание. Потом расчехлил винтовку, установил на присошку и сменил порох на полке. После залёг в траве и застыл, весь превратившись в слух. Он играл здесь в детстве и знал каждую кочку, каждый изгиб тропы. Он был уверен — враги проедут именно тут! Совсем скоро…
Время будто остановилось. Как быть, если он всё же ошибся? Отложить месть на потом? Отвести кабардинца и вернуться с подмогой? Слишком много смертей. Вначале отряд, попавший в засаду — по его, Алана, вине! Теперь гибель старого Бинала. И пропажа Айшет… Её не было среди трупов. Сколько лет прошло с тех пор, как они бегали тут наперегонки…
Внезапно он услышал голоса, следом долетел стук копыт. Двое всадников показались из леса и теперь приближались к Алану. Юноша крепче обхватил приклад винтовки. Он сдержал дыхание, всматриваясь в лица черкесов, и узнал в них врагов.
Всадники ехали не торопясь и вели на поводу третью лошадь с поклажей. Алан дал им поравняться с собой, встал во весь рост и громко окликнул незнакомцев. Те развернулись, выхватывая ружья… Алан поднял винтовку и нажал на спуск, целя в голову ближнему всаднику. Грохнул выстрел — черкес замертво упал на землю. Алан отбросил ставшее бесполезным ружьё и прыгнул на дорогу. В этот момент второй всадник спустил курок. Пуля ударила в плечо и прошла навылет. Алан, невзирая на боль, схватил кинжал и со страшным криком бросился на врага. Тот щёлкнул плетью и, выкрикивая проклятия, поскакал прочь. Вскоре конский топот затих вдали. Алан схватился за раненое плечо, без сил опустился на землю.
— Сделано, — вымолвил он.
Потом лёг на траву, густо политую кровью, и закрыл глаза. Теперь можно было не спешить. Он отомстил, исполнил закон гор. Оставался ещё кабардинец, которого нужно вести к морю… Что ж, смерть — достойная причина, избавляющая от этих хлопот.
Он улыбнулся, чувствуя, как вибрируют в голове невидимые струны, рождая давно забытый щемящий мотив — всё громче, всё ближе… и вдруг гармонию звуков нарушил странный шорох. Тьма ненадолго отступила. Юноша вскинулся, крепко сжимая кинжал — его враг с пробитой головой лежал рядом. Тогда Алан с трудом поднялся на ноги, затуманенным взглядом обшаривая кромку леса; и заметил, как шевельнулся мешок на спине лошади с поклажей.
Алан кое-как заткнул рану на плече, и на ватных ногах двинулся к лошади. Та отпрянула, испуганно озираясь по сторонам. Он замер на месте, а потом, собрав остаток сил, прыгнул вперёд, ухватился за мешок и стащил его с седла. Немеющими пальцами, срывая ногти, распустил тугой узел… повалился на траву, наблюдая за тем, как выбирается из мешка и смотрит на него испуганными глазами…
— Айшет, — прошептал он, теряя сознание.
 
* * *
 
В то утро он убежал из посёлка и провёл день, выслеживая туров. Старый Бинал часто показывал, как находить следы на влажной земле, замечать сломанные ветки и примятую траву. Алан пропускал всё это мимо ушей, но теперь ему страшно хотелось добыть зверя, ведь аталык подарил настоящий кинжал! Мальчишка ни на миг не выпускал его из рук.
Уже больше часа сидел он в засаде, наблюдая за кромкой леса, возле которой приметил свежий след. В животе урчало, губы пересохли от жажды, но он не двигался с места. Вдруг кусты шевельнулись. Алан поднял винтовку и… на дорогу из леса вышла девчонка! Он вскочил на ноги и отбросил палку, изображавшую ружьё.
— Ты что здесь делаешь? — он покраснел от досады. — Я охочусь, а ты мешаешь! Уходи прочь!
Девочка промолчала и лишь улыбнулась в ответ. Она приблизилась к Алану и протянула тулук с водой.
— Ты — Айшет, да? — он уже успокоился. — Я выслеживаю тура. Если повезёт, и адомбея добуду. А ты?
Айшет не ответила, присела рядом.
— Толку от тебя… — буркнул Алан, — всё время молчишь. Ни поиграть, ни поговорить… Глупая!
Он улёгся на спину и принялся смотреть в небо, по которому плыли облака. Глаза его вскоре закрылись, но облака продолжили свой неспешный ход. А потом Алан увидел, что это не облака, а рогатые туры — бегут себе по небу. Он хотел броситься следом, но внезапно понял, что слышит чей-то голос. Слов не было — просто мысли; и мысли эти были не его, а Айшет — это она показывала небесных зверей. Алан вгляделся внимательней и осознал, что это не туры, а всего лишь домашние козы, которых гоняли по этой тропе. Ему стало стыдно из-за своей ошибки. Алан рассердился и проснулся — Айшет сидела рядом и улыбалась доброй застенчивой улыбкой, а по тропе с топотом приближалось стадо коз. Что-то было не так в этом звуке… Топот… цокот подков… «Вернись! Не уходи! Сейчас не время — ведь ты дал слово…» Алан затряс головой. Проснуться… проснуться ещё раз! Он громко застонал, вздрогнул всем телом, сбрасывая оцепенение, и рывком сел. Айшет была рядом и держала его за руку. Её озабоченное лицо, заплаканные глаза… Алан протянул окровавленную ладонь, и вдруг понял, что лошадиный топот никуда не исчез! Юноша сжал зубы, попытался встать — в глазах потемнело. Затуманенным сознанием он снова уловил безмолвную речь Айшет: «Не тревожься! Это свои. Сид-ипа с людьми скачет из Кбаадэ…»
Алан откинулся на спину, устремив взгляд вверх — на небо, по которому плыли неспешные облака. Он не слышал, как подъехали и спешились всадники, как отнесли его к роднику, и как колдовала над его ранами Айшет.
 
* * *
 
— Старый Бинал был хорошим воином.
Алан полулежал на траве. Рядом шумел родник. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь густую листву, искрились в брызгах воды, солнечными зайчиками скакали по утомлённому лицу Айшет, её длинным чёрным волосам. Рядом стоял младший Сид-ипа — рыжий и рябой, с жидкой клочковатой бородой и мутным водянистыми глазами.
— Мы отвезём тело в Кбаадэ, и наши женщины оплачут его смерть, — продолжил он.
Алан опустил веки, вновь поднял и пошевелил рукой. Плечо отозвалось болью, но пальцы слушались, и кровь больше не хлестала весенним ручьём.
— Где мы? — юноша попытался сесть.
— В лесу, — простодушно ответил Сид. — Эта девушка привела нас сюда. Она настоящая гаким — залечила твою рану, а ведь ты едва дышал… Уж не Айшет ли это? У нас в ауле наслышаны о её красоте и целительском даре!
Алан кивнул и бросил на Айшет благодарный взгляд. Вдруг тревожная мысль пронеслась в голове.
— Где Иныж? Он был со мной…
— Какой Иныж? — нахмурился Сид. — Ты про того бешеного пса, которого мы нашли в посёлке? Мы спрашивали кто он такой, но этот черкес не понимает наш язык. Добром предлагали ехать с нами, но он выхватил пистолет и ранил одного из слуг.
— И что потом? — хрипло проговорил Алан.
— Его связали и увезли в Кбаадэ — мой отец скажет, что делать дальше. Я же задержался, поехал по следам и нашёл вас тут. Вижу, ты уже свершил канлу. Что ж, остальное решит суд по адату. Мы созовём старейшин и взыщем с северных черкесов…
Алан несколько раз глубоко вздохнул, сжал зубы и поднялся на ноги. Всё поплыло перед глазами — озабоченное лицо Айшет, глуповатая улыбка Сида, бурые пятна крови на траве…
— Где… мой конь? — прошептал парень. — Я должен ехать. Иныж… я обещал…
Спустя час они покинули лес и оказались в ущелье, протянувшемся между отрогами главного хребта. Караш шёл средним шагом. Сид со слугами ехал рядом, ведя на поводу двух лошадей. На одной сидела Айшет, на другой покоилось тело Бинала. Солнце закатилось за западные склоны, подсветив напоследок далёкую вершину седого Фишта. Порывы ветра проносились по ущелью, холодили рану на плече.
Миновали несколько больших круглых озёр и вскоре приблизились к отвесному обрыву, с края которого шумным потоком срывалась Бзерпия. Здесь, у водопада, Сид осадил коня, приблизился к Алану и окинул его задумчивым взглядом.
— Ты не можешь ехать, — объявил он. — Конь валится с ног, и сам ты едва в сознании. Сделаем привал и переночуем тут.
Алан не в силах был возражать. Он сполз с седла и вытянулся на траве. Сидовы слуги уложили тело Бинала на пригорке, сами отошли к груде валунов и там устроили стоянку. Черкесы закутались в бурки и улеглись на земле, используя для ночёвки — кто камень, кто кочку, а кто и лошадиное седло.
Алан хотел взглянуть на Айшет, но глаза против воли закрылись, и он понял, что вновь смотрит на облака. Всё было залито ярким светом. Поодаль на возвышении парень заметил своего аталыка — старого Бинала. Тот стоял, запрокинув голову. Затем обернулся и вытянул сухую морщинистую ладонь. «Смотри, — проговорил старик, — солнце не уходит с неба. Но после третьего дня оно зайдёт навсегда. Торопись, Алан».
Юноша открыл глаза, снова закрыл. Грань между сновидением и явью была столь неощутимой, что какое-то время ему казалось — Бинал рядом, он не умер и сейчас продолжит рассказ о Солнце и о Сатеней Гуаша… Вдруг девичья ладонь коснулась его руки, и он услышал безмолвную речь: «Я здесь, с тобой. И… не ошибись, Алан. Ты слишком доверчив…»
Казалось, Айшет не закончила мысль, но он уже не слушал. «Иныж», — вспыхнуло в мозгу. Алан сбросил сонное оцепенение и вскочил на ноги.
— Я еду прямо сейчас, — крикнул он проснувшемуся Сиду. — Нельзя ждать! Надо догнать твоих людей, пока кабардинца не довезли до Кбаадэ. Слышал, твой отец скор на расправу… Прошу, дай мне свежую лошадь!
— Поступай как хочешь, — проворчал Сид. — Хаджи-Даур выслушает тебя — ты ему не чужой. Я же поеду на рассвете.
Алан вскочил в седло и кинул взгляд на Айшет. Та привычно молчала, кутаясь в шерстяную накидку. Потом вдруг посмотрела прямо в глаза и чуть заметно кивнула. «Будь осторожен», — казалось, говорил её взгляд.
Он хлопнул плетью и направил лошадь по едва заметной тропе, змеящейся вниз по крутому склону: через осыпи и камни, сквозь густой лес — туда, где течёт бурная Мзымта и где стоит испокон веков аул Кбаадэ.
Он загнал лошадь и изорвал платье об острые колючки и ветки кустов. Уже потянуло дымом от очагов и показались первые хижины, когда впереди наконец мелькнули силуэты всадников, среди которых Алан заметил фигуру кабардинца.
 
* * *
 
— Прикубанские черкесы нечасто захаживают в наши места!
Потрескивали угли в очаге, тревожные тени метались по углам просторной кунацкой. Хаджи-Даур — старший в роду Сид-ипа — с чалмой на голове, в богато расшитой черкеске и кожаных ноговицах сидел подле огня, скрестив по-турецки ноги и искривив в подобии улыбки пухлые чувственные губы.
— Кабардинский абрек — дорогой гость в моём доме, — вкрадчивым голосом продолжил он. — Прошу, расскажи о себе — кто ты и откуда.
— Я — Иныж, — спокойным голосом ответил кабардинец.
Он восседал на почётном месте рядом с огнём. Перед ним на низком деревянном столике были расставлены кушанья: баранина разных видов, каймак, курятина, острые подливы и мёд. Алан, успевший переменить изодранную одежду, сидел рядом.
— Когда генерал Ермолов захватил Кабарду, я со своими людьми ушёл в горы и стал абреком, — продолжил Иныж. — Теперь я еду к побережью, и этот храбрый юноша согласился меня сопровождать.
Хаджи-Даур задумчиво пригладил бороду.
— Ходят слухи, что мы, медовеевцы, — жители здешних аулов — слывём на северных склонах отъявленными разбойниками, — тихим голосом проговорил он. — Что ж, отчасти это так…
Он замолчал и отпил из ковша говяжьего отвару, а после продолжил:
— Видишь ли, я могу простить, если кто-то сгоряча ранит моего слугу. Но мы в Кбаадэ не выносим, когда открыто лгут… впрочем, это ведь не относится к тебе, уважаемый гость?
Хозяин широко улыбался, но его глаза смотрели холодно и пронзительно из-под густых чёрных бровей.
— Да позволено мне будет сказать, — прочистил горло Алан, — я знаю этого человека, он мне как брат…
— Я всегда уважал твоего аталыка, — резко перебил Хаджи-Даур, — и я верю тебе, Алан… но хочу услышать, что скажет гость!
Юноша замолчал и потупил глаза. Мертвенная бледность разлилась по лицу — сказывалась потеря крови и безумная ночная скачка по осыпям и скалам. В ушах стучало, и он не сразу разобрал слова кабардинца.
— Я еду на побережье с тайным поручением от знатной черкесской семьи, — поколебавшись, объявил Иныж. — Я не вправе до поры раскрывать свою цель, но готов щедро наградить тех, кто возьмётся помочь мне в этом деле. На обратном пути я снова проеду здесь, и тогда деньги будут при мне.
Воцарилась тишина. Скрипнула дверь в соседней хижине. Залаяла собака вдалеке.
— Ты говоришь интересные вещи, — протянул Хаджи-Даур, — и делаешь разумные предложения, вот только… цену назначу я сам!
Он встал и выглянул за дверь, потом вернулся и протянул к огню узловатые пальцы.
— Приехал мой сын. Привёз Айшет и тело старика, — хозяин обратил взгляд на Алана и многозначительно ухмыльнулся. — Алан, эта девушка — племянница Бинала, а значит, она из твоей семьи. Больше никого не осталось в живых, поэтому теперь ты решаешь её судьбу… Слушай же — я хочу взять Айшет третьей женой! Соглашайся, и я помогу вам с припасами и лошадьми.
 
* * *
 
Заря выкрасила розовым цветом остроконечные вершины, кольцом опоясавшие посёлок. Рассвет третьего дня стремительно отпылал, и над горами вспыхнуло Солнце. Туман, подсвеченный его косыми лучами, клубился над Мзымтой, скрывал бурное течение, водовороты и острые камни на дне.
Проехали подвесной мост, устроенный из жердей и виноградной лозы. Дорога шла по ущелью вдоль реки. Густой лес, росший по склонам, перемежался возделанными кусками земли. Ближе к посёлку Чвижепсе начались фруктовые сады. Миновали ещё один мост и остановились на поляне у родника, бьющего из-под земли. Здесь младший Сид-ипа простился с Аланом и повернул назад в Кбаадэ.
— Ждём вас на обратном пути! Будете дорогими гостями на свадьбе моего отца…
Сид исчез за деревьями.
— Вперёд, — сквозь зубы процедил Алан.
Он со всей силы хлопнул плетью. Караш захрапел, дрожь прошла по его телу… внезапно кабардинец перехватил повод, не дав коню сделать и шага.
— Постой, Алан, — проговорил Иныж. — Надо поговорить.
— Едем, — не глядя на него повторил юноша. — Нужно спешить. До моря неблизкий путь, а я обещал уложиться в три дня…
— Выслушай меня, — не отпускал повод Иныж.
— Пусти! — закричал Алан. — Скачем к морю, иначе я за себя не в ответе!
Он поднял плеть и кинул на кабардинца яростный взгляд. Тот не отвёл глаз и не разжал ладонь.
— Прошу, выслушай, — негромко повторил он.
— Ей так будет лучше… — прошептал Алан. — И… ты не вправе судить меня за принятое решение!
Он отвернулся, опустил плеть.
— Хаджи-Даур — богатый человек, а у меня нет ничего…
— Знаешь, — проговорил Иныж, — мы не раз уже выручали друг друга… и, похоже, сейчас мой черёд! Просто скажи, хочешь ли ты быть с нею?
Алан вздрогнул и едва заметно кивнул.
— Слушай же, — с жаром заговорил кабардинец, — мы расстались с Хаджи-Дауром большими друзьями, и никто не ждёт от нас дерзости и обмана. Вернёмся в Кбаадэ — я уверен, ты знаешь тайные тропы! Едем назад, силой заберём Айшет, и будь что будет… Когда доберёмся до моря, я обещаю устроить вашу судьбу!
Он отпустил повод и направил своего коня в сторону посёлка, не глядя более на Алана и не дожидаясь, что тот скажет в ответ. Юноша помедлил немного, потом тряхнул головой и двинулся следом.
Окольными путями они переправились через Мзымту, и спустя час звериными тропами подобрались к дому Хаджи-Даура.
— Теперь сделаем тревогу, — прошептал Иныж. — Твой конь быстрее моей медовеевской лошади… Скачи что есть сил — остальное за мной!
Он поднял пистолет, направил его в небо и спустил курок. В тот же миг залаяли собаки, люди повыбегали из домов — кто-то заряжал ружьё, кто-то седлал коня.
Алан пустил Караша галопом — по краю посёлка, не приближаясь к хижинам, но дав возможность погоне обнаружить себя. Он миновал последние дома и понёсся стремительной тенью вдоль Мзымты — вверх по течению, увлекая преследователей в противоположную сторону от моря. Далеко опередив погоню, он выскочил на речную гальку и промчался по кромке воды, не оставляя следов, а затем рванул прочь от реки, сквозь лесную чащу, вверх по склону — мимо развалин старой византийской крепости Ачипсе, туда, где между колючками и кустами шла едва заметная тропа, широкой петлёй огибавшая посёлок и ведущая назад к побережью. Раз или два вдалеке слышались голоса — он лишь пригибался в седле, уклоняясь от низких веток, летящих в лицо.
Вскоре звуки погони затихли. Склон стал круче, и Алан пустил коня шагом. Солнце миновало зенит, когда он, наконец, приблизился к условленному месту — высоким скалам, обступившим узкий речной каньон. Там он остановился, озираясь по сторонам, и вдруг заметил движение среди ветвей. Через минуту на тропе показалась лошадь Иныжа. Алан напряжённо вглядывался в заросли и… позади кабардинца мелькнула ещё одна лошадь! В седле виднелся знакомый силуэт в синем девичьем бешмете и шёлковых шароварах.
 
* * *
 
Остаток дня они двигались сквозь лесную чащу, окольными тропами через холмистые предгорья приближаясь к долине Лиеш. Обогнули несколько аулов и миновали широкую засеку из поваленных деревьев.
— Берег уже близко, — заметил Алан. — Видать, царские войска появились и в этих местах. Завалы останавливают их, не дают подвезти пушки и провиант.
Иныж не отвечал, кидая хмурые взгляды на срубленные вековые стволы, скреплённые камнями и глиной.
Ближе к вечеру холмы сошли на нет. Впереди показалась зелёная долина с лентой Мзымты, разлившейся широко и изрядно замедлившей ход. В лицо дохнуло влагой. Порыв ветра принёс запах водорослей и моря.
Однако, сколько путники ни подгоняли лошадей, до берега оставался ещё добрый десяток вёрст. Солнце склонилось к горизонту, когда сзади послышался топот копыт. Несколько всадников показалось из леса. С гиканьем и криками они пустились галопом, стремительно сокращая расстояние.
Алан оглянулся и побледнел.
— Погоня! — крикнул он. — Скачите вперёд, я задержу их.
Юноша вскинул двустволку, подаренную Хаджи-Дауром, прицелился и дважды спустил курок. Строй преследователей смешался — две лошади упали, поражённые пулями Алана. Их всадники с криками попадали на землю.
Парень пустился прочь, на ходу заряжая ружьё. Тем временем Иныж сменил его, разрядив в преследователей свою винтовку и пистолет.
— Надеюсь, ты знаешь, куда ведёшь нас, — прокричал Алан. — Иначе нам не сдобровать!
Иныж усмехнулся, осадил лошадь и выпустил новую пулю — один из черкесов упал с лошади и остался лежать на траве.
Конь вынес Алана на пригорок, вдали блеснула полоска моря. Солнце почти коснулось воды — казалось, несколько минут, и оно исчезнет навсегда. Вдруг девичьи пальцы тронули плечо. Окружающие звуки на мгновение стихли, и в наступившем безмолвии юноша услышал мысли Айшет: «Не беспокойся, мы успеем. Главное — выбери свой путь…»
Он развернулся, поднял ружьё, выцеливая врага, и внезапно понял, что преследователи остановились, поворотили коней и отступают назад в лес. В тот же миг из-за спины донеслись голоса и стук подков — незнакомые всадники числом более сотни пронеслись мимо, отгоняя медовеевских черкесов. Несколько человек спрыгнули с сёдел и подбежали к кабардинцу. Тот спешился, шагнул им навстречу… Нездешние лица… звуки чужой речи…
— Иван Фёдорович! Как же вы… Уже не чаяли вас дождаться…
Иныж обнимался с подбежавшими людьми. На его загорелом обветренном лице расплылась широкая улыбка. Он кинул взгляд на Алана, кивнул ему и что-то сказал в толпу. Юноша не понимал ни слова, но он разглядел форму всадников, казацкие папахи на головах. За редколесьем мелькнули стены свежеотстроенного укрепления. Алан переводил взгляд с Иныжа на далёкие синие горы, потом на солнечный диск, висящий над морем…
— Иван Фёдорович, добро пожаловать на мыс Адлер!
Военный в офицерском чине подъехал к толпе. Иныж вытянулся, согнал улыбку с лица.
— Генерал, у меня срочное донесение от командующего кубанской линией, — отчеканил он. — Есть сведения, что убыхи с шапсугами собрались на реке Соча и со дня на день будут атаковать укрепление. Нужно усилить оборону!
Генерал обернулся и отдал несколько распоряжений.
— А кто эти юноша с девушкой? — он устремил взгляд на Алана. — Почему вы без сопровождения?
— Это и есть моё сопровождение, — ответил Иныж. — Третьего дня я с отрядом казаков выехал из Прочного Окопа. На Лабе мы столкнулись с черкесами, и проводник мой был убит. Я отослал казаков назад и на свой страх и риск продолжил рекогносцировку. В горах я встретил этого молодого черкеса, он очень помог мне… Прошу оказать ему радушный приём. Я собираюсь просить командующего направить этого юношу в военное училище — из него выйдет отличный офицер!
Иныж приблизился к Алану и заговорил по-турецки:
— Прости, Алан, похоже, тебе нет пути назад… Едем в укрепление. Так будет лучше — для тебя и твоей будущей жены!
 
* * *
 
Солнце коснулось горизонта и наполовину ушло в море, пустив по воде прощальную красную полосу. Порыв вечернего бриза принёс с гор запах цветущих трав и прохладу снежных вершин.
Поднялись на пригорок, с которого было рукой подать до укрепления. Алан ехал позади. Он придержал коня, окинув взглядом море и горы, подсвеченные последними лучами. Вдруг пальцы Айшет коснулись его руки. Он вздрогнул, обернулся и встретил спокойный уверенный взгляд девичьих глаз. В них была мудрость — принять неизбежное, и сила — поступить вопреки всему…
Он сжал её ладонь — крепко-крепко, а потом улыбнулся и повернул коня прочь от ненавистных стен, увлекая за собой лошадь Айшет.
Раздались крики. Оглянувшись, Алан заметил, как несколько человек подняли ружья, направив их ему в спину. Затем донёсся голос Иныжа. Тот отдал команду, и ружья промолчали.
Алан с Айшет скакали вдоль берега, удаляясь от крепости — наперегонки с Солнцем, почти ушедшим под воду. Отъехав на версту, переправились через речушку, за которой начинался лес. Въехали в чащу, и сумерки немедленно окружили их мечущимися тенями, криками вечерних птиц, шумом листьев в вышине. Вдруг какой-то всадник выскочил наперерез. Алан натянул поводья, кони столкнулись и захрапели, незнакомец вскрикнул и выхватил шашку. Алан потянул ружьё из чехла и замер, не в силах вымолвить ни слова… перед ним был брат, с которым расстались ночью на Лабе.
С минуту молчали, разглядывая друг друга хмурыми взглядами из-под низко надвинутых папах.
— Куда ты везёшь её? — спросил брат.
— Подальше отсюда, — проговорил Алан.
— А сам?
— Я дал слово защищать Иныжа… — прошептал юноша. — Прошу, помоги. Позаботься об Айшет!
— Я наслышан о ваших делах. Твой попутчик убил Хаджи-Даура, когда похищал девушку. Младший Сид-ипа не простит… Ей нельзя назад!
— Знаю, — ответил Алан.
Он повернулся и вытянул руку, указывая вдаль — туда, где солнечный диск только что пропал в морской черноте.
 
* * *
 
Первые выстрелы прогремели в полночь. Иныж с Аланом стояли на бруствере, вглядываясь в кромку леса. Вокруг сновали солдаты, готовясь отражать нападение.
— Ты волен был не возвращаться, — бросил Иныж.
— Я давал слово, — твёрдо ответил Алан.
Заговорили пушки. Залпы картечи рассеяли атакующих черкесов, отогнали их обратно в лес. В свете факелов было видно, как несколько тел остались лежать на земле — в одном из убитых Алан узнал своего брата.
Ни один мускул не дрогнул на лице юноши. Он повернул голову, пытаясь что-то разглядеть на пустынной поверхности моря. В свете луны вдруг мелькнул тёмный силуэт. Плоскодонная турецкая чектерма торопилась прочь от берега, разрезая водную гладь, унося вдаль драгоценный груз — черкесских красавиц, будущих наложниц в богатых гаремах…
«Гром победы, раздавайся!» — затянул кто-то из солдат.
Алан не слышал. В его голове одинокой струной звучали последние слова Айшет: «Прощай! Три дня подошли к концу, и мне пора уйти. Нынче мой черёд…»
«Веселися, храбрый Росс! Звучной славой украшайся…» — нестройный хор голосов подхватил старый екатерининский гимн, заставив эхо тревожно метаться меж крепостных стен.
Алан в последний раз глянул на горы, а затем незаметно спустился с бруствера. Он сжал в кулаке огниво и сделал шаг вглубь укрепления.
Со стороны леса донёсся шум — черкесы снова пошли в атаку. Алан замер на месте, обернулся, выискивая глазами Иныжа, которого поклялся защищать как родного брата. После бросил отчаянный взгляд вглубь двора — туда, где виднелась приоткрытая дверь порохового склада. Он закрыл глаза и на миг вообразил, будто не было ничего, а он лежит на берегу Лабы, раненный в стычке с казаками — истекает кровью и видит сон о празднике Сатеней махуэ, который теперь уже закончен навсегда…
Алан медлил, а одинокая струна всё настойчивей звучала в голове.
 
Звук шичепшина громче, быстрей ритм. Сказитель возвышает голос — скоро финал. Деяния старины, походы героев, история ацанов, черкесов и нартов — всё переплелось в этой песне… Но вот наступает конец, и Сатеней Гуаша покидает эту землю. Она вернётся — как знать, в этом или следующем мире. А пока — остаётся пепел, тихо летящий вниз. Сгоревшим снегом опускается он на разбитые камни, толстым слоем укутывает историю. И затихает. До будущих времён.
Проза. Мистика. Богданов Борис. Прерогатива бога

 
Стояло хрустальное предзимье.
Время терпело. Аркадий Авксентьевич вышел из маршрутки за две остановки до работы: просто пройтись, подышать свежим холодным воздухом.
Листва уже облетела, солнце светило сквозь чёткие, чёрно-белые, выписанные тушью по небу кроны деревьев. Первый ледок похрустывал под ногами.
Навстречу попалась девушка. Кургузая курточка, шапочка в виде кошачьей головы, тонкие не по сезону чулки… Аркадий Авксентьевич старательно отводил глаза, пока она шла навстречу, потом не выдержал, обернулся.
Хороша.
Глядя на точёные ножки, он внезапно понял, что жизни осталось совсем немного. Нет, всего шестой десяток по паспорту, и здоровьем природа не обидела, но всё равно гораздо, гораздо меньше, чем уже прожито!
Конечно, мысли о смерти посещали его и раньше, как тревожат они любого человека с той минуты, когда осознаёт он собственную небесконечность. Но смерть была далеко, где-то за горизонтом, за дальними холмами, за множеством событий, которые ещё не случились. Теперь же она ждала его за одним из ближних поворотов. За первым или за вторым, неважно, но была наготове и улыбалась в предвкушении щербатым ртом. Середину жизни — свой перевал — он уже преодолел, медленно брёл от зрелости к старости, и не было ничего между ним и небытиём, кроме повседневной рутины, пожирающей остатки его времени. Придёт час, он станет прахом, и никто не вспомнит о нём добрым словом и даже не плюнет на могилу. А так хотелось остаться!
Аркадий Авксентьевич сбился с шага.
Ухнуло в ботинки сердце, загудела, задребезжала голова, и сквозь этот дребезг прозвучал в его сознании тихий, но отчётливый голос:
«Боишься умирать?»
В бога Аркадий Авксентьевич не верил, не видел, как сказал классик, необходимости в «этой гипотезе», но в Дьявола, а это был, безусловно, Дьявол, поверил сразу и бесповоротно. К чему бог, если есть Дьявол?
— Конечно… — прошептал он. — Но ведь ты захочешь душу?
«Зачем тебе душа, — усмехнулся Дьявол, — если ты в неё не веришь?»
— Нет, но…
Удивительно, но Аркадий Авксентьевич усомнился! В миг, когда рухнули все его жизненные представления, когда оказалось правдой всё, во что он имел смелость не верить, всплыл скепсис, — якорь, который дан любому образованному человеку для того, чтобы не затеряться и не сгинуть в водовороте жизни.
Дьявол словно прочитал его мысли и проникся сомнениями.
«Не переживай, — сказал он. — Я не стану требовать твою душу, всё равно, есть она или нет. Я просто научу тебя, как прожить дольше».
— Насколько?
«Достаточно, чтобы устать».
— И не будет договора, скрепленного кровью? — не поверил Аркадий Авксентьевич.
«Нет».
— Но почему?!
«Какая разница? — Аркадию Авксентьевичу представилось, что Дьявол пожал плечами. — Считай, что ты выиграл в лотерею. Может такое быть? А теперь слушай…»
 
Можно ли спорить с Дьяволом? Можно, но бесполезно. Дьявол умеет убеждать. Скоро Аркадий Авксентьевич согласился, что его жизнь куда важнее, чем, например, жизни этих вот девиц, которые только и умеют, что мазаться, бегать по ухажёрам да изображать тверк. Даже и сравнивать нельзя, а кто попытается, тот явно замыслил что-то недоброе лично против Аркадия Авксентьевича.
— Чёрт знает что! — выразился Аркадий Авксентьевич в адрес этого злонамеренного типа, громко и не сдерживая чувств.
Встречная бабка, тащившая авоську с картошкой, охнула и перекрестилась.
«Я-то знаю, — с досадой сказал Дьявол, — важнее, чтобы ты знал. Однако, не поминай всуе».
Тут он исчез. Аркадий Авксентьевич освобождено вздохнул: потустороннее присутствие далось ему нелегко. На углу Лермонтова и Щорса он повернул направо. На крыльце училища культуры и рядом толпились юнцы и юницы. Звучали громкие голоса, проскакивали простодушные матерки. Девица в дырявых — и как ей не зябко? — джинсах и заляпанном краской свитере сидела нога на ногу на этюднике, смолила сигарету и покачивала носком изящного и даже на взгляд Аркадия Авксентьевича дорогого сапога. Разноцветные пряди торчали из-под вязаной шапочки.
Чучелко.
— Чего вылупился, дедуля? — поинтересовалась девица и пустила в сторону Аркадия Авксентьевича струю дыма. — Двигай, давай, здесь тебе не богадельня!
Вокруг засмеялись. Аркадий Авксентьевич отвернулся и торопливо зашагал мимо. Вот, значит, как они с ним… Было обидно, но в то же время Аркадий Авксентьевич почувствовал облегчение. Нечего их жалеть, не заслужили.
 
Конец осени и зиму Аркадий Авксентьевич готовился.
В лавке при училище купил набор инструментов для резьбы по дереву, резонно рассудив, что если он научится работать с древесиной, то и с костью как-то справится. Иероглифы, знание о которых вложил в него Дьявол, были сложны, чтобы нанести их, требовалась твёрдая рука и острый глаз. Поначалу Аркадий Авксентьевич хотел набрать чурбачков и дощечек для тренировки в мебельном цехе неподалёку, но передумал. Мебельщики работали с готовым сырьём, на их складе хранилась только сухая — до звона! — древесина. Аркадий Авксентьевич сомневался, что у него появится возможность предварительно просушить кость. Он выбрался в лес и притащил оттуда мокрых сучьев и толстый диск, спиленный со свежего пня.
Каждый день перед сном он пилил и стёсывал, а потом строгал, сверлил и резал, добиваясь безукоризненной точности.
Задача проста. Обездвижить. Вскрыть. Нанести на кость нужные знаки.
И жить!
Он стал задерживаться на работе. Из офиса, с высоты четвёртого этажа, были хорошо видны окна училища культуры, а также студентки, которые занимались во вторую смену. Парней было мало, да они и не интересовали Аркадия Авксентьевича. Для продления жизни, как объяснил Дьявол, девушки подходили лучше. Предназначенные вынашивать детей, они содержали куда больше витальной силы.
Он дожидался окончания занятий, выключал свет и сквозь тёмное стекло выбирал жертву.
Кого-то сразу у крыльца подбирала машина. Большинство ловили маршрутку в двух кварталах за углом или уезжали на троллейбусе. Остальные поворачивали в противоположную сторону и уходили через парк.
Местных девочек-домоседок Аркадий Авксентьевич отбросил сразу, как и тех, кого встречали родители или бой-френды. Он вовсе не хотел привлекать к пропаже своего объекта внимание. Время и ещё раз время, вот что было важно. Хотя бы сутки, чтобы подготовить жертву и скрупулёзно провести ритуал, иначе не стоило и решаться.
По размышлению он забраковал кандидатуры и тех девушек, что разъезжались на общественном транспорте. Слишком много свидетелей, трудно подготовить похищение и отход.
Оставались те, которые уходили через парк.
Аркадий Авксентьевич перешёл к третьему пункту плана. Следовало вызнать про этих девиц всё: где живут, как добираются до дома, чем увлекаются, ходят ли куда-то в выходные — или сидят по квартирам. Есть ли друг, приятель, молодой человек, который может вмешаться в самый ответственный момент и испортить дело. Если есть, то следовало провести такое же исследование и в его отношении. Или их, если девица водила знакомство более чем с одним ухажёром.
Дознание заняло всю зиму и половину весны.
Аркадий Авксентьевич не удивился, обнаружив, что лучше всего для его целей подходит та самая юница, что обозвала его «дедулей». «Рваные штаны»: так — с долей мстительности — он обозначил её для себя.
Хотя какое там лучше всего, она подходила идеально! Была Рваные штаны не местная, приехала откуда-то из райцентра и, видимо, с роднёй не ладила. Выходные она проводила в городе, ни разу не съездив домой. Значит, хватятся её не скоро.
Жила Рваные штаны на окраине, снимала комнату в железнодорожной слободке, в частном секторе, у тихих местных алкашей. С этой стороны Аркадий Авксентьевич тоже не ждал особенных препятствий.
Хахали не удерживались при Рваных штанах больше месяца, это Аркадий Авксентьевич выяснил путём осторожных расспросов. Уж больно характер у будущей жертвы был вздорный, так себе характерец; Аркадий Авксентьевич успел испытать его на себе. Значит, он сделал верный выбор, значит, так тому и быть…
По воскресеньям Рваные штаны отправлялась на пленер, в лесополосу, которая начиналась сразу за старой одноколейкой. Выбирала место посуше и малевала: сосны, кусты, синеву неба за сеткой ветвей, старые пакгаузы и склады вдоль железки…
В одном из этих заброшенных строений Аркадий Авксентьевич устроил нору. В первую очередь поставил хороший замок от бомжей и мальчишек, затем расчистил подвал, а подвальные окна, напротив, забрал снаружи грязными досками, а изнутри изолировал толстым пенопластом и тряпками. Выбрал время и сколотил из старых поддонов полустол-полутопчан. Расставил в нужных точках свечи, обычные, из магазина. На вопрос, не поискать ли специальных чёрных, Дьявол рассмеялся: предрассудки, мол.
Весна вступила в силу, тропинки подсохли, в лесу терпко пахло молодой листвой, а еловые лапы приросли нежными фисташковыми стрелками. Ждать дальше было нельзя, он и так затянул дело сверх возможного предела, а скоро наступит лето, и студентки поразъедутся кто куда. Да и не скрыться на каникулах от вездесущих мальчишек, не сохранить тайну…
Вечером перед ритуалом Аркадий Авксентьевич не находил себе места. Имеет ли он право на то, что задумал? Вернее, не так, откуда у него подобные права, это понятно изначально, но может ли он себе позволить? И даже совсем иначе, позволить-то может, раз решил уже, но простит ли он сам себя? И как станет жить, если не простит?
Мысли кружились в голове, одно сомнение тянуло за собой другое. В руках его оказался нож. Аркадий Авксентьевич крутил его в пальцах, следил за отражением лампочки на узком лезвии. Потом его внимание привлёкло древесное корневище, которое он принёс недавно из лесополосы…
Работа притушила беспокойство, Аркадий Авксентьевич увлёкся и пришёл в себя далеко за полночь.
…В окружении стружек и обрезков на тумбочке перед ним стоял бюстик. Острые рожки выглядывали из путаницы корней, горбатый нос повис над тонкогубым, искривлённым ухмылкой ртом. Глубоко запавшие глаза смотрели испытующе и с некоторым недоверием. Дьявол! Именно таким представлял его Аркадий Авксентьевич во время их беззвучных бесед. Ты говорил о душе? — будто бы спрашивала фигурка. Ты боялся за неё? Ты всё равно проиграешь, есть у тебя душа или нет. Если есть, она будет моей безо всякого договора. Если нет, тебя настигнет примитивное людское наказание. Но я всегда выполняю обещания, и тебе выгоднее поверить.
Зачем ты сомневаешься?
От долгого вглядывания, от напряжения навернулись слёзы на глаза, и Аркадий Авксентьевич сморгнул. Очарование пропало, стали видны огрехи. Здесь царапина, там шероховатость, а вот тут — заусеница. Но всё равно, занятная получилась вещица. Даже людям показать не стыдно…
 
В слободку Аркадий Авксентьевич приехал первым трамваем, с озабоченным видом, но не торопясь, пересёк два ряда домов, миновал заброшенную водокачку и свернул в лес. Последние жилища скрылись из виду, и Аркадий Авксентьевич резко свернул в кусты.
Чучелко всегда проходила здесь. Из зарослей ольхи и ивы, где прятался Аркадий Авксентьевич, хорошо просматривались и дорога, прорезавшая лесополосу насквозь, и поворот на тропинку, уводившую к развалинам. С понедельника Рваные штаны тусовалась в развалинах, и удобнее ждать её там, но зачем рисковать?
Аркадий Авксентьевич был настороже, но всё равно пропустил момент, когда его цель появилась на дороге. Хоп! — и вот она рядом, почти у поворота.
Ярко-красные губы, жирная синева теней вокруг глаз, воронье гнездо на голове, — первое, что как обычно бросилось в глаза. Потом Аркадий Авксентьевич заметил толстый вязаный свитер, который выглядывал из-под брезентовой ветровки, и вполне приличные джинсы. Рваные штаны с независимым видом шлёпала по бетонке разбитыми кроссовками.
Она добралась до тропинки и свернула. Аркадий Авксентьевич дождался, когда девушка почти скроется среди деревьев, и двинулся за ней, лесом, параллельно тропинке.
Выяснилось, что подготовился он плохо. Было неудобно. Кулинарный топорик в боковом кармане куртки норовил выпасть, его приходилось придерживать локтем. Корни и рытвины лезли под ноги, отвлекая от мелькающей за стволами фигурки. Аркадий Авксентьевич прибавил шагу — и чуть не налетел глазом на острую ветку.
Постепенно он приспособился.
Рваные штаны шла быстро. Всё-таки, она оправдала прозвище: под коленями джинсы зияли дырами. Мешковатая ветровка не смогла скрыть хорошей фигуры Рваных штанов. Ноги были стройными, спина прямая, хотя тяжёлый этюдник и матерчатая сумка через плечо гнули девушку влево.
Вот только бёдра подкачали, узковаты.
Трудно рожать будет, отметил Аркадий Авксентьевич. Хотя, чего это он? Зачем ей рожать? Рожать ей не нужно.
Открылась заросшая травой полянка, по её дальнему краю тянулись две ржавые полосы: останки одноколейки. Сквозь заросли виднелась стена красного кирпича с провалами окон.
Рваные штаны остановилась в центре поляны, у старой, кривой, обезображенной наростами берёзы. Поставила этюдник, прикнопила бумагу, наклонилась, принялась рыться в сумке.
Пора!
Топорик словно сам ткнулся в ладонь. Аркадий Авсентьевич выскочил из кустов и длинными шагами понёсся к девушке.
— Стой, козёл старый!
Рваные штаны внезапно выпрямилась и повернулась лицом к Аркадию Авксентьевичу. Глаза её блестели от слёз, тушь потекла, прочертила по щекам дорожки, губы плясали. В руке её прыгал… газовый баллончик!
— Не трогай меня, гад! — закричала она надтреснутым голосом. — Я давно за тобой слежу, от маршрутки. Не подходи, плохо будет!
Она боялась! Чёрт побери, как же она боялась, но пыталась нападать. Глупая маленькая девочка, придумавшая, что она уже взрослая.
«Время пришло, — прорезался в голове Дьявол. — Бей! Чего ты ждёшь?»
Дьявол… Аркадий Авксентьевич вдруг представил его портрет, который сделал вчера собственноручно. Дьявол не зря ухмылялся, Дьявол всегда честен. Людское наказание настигнет его в любом случае. Он станет диковиной пенитенциарной системы. Его будут таскать на ведомственные симпозиумы и конференции — в крепкой стальной клетке. Маньяк-расчленитель, сто лет за решёткой. И не дохнет, сука! Тюремные медики защитят на его материале несколько кандидатских или даже докторских. Только что ему радости в таком долголетии?
Аркадий Авксентьевич примирительно развёл руки в стороны.
— Вы ошибаетесь, девушка, — сказал он. — Я художник, ищу материал для работы.
— Врёшь! — Рваные штаны сделала шаг назад. — А это?
Она ткнула пальцем. Аркадий Авксентьевич скосил взгляд: из его расстёгнутой куртки выглядывала улика — рукоятка топорика.
— Это топор, — честно признался Аркадий Авксентьевич. — Я по дереву работаю. Мне вот нужно…
Глазами он указал на причудливый нарост на стволе берёзы у девицы за спиной.
— Чем докажешь?
А, правда, чем? Аркадий Авксентьевич в смущении повёл плечами: в бок кольнуло. Он медленно сунул руку за пазуху и извлёк из правого бокового кармана… вчерашнюю деревяшку! Разве он брал бюстик с собой? Как он туда попал?
— Вот, пожалуйста.
Рваные штаны быстрым движением схватила фигурку и отскочила назад. Глаза её округлились, кажется, она на миг забыла и про баллончик, и про угрожающую ей опасность.
«Ну же!» — подбодрил Дьявол.
«Брысь!» — холодея от собственной наглости, приказал Аркадий Авксентьевич.
«Тварь ты дрожащая», — хмыкнул Дьявол и пропал.
Девица не заметила этого безмолвного разговора. Она крутила бюст Дьявола в руках, ощупывала и чуть не обнюхивала.
— Круто. У вас такое ещё есть? — наконец сказала она. — Это надо НикРому показать.
— Кому? — удивился Аркадий Авксентьевич, отметив мимоходом это «вас».
— Ну… Николаю Романовичу, нашему скульптору, ну, преподавателю скульптуры то есть, — ответила Рваные штаны. — У вас выставки были уже? Персональные? Он поможет, если что.
 
Отличнейшая оказалась тусовка: художники, реставраторы, декораторы, скульпторы. Они приняли Аркадия Авксентьевича с распростёртыми объятьями, особенно когда узнали, что он не собирается торговать своими работами на рынке и отбивать у них клиентов. Выставочные вещи не в счёт, это для вечности.
Николай Романович частенько посещает Аркадия Авксентьевича. Им есть о чём поговорить под водочку: о секретах мастерства, об авторском взгляде на мир и о блаженстве, что охватывает тебя всякий раз, когда в волнах золотой стружки родится под резцом новое, невиданное, почти живое. Иногда вместе с ним заходит Лариска — Рваные штаны. С полным основанием, ведь это она открыла для мира нового художника. Бывает, она бросает на Аркадия Авксентьевича задумчивые, оценивающие женские взгляды. Когда думает, что он не видит.
Дьявол не беспокоит и не напоминает о себе. Он не обидчив и, похоже, не собирается наказывать Аркадия Авксентьевича за отступничество. Это объяснимо. Епархия Дьявола — искусы и награды. Кары — забава людей.

 
 
Поэзия
Дешико Виктория
 
Он не прошел отбор...
 
Он не прошел отбор в Х-Фактор,
Он не прошел отбор на танцы.
С ним не подпишутся контракты
За место на обложке глянцев.
Под домом юные принцессы
Не будут ждать его ночами,
И не напишут в жёлтой прессе,
Что с ним моделей замечают.
 
Его не снимут в клипе видном,
Не позовут вести награды,
Не будут дети-инвалиды
Благодарить его за радость
Благотворительных концертов
С его участием возможным.
Не пригласят его на сцену,
Да и в кинематограф тоже.
 
Он не споёт дуэтом с дивой
Эстрады, признанной народом,
Не переедет на Мальдивы
От украинской непогоды.
Ему не светят миллионы
Из сундуков кредитных банков.
Не перестроятся гормоны —
Он не прошел отбор в Х-Фактор.
 
В костюме стареньком измятом
Он будет ездить на работу,
Чтоб от зарплаты до зарплаты
Себе откладывать на что-то.
Детей тихонечко тиранить,
Питая ненависть к супруге,
Мечтающей о ресторанах
И о частицах тел упругих.
 
Внутри холодных серых будней
Ругать правительство до века,
Раздолбывающее судно
Талантливого человека.
Что не отдали на английский
Его родители с манежа,
Что жизнь — отстой, и только виски
Его спасает. И конечно
 
Он будет продолжать трансёрфить,
В удачу верить незабвенно.
Когда-нибудь ведь славы морфий
Его настигнет непременно,
Но это после. А по факту —
Неделя отдыха за счастье.
Он не пошёл отбор в Х-Фактор,
Ведь он не заходил на кастинг.

Kак в лучших мультиках Диснея
 
я, знаешь, справлюсь, я посмею
впустить в свой мир мечтаний стаю
и созерцать в блаженной дрёме,
когда Морфей зайдет на пост
 
как, словно в мультиках Диснея,
полы мне птички подметают
и чайник бегает по дому
и звать тот чайник — миссис Потс
 
как фея с крыльями из перьев
рядит меня на бал чудесный
в коллекции последних марок
дизайнеров Прет-а-порте
 
и вдруг ко мне вернулась вера
и с ощущениями детства
лечу к своей имперской паре
я танцевать убойный степ
 
краб дирижирует оркестром,
поют животные и рыбы,
семья пытается вмешаться,
колдуют ведьмы при луне,
 
а я стою на лобном месте,
как бриллиантовая глыба
и излучаю струны счастья —
и статный принц стоит при мне.
 
и всё закончилось отлично,
весь пазл воссоединился:
все стали добрыми в округе,
корабль выплыл на закат
 
проснусь… и сказочные птички
на шею вывесят монисто,
и свечка заиграет фугу,
и спляшет под неё треска

 

Зима Ольга 
 
***
 
Разреши мне испачкаться в звездах,
Трогать волны полночной реки,
Одинокому, хмурому, взрослому,
Вновь ребенком мне стать помоги.
В тучах видеть коней, на рассвете
Замереть, позабыв имена,
Повстречаться с мечтою о лете,
Что глядит на меня из окна.
С синих глаз, что пылают отважно,
Или с волн златокудрой души
Прилетит мой кораблик бумажный,
Он с пропавшего детства спешит
Принести той воды, что напиться
Я не смог, не успел, расплескал!..
Я не знал, что мечте время сбыться,
И найти рядом то, что искал.
 
Ула Сенкович
 
***
 
звонко, нежно и послушно
пели под руками струны.
разрывали скуку будней,
заплетали сети-цепи
и манили тайной сердце,
обещали простодушной
показать дорогу к счастью.
звали страстно,
звали звучно,
многословно и медово,
из тумана слов манящих
выстилали путь мечтою...
взять любовь совсем не трудно,
позови — она ответит
и придет, чтобы наполнить
светом тех, кто жизни жаждет...
только как ее удержишь,
если не имеешь сердца?
в оболочке, где нет жизни,
чем заполнишь пустоту?
 
Губина Наталья

***
 
Маски все в беготне
сброшены.
Кем я был в твоём дне —
прошлое.
Поворот головы,
оклики
не изменят, увы,
облика.
Я, как есть, пред тобой
падаю
и за честный лишь бой
ратую.
Фальшь улыбок оставь
зрителям,
и без них я, представь,
мнителен.
Разломлю своё я
надвое:
много для дурачья
надо ли?
А во мне больше нет
голода
до ночных оперетт
города.
Роли кем-то слепым
розданы.
Ну, а стать здесь иным
поздно ли?
Я кругами вокруг
плавными,
чтоб не выболтать вдруг
главного.
Образ что выбирать?
Познано…
Лишь тебе мне играть
послано..

 

 
 
Поэзия

 
Зима Ольга
 
Мои корабли
 
Как сказать обо всем, что вскипает в крови?
Чтоб летели и плыли мои корабли!
Как тот мир очертить,
Где живет моя боль?..
 
Там я счастлив с тобой.
 
Где найти мне причал для моих кораблей,
Чтобы бились в корму волны южных морей?
Как построить тот Город,
Что умер давно?..
 
Это просто кино.
 
Тесен мир без Любви и без сказок о Нем,
Всё мы знаем, слепцы, но давно не живем.
«Город жив, Город мертв!» —
Покричит воронье…
 
Улыбнется мое
Солнце.
 
Argentum Agata 
 
Не открывая сути
 
Не открывая сути,
Прячем глаза подальше.
Будем или не будем
Дальше ходить средь фальши?
 
Будем любить притворно
С ненависти приправой?
Пусть там кому-то больно,
Главное, мы-то правы.
 
Правы? Так жить охота;
В скомканном лабиринте
Судеб всегда кого-то
Тихо так отодвиньте.
 
Главное — чтоб с улыбкой,
Главное — с наcтроеньем;
Если проявишь гибкость, —
Будет с тобой везенье.
 
И до того момента,
Как приоткрыться сути, —
Сможете — так беспечно
Недособою будьте.
 
В мире полупритворства
Хватит на всех обмана.
Часто не рано — поздно
Ранит осколком правда.
 
Проза. Фантастика. Хохолова Александра. Третьи дети

Рассказ вошел в шестёрку финалистов литературного конкурса "Креатив"
 
«Директор музея-института изучения генетических технологий атамосов. Звучит красиво, не значит ничего», — думал про себя Фим, ставя больные, распухшие ноги на самодвижущую пешеходную дорожку подземного хранилища. Его старые руки, изуродованные артритом, сжимали букет йолл, нежно-синих колокольчиков, самых красивых цветов Пограничья.
— Бодя! Давай за мной. Прыгай, не бойся! — позвал Фим или дедуля Фим, как его все теперь называли в поселке, своего младшего брата.
Пугливо переступая копытцами, тряся бесчисленными складками кожи, Бодя попятился подальше от дорожки.
— Ну, давай же, горе мое. Давай, быстрее! А то уеду, и ты останешься здесь один со старыми тетками!
«Старыми тетками» Фим называл всех женщин поселка, вне зависимости от возраста. Однако в этих словах была большая доля правды — даже самой молодой из них уже давно перевалило за пятьдесят стандартных. Да и имён он их не помнил, если честно. А если ещё честнее, то не знал и знать не хотел.
Испугано хрюкнув, Бодя прикрыл узенькие глазки-щелочки и запрыгнул на дорожку. «Теток» он боялся больше всего на свете. И не зря. В тяжелые для Эктралоки голодные годы всех свинопсов на планете, кроме Боди, съели или продали межпланетным перекупщикам мутантов. С тех пор прошло немало лет, но атрофированными мозгами Бодя все равно помнил, как мать вытаскивала его, обливаясь слезами, из-под острого ножа своей соседки.
Два брата, Фим и Бодя, старик и старый свинопес, отправились в недолгое путешествие по опустевшему хранилищу атамоских реликвий. Коллекция кремнийорганических мхов и лишайников, несколько контейнеров — систем автономного жизнеобеспечения эмбрионов, вот практически и все, что осталось от богатейшего собрания редкостей 44 сектора. Братья сошли с дорожки в огромном зале, где когда-то находилась вторая по величине в секторе коллекция «спящих красавиц». Так называли помещенных в стазис-саркофаги прекрасных женщин, которые атамоские правители в давние времена похищали с планет, населенных людьми, для пополнения своих гаремов.
Теперь здесь пусто. Вместо нескольких сотен саркофагов лишь грязные пятна.
Старик и его спутник прошли вглубь зала. Было темно, но они уверенно шли к белому светящемуся кресту, нарисованному на полу. С трудом нагнувшись, Фим положил в центр креста маленький плоский кристалл. Аджит — редкая и очень дорогая по нынешним временам вещь на Пограничных Планетах. Фим активировал аджит, и на его месте возникло голографическое изображение девушки в полупрозрачных одеждах, заключенной в саркофаг. Её глаза были точь-в-точь цвета колокольчиков, принесенных стариком, волосы ниспадали до земли черной волной, а на губах играла нежная, как солнечный зайчик, улыбка. На вид ей едва исполнилось четырнадцать, но старик знал, что родилась эта красавица за несколько тысячелетий до его появления на свет.
— Смотри, Бодя. Это Йолла. Я тебе о ней рассказывал. Вот тут стоял ее саркофаг. Они… Они забрали ее. Я даже не успел попрощаться.
Свинопес жалобно заскулил и спрятался за ноги старика.
— Старый олух, а все туда же! — раздался из темноты скрипучий смех.
Фим вздохнул, положил перед голограммой букетик синих цветов и обернулся. Женщины… Глава поселка и старосты улиц. Все стары и безобразны. От свинопса их отличает только хождение на двух ногах, а так, всё у них, как и у него. Лысые головы, разбухшие лбы, обвисшие уши, глаза-щелочки и многочисленные складки жира по всему телу. Это последствия употребления цирция — дешевого энергетического напитка, завозимого на Эктралоку из Центра.
— Думали, ты уже на месте, дедуля Фим, включил установку. Мы вернули тебе аджит, но можем ведь и обратно отобрать! — с неприкрытой угрозой сказала старику одна из уродин.
— Сначала посмотрите на них, — попросил старик. — Подумайте хорошенько. А потом…
— Суп с котом, вернее, со свинопсом. Я, кстати, знаю отличный рецепт! — засмеялась глава поселка. — Пошли, покажешь нам «третьих» детей.
***
— Это они?! О, боги! Дедуля Фим, неужели больше никого не осталось?
— Поищите сами, если не верите.
Своим видом старый Фим выражал сакраментальную фразу: «А я вам говорил!»
Женщины притихли. На них было жалко смотреть, после того, как старик «представил» им «третьих» — эмбрионы человекоподобных существ, с черными кривоногими телами, мертвенно-бледными морщинистыми личиками и клоками седых волос на остроконечных головах.
— Что написано на контейнере? — дрожащим голосом спросила у Фима староста четвертой улицы. — Инструкция?
Фим присмотрелся к серебристым бабочкам, «летевшим» по краю прозрачного бака. Их крылья состояли из едва различимых иероглифов.
— Стихотворение…
 
Я черный дар
из океана света
тому, кому я нужен.
 
— А дальше?
— Не могу перевести. Да и толку в древних стихах? Вы поняли, что ИХ нельзя «оживлять»?
К удивлению старика, женщины молча мялись на одном месте.
— Да вы что, тетки?! Вспомните, чего натерпелись из-за «первых» детей, а уж на что те были умны и красивы. Вспомните, как намаялись со «вторыми». Вокруг города столько могил — палку нигде не воткнешь! Мы даже в парке их хоронили. Забыли?! А эти… Я даже не уверен, что это люди. Они кремнийорганики. Понимаете, насколько это может быть опасно?
— «Первые» дети тоже не были людьми, — попыталась поспорить с Фимом одна из старост.
— «Первые» дети были атамосами, — не согласился старик. — Атамосы такие же люди, как и мы, просто нас они за людей не считают. В далеком прошлом, еще до Кланов, наши предки были их рабами.
Женщины заплакали. По обвисшим щекам покатились красные от цирция слезы.
— Ты мужчина, дедуля Фим, тебе не понять. Мы не хотим быть одни. Дай нам детей. Хоть бы и таких.
Старик устало махнул рукой. Что докажешь старым дурам?
— Тебе нужно время, Фим? — спросила глава поселка.
— Три стандарто-часа до окончательного формирования.
— Жди нас, мы придем. Сколько их?
— Мало. Хватит лишь половине. Так что договоритесь между собой, чтобы не было таких драк, как когда «вторых» делили. Хорошо?
— Как получится…
Когда женщины ушли, Фим активировал процесс завершения формирования эмбрионов и отправился готовить обед себе и брату.
Уже многие годы основной едой на Эктралоке были лепешки из патантовой муки и цирций, к которому местные жители пристрастились несколько десятилетий назад. Цирций превратил мужчин Эктралоки в свинопсов, а женщин в бесплодных уродов. Напрасно Фим объяснял, что продажа цирция — это спланированная акция секторальных властей по сокращению численности населения планет Пограничья. «Мягкий» геноцид. Ему не то чтобы не верили, но… всем уже было всё равно.
Старик Фим напек на старой лабораторной печке лепешек, взял упаковку цирция для Боди, антигравитационный стульчик, несколько старых институтских мемристоров и отправился обратно в зал «спящих красавиц».
— Знаешь, Бодя, — говорил он по пути брату. — А я ведь был уверен, что «первые» дети всё изменят. У них не было зависимости от проклятого цирция, и те из них, кто все-таки выпил его из любопытства, не подвергся мутациям. Всеми науками интересовались ребятишки, занимались спортом. Пусть мы умрем, думал я — они будут жить на Эктралоке, исправят наши ошибки. Мы до сих пор живы, а вот они — сгинули.
***
Их «оживили» около сорока стандарто-лет назад.
Контейнеров с атамоскими эмбрионами на институтских складах хватало, на них не претендовали ни Шогайя, ни Секторальный Союз Негоциантов, так что всем желающим досталось по ребенку, а то и по два. Все были счастливы.
Дети росли красивыми и крепкими. У них была смуглая, слегка «позолоченная» кожа, волосы цвета темного золота, голубые или зеленые глаза. То, что они были атамосами, никого не волновало — ни усыновивших и удочеривших их женщин, ни их самих. Союз Негоциантов организовал для «первых» бесплатное обучение и креативные кружки по интересам.
Фим был против. Он говорил женщинам: «Опомнитесь! Союз Негоциантов уничтожил мир, в котором мы жили. Как вы можете им доверять? Давайте сами учить и развлекать детей. Заодно освежите пропитые мозги». Но женщины отвечали: «Ты не мать — тебе и не понять. Своих заведи — потом указывай, а у наших детей должно быть самое лучшее».
Обучение закончилось. На Эктралоку прилетели вербовщики из фешенебельных публичных домов Хинси, Каприи, Нимфад-аль-Дада. Они сказали «первым» детям: «Вы особенные, а ваши приемные матери — жалкие неудачницы, они потащат вас в пучину нищеты за собой. Торговать своим телом — право каждого свободного человека, а в 44 секторе свободны все, кроме потомственных рабов. Эктралока — помойная дыра. Лучше сдохнуть в Центре, чем жить в Пограничье».
Две трети детей улетели вместе с вербовщиками. Женщины пытались им помещать, но Негоцианты прислали военизированный отряд охраны правопорядка. Треть детей не стали слушать ни вербовщиков, ни своих матерей и полетели на Шогайю — последнюю атамоскую планету 44 сектора. Как чистокровные атамосы, они имели право на шогайское гражданство. Так они думали. Однако на Шогайе посчитали, что «дети из контейнера» не достойны называться настоящими атамосами, и не только потому, что много якшались с людьми. Дело в том, что на контейнере «первых» стояла надпись «Запасные части». Их предназначением было стать источником донорских органов для давно умерших атамоских правителей. На Шогайе это знали, и поэтому по прибытию на свою историческую родину, в соответствии с древними атамоскими законами, всех детей распределили по медицинским учреждениям в качестве подопытных.
Вот и все, что было известно в институтском поселке на Эктралоке о судьбе «первых».
Про «вторых» детей старику не хотелось и вспоминать.
 
Возьми
мою силу,
отдай
свою боль…
 
Кто может забрать проклятую боль?
Как только Фиму удалось перевести следующую строфу на контейнере «третьих», память сыграла с ним любимую злую шутку. Напомнила о том, что случилось двадцать лет назад, когда к нему, последнему хранителю сокровищ научного института, пришли глава поселка и старосты улиц.
— Мы хотим детей, дедуля Фим, — сказали они с порога.
— Катитесь в ад к айшарам, — посоветовал им старик.
— Мы так не думаем, — ответили женщины. — Скорее всего, на встречу с айшарами отправится Бодя, а мы ему в этом поможем.
Пришлось уступить.
«Вторые» дети оказались меднокожи, черноволосы и черноглазы. На их контейнере была вырезана загадочная надпись на древнеатамоском диалекте: «Бесконечная река». «Вторых», в отличии от «первых», было мало, и в поселке дошло до смертоубийств за право обладать ребенком.
Уже к шести-семи годам стало ясно — «вторые» дети растут карликами, а еще их невозможно научить читать и писать. Они отказывались носить одежду, предпочитали днем спать, а бодрствовать ночью, имели ограниченный словарный запас, но были приветливыми, добрыми и ласковыми. Если «первые» дети Бодей откровенно брезговали, то «вторые» его любили, играли с ним, никогда не обижали, подкармливали и защищали от нападок своих матерей. К цирцию «вторые» дети не стали прикладываться даже из любопытства, хотя Союз Негоциантов и завез на планету цирций-колу — напиток, разработанный специально для детей Пограничья.
В девять лет «вторые» дети все как один поднялись и ушли жить в вырытые ими пещеры за поселком, где у чахлой речушки сохранились остатки лиственного леса. Сухие листья деревьев «вторые» научились перемалывать в муку и пекли на раскаленных камнях твердые тонкие лепешки. Фим как-то попробовал такую лепешку. Она показалась ему на вкус, как древесная кора, но «вторые» и Бодя ели их с удовольствием.
А потом «вторые» дети сами стали рожать детей. Срок беременности длился около половины стандарто-года. Рожали по шесть младенцев за один раз. Женщины в поселке очень обрадовались — ну, как же, внуки! Есть, кого окружать любовью и заботой, рук бы хватило. Однако новые поколения прожили не более двух лет. Когда на Эктралоке наступил затяжной холодный период, дети детей стали умирать.
Ничто не помогало. Ни дорогостоящие тинзорские лекарства, ни теплые одеяла из шерсти каприанских стинов, закупленные на последние сбережения, ни самые лучшие обогревательные приборы, из-за которых поселок влез еще в большие долги у Негоциантов. Малыши уходили из жизни тихо, едва слышно поскуливая, гладя тоненькими пальчиками мокрые от слез, безобразные лица бабушек. Бодя выл над каждым детским тельцем. Женщины сначала били его за это, а затем выли вместе с ним.
В отчаянии Фим решил обратиться к другу молодости, лучшему на Дальних Планетах врачу, не принадлежащему к человеческой расе. Врач прилетел на Эктралоку тайно, рискуя жизнью и свободой. Таким, как он, путь в Пограничье закрыт под страхом смерти или каторжных работ. Доктор ничем не смог помочь, лишь облегчил путь в лучший мир тем, кто сильно страдал, но он рассказал старику Фиму историю, которая пролила свет на происхождение «вторых» детей.
Где-то на периферии Дальних Планет есть незаселенная планета Мугенгава. На планете — один единственный материк, поросший тропическим лесом. Через леса течет полноводная река с многочисленными притоками. По берегам вырыты пещерные города. В них более тысячи лет назад жил маленький мирный народец, который полностью истребили то ли атамосы, то ли кто-то другой. Доктор предполагал, что всему «виной» быстрая сменяемость поколений у жителей Мугенгавы. Это делало их ценными и незаменимыми объектами для научных экспериментов. Мугенгавцев вывозили с планеты все, кто только мог до нее добраться, и, в конце концов, там не осталось никого.
— Ваши дети, скорее всего, последние из своего рода. Они не могут размножиться вне лабораторных условий, потому что им не подходит климат Эктралоки. Советую тебе, Фим, подготовить своих женщин к тому, что все — и малыши, и их родители, скоро умрут. Не в эту зиму, так в следующую. Не в следующую, так…
Всё произошло, как сказал врач. Когда потеплело и зазеленели деревья, «вторые» дети снова пошли к реке, снова родили детей, которые не смогли пережить холодов. И снова был плач, и непрекращающиеся похороны в поселке. И так повторялось несколько раз, пока в одну зиму «вторые» не умерли все. Долго еще Бодя бегал по пещерам, искал, звал своих друзей, а женщины обсуждали самые фантастические идеи, как можно было спасти «вторых», вплоть до того, чтобы похитить у Негоциантов корабль, заправленный топливом для дальних перелетов, и увести детей на их родную Мугенгаву. Постепенно все забылось, стерлось, боль улеглась. И вот опять! Опять старые бередят душевные раны себе и Фиму, призывая новый ад на свои лысые головы.
Сам Фим никаких детей никогда не хотел. Вернее хотел, но только от Йоллы.
Его одержимость Йоллой началась со школьной экскурсии в музей института. Юный Серафим Харпенко отдал «спящей красавице» своё сердце в тот самый миг, когда впервые заглянул в ее синие глаза. Он просыпался с именем Йоллы на губах и засыпал, видя ее в своих грезах. После школы Серафим пошел учиться на технические курсы при институте и через три декады он уже работал там наладчиком лабораторного оборудования за нищенскую зарплату. А еще он самостоятельно стал изучать древний атамоский язык, мечтая в будущем раскрыть тайну саркофага, «оживить» Йоллу и поговорить с ней на понятном ей языке. Он уже себе такого намечтал, но…
— Открывать саркофаги «спящих красавиц» может только их владелец, хозяин гарема. Они настроены на его мозговые волны и генетические маркеры, — объяснили семнадцатилетнему пареньку ученые. — Хозяин давно мертв. Если попытаться «взломать» саркофаг — человек внутри погибнет от отравления неизвестными в современном мире веществами.
Когда-то, еще при Кланах, делались попытки искусственно воссоздать «код» и открыть саркофаги с живыми реликтами, но финансирование разработок в этом направлении прекратилось с приходом к власти в секторе Союза Негоциантов. Теперь институт просто хранил «спящих красавиц» до лучших времен, которые, наверное, не наступят уже никогда.
Серафим покинул Эктралоку с единственной целью — облететь все планеты, где имелись коллекции «спящих красавиц» и собрать сведения, касающиеся возможности безопасного открытия саркофагов. Где ему только не пришлось побывать. На Хинси, Каприи, Хомри-Порте, Тамрате, Тинзоре, Нимфад-аль-Даде, Нефере, Даблате, Шогайе. Легче сказать, куда он не летал. И кем только не пришлось работать Серафиму, чтобы иметь возможность оплачивать свои путешествия: уборщиком костей и крови на Арене Разбитой Луны, контрабандистом кайренита, полировщиком чешуи в рептилоидных салонах красоты, санитаром на тинзорских виманпурах. Но все его усилия оказались напрасными.
С родной планеты, тем временем, стали приходить тревожные вести. В рамках декланизации на Эктралоке уничтожались памятники и мемориалы, относящиеся к Эпохе Кланов, а потом при попустительстве секторальных властей разграбили основанный при Кланах научно-исследовательский институт. Нет, конечно, всё было сделано цивилизованно. Организовали аукцион по продаже ценностей из музея-хранилища. Средства, вырученные от него, направили на благие цели — на мероприятия по уменьшению употребления цирция жителями Пограничья. После аукциона на упаковках цирция появились надписи: «Цирций опасен для вашего здоровья», «Цирций замедляет умственное развитие у детей» и «Употребление цирция приводит к бесплодию и тяжелым мутациям». Когда Серафиму удалось добраться до Эктралоки, все уже было кончено. Почти весь институтский фонд атамоских реликвий был распродан.
«Спящих красавиц» покупали, в основном, из-за стазис-саркофагов, сделанных из ценных материалов. Многие нетерпеливые покупатели приказали опустошить свои приобретения прямо в зале. Сотрудники института с ужасом наблюдали, как выброшенные из саркофагов тела бьются в судорогах на полу, исходя кровавой пеной. Была ли среди тех несчастных Йолла или ей «повезло», и ее целую и невредимую увезли на неизвестную планету в какой-нибудь частный музей — Серафим этого не знал. Он гнал от себя черные мысли о том, что Йоллы больше нет, ее хрупкое тело сожжено в институтском крематории, а пепел развеян над Эктралокой.
Прежний директор института (чьей внучатой племянницей приходилась нынешняя глава поселка) уверял, что Йолла жива, но при этом отводил в сторону глаза. Может, просто жалел молодого парнишку и говорил ему то, что тот хотел услышать.
***
Цветы, которые Фим Харпенко положил к ногам Йоллы, стояли в еще теплой каменной вазе небесно-синего цвета, недавно напечатанной на атамоском принтере. Кто-то из женщин позаботился о букетике колокольчиков, а Фим даже не подумал об этом. Совсем старый стал. Скорей бы уже пришла смерть, только бы сильно не мучила… И все-таки интересно, кто из этих заплывших жиром старух умеет так лихо управляться с музейным экспонатом? А впрочем, какое Фиму до этого дело?
Разложив принесенный с собой стульчик, старый Фим уселся на него. Покормил свинопса лепешками, дал попить цирция и тот вскоре заснул. Фим долго смотрел на голограмму Йоллы, пока она не стала расплываться перед глазами. Потом включил на мемристоре звук и стал искать в старых институтских записях что-нибудь интересное о «третьих» детях… что-нибудь… Только бы заставить женщин отказаться от очередной безумной затеи. Происхождение «третьих» детей оказалось покрыто завесой из мифов, тайн и недомолвок. Этих существ достали из своих снов жестокие атамоские боги, любившие кровавые человеческие жертвоприношения. Вот в принципе и всё, что удалось узнать Фиму. А нет, удалось разобрать еще несколько слов загадочной надписи:
 
…и станешь бабочкой стальной…
 
Старику было не по себе, но он прекрасно понимал, что женщин таким не проймешь. Он их очень хорошо знал… даже слишком. Главу поселка Фим помнил никчёмным заморышем, чудом выжившим в авиакатастрофе. Сердобольный директор института приютил дальнюю родственницу с другой планеты, выходил ее. Девочка выздоровела, окрепла, приобрела благодаря цирцию размеры древнего танка, навела в поселке свои порядки и вот, пожалуйста… Прошу любить и жаловать — местная власть!
На стуле автоматически включил режим «отдых», он стал вибрировать и раскачиваться. Кости стали меньше болеть, а боль в руках поутихла. Старик уже ничего не искал, а лишь сидел и вспоминал молодые годы, когда казалось, что времени впереди целая вечность, Йолла непременно будет освобождена из тысячелетнего плена, на Эктралоку вернется процветание…
Фим и не заметил, как уснул, а проснулся оттого, что захотелось в туалет, и потому, что его грубо трясла за плечо «местная власть», приговаривая:
— Дедуля Фим, ты там не умер? Смотри мне, не смей!
Все женщины поселка были в сборе и готовились принять в свои дома «третьих» детей. Они шутили, смеялись и даже пытались заигрывать с Фимом.
— Ты зачем всех притащила? — шепотом спросил старик у главной. — Я же сказал — «третьих» мало. Что будем делать, если начнется драка, как в прошлый раз?
— Не бойся, не начнется. Мы кое-что придумали.
— Что можно придумать? Разве только «выдавать» одного ребенка на двоих-троих?
— Не угадал.
Скептически помотав головой, старик достал из контейнера первого из «третьих» детей. Тело «третьего» оказалось покрытым густой короткой черной шерстью, на пальцах рук и ног виднелись коготки, глаза над плоским морщинистым носом и скорбно поджатым ртом были пока закрыты.
«Урод редкостный — похож на главную в молодости, — подумалось Фиму. — Но хоть зимой мерзнуть не будет. С отоплением такая беда, что нам всем не помешало бы отрастить на себе немного шерсти».
— Какой милаха! — ворковали над «третьим» женщины.
— Чем свинопсы тогда не угодили, если это чудо-юдо вам по сердцу? За что же вы их извели? Мужей своих, братьев, отцов, сыновей, — сказал Фим и тут же прикусил язык.
Женщины поселка были скоры на расправу и за такие инсинуации мог поплатиться, прежде всего, брат Бодя.
— Мы уже сто раз прокляли себя за это, дедуля Фим. Не береди душу. Лучше скажи, когда он… она… очнется?
— Он?.. Она?.. Хм… — Фим наклонился над ребенком.
Похоже, что у того вообще не было половых органов, во всяком случае, наружных. Приехали.
— Ладно, — сказала глава поселка. — C этим разберемся позже. Почему ребенок не просыпается? Что-то не так?
— Почему ребенок не открывает глаза?! — закричали на старика со всех сторон женщины.
«Чтоб вам в аду гореть! — мысленно простонал Фим. — Откуда я знаю?»
Старик осторожно дотронулся до ножки ребенка. Ребенок тут же открыл глаза. Огромные, янтарные, с вертикальными зрачками.
«Он не спал. Притворялся! Лежал и внимательно нас слушал!»
— Забирайте его! С ним все в порядке. Забирайте всех и…
— Погоди, — остановила Фима главная. — Сейчас мы будем его «делить».
— Чего?!
Может, Фиму и показалось, но в глазах ребенка тоже промелькнуло удивление. Он сложил лапки-ручки на груди и стал ритмично постукивать коготками. Две женщины вышли из толпы и стали по бокам от ребенка.
— К кому он первой потянется, та его и возьмет, — радостно сообщила старику глава поселка.
Все ругательства всех языков и диалектов 44 сектора и даже несколько матерных слов из вымерших языков всплыли у Фима в голове. Надо же было до такого додуматься! Да лучше бы просто выдала каждой своей товарке по ножу или по лазерному пистолету. Сейчас начнут спорить, к кому первой потянулся ребенок и начнется обычный мордобой с обрыванием ушей, выбиванием глаз и зубов. Старику захотелось оказаться сейчас как можно дальше отсюда. Желательно на другой планете, а еще лучше — в другом секторе.
И тут ребенок улыбнулся, как будто прочитал его мысли.
— Ох!.. Ах!.. — запричитали восхищенные женщины. — Смотрите… он уже умеет улыбаться!
«Да он просто смеется над вами!» — захотелось закричать Фиму.
Улыбка «третьего» стала еще шире. Сквозь узкие губы показались серые острые зубки в три ряда. Он подмигнул Фиму и… РАЗДВОИЛСЯ.
Все случилось так быстро, что момента раздвоения никто и заметить не успел. Вот только что — лежал один ребенок, и тут, раз — и их уже двое!
Как никогда счастливые женщины выходили из хранилища института. И каждая несла домой «третьего» ребенка.
Выпроводив последнюю, Фим Харпенко облегченно вздохнул и отправился искать брата. Тот всегда прятался, когда видел приближение «старых теток». Фим нашел его в одном из подсобных помещений. Бодя спал, прижавшись к еще теплому древнему принтеру, на котором кто-то из женщин недавно напечатал вазу.
Старик присел отдохнуть на пустой ящик из-под лазерных копий вымерших диких племен Шогайи, огляделся по сторонам. Все то время, пока он искал Бодю, ему казалось, что за ним следят. Да ну, ерунда! Надо посидеть, набраться сил и дойти до институтской аптечки. Может, там остались нано-иньекторы с успокоительным. Хотя навряд ли что-то осталось.
…Когда в поселке похоронили последних «вторых», Фим взял в институте все нано-иньекторы, которые смог найти, и пошел с ними на заброшенное спортивное поле за главным институтским корпусом. Он включил аджит и, глядя на Йоллу, один за другим, вколол себе все инъекторы. Почти все…
Последний иньектор выбила у Фима из рук глава поселка, зарычав: «Хоть бы брата пожалел, старый олух!» Легко забросив старика на широкое жирное плечо, она отнесла его обратно в институт — в потайную комнату прежнего директора, где стояло реабилитационное медицинское оборудование. Старое, примерно полувековой давности, но еще в рабочем состоянии. Фиму сделали болезненную процедуру нано-чистки и объявили, что обратно он свой аджит получит только после Второго Пришествия Кланов. Аджит через несколько лет Фим Харпенко смог вернуть — в обмен на обещание дать женщинам «третьих» детей.
Подняв с пола коробки с образцами чешуи разных видов разумных рептилоидов, Фим потянулся, чтобы поправить поломанное чучело трицера, да так и замер с протянутой рукой. Из-за чучела на него пялился «третий».
— Ты откуда взялся?! — воскликнул старик.
«Третий» кивнул куда-то в сторону и вверх.
«Надо позвать старую бестолочь, которая в поселке за главную, пусть придет и заберет себе… это…», — подумал Фим.
Скорчив грустную рожицу, «третий» подполз на четвереньках к старику и лизнул его за пальцы.
— Брось! — отдернув руку, сказал Фим. — Ты мне не нужен!
«Третий» уставился Фиму глаза в глаза. На душе стало гадко и жутко от этого взгляда. У старика появилось чувство, что он видит это седое злоликое существо не в первый раз и знает его не первый день, и даже — не первый год.
«Где же я мог видеть такого как он? — думал Фим. — На Нефере? На Тинзоре? На Тамрате?»
Тамрат… Знаменитый тамратский оракул — единственный в 44 секторе уцелевший биокомпьютер Великих Изири — предсказал Фиму долгую жизнь рядом с Йоллой и много детей. Древний лохотрон! Стоило копить деньги, чтобы до него добраться и отдать кругленькую сумму негоциантских кредитов тамошним вертлявым жрицам! А может, Фим встречал существ, подобных «третьему», на просторах Каприанской Империи, откуда его депортировали за проникновение в частный музей какого-то олигарха? А может, они пересекались в трущобах Хатуссы, на Арене Разбитой Луны, где собираются на бои без правил все отщепенцы с Дальних Планет, и где Фим познакомился с врачом-рептилоидом? А может…
И тут старый Фим с ужасом понял, где он видел «третьего». Всегда и везде. В своем сердце, в своей душе! Когда видел негоциантские корабли, везущие цирций на Эктралоку и другие планеты Пограничья. Когда увидел, в кого превратился брат Богдан из-за цирция, и как постарела от горя мать, и как она умерла. Когда, вернувшись в очередной раз домой, увидел, что всем в поселке заправляет законченная стерва, косноязычное свиноподобное чудище, не просыхающее от цирция. Вот! Вот когда он «видел» «третьего»!
«А говорил, что я не нужен», — услышал вдруг вкрадчивый голос в своей голове Фим.
Невыносимая боль пронзила ладонь старика, он закричал, глянул вниз и увидел окровавленную зубастую пасть «третьего», а в ней… куски своих пальцев. Фим попытался оттолкнуть существо от себя, но как только он дотронулся до его шерсти, в кожу впились сотни микроскопических колючек, через которые в кровь впрыснулся парализатор. Не в силах пошевелиться, Фим лежал и смотрел, как «третий» вспарывает ему живот, вырывает кусок мяса, с ухмылкой показывает ему то, что вырвал, жует с аппетитом, снова просовывает когтистые ручонки внутрь, снова что-то отрывает, отламывает и жует… жует… жует…
И как в насмешку — сама собой перевелась ещё одна строфа:
 
… твоя душа во мне умрет,
ведь имя ей никто не назовет…
 
Последнее, что услышал старый Фим, перед тем, как его заживо съел «третий», были отчаянные визги свинопса. Бодя бросился на помощь брату, но существо так страшно на него зашипело, что свинопес бежал из института без оглядки.
Съев всего Фима Харпенко до последней косточки, «третий» покатался с часик на пешеходной дорожке. Наверное, для лучшего пищеварения. Затем пополз на задний двор института. Там, на заброшенной спортивной площадке, «третий» залез под трибуны, окуклился и впал в спячку.
***
— Убедился, что здесь никого нет? — крикнул парень в форме Рептилоидного Легиона своему приятелю, одетому в форму Первого Десанта.
— Да, похоже, ты прав, — ответил «десантник» «рептилоиду», разглядывая примитивные солнечные батареи во дворе пустого многоэтажного дома. — Здорово! Почти все целое. Ты молодец, что нашел это место. Эх, повоюем!
«Десантник» и «рептилоид» были лайтгаттерами, участниками игр с использованием лайтгаттов — игрового оружия, при поражении которым человек чувствовал примерно такую же боль, как и от заряда гатта — лазерного пистолета.
— Наши подлетят часа через два, ваши чуть пораньше.
— Ой, как долго! Что будем делать такую уйму времени? Рехнуться можно от скуки.
— Скучать не будем, обещаю! Пойдем, покажу тебе кое-что, — предложил «рептилоид» «десантнику». — Вернее, кое-кого.
— Ты же сказал, поселок пустой? — удивился «десантник».
— Пойдем, пойдем. Сам все увидишь!
«Рептилоид» и «десантник» пришли на спортивную площадку для игры в атамоский футбол за главным институтским корпусом.
— Хрю-хрю! — воскликнул «десантник». — Да это же свинопес! Где ты его взял?
— Околачивался неподалеку.
Посредине площадки, между двумя столбами с вертикальными каменными кольцами, под прозрачной энерголовушкой метался бедный, перепуганный Бодя.
— Прикольно! У меня в детстве жил точно такой же, но я его в бассейне утопил, — признался приятелю парень в форме десантника.
— Зачем? — поинтересовался «рептилоид».
— Низачем. Просто проверить хотел, сколько он продержится на плаву. А потом забыл про него и ушел, а он утоп.
— И сколько он продержался?
— Ээ… не помню. Кажется, часа три-четыре.
— У вас дома есть рабы?
— Конечно, мы арендуем у Союза Негоциантов потомственных рабов.
— Надо было велеть им засечь точное время.
— Я мал еще был. И не подумал об этом, — развел руками «десантник».
— Ландо, проехали. А хочешь узнать, сколько этот свинопес выдержит выстрелов из лайтгатта?
«Десантник» радостно покивал и заулыбался, предвкушая отличное развлечение.
— Давай по очереди. Выстрелы каждый считает сам.
— Хорошо!
Выкрикивая «Первый Десант Навсегда!» и «Рептилоиды рулят!», парни начали стрелять в Бодю.
— Гляди, какой крепкий! — устало сказал «рептилоид» «десантнику», указывая лайтгаттом на прижавшегося к земле свинопса. — Ты бы от такого сдох!
— Ты тоже! — парировал ему «десантник». — Фухх! Сейчас лайтгатты перезарядятся и продолжим. Добьем урода.
— А то!
Страшная боль прояснила сознание Боди, затуманенное многолетним употреблением цирция. Он понял, что по нему снова будут стрелять. И свинопес сделал то, что не делал уже много лет. Закричал человеческим голосом:
— Фим! Фим! Фимочка-аааааа!
— Умора! — засмеялись парни. — Так еще веселее!
Пришлось бы Боде совсем туго, но тут из-под трибун послышался шорох.
— Там кто-то есть! — крикнул «рептилоид» «десантнику».
— Может еще один свинопес?
Щурясь от солнца и немного пошатываясь, из-под трибуны выбирался голый человек. Он огляделся по сторонам, увидел парней и Бодю, и пошел в их сторону, по пути отряхивая с тела какие-то белые волокна.
— Эй, ты кто? — крикнули ему лайтгаттеры. — Говоришь на «общем»?
— Я… не знаю…
— Наркоша, наверное, гишиасный, — хихикнул «десантник».
— Откуда ты здесь взялся? — спросил у голого человека «рептилоид». — Как тебя зовут?
Человек молчал.
— Ты хоть что-нибудь помнишь?
— Помню.
— Что помнишь?
— Помню, как сам себя съел, а потом катался на пешеходной дорожке. Потом заснул.
— Слыхал? Сказал, что сам себя съел! Я тебе говорю, он — наркоман, — прошептал «рептилоиду» на ухо «десантник». — Давай в него тоже постреляем? А? Погоняем по всему поселку?
— Да погоди ты! — одернул друга «рептилоид».
— Давай! Это весело! Просто праздник какой-то! Сначала свинопес, теперь наркоша. Я то думал, будет день-скукотень, как обычно.
— Надо сначала разобраться. Кто он?
— Ну и зачем тебе это? — скривился «десантник».
— В поселке жили старые жирные уродины, похожие на свинопсов. Откуда этот мужик? Вдруг он такой… как мы? Забот потом не оберешься!
— Как мы? В смысле? — переспросил «десантник» у «рептилоида».
— Вот мы кто?
— Как кто? Я Тайфун, ты Трицер.
— О, боги… — закатил глаза под лоб «рептилоид». — В реальной жизни ты кто?
— А… ээ… Трицер, ты о чем спрашиваешь?
— Родители твои, чем занимаются?
— На Шогайю полетели отдыхать. На горный курорт.
Тот, кого назвали Трицером, мысленно посчитал до десяти и сказал:
— Мои родители основные держатели пакета акций ФРДП.
— Чего-чего? Фэ…рэ…
— Фонда Развития Дальних Планет. А твои?
До Тайфуна, похоже, стало доходить, что от него хотят.
— А мои родители… Мама… ээ… а папа депутат! ПД от ПП в СПС.
Тут пришла очередь удивиться Трицеру:
— Чего?
— Пожизненный депутат от Пограничных Планет в Совете Планет Сектора, в том числе и от той, где мы сейчас находимся. Как же ее…
— Эктралока, — внезапно включился в разговор голый человек.
— Да, точно! — обрадовался Тайфун. — Папа обещал на следующий стандарто-год, сделать пожизненным депутатом от Эктралоки меня.
— Поздравляю, — ухмыльнулся Трицер. — Теперь ты понимаешь, что и этот паренёк может быть кем угодно, как и мы. Может он и наркоман, но, вполне возможно, что он еще и наследник кайренитовых шахт или собственник «Большого Брата» — лучшего ресторана на Хинси. Дошло?
— Дошло, что стрелять в него не будем, но не дошло почему, — насупился Тайфун.
— Жили тут старухи, а он молодой парень, — стал терпеливо объяснять Тайфуну Трицер. — Откуда? Ясный день из Центра. С Хинси, а может и каприанец. Возможно, тоже лайтгаттер. Повоевали, устроили вечеринку с гишиасом, прокапались. Все улетели, его забыли. Поэтому он и голый. Все его вещи… тю-тю… Улетели, вместе с кораблем. Я уверен, что он не с Эктралоки.
— Может, с другой планеты. Пограничье большое.
— Не думаю, что он «пограничник», — засомневался Трицер.
— Почему нет?
— Знаешь, сколько стоит перелет отсюда до ближайшей населенной планеты?
— Не знаю, — пожал плечами Тайфун.
— А сколько мы платили за перелет с Хинси на Нефер плюс аренда глайдера на Эктралоку?
— Не помню. Много?
Трицер хотел объяснить Тайфуну, что жителям Пограничья на перелет с планеты на планету нужно копить годами, но решил не тратить силы и время попусту.
— Не знаю… не помню… — передразнил он приятеля. — А что ты, вообще, знаешь?
— Да много чего! — рассердился Тайфун. — Знаю, что владельцы «Большого Брата» наши кузены, а не этот наркоша. И про старух, что здесь раньше жили, знаю. У отца есть аджиты, снятые много лет назад. Жирные бабки, голые, на снегу пляшут и песни поют. Я в детстве раз сто это посмотрел, всё насмеяться не мог. Так вот, у наркоши такой же акцент, как и у тех старух! Спорю на тысячу кредитов, что он местный.
— Принято! — согласился Трицер. — Мы его отсканируем и будем знать точно, откуда он.
— А как мы его отсканируем?
— Ты же сам хвалился, что стащил у отца клановский сканер. Доставай!
Тайфун вынул из кармана нано-иньектор и протянул Трицеру.
— Сам! Сам! — замахал на него руками «рептилоид».
Тайфун с неохотой сделал себе укол под подбородок. Его глаза подернулись серой пленкой.
— Ну и?...
— Ничего не понять.
— Дай сюда!
Забрав у Тайфуна иньектор, Трицер сделал укол себе. Осмотрев голого с ног до головы нано-зрением, «рептилоид» удивленно присвистнул:
— Что за дела? По ходу получается, что наркоша — кремнийорганик. Выкинь на фиг свой сканер, Тайфун! Он давно испортился!
Грубо выругавшись, Тайфун отшвырнул сканер и выстрелил в Бодю несколько раз подряд. Просто так, от злости. Свинопес закричал и задергал ногами. Из ушей хлынула кровь. Голый человек сделал шаг к «десантнику» и перехватил его руку.
— Нет!
— А что ты так всполошился? Он твой друг или брат?
— Брат, наверное…
— Ха-ха! Трицер, ты слышал? Наркоша вспомнил, что свинопес его брат! Может еще что вспомнишь, кроме того, что ты сам себя съел и в родстве со свинопсами?
— Да. Я помню старых женщин, танцующих на снегу.
Трицер представил себе это и презрительно скривился:
— Что, правда, такое было?
— Папа рассказывал, что они приходили к лайтгаттерам, клянчили деньги, — ответил Тайфун. — Те поприкалывались немножко. Заставили раздеться и потанцевать.
— Они просили для детей, — вспомнил голый человек.
— Ага! Отец говорил, что видел тут много мелких, хотя все бабы на Эктралоке, вроде как, бесплодными должны быть.
— Мрак! Ну и где? Где эти бабы? Где эти дети? Где все? — спросил Трицер.
— Дети умерли, — тихо сказал голый. — Здесь их могилы. Над рекой. В парке. И вы… Вы должны уйти.
Лайтгаттеры дружно расхохотались.
— Он нас прогоняет? Ты слышал, Трицер?
— Уходите, — стал настаивать голый.
— Да ты сначала хоть имя свое вспомни! А потом будешь указывать, куда нам идти.
Голый человек задумался и прошептал:
 
… твоя душа во мне умрет,
ведь имя ей
никто не назовет…
 
— Фым! Фымочка! — всхлипнул свинопес, еле поворачивая прокушенным в болевом припадке языком.
— Да, — согласился с ним голый человек. — Меня зовут Фим.
— Ха-ха! Свинопес придумал наркоше имя! — Тайфун наставил на Бодю лайтгатт. — Заткнись, животное!
Серафим встал между Тайфуном и свинопсом, и прикрыл брата от выстрела своим телом.
***
— Ты что наделал?! — захлебываясь ужасом, кричал Серафиму Трицер, указывая дрожащим пальцем на бездыханное тело «десантника».
С рук Серафима стекала кровь, а на бедре, на месте попадания заряда лайтгатта, сверкая серебром, затягивалась тонкая трещина.
Никогда в жизни молодому лайтгаттеру еще не было так гадко и жутко, как теперь.
— Ты ведь меня не убьешь? Скажи мне счет твоего кошелька. Сброшу денег, сколько скажешь. Хочешь в негоциантских кредитах, хочешь в хинсианских кронах. У тебя нет кошелька? У меня на глайдере есть валюта Дальних Планет. Глаза омов. Целый ящик! Бери всё. Тебе хватит до конца жизни! И я… Я не стрелял в твоего свин… ээ… брата! Это все он… Тайфун. Он стрелял, а я — нет. Я… Знаешь, кто я?
— Нет.
— Мой дедушка… Он создал цирций. Цирций, который вы все так любите! Он большая шишка в Совете Планет, дай мне связаться с Негоциантами и…
Сделав неуловимо быстрый шаг вперед, Серафим протянул руку, легко выломал ребра, вырвал у Трицера сердце и забросил его в одно из каменных колец на высоких столбах спортивной площадки. Сердце пролетело сквозь каменный круг, не задев его и даже не забрызгав кровью. В прежней жизни Серафим Харпенко хорошо умел играть в эту игру.
— Как же ты выжил один, без меня? — спросил Серафим у брата, натягивая на себя немного узковатую в плечах куртку «десантника».
— Вт… втор… ые…. — едва сумел выговорить Бодя.
Несколько дней после побега из института Бодя прятался в пещерах «вторых». Потом вернулся в опустевший поселок, но никого там не нашел. Ни Серафима, ни женщин, ни «третьих» Только большие белые коконы, лежавшие по укромным углам. Питался свинопес запасами старых лепешек, обнаруженных им в пещерах и пил воду из реки вместо цирция, чем, возможно, и объясняется частично восстановившаяся способность к членораздельной речи. Несмотря на то, что свинопес видел жестокое нападение «третьего» на Серафима, он никак не мог поверить, что брата больше нет в живых. Однажды, заметив в утреннем тумане человеческий силуэт, он побежал к нему и попался в ловушку Трицера.
Бодя выплюнул из защечного мешка аджит, который бережно хранил, и ухитрился не проглотить, даже когда его мучили лайтгаттеры. Перед братьями возникло изображение прекрасной синеглазой девушки.
— Я был там, когда открыли её саркофаг, — запинаясь, рассказал Богдан. — Она чуть не умерла. Болела. Долго. Просила старого директора… тебе… не говорить…
Бледная седая девочка с букетиком колокольчиков в непослушных руках. Сгорбленная фигурка, «закованная» в черный инвалидный экзоскелет. Стоит и растеряно смотрит на синие осколки разбитой вазы.
Так Серафим Харпенко познакомился с будущей главой поселка, когда в перерывах между своими поисками, заглянул в институт.
— Эй! Положи, где взяла, неуклюжая! Это не для тебя!
— А для кого? — спросила девочка. На «общем» она говорила со странным акцентом, медленно, с трудом подбирая слова, но каждое её слово сочилось горьким ядом. — Для куклы из саркофага, которую ты ищешь?
— Её зовут Йолла.
— Нет такого имени! Ты всё придумал! Придумал! Над тобой все смеются!
— Тебе тоже смешно?
Она заплакала, швырнула цветы ему под ноги и уковыляла куда-то в темноту.
 
Я черный дар из океана света
тому, кому я нужен.
Возьми мою силу,
отдай свою
боль — 
и
станешь
бабочкой стальной,
способной жить и убивать
и всю Вселенную объять, но помни
— твоя душа во мне умрет, ведь имя ей никто не назовет.
Проза. Фантастика. Рина Алискина. Ластик

 
 
Ику чистит зубы. Зубы надо чистить тщательно. Их очень дорого лечить. Даже ей, специалисту первой категории, это почти не по карману. Копить надо по полгода, а то и больше, чтобы вылечить зубик.
 
Поэтому, просматривая подборку новостей — настроены на её вкус — чистит зубы. Асептик, потом — репаста, восстанавливающая эмаль и заращивающая мелкие сколы и трещинки, потом — для дёсен и глубокого восстановления пульпы — сыворотка из компонентов крови. Обработать десны после репасты. "Не смывать!"
 
— Хорошо-хорошо! — соглашается Ику. — Столько бабла смыть в переработку! Ага, как же...
 
Засунув за щёку шипастую, невыносимо-колючую насадку для сыворотки, Ику, морщась от боли, водит ей по дёснам, стараясь не пропустить ни миллиметра.
 
В новостях добрались до раздела "Культура". "В Нижний Новгород приезжает с новой сольной программой..."
Ику приоткрывает один глаз и видит такое знакомое, почти родное лицо. Сента Вик!
 
— Ого!.. Сохранить новость! Заказ билета! Инфу в коммбраслет!
 
Ику натягивает в крохотной прихожей плащ и верхние штаны. Тщательно подгоняет клапаны и затяжки, проверяет прилегание маски и работу кислородных фильтров. Надо купить новые вкладыши для них.
— Вкладыши для фильтра! — коммбраслет ставит напоминалку.
 
Ику замирает на пару мгновений. Завтрак взяла. Одежду взяла. Сменная маска на всякий — взяла. Ключи? Взяла. От двери оглядывает свою квартирку.
 
Кровать поднята, вода и свет выключены. Фильтр включен.
 
Скоростной лифт роняет Ику на первый этаж.
 
— Музыку! — командует Ику и одновременно касается коммбраслетом уха. Сквозь ткань капюшона проходит вторая команда на наушник.
 
Скрипка врывается в уши свежим ливнем. Подхватывает, уносит. Цепляет за самое сердце и тащит, тащит в небо. Туда, где ещё остались неотравленные облака, и дождь приносит жизнь, а не возвращает земле и людям их яды.
Скрипка грозит, ведёт, летит. Штормом вторгается в утренне-серую обыденность. Ику хватает воздух, Ику замирает, Ику хочет танцевать.
 
Безумие нотных звуков окончательно стаскивает с рельс ежедневности, и Ику танцует. Под ядовитым дождём танцует человек в тяжёлом защитном балахоне до колен и мешковатых штанах под ним. Капюшон и уродливая маска фильтра вместо лица.
Серое пугало в сером дождевом мареве.
 
Радуга и свет, и золото, и голубое вливается в уши музыкой. Но её не слышат те, кто стоит рядом, на остановке. Они отходят подальше. Кое-у-кого мигает красным огонёк видеозаписи.
 
Ику хочется лететь. Бежать. Вместе с музыкой. Двигаться, двигаться. Величайшая несвобода — стоять на месте. Насилие над собой.
 
Ику не любит несвободы. Она закрывает глаза, чтобы сохранить музыку внутри.
 
Подходит бус. Толпа серых балахонов загружается в него. Ику не любит общественный транспорт, но экологи выламывают руки властям, а те закручивают гайки частным автовладельцам.
 
Поэтому нет выхода.
 
Ику пробирается на заднюю площадку — там, возле дверей, есть угол, и сегодня ей повезло — он ещё не занят.
 
Она отворачивается ото всех, в попытке остаться наедине со своей "Дьявольской трелью" и смогом за окном. Смог накрывает город, прядями просачивается в каждый его закоулок, поднимается серой мглой до верхних этажей. Говорят, даже из пентхаузов теперь не видно солнца.
Надо закрывать глаза, чтобы увидеть свет.
 
Ику закрывает глаза.
 
* * *
 
Бус тормозит возле остановочных павильончиков, впускает новые порции балахонов и комбинезонов, ползёт дальше, спотыкаясь на заторах.
Ику не так далеко ехать, чтобы садиться в аэро-бус. Проехать пару районов можно и по поверхности.
Особенно со скрипкой в наушнике.
 
Она немного расслабленно, отвлечённо созерцает ускользающий город за окном.
 
Огни реклам, рассеянные и волшебные в туманном, таком романтичном смоге. Фонари бусов и грузовиков, которые всё никак не упрячут под землю. Редкие огоньки низеньких частников. Странно, если у тебя есть деньги на личное авто, нахрена ты ползёшь по поверхности? Лети! Там и правил меньше, и пробок не бывает. Пока.
 
На очередной остановке люди вошли уже мокрые, видимо, снова начинался дождь. И точно — мелкая морось на стёклах собиралась в траурные струйки, струйки падали по стеклу вниз, лужицами копились на уплотнителях, пока и оттуда не срывались нечаянными слезами.
 
В этих слезах рекламный проектор сбоку остановки мигнул, переключая бело-зелёный ролик "Лучшее молоко Тип-Топ! Витамины и свежесть..." на что-то тёмное. Ику всмотрелась.
 
Из темноты проступает витой, тёмно-лаковый скрипичный гриф, струны, потом изящный корпус инструмента. Руки пауками обхватывают тонко-округлую скрипку, за руками выступает лицо.
 
Длинные рыжеватые волосы откинуты со лба. Лицо… Лицо старика, всю свою жизнь отдавшего страстям и музыке. Такое… Сухое, выпуклое, выразительное.
 
Страшное.
 
Ику подумала, что, если бы она решила нарисовать колдуна, она бы рисовала его с Сента Вика.
 
Пока бус спотыкался в дорожной тесноте, Ику смотрела в яркие, чуть сумасшедшие — как ей казалось — глаза Сента Вика.
 
* * *
 
Такой же, только в разы больше, взгляд она поймала возле дверей своей компании.
 
Ради билета придётся ужать расписание. Может быть, впихнуть ещё троих, а то и пятерых клиентов. И взять из сбережений тоже придётся.
 
Но Сента Вик… Вживую...
 
Ику даже остановилась, представив, как скрипичная песня проникает в самое средоточие тела. Когда звук начинаешь слышать не ухом, а нутром. Когда трель пронизает вибрацией мышцы и кости, и самое сердце дрожит вслед уходящему и вновь затапливающему, словно волной, звуку.
 
* * *
 
От остановки ещё надо топать. И лучше — быстро. До башни идти минут пятнадцать.
 
Высокая и гнутая, башня целиком принадлежит МедТеку. Это — головное здание корпорации, специализирующейся на медицинской технике и медоперациях.
 
От примитивнейших ручных инструментов до оборудования для операций на ментальном поле.
 
Ику оставляет верхнюю одежду в боксе дезактивации, и на неё сразу начинают коситься.
 
Чёрная юбка на бёдрах, с разрезами, из которых видны тяжёлые ботинки на тонких ногах. Короткий топ с капюшоном, дредастая грива до талии и куча неформальных железок на шее, пальцах, в волосах, в губе и прочих, не самых подходящих для этого местах. По мнению обывателей, запертых в тиски дресс-кода.
 
Ику дресс-код не касается. Поэтому каждое утро она получает немного развлечения, наблюдая за реакцией коллег.
 
Огромное здание не давало возможности знать каждого, но те, с кем она приходила в одно время, удивляться уже перестали. Вот только среди них постоянно оказывался кто-то новенький. И это шоу всякий раз забавляло Ику.
 
Ну… Не то чтобы забавляло, так… Под утренний кофе — пойдёт.
 
Вот и сейчас какой-то молодой клерк оттягивал тесный галстук и не мог перестать глазеть на неё.
 
Ику пристроилась в очередь к лифтам, сама полезла в коммбраслет. Надо бы заказать билеты.
Для себя и, может быть, для Перко.
 
Пока она выбирала места в концертном зале, лифт уже распахнул двери на её этаже.
 
Новый клерк от изумления приоткрыл рот. Ещё бы! Высокоточная хирургия мозга — это вам не отчётики в табличку вбивать. Ику не смогла удержаться: подмигнула ему напоследок. Тот нервно сглотнул и уехал покорять карьерные высоты куда-то в бухгалтерию.
 
* * *
 
Билеты Ику выбрала хорошие. В партере, на третий ряд. То есть всё будет видно, всё будет слышно и даже шанс подарить цветы — будет. Отлично!
 
— Привет, ребята!
— Привет неформалам! Ты чего такая довольная?
— Денег потратила с утра кучу.
— С утра или с ночи?
— С утра. Хреновый хирург, Бо, если он пьёт перед операцией. — Ику подошла к своему столу и сбросила с плеча рюкзак.
— Хреновый — в смысле, больше не работает на мозге?
— Ха. Ха. Ха. Чего там новенького? — девушка натягивала халат, промахиваясь вслепую мимо рукава.
— Шеффф тебя ждёт… с клиентом, говорят. С самого олимпа, говорят. — Рыжебородый скорчил многозначительную гримасу и потыкал пальцем куда-то в потолок.
— Завидуешь, Рисси?
— Нет уж! Одна ошибка великой Ику Нире — и гидропоники получат новый пакет удобрений. — Рисси изобразил ужас.
Ику показала ему язык и отправилась за пропуском.
 
Они хранились в индивидуальных боксах возле поста охраны. Прикладываешь живой пальчик живого работника, имеющего допуск — получаешь пропуск во внутренние закрытые секции. Обычно индивидуальные, а иногда — одноразовый.
 
Оттуда уже можно к отдельному лифту на один из этажей дирекции — именно там находились приёмные для клиентов-инкогнито.
 
Для тех, кто был в состоянии оплатить ещё и молчание корпорации. Информацию о таких операциях обычно — по закону Сообщества — полагалось сразу же добавлять в личные дела граждан Мирового Сообщества. Но кое-где и кое-кто это требование умели обойти.
 
Ику было всё равно. Она — всего лишь техник. Она делает свою работу, корпорация платит, клиент доволен — Ику получает пункты. За пункты Ику однажды купит себе путёвку поселенца на одну из вновь открытых планет и свалит туда. Ближе к пенсии.
 
Или осядет в заповедной зоне. В Сибири или где-нибудь в Канадской Провинции.
 
Мысли о таком здорово поднимали настроение. Почти как музыка Сента Вика.
 
Ику шла по пустому коридору. Её провожали взглядами только патрульные камеры наблюдения, одна так и вообще плыла где-то за спиной. Первая дверь у поворота в коридор, пикнув сканером, открылась. Вторая открывалась прямо в зал.
 
Сканер пикнул, двери открылись.
 
В просторном полумраке овальной комнаты сидят двое.
 
Ику застыла на пороге.
 
* * *
 
— Входите, входите, Ику! Мы вас ждём!
Шеф приветливо поднялся, пожал руку подошедшей девушке. Представил её:
— Это наш лучший специалист, Ику Нире.
Пока шеф перечислял её регалии и дипломы, Ику разглядывала клиента. Тот тоже смотрел на неё.
 
Прямые рыжеватые волосы, цепкий светло-голубой взгляд из-под насупленных по-старчески бровей. Руки — сплетённые пауки — на столе.
 
Сента Вик.
 
* * *
 
— Понимаете, я всё помню...
Он взглядывает на Ику исподлобья, как-то по-собачьи. Мнёт руки, терзает их. Он сидит на кушетке, в кабинете. Увешанный датчиками — технику Ику Нире нужна активность мозга, как именно он реагирует на каждое из отмеченных психологом воспоминаний. Сидит, широко расставив ноги, оперевшись на них, весь как-то согнут, скручен, но при этом не спокоен.
 
Он подвижен, он терзает не только руки. Он терзает себя своими воспоминаниями. И необходимостью найти слова и ответы.
 
Необходимостью говорить об этом.
 
Ику слушает. У неё блокнот и карандаш. Да, можно записывать на коммбраслет, она так и делает, но пометки и выводы — на бумагу. Так ей комфортнее.
 
Он мечется, вдруг заправляет волосы за уши и снова взглядывает. Взгляд пронзительный и цепкий, лицо вообще характерное. Харизма в каждом движении, сила. Притягивает. На него хочется смотреть.
 
— Понимаете, я всё помню. И эти воспоминания… Я хочу, чтобы их не было. Я всё перепробовал. И психологи, и гештальты эти. И игры, и арт-терапия. Психологи разных мастей. — Он ухмыляется. — Будь они неладны.
Откидывается на подушки и снова садится:
— Время не лечит. Я не могу забыть и простить не могу. Не получается. И вспоминать всё это больно. — Он морщится. — Я чувствую себя сломанной куклой. И жизнь тоже получается такая, вся изломанная.
Сента поднимает на девушку глаза, словно чтобы убедиться, что она его слушает, что она его понимает.
 
Ику сидит напротив. Смотрит в эти его глаза, смотрит на паучьи пальцы, а в ушах — его последняя мелодия, где скрипка бесится, где смычок рвёт струны в исступлении танца. Неужели он готов отказаться от источника этой страсти? Этой боли? Этого чуда?
— Сента, вы понимаете, что именно эти воспоминания, — Ику приподнимает стопку с мента-граммой, — именно эти моменты сделали вас тем, кто вы есть.
 
Он откидывается на подушки, складывает руки на груди. Скрещивает ноги — как сделала бы Ику, дома на кровати, вытянувшись перед экраном.
 
— Я хочу от них избавиться. Играть я смогу и дальше, в любом случае, — он кивает на мента-грамму, — там всё наметили, эти области не будут задеты. Сочинять? Я не думаю, что источник моего вдохновения как-то связан с этими воспоминаниями. Это… такая… гнусь. — Он криво ухмыляется. — Не хочется верить, что моя музыка оттуда родом.
Разглядывает пальцы, потом задумчиво продолжает:
— Да даже если и так? Вдруг… Я так много уже написал, что заслужил отдых, не правда ли? И я сумею им насладиться.
 
И он улыбается. Впервые за их встречу. Лицо его меняется совершенно поразительным образом. Нос картошкой, большой жадный рот — чисто Петрушка из детской книги.
 
Ику поправляю браслет с диктофоном:
— Давайте начнём?
 
* * *
 
Занятно видеть, как меняется лицо человека, когда он тонет в воспоминаниях. Тонет, не замечая мира вокруг.
 
Перед его глазами — прошлое. У него в сердце — эмоции, оставшиеся там, в прошедших днях. Старые обиды, старая боль закрывают от него завтра. Словно волной, вставшей дыбой.
 
Он провалился под лёд настоящего. Его смыло водой из прошлого. Из его памяти. Утянуло в самую глубь.
Он выплывет. Чуть позже.
 
А пока на его лице эмоции маленького обиженного мальчика.
 
* * *
 
У всех есть подарки на Новый Год, а у него нету.
 
К Новому Году украсили город, везде фонарики и ёлки, пушистые, уютные, красивые — аж дух захватывает! Экраны сияют новогодней рекламой, прохожие радостные, с подарками. Сента Вик сидит в крохотной облезлой комнатёнке. Сидит под столом. Вместе с младшими братьями.
Отец и мать ругаются. Это так называется "ругаются", на самом деле это так страшно, что Сенту хочется убежать. Но бежать нельзя — братья слишком малы. На улицу с ними ночью не выйдешь и оставить их тут Сента боится.
Мелкий Нобе ревёт, ему надо сделать смесь, но пока нельзя.
Над столом что-то пролетает и с грохотом разбивается.
Мать визжит, голос отца перекатывается, словно камни в прибое, но прибой и камни Сента увидит, уже когда вырастет, а пока это — гул грузового коптера, когда он прилетает за мусором на крышу.
 
Отец орёт:
— Убью, с-с-сука!
Сента понимает, что дальше не отсидеться. Отдаёт Нобе среднему Оку и вылезает из-под стола.
 
Встаёт между отцом и матерью. Большой, заросший щетиной отец пошатывается, он пьян — ведь Новый Год скоро, как не выпить!
 
У матери стекает кровавая струйка через губы и подбородок, она стирает её кулаком. Глаз заплывает, скоро она не сможет его открыть.
 
— Пш-шёл, щ-щенок!
— Не трогай её. Пожалуйста!
— Че-е-его? — Отец идёт на посмевшего вякнуть щенка.
Сента закрывается руками, но повторяет:
— Не трогай, папа!
"Папа" вздёргивает его за шкирку с пола. Ворот старой футболки трещит, мать визжит:
— Не трогай!!! Авга!!
— Не трогать? — Пьяная ухмылка кривит губы, и Сента задыхается от удара. Кулак влепился в рёбра, Сента отлетел к столу и приложился об него головой. Больно! Сента скручивается в комок, сжимая звенящую болью макушку, и не видит, как мать, визжа и умоляя, хватает отца за руки, виснет на нём:
— Не трогай!!
 
А потом Сента всё-таки может приготовить еду Нобе и накормить Оку. Оба бурчат животами, они ещё не ходят в детский сад, поэтому сидят с утра голодные. Старший Сента встаёт на цыпочки, помешивая кашу в мятом ковшике.
 
Сента старается не смотреть в угол, где скрипит родительская кровать.
 
* * *
 
Мать посадила Нобе в коляску. Коляска ещё на колёсах — ей лет двадцать, не меньше. Ока тащится за старшим, вцепившись в его ладошку.
 
Они вдвоём еле поспевают за почти бегущей матерью.
 
Мать, размазывая слёзы, останавливается на переходе и братья успевают её догнать. Сента осмеливается спросить:
— Мама, куда мы идём?
— В детдом! — рявкает так, что переспрашивать страшно.
 
Сента не очень хорошо понимает, что такое "детский дом". Детским домом его пугают, когда они с братьями чего-нибудь опять натворят или украдут. Крадут они обычно еду. И мать орёт, что сдаст их в детдом.
 
Сента должен пойти во второй класс и он спрашивал в школе о том, что такое "детский дом". Ответ он не очень понял, но понял, что там о детях заботится государство. Он не очень хорошо знал, что такое "государство", но понял, что там кормят, там есть постель и будут учить и давать одежду. Что там много ребят и нет пьяных взрослых.
 
И Сента обрадовался. В голове сразу промелькнули тысячи планов и маленьких радостей. Он предвкушал, как они с братьями пойдут в школу — Ока должен был в этом году пойти в первый класс, но отец стащил у матери деньги и пропил их. Теперь Оке даже штаны купить не на что, а у него только старые Сентовы шорты остались. И мать сказала, что сил у неё больше не осталось и она сдаст их всех в детдом.
 
Но когда они пришли в белое и квадратное, почти без окон, здание, толстая тётка отговорила мать. И потом они тащились по дождю домой. После дождя опустился смог, а фильтр был только один, и Сента надолго заболел.
 
* * *
 
Нобе кричит. Кричит, срывая горло и уходя в "беззвучие", когда рот кривится болью, распахивается в крике, но крика нет. Немой крик. И это почему-то страшнее, чем его вопли.
 
Сента пытается растолкать мать:
— Вставай, мама! Мама!
 
Она спит. Возле кровати пустые бутылки. Сента оглядывается. Отца нет, Ока в школе, сам Сента только пришёл. Он ещё в подъезде услышал вопли, вбежал. Нобе перевернул на себя чайник с кипятком. Нобе пять лет, он хотел чаю. Не дождался брата.
Сента вызывает скорую. По телефону. Денег на браслеты или вживлённые гаджеты у них никогда не было, и поэтому он звонит по телефону.
 
Нобе забрали.
 
Ока делает уроки, размазывая сопли и слёзы по лицу, упрямо водит стилусом по тетрадке. Сента сидит рядом, смотрит на мать. Она садится, трёт лицо, разлепляет один глаз, шарит опущенной рукой по бутылкам. Потом поднимается, подтягивая сползающие штаны, шаркает к крану.
Напившись, хрипит Сенту, так и не разлепив один глаз:
— Чего уставился?
Сента молча пихает ей пластиковый листок с заключением. Мать долго пытается сфокусировать взгляд, потом хрипло тянет:
— А-а-а… Одним щенком меньше.
 
Сента собирает вещи, скидывая их в рюкзак. Свои и брата, мать орёт, выдирает вещи из рук:
— Не пущу! Ишь чего удумал!.. Вырос, да?! А мать ни во что?! Ишь… Оставь, я сказала!
 
Потом они идут по тёмной улице, опускается вечерний смог, и надо бы где-то остановиться. И Сента решает идти к Мэйко, у которой уже полгода подрабатывает в гараже.
 
* * *
 
Сента рассказывает и рассказывает. Каждое из обозначенных в ментальной карте воспоминаний необходимо проверить. Необходимо, чтобы он снова их прочувствовал.
Тогда можно будет определить, на каком участке мозга они "записаны", и какие ещё "записи" затронет их удаление.
 
Когда они заканчивают, время уже сильно к обеду.
— Сента, до завтра у вас есть время подумать. Всё произошедшее в вашей жизни, всё то плохое определяет отношение к хорошему. И оно тоже участвовало в формировании вашей личности, вас… Нужно ли выдирать это из себя?
Сента молчит. Потом вдруг оборачивается, заправляет волосы за уши и замирает, будто забыв опустить руки:
— Знаете, Ику, вы предлагаете мне оставить сломанную ногу… так. Мол, вы же уже привыкли… Нет! Лучше помогите мне от неё избавиться. Или хотя бы избавиться от боли. Я заслужил немного покоя.
Он помолчал и добавил:
— Сломанная нога — это очень больно, Ику Нире, но я подумаю.
 
* * *
 
Когда Ику вернулась в общий офис, там никого не было. Она достала свой так и не съеденный завтрак, и задумалась.
Так и сидела с наполовину развёрнутой булочкой в руке, пока не пришёл Бо.
Он устало плюхнулся на кресло, прикрыл глаза локтем.
Ику тихо позвала:
— Бо?
Лысый, обычно смешливый, Бо глухо помычал из-под руки.
— Бо… Тяжело?
Бо промычал что-то утвердительное. Потом принялся массировать виски пальцами. Будто мял и тянул кусок глины — грубо он это делал, до красных пятен.
— Голова болит?
— Да. Представляешь, притащили маньяка. Он… того… по девочкам. И вот я его чистил. А там карта — на пять тысяч эпизодов… Я-то что… Я вычистил… Да только что там от человека-то осталось?
Он замолчал, глядя в окно.
— Я иногда думаю, лучше сдохнуть, чем столько забыть. … А ты чего? Завтракаешь?
Ику отложила свою булку. И поняла, что почти плачет.
— Бо… Понимаешь...
И опять замолчала. Как об этом сказать?
Бо внимательно посмотрел и вдруг сам понял:
— Ику, если он пришёл сам, то кто мы такие, чтобы его отговаривать? Это его память, его личность. И только ему решать, что он хочет из неё позабыть. Тебе платят, ты делай. И лучше не думать о том, кто сейчас лежит на столе. Кто бы он ни был...
Ику всхлипнула.
— Он… Он… Бо, я же убью гения...
Бо никогда ещё не видел Ику плачущей. Он покачал лысой круглой, почти как шар, головой.
— Если гений устал… Если он хочет быть просто человеком — почему нет? Разве он мало сделал? Да и не факт, что он потеряет свои способности.
 
* * *
 
Следующим утром курьер доставила купленные вчера билеты.
— Поздравляю с покупкой! — Вся такая правильная, словно с рекламного плаката для домохозяек, девушка улыбалась самой располагающей улыбкой. От которой Ику почему-то стало тесно в горле и мокро в носу.
 
Темно ли этой девочке? Светло ли ей от её улыбки?
 
Света так мало!
 
Вечно тёмный город, укрытый плотным, неподнимающимся никогда одеялом смога. Задыхающийся в этом одеяле. И только редкие огни создают видимость жизни. Такие редкие, такие яркие.
 
Их хочется зажигать, а не гасить.
 
Ику чувствовала билеты под балахоном, в кармане. И впервые ей не хотелось идти на работу.
 
Это моя работа? Это — моя работа? Моя работа — это? Уничтожать то хорошее, что есть в нашем мире? Делать мир темнее?
 
Почему оно устаёт быть хорошим?
 
И почему я должна нажать кнопку?
 
* * *
 
По регламенту Ику не должна была разговаривать с пациентом.
 
Сента Вик подписал согласие, оплатил процедуру — возвращаться уже поздно, мост уже горит, но его ещё можно перебежать обратно.
 
Ику цепляет датчики и, чтобы движения губ не видно было на камеру, спрашивает:
— Вы готовы?
Сента кивает. Наверно, он её не понял. Может быть, даже не хотел понимать.
Он лежит полуголый, облепленный чуть мигающими сенсорами, за его головой — занимающий почти всю комнату бублик аппарата. Мемориум уже чуть гудит и пахнет. Это особый запах. Ику называет его "запахом чистоты", и он ей не нравится. Возможно, потому, что на самом деле она имеет ввиду мёртвую стерильность.
 
Ику уже ввела данные, ей останется только контролировать Мемориум, чтобы он не отклонялся от карты. Да в паре особо сложных случаев взять управление в свои руки и самой выжечь "лишнее".
 
Сента засыпает. Ику отдаёт команду к началу работы. Все показатели в пределах нормы, Ику нажимает кнопку.
 
Будто продавливает стекло где-то там, внутри, под сердцем.
 
Всё. Теперь Мемориум не остановить, пока он не завершит программу.
 
Теперь человек, который лежит сейчас перед ней, перестанет быть. После операции он станет другим. Другим человеком, которым он, возможно, был бы, если бы не память.
 
Ику и Мемориум уберут камень, волны от которого захлёстывают Сента сегодня.
 
Уже начали убирать.
 
Страшно делать безвозвратное, особенно когда не уверен в его правильности. С преступниками Ику всегда легче. Она очищает человека от зла, которое мучит его и мешает миру вокруг.
 
И всё правильно.
 
Сейчас она чувствовала себя убийцей.
 
На каждое воспоминание опирается целое дерево связанных с ним реакций и закреплённых связок симпатий-антипатий. И чем глубже это воспоминание во времени, чем оно больше окрашено эмоцией — тем мощнее это дерево. Тем больше останется без опоры и исчезнет, сотрётся за ненадобностью и недостоверностью — нет события, породившего, нет основы. Значит, и веры нет.
 
Но это его выбор, и специалист, сделавший ему карту, одобрил это. Кто такая Ику, чтобы противиться их решению?
 
Ику смотрела на чуть подёргивающиеся руки скрипача. Большие, сильные, жилистые. Они всё так же будут извлекать музыку из струн, всё так же...
 
Или нет?..
 
* * *
 
Тёмный зал. Только в глубине его, в пятне света — барабанщик. Зрители свистят, хлопают, раскачивают поднятыми кверху руками.
Барабанщик пьёт, запрокидывая бутылку, потом ещё. Потом поправляет бандану, и тут край сцены подсвечивают огнями. Откуда-то доносится голос. Женский вокал, глубокий и сильный. Зал приветствует аплодисментами и криками. Женщина поёт. Рассеянный свет наконец находит чёрную фигурку.
 
Голос ведёт за собой, тихо вступает скрипка. В зале плывут зажжённые зрителями огоньки, сверху сыпется снег.
 
Голос по нарастающей, словно витками, набирает мощь, бьёт прямо в сердца. И вот тогда, когда уже, кажется, некуда подниматься, звуки скрипки ударяют в полную силу.
 
Свет находит его где-то слева. Сента выводит мелодию, доводит её до пика, когда всем слышащим невозможно стоять, но и танцевать под такое не выйдет.
 
Только сердца стремятся ввысь за манящими звуками.
 
Потом скрипач, оставив смычок и скрипку, кланяется, разведя руки, как крылья.
 
Зал молчит. Только когда он, разогнувшись, улыбается своим слушателям, тогда они, словно проснувшись, выражают свой восторг нестихающими волнами рукоплесканий и криков.
 
Потом Сента играет что-то ирландское. Он танцует, выделывает шаги лайт-джиги и смеётся.
 
Ику он сейчас видится Гамельнским крысоловом. Только не дудочкой — смычком он ведёт за собой, с шутовской хитрой улыбкой тонким смычком он вынет сердца услышавших его.
 
А музыка то успокаивается, то снова рвёт экспрессией...
 
Ику разворачивается и, пробравшись сквозь толпу, выходит.
 
* * *
 
Алкоголь нынче дорог. Но Ику наливает себе немного джину.
 
Она развернула перед собой маленький экран виртпроектора. На большой экран у стены её спаленки проецируется любимый фильм, на маленьком экране она просматривает новости.
 
Программка выбрала ей всё за последнюю неделю о Сенте Вик.
 
Ику вчитывается, убирает дреду за ухо, откидывается, отпивает пахнущую свежими ёлочками — на самом деле можжевельником, наверное — жидкость.
 
Нигде ни единой зацепочки нет. Он кажется абсолютно нормальным, спокойным и… счастливым.
 
Ику допивает свой джин, выключает компьютер.
 
Девушка лежит, смотрит в потолок. Внутри непривычным, ровным и прохладным, как чистые простыни, ощущается… покой? Она словно ощупала, принюхалась, боясь спугнуть это хрупкое настроение.
И они друг другу понравились.
Впервые за много дней Ику засыпает спокойной.
 
Иногда так приятно ошибиться!
 
* * *
 
Ику обедает. В столовой Ику всегда садится поближе к окну, если есть возможность. Смотреть на облака — редкое удовольствие. А ниже облаков окна делают совсем редко.
Справа, на большой стене, висит новостной экран. Там постоянно транслируют новости, и звуковая дорожка неумолчным, настойчивым буром вгрызается в мысли.
Ику недовольно косится в сторону источника раздражения, и вдруг впивается глазами в знакомое лицо на экране.
 
Не такой, каким она его видела все последние дни. Улыбающийся, даже, вроде бы, помолодевший Сента водит журналиста по дому, рассказывает о том, что счастлив, как никогда, что обрёл покой. То, к чему он стремился всю жизнь.
 
А глаза бегают затравленными зверьками.
 
Он теперь спокойно вспоминает детство и ни на кого не держит зла. А глаза… Такие бывают у потерявших память старух, заблудившихся в двух шагах от собственной двери.
 
Ику слушает, забыв кусок на вилке.
 
Журналист спрашивает его о творческих планах. Глаза Сента вдруг остановились, он потёр ладонью локоть, и, чуть сбившись, глядя прямо в камеру, прямо в глаза Ику, пробормотал:
— Я… Я пишу. Пишу… Да… Вот только результат… — Он нервно рассмеялся — Кажется, я сам себе уже не могу угодить.
 
Вилка, звякнув, полетела на стол, а со стола, в пляске падения, ниже — и по полу.
На неё заоглядывались обедающие, но Ику уже выскочила за дверь.
 
А журналист всё так же, будто ничего не видя, продолжал болтать о развлекательных пустяках.
 
* * *
 
— Как вы нашли меня?
Сента, чисто выбритый, взирал на неё. Ему, казалось, с трудом удавалось удерживать веки открытыми.
— Я… Это не важно.
Ику еле отыскала его номер. Технику не положено его вообще знать, и никто бы ей его не сказал, но она, почти на пределе возможностей, нашла сама.
Сента трёт щёки и подбородок, ладонью сминая кожу в складки. Гладкую такую кожу.
Потом — Ику не успевает крикнуть — тянется к кнопке прерывания и замирает пальцем над ней:
— Зачем вы позвонили?
Ику собирается с духом, запихивает страх поглубже. Другого шанса у неё не будет — он просто не примет вызов.
— Я видела ваше интервью.
Он устало ухмыльнулся:
— Да неужели?
— Вы понимаете, что с вами происходит?
Сента впервые смотрит на неё прямо. Словно стряхивая какую-то шелуху.
— Да, я понимаю. Вы, — его сухой, узловатый палец уставлен в Ику, — вы стёрли… Вы… Вы — ластик.
Ику рвалась сказать, но он остановил:
— Я! Я… — теперь тыкал, едва не до крови впиваясь в кожу ногтем, — я водил, я стирал. Я! Я водил ластиком… — Сента словно стирал что-то, нарисованное перед ним на листе.
Ику поймала его голубой взгляд:
— Можно, я приеду?
Он внимательно, словно разговаривая с ней без мусора слов, заглянул в её разные глаза и отключился.
 
* * *
 
В плеере есть функция «проигрывать записанный отрывок».
 
На краю раковины засыхает зубная щётка. Браслет орёт голосом шефа.
 
Ику, не отрывая глаз, снова и снова вглядывается в расходящиеся по свинцовой воде круги.
Вот первый, второй, третий. Они бегут к берегу, чуть захлёстывают его, как будто воспоминания из недр прошлого набегают на сегодняшнее, поглощая его, затапливая. Уничтожая.
 
Четвёртая волна размазывает кровавую дорожку по тёмной водной серости. И все следующие волны пачкают берег «сегодня» кровью. На зелёных травинках кровь кажется глянцевито-масляной, теряет яркость.
 
И размазывается следующей волной.
 
Прошлое не даёт вздохнуть, заливает рот.
 
Каждое слово — камень, волна от которого выплеснется в настоящее. В настоящее ваше или ваших детей.
 
И эти слова не стираются.
 
«Одним щенком меньше»
 
Ику закрывает глаза, но в мире стало темнее.

 
Проза. Фантастика. Михалевский Георгий. Шалыга

 
 
Рассказ вошел в шестёрку финалистов литературного конкурса "Креатив"

Стремительно вылетаем из-за холма с криками и свистом. Округа наполняется конским топотом, лязгом, лаем собак. За пряслом мечутся фигурки. Ударяет колокол, мычит корова, кричат люди… Наш вождь, крутя кривой саблей над головой, несётся впереди отряда.
Направляю коня на дорогу, мчимся к деревенским воротам.
Над деревенькой свистят стрелы. На всём ходу Сокол падает на колени, дорога взлетает вверх, а круп лошади описывает дугу вместе со мной. Заранее отбросив стремена, вылетаю из седла кувырком, падая чуть впереди скакуна. Оба замираем в дорожной грязи, пропуская отряд. Испуганно хрипя, проносится конь, волоча всадника. Тонкое ржание, вскрики, фырканье… Грязь забилась в нос и немилосердно хочется чихнуть, но треклятый квадракоптер висит прямо над нами.
Наконец-то разносится долгожданный лай мегафона:
— Снято! Спасибо. Всем на исходную.
Сокол недоверчиво поднимает голову, косится на меня, ожидая команды.
— Встаём, — похлопываю коня по шее.
Вороной вскакивает и тычет мордой в ладонь, ожидая лакомства. Даю ему кусочек сахара. Невольно думаю, что, если погонят ещё на один дубль, не пойду. Пусть сам падает, чёрт пузатый, мордой в грязь. Наша каскадёрская группа "Скифы" эту деревню раз семь атаковала сегодня. Первый день съёмок на новом месте и всё что-то не так, как у плохого танцора. То ястреб сбил квадрокоптер; то внезапно вырубилась камера старшего оператора; то мы с Соколом упали раньше, чем планировалось; то неожиданно деревню затянуло туманом; а в последний раз вся съёмка оказалась мутной. Ну и распекал же Исаич операторов! Те только недоумённо просматривали записи и пожимали плечами, осторожно ссылаясь на электромагнитные помехи. Исаич злился и спрашивал, откуда помехам в глухой тайге взяться?
Подходим к группе, Олег говорит:
— Молодцы. Удачно прошли. Исаич доволен. Теперь идём к тому лесу. Позиция номер четыре. Он хочет снимать прыжки через заборы. Все готовы?
Отвечаем вразнобой:
— Да, конечно.
Олег смотрит на меня:
— Серёг, прямо перед камерой на прясло падаешь, потом, — он поворачивается к Даниле, — ты делаешь подсечку через него. Всё нормально? Кони в порядке?
— Да.
— Тогда выдвигаемся.
Через пятнадцать минут рассеиваемся по лесу, выстраиваясь на заранее выбранных позициях. Всё уже отрепетировано и рассчитано. За пихтами деревеньку не видать, съёмочную группу — тоже. Два метра от опушки отошёл, и только деревья вокруг. Тайга, одним словом.
Конь чуть заметно нервничает, прядает ушами, вздыхает. Ощущаю его нетерпение и тоже слегка нервничаю, будто первый раз трюк делаем. Но перед камерой всегда так. "Мандраж", как Олег говорит. Впереди — двенадцать секунд, за которые мы должны пролететь по косогору с максимальной скоростью и красотой, работая слаженно, как одно существо.
Слышу громкий хлопок справа. Что это? Пиротехники? Не успеваю понять, как звучит команда: "Начали!"
Перекрестившись, посылаю коня в галоп. Вылетаем из леса. И тут понимаю, что придётся идти на второй дубль, причём сразу. Справа от меня должен скакать Олег, изображающий вождя, а его нет. Группа несётся к деревеньке, первые уже перепрыгивают через жерди… Где же Олег?! Сначала он должен перелететь через забор, а затем — моё бесславное падение.
Сливаюсь с конём, ощущая его ритм, сильные, стремительные удары копыт по земле, мерное дыхание. Мы — волна с пенным гребнем и могучим хребтом, стремительно летящая по косогору. Момент напряжения перед прыжком пропустить нельзя — иначе, кувыркаясь с коня, сломаю ему спину. Сейчас ничто не важно, главное — трюк.
Прясло со стоящими в стороне оператором и помощником неумолимо приближается. Квадракоптер летит рядом, снимая крупный план. Готовлюсь к падению, незаметно освободив ноги из стремян. Сокол прыгает, уходя вперёд, а я откидываюсь назад, кувыркаясь через круп лошади на забор. Слышу треск разлетевшейся жерди, резкая боль пересекает спину… Над головой мелькают подкованные копыта и… Данил летит кувырком вместе с конём, падая на меня.
— Спасибо! Снято!
Встаём. Отряхиваемся. Потираю спину. Стёганая одежда не спасла: синяк будет знатный. На высотных трюках, где я раньше работал, хоть надувные маты подстилали… Данил озабоченно смотрит:
— Рёбра целы?
— Да вроде.
Оператор выглядывает из-за стедика, показывает палец кверху:
— С первого дубля. Шик! Молодцы.
Тихо спрашиваю Данила:
— А где Олег?
— Понятия не имею… Но на второй дубль не погнали, так что всё нормально, Серёг.
Пересиливая боль, ковыляю к Соколу. Он, воспользовавшись передышкой, жуёт траву в стороне. Затишье. Массовка расселась на холме, коптеры вернулись к пилотам. Рабочие обливают бутафорские домики бензином. Сейчас будем пожар снимать. Данил у нас — горящий всадник. Группа поддержки уже всё приготовила для трюка, ждём Олега.
Исаич торопит съёмки, всё время говорит, что мы выбились из графика. Ездим с места на место. Снимаем по несколько эпизодов в день. Все вымотаны: актёры, дублёры, массовка, рабочие. Операторы рады, что Исаич вместо кранов и "долли" использует коптеры: не надо оборудование с собой таскать.
Погода в Горной Шории не лучшая: с утра — туман, с обеда — дождь. Окно для хороших сцен маленькое. Вот они — недостатки натурных съёмок! Но Исаич упрямо гоняет нас по росистой тайге, говоря, что красоты родной природы никакой компьютер не заменит. Да и ставить хромакей за несущимся во весь опор отрядом, мягко говоря, несподручно. Вот и приходится по тайге скакать, с гор скатываться…
Сажусь в стороне. В эпизоде с горящей деревней падать не надо, только проскакать среди огня. Оба с конём устали. Подсечка — не самый лёгкий трюк, а мы сегодня без счёту переворачивались через голову, утыкаясь мордами в землю.
Шорская тайга стоит зелёным войском. Пологие холмы тянутся до самого горизонта, покрытые зубчиками-вершинами. Деревенька на удивленье хорошо вписывается в ландшафт, даже жалко, что её спалят. Далеко над синими горами плывёт коптер. Я равнодушно провожаю его взглядом, потом соображаю, что на таком расстоянии этот дрон должен быть размером с микроавтобус. Что?! Глаза сами метнулись к исчезающему в туманной дымке аппарату. Допадался. Ничего там нет, показалось.
Данил подходит, садится рядом. На холме хорошо: ветерок обдувает, принося медовый запах трав. Доносится свист птиц из леса. Не то, что возле речки: сыро и от комаров спасу нет. Сидим, отдыхаем. Над холмами разносится:
— Олег Быстров, явитесь на место съёмки!
Переглядываемся с Даней.
— Олег до сих пор не приехал? Что он там, в лесу, делает?
Не сговариваясь встаём и, подозвав коней, вскакиваем в сёдла. Исаич орёт:
— "Скифы", черт бы вас побрал! Найдите своего руководителя.
Гоним к позиции номер четыре, откуда прыгали через прясла. Смотрю, ещё наши ребята туда же скачут. Встречаемся у края тайги. Все удивлены, недоумевают. Быстро спрашиваем друг у друга, выясняем, что никто не видел Олега после прыжков. Растягиваемся в линию и въезжаем в лес. Мы точно знаем, кто и где из нас стоял, так как всё отрепетировано. Подъезжаю к стартовой позиции Олега. Это небольшая полянка, окружённая молодыми пихтами. В центре — пенёк берёзовый. Вокруг — примятая трава, словно неуправляемый конь топтался. Странно. Подъезжает Данил. Спешиваемся, разглядываем траву. Даня замечает, что притоптанный след уходит с полянки между пихтами в глубину леса. Там уже лучше пешком. Оставляю Сокола на попечении друга, иду в лес. Влажная трава — выше колен, продираюсь через неё, ориентируясь по глубоким тёмным вмятинам.
Зачем Олег поехал в лес? Да и верхом тут проблематично ехать. Пешком — и то ветки мешают. На позиции номер четыре нам пришлось просекать сучья. А тут почти нехоженая тайга. Бреду по травостою, по петлящему между стволов следу. Тишина. Ни птиц, ни насекомых. Безветрие. В запах хвои примешиваются маслянистые нотки целебных трав и резкий горьковатый привкус полыни. Тянет грибным духом и влажной землёй. Кое-где лучи света играют брызгами росы, дробясь на влажной траве.
Что же в этом обманчиво спокойном лесу произошло? Куда мог деться Олег посреди белого дня?
Упрямо бреду дальше, раздвигая пихтовые лапы, мокрые от росы. Много поломанных сучьев, резко пахнущих свежей смолой. Олег мчал тут во весь опор и сносил ветки. Странно. Огибаю плотно растущие пихты и обнаруживаю за ними любимца Олега — гнедого пятилетку Гектора. Жеребец стоит, забившись в кустарник, прижав уши. Косит на меня испуганными глазами, фыркает. Запутался поводьями в ветках, не может двигаться. Напуган. Приговаривая ласковые слова и окликая животное по имени, осторожно подхожу к нему. Он тычется в моё плечо, опускает голову и пытается затолкнуть морду под мышку. Словно желая спрятаться от чего-то. Глажу по атласной шее, уговариваю. И тут вижу четыре чудовищные царапины, распоровшие кожу седла. Рука замирает на гриве Гектора. Сглатываю внезапно появившийся в горле комок и нервно оглядываюсь. "Олег… где же Олег?!" — мысли запрыгали, глаза мечутся с дерево на дерево, в поисках твари, оставившей такие царапины.
Гектор поднял голову, смотрит с надеждой. Привык, что люди могут решить все проблемы. Увы, скотинка, такую проблему я решить не могу. Распутываю повод. Беру коня под уздцы и осторожно вывожу из кустов. Осматриваю. С Гектором всё в порядке. Ран нет. Надо выбраться из леса и организовать широкий поиск. Немедленно. Тяну коня за собой, он упёрся и предупреждающе фыркает. Пятится назад. Что за…
Глухой далёкий хлопок. Ржание.
Гектор приседает на задние ноги, с трудом удерживаю его. Обхватываю храп рукой и зажимаю ноздри лошади ладонью.
— Тихо, спокойно… Спокойно, Гектор.
Он ощущает только мой запах, горячо дышит в ладонь. Вздыхает по-человечески и успокаивается. Слышу перестук копыт по мягкой земле. Из-за пихт вылетает ошалевший Сокол. Окликаю, кидаюсь к нему, захватываю поводья. Он вздымается, ржёт. Гектор отвечает. Сейчас оба кинутся в глубину леса…
— Стоять!!! — рву поводья вниз, осаживая Сокола.
Жеребцы храпят. Косятся на что-то там, за пихтами. Нервная дрожь пробегает по лоснящимся спинам. Я и так встревожен, а теперь не знаю, что думать. Главное — не показать лошадям моего волнения. Они остро чувствуют страх человека.
Сокол толкает меня мордой, намекая, что надо убираться отсюда. Наступает, вынуждая пятиться. С трудом останавливаю его. И спокойным голосом ободряю животных. Успокаиваю. Ладно, нечего тут торчать. Выяснить бы, что там с Данилом. Тяну Сокола и Гектора назад к полянке: ни в какую. Сокол протестующе ржёт, топает. Словно хочет сказать: "Ты спятил, хозяин". Ладно, уговорили.
Вывожу лошадей из леса в обход злополучной поляны, сделав крюк метров в сто. Завидев нас, съёмочная группа бросается навстречу. Посыпались вопросы. Кое-как объясняю, что случилось. Вижу: конь Данила носится по косогору, его пытаются поймать трое каскадёров.
— А где Даня? — спрашиваю у ребят, те разводят руками, тревожно переглядываются… Смотрят на темнеющий у края деревеньки лес. Волнуются.
Подходит начальник нашей медслужбы и по совместительству руководитель спасателей. На съёмках боевиков всегда присутствуют медики и спасатели. Осматривает распоротое седло, качает головой. Молчит. А вокруг уже строят всякие предположения, но в лес никто не идёт.
— Так, я пошёл на ту полянку, вдруг Даня там, — отпускаю Сокола, хлопаю по спине. — Я сейчас.
— Нет! — подошедший Исаич смотрит холодно, — никакой самодеятельности. Я уже известил полицию и егерей. Скоро прибудут профессионалы. Предположительно, в лесу орудует медведь.
— Летом? — вырывается у меня. — На людей нападает?
— Всяко бывает, — тихо отзывается наш медик-спасатель. — Нас предупреждали ещё в Таштаголе.
По группе "Скифов" проходит говорок. Исаич неохотно поясняет:
— Нас отговаривали тут снимать. Говорили, странные вещи творятся, и советовали идти к Шерегешу…
Вспоминаю старого шорца, пришедшего на ночь глядя к нашему бивуаку. Спрашивал, кто старший. Говорил что-то про шайтана. Отправили мы его к Исаичу… Эх, жалко, сами не расспросили.
Дерзко спрашиваю:
— А почему не пошли к Шерегешу?
— Слишком людно, — Исаич отводит взгляд, — раскрутили этот курорт, от туристов не протолкнёшься. Так что давайте, ребята, отходим от леса и ждём профи.
Все стоят молча, смотрят друг на друга и на разорванное седло, никто не двигается с места. Ребята бросают хмурые взгляды в сторону тёмной тайги и не менее хмурые — на Исаича.
Наконец кто-то из операторов роняет:
— Это йети. Снежный человек с Алтая.
Раздаются презрительные смешки и фразы: "Байка для туристов".
— Больше на Росомаху похоже из людей Икс.
— У того три когтя, — хором отзываются знатоки.
Нашли время шутить, ничего не скажешь!
— Нет, это инопланетяне Олега похитили. Тут, говорят, какие-то аномалии бывают. И НЛО видят.
Ребята загудели, я вспоминаю своё недавнее видение. Точно НЛО! Но кто-то встревает:
— Не. Это злой дух. В этих местах много всякого… Старики сказывали…
— Ага, Чельбеген с Луны спустился и начал каскадёров есть, — неудачно шутит всё тот же оператор.
На него шикают. Ещё чего, поминать всякую нечисть, когда двое пропали. Легенд-то мы ещё в поезде наслушались и знали, что Чельбеген — злой людоед, от которого Луна спасла людей, затащив его на небо.
Понимаю, что ничего путного сейчас никто не скажет. В лес бы на розыски… Каскадёры — одна семья. Трюк в одиночку не делается: команда всё подготавливает и страхует исполнителя. От слаженности и взаимопонимания группы зависит жизнь каждого из нас… И, конечно, мы не оставляем друзей в беде. Но привычка подчиняться режиссёру пока держит ребят на месте. И меня тоже.
Ничего не делать — нельзя. Иду к нашим проводникам. Два старых охотника, местные. Пусть-ка расскажут, куда завели. Помню, как никто не хотел вести нас к тайге на восток от Таштагола. Отговаривались охотники. Отнекивались. Вот двоих сыскали, и те с неохотой привели в нетронутые человеком места.
Старики смотрят на меня. Молча курят. Кивают на траву: садись, мол. Наконец Васил говорит:
— Нехорошее тут место. Кто шёл на охоту — не возвращался. Обязательно заблудится и сгинет в тайге.
— Давно началось?
— Всегда было. Дед ещё зарекал сюда ходить. А ему — его дед. Тут дичи много, да Шалыга тут хозяин. Его заповедник здесь.
— Что за Шалыга?
— Злой дух, родившийся от удара Эльрика по наковальне. Эльрик — это злой брат Ульгеня — творца всего.
Не запомнил ни одного имени. Но продолжаю спрашивать:
— А какой он, этот хозяин тайги?
— Шалыга-то? Да он не хозяин. У тайги другой хозяин. Шалыга только тут кусок земли выторговал. Ловушек поставил много. На людей, значит, чтобы его зверей не трогали. Попадёт человек в такую ловушку и ходит потом по тайге кругами. Не до зверей уже такому охотнику. Медведи, барсуки, кабаны — это всё любимцы Эльрика и Шалыги. И даже кроты. Роют норы, в которые лошади проваливаются и ноги ломают. А Шалыге — потеха.
— А где наковальня этого, главного злодея? В небе?
— Эльрик на земле наковальню построил. Когда ударил по ней, горы задрожали, жар по всей земле пошёл. Камни плавиться начали. Тайга загорелась.
— Гм. И появился засранец Шалыга?
— Да. И он появился. Прямо из-под молота выскочил, как искра. Когда-то сильно шутковал. На коров и лошадей нападал, людям житья от него не было. Но потом отдал ему Ульген тайгу глухую, где людей нет. И Шалыга теперь только тех морочит, кто заветную черту переступит. А мы её вчера прошли. Когда я сказал, что лучше у реки встать. Но ваш режиссёр увидел горы с пролысинами в бинокль, и сказал сюда идти. На полдня пути мы вторглись во владения Шалыги.
— Хм… Скажите, а как Шалыга выглядит?
— Он ходит на задних ногах. У него зелёные горящие глаза. Медные ноги, железные когти на руках…
— Как у медведя?
— Нет. Он нечистый, потому всего четыре когтя у него на руках, а не пять.
Вздрагиваю, вспоминая четыре глубоких царапины на седле. Шалыга? Что за зверь на самом деле? А Васил рассказывает дальше:
— Ноги без когтей, на них — копыта. Тройные. Ну знаешь, как у коровы — двойное копыто, а у Шалыги так же, но тройное.
— Хм… Васил, а ты сам видел Шалыгу?
Охотник поперхнулся табаком и закашлялся, вытирая набежавшие слёзы. Отчаянно замахал на меня рукой, выдавил через кашель:
— Нет, упаси Боже…
Я поблагодарил охотников и начал лихорадочно думать.
Все утренние происшествия с камерами, галлюцинация с коптером. Странно это. Шалыга — без сомнения зверь какой-то. Возможно, крупный медведь с обломанным когтем. Но что-то ещё аномальное здесь есть. Витает в воздухе. Легенда мало что объясняет. Видения и электропомехи — вообще никак. И когда только полицейские с егерями до нас доберутся? А Олег с Даней где-то там… в лесу. Ну не медведь же их серьёзно задрал? Полно дичи и рыбы, грибов-ягод, а он людей жрать надумал?
Незаметно отправляюсь в сторону леса, обходя палатки съёмочной группы. Сокол, завидев, куда иду, бросил пастись и, заржав, бежит ко мне. Вот ведь умная бестия! Нагоняет у кромки леса, перегораживает дорогу и стоит, роя копытом землю.
— Я всё равно туда пойду. Не дури, Сокол.
В ответ — недовольное фырканье и тихое, протестующее ржание. Подныриваю под шею коня, уходя в тень леса. Сокол хватает зубами за куртку, тянет назад. Собака! Пришлось брать под уздцы и вести с собой. Конь без сопротивления пошёл. Неужто надеется защитить в случае чего? Да кто ж знает, что у лошади на уме. Но Сокол не раз и не два выручал меня. Потому на съёмки беру только его. Хотя есть ещё пара запасных лошадей.
Вдоль кромки леса добираемся до загадочной поляны. Всё, как я помню: берёзовый пенёк, примятая трава, полукольцо молодых пихточек. Осматриваюсь. Лес как лес. Трава как трава. Пень как пень. Подхожу к пеньку ближе. И меня словно ожигает мысль: пень-то берёзовый! Это что ж получается? На многие километры ни одной берёзы, а тут на тебе. Торчит пенёк с трутовиком на боку.
Протягиваю руку и касаюсь влажного, беловатого гриба. Тайга разрывается зелёной вспышкой, ржёт Сокол, уши закладывает от громкого хлопка… Качусь по траве с косогора, падаю в какой-то овраг.
Лежу. Тишина. Кто-то тычет в спину чем-то мягким. Переворачиваюсь. Надо мной — большие розовые ноздри.
— Сокол, отойди.
— Хрррр.
Морда поднимается. Встаю. Осматриваюсь. Мы где-то в тайге.
Где-то… В тайге.
Выбираемся из оврага. Вековые кедры в три-четыре обхвата стоят вокруг, как колонны исполинского храма. Со ствола ближайшего дерева смотрит любопытный бурундук. Чёрные глазки поблёскивают лукаво, будто зверёк знает что-то такое, чего я не знаю. Сокол подталкивает меня мордой в спину, приглашая идти вперёд. Делаю несколько шагов и вижу… берёзовый пенёк!
Мысли заметались, ища объяснение. Медленно выдыхаю. Сажусь. Думаю. Пенёк не трогаю. Смотрю на кедры и пытаюсь сообразить, в какую сторону меня забросило эхм… пеньком. Есть старичок-боровичок, а тут пенёк-телепорт. Внезапно смеюсь. Сокол смотрит внимательно, изучающе, как психиатр.
Бурундук свистнул и удрал с дерева. Испугался смеха. Ни одного живого существа вокруг. У кого спросить дорогу? Кто объяснит, что произошло? Я даже не знаю, в какую сторону идти. А если… попробовать снова активировать пень? Не перенесёт ли он меня назад к месту съёмок? Смотрю на Сокола и думаю: "Вот почему он тут вместе со мной, а Данил и Олег без коней телепортировались?"
Ответа не нахожу.
Обхожу вокруг пенька, замечаю: на лесной хвойной подстилке следы практически не остаются. Хвоя пружинит, как матрац. Если Олег и Данил пошли куда-то в этом кедраче, я их не найду. Не следопыт. Издалека доносится глухой шум воды — рядом река с порогами. Надо ехать к ней. В лесу всегда так: иди к реке, и она приведёт к людям. Пытаюсь понять, в какой стороне шумит река, прислушиваюсь. Кажется, определил!
Сажусь верхом на Сокола, едем среди деревьев-колонн. Пахнет кедровой смолой, хвоей. Над головой стрекочет сорока. Почва ровная, мягкая, можно быстро проскакать по лесу: ни пней, ни коряг. В воздухе разлит покой… Ложный, обманчивый покой, за которым таится что-то опасное с четырьмя когтями.
Чем дальше едем, тем глуше рокочет река. Ошибся в направлении. Останавливаю коня, прислушиваюсь. Вдруг Сокол тихо фыркает. Учуял что-то. Замираем на месте. Странный, мерный то ли всхлип, то ли храп приближается к нам. Шииух-шухрр… шиуух-шухрр… Вглядываюсь в лесной сумрак, ничего не вижу, но звук нарастает, стремительно, накрывая нас сипящей волной. В полумраке мелькает яркий зелёный свет, солнечный зайчик скачет по чему-то блестящему… Сокол срывается с места, резко разворачивается и несёт карьером в глубину леса, не разбирая дороги. Я чудом удерживаюсь в седле, инстинктивно прижимаюсь к чёрной гриве, искоса поглядываю назад, ничего не понимаю. Мельтешение света и тени, в котором вспыхивают и гаснут два огромных зелёных глаза. И быстрое шах-лык, шах-лык настигает нас.
Шалыга! Оно есть! Оно существует! Оно дышит мне в спину, догоняет, сопит, хрипит. Освещает лес зелёным огнём огромных глаз.
Припадаю к гриве. Сокол тонко ржёт, вытягивается в струну, прижав уши. Он спасает нас двоих, не только себя. Прибавляет хода, ощущая мой страх, стремится вынести нас в безопасность. Деревья сливаются размазанными тенями, земля волнами откатывается назад. Помню: впереди пенёк с оврагом. Направляю Сокола чуть в сторону. Он чувствует повод, обходит пень, над которым сверкает что-то длинное и острое… Как веер из сабель…
Перелетаем через овраг. Кедрач редеет. Впереди просвет. Вырываемся на плоскую скалу, ещё скачок и Сокол прыгает вниз с обрыва в широкую реку. Отбрасываю стремена и взлетаю над седлом, распрямляясь параллельно конской спине. Трюк давно отрепетирован, не впервой сигать со скалы. Падаем в реку. Цепляюсь в последний момент за луку седла, холодная вода обжигает. Выныриваем, отфыркиваясь среди пенных бурунов. Слава Богу! Никто нас не преследует.
Конь плывёт, неся меня к берегу, гребу свободной рукой, помогая ему. Вода уже не кажется такой холодной, но нас относит течением всё ниже. На излучине прибивает к отмели. Выбираемся на тёплую каменистую отмель. Сокол отряхивается, окутавшись облаком брызг. Я сажусь на плоских камнях и стягиваю сапоги, выливая воду. Посматриваю на противоположный берег. Ничего. Стена леса отражается в речной глади. Тишина… лишь вода журчит.
Что я видел? Два зелёных глаза, какой-то сипящий звук… Что там в лесу? В стремительном мельтешении, которое гналось за нами, что-то сверкало, мне даже показалось, я видел четыре длинючих острых когтя. Угу.
Прокручиваю в голове историю нашего побега. Мы скакали назад к пеньку. Неужели Олег и Даня также попали в этот лес, также убегали от Шалыги? Но их кони не обошли пенёк, а перепрыгнули через него, и чудо-пень активировался. Шалыга сбил всадника в момент телепортации. Поэтому назад вернулись только лошади. И это объясняет распоротое седло Олега. Всё логично. Одно не понятно: что такое Шалыга, и с каких пор берёзовые пеньки выступают в роли телепортов.
Надеваю сапоги, стягиваю промокшую куртку и рубаху. Выжимаю. Поглядываю на небо, которое затягивают плотные серые тучи. Зная местную погоду, усмехаюсь. Можно было не отжимать куртку: всё равно промокать.
Сокол стоит, понурившись. Подхожу к нему, снимаю седло. Всё мокрое. И высушить негде. Когда мы прыгали с обрыва, мне показалось, видел столб дыма над лесом. Надо рискнуть! От утёса, который остался выше по течению, по прямой до дыма — с километр. Ободряю коня, он в очередной раз спас меня от опасности. А мне даже отблагодарить нечем. Сахар в кармане растаял. Беру за повод, и мы входим в густую тайгу. Она смыкается за нами, отрезая от всех известных мне ориентиров и солнечного света.

Косые струи дождя стучат в оконце избушки. Под навесом, укрытый выторгованным у хозяина старым одеялом, стоит мой Сокол. Рядом с ним — тихая рыжая кобылка хозяина. В избушке над печкой сушится одежда. Пахнет мёдом и сухим зверобоем. Пью горячий чай из трав и рассказываю старику-хозяину — бывшему геологу, отрекомендовавшемуся дядей Витей, — о каскадёрской группе "Скифы" и съёмках фильма. О нашем мистическом приключении и умнейшем коне Соколе. Геолог внимательно слушает, кивает. А я рад благодарному слушателю, и с подробностями рассказываю, как тренируем лошадей и трюки готовим.
Дядя Витя встретил нас в лесу, словно поджидал. Он даже не удивился, увидев меня с экзотическим реквизитом. Интересно, как часто сюда забредают каскадёры, одетые кочевниками? Странно это.
Из нашего разговора выходит, что до места съёмок километров семьдесят — восемьдесят напрямик. Хорошо меня пенёк переместил… Почти к Ортону.
— Ну а Шалыга-то? Ты реально его видел? — переводит геолог разговор на волнующую тему.
— Нет, не видел. Так, мельтешение одно. И зелёный свет. А вы, дядь Витя, видели? Столько лет тут живёте?
— Зелёные огни не раз вдалеке видел. Слышал вот это самое: "шах-лык", будто у него внутри что-то лязгает. Однажды Шалыга прошёл ночью мимо избушки, сопя и освещая всё зелёным светом. Не стыдно сказать, что струхнул я. Хотя ради этого Шалыги и поселился в сторожке.
— Ради него? Поймать хотели?
— Ты знаешь, что тут возле Ортона есть?
— Интернет звенел прошлым летом, — дую на чай, отхлёбываю горьковато-пряный напиток, — мегалиты тут вроде нашли. Типа древней крепости, как у инков в Перу.
— Нынче все это знают, — геолог недовольно смотрит в сторону, — мы в далёких семидесятых вернулись из разведки с отчётом о найденных образованиях невыясненного происхождения и запросили средства на продолжение исследований. И вот, сверху, — дядь Витя кивает на потолок и выдерживает паузу, — нам приказали дело закрыть. Не разглашать и впредь к Ортону не ходить. Раз не нашли ни руды, ни угля, нечего тут делать. А мы ж не только циклопические сооружения, мы ещё и следы обнаружили. Полуметровые, трехкопытные, вдавленные в мох. Совсем свежие. И тоже в отчёте написали. И о магнитной аномалии, что стрелки компасов отклоняла. И о радиопомехах, мешающих нам связываться между партиями. Всё прикрыли.
— Да почему? Это ж было бы интересно выяснить. Что вот, в Советском Союзе есть нечто…
— Пойми, дорогой. В Советском Союзе не могло быть ничего, что не объясняется рамками материализма.
— Ну да, — отставляю чашку, думаю. — Но это же всё легко объясняется. Тут кругом железные руды, могла быть же быть намагниченность у них? Вот вам и отклонение компаса и радиопомехи…
— Серёжа, нет в тех мегалитах железной руды. Неетуу. Гранит, диабаз, базальт. Они не отклоняют стрелки компасов. И вот ещё странность: радиация камней в мегалитах понижена. Такого больше нигде не видел. Обычно, гранит фонит чуть сильнее, чем окружающая среда, а тут — наоборот.
— И что получается? В этих развалинах до сих пор живёт некто… кто их построил? Миллион лет назад?
— Не миллион, конечно. Постройкам несколько тысяч лет. Уже никто не помнит, кто их построил. Но вот Шалыга точно появился позднее.
— Думаете, шорская легенда о Шалыге не такая уж древняя?
— Именно! Просто ты её не так понял.
— А что там понимать? Ну, был древний город, в нём видимо, кузнечное дело процветало…. Недаром же шорцев кузнецкими людьми русские поселенцы назвали. Ну вот и легенда про наковальню и молот. Эдакий кузнецкий эпос…
— Нет, нет. Сергей, ты же умный парень, хоть и каскадёр…
"Ну, дед, сделаю вид, что не слышал", — мелькает мысль, я сдерживаю улыбку, а дядь Витя продолжает:
— … ты же должен понимать, что молот и наковальня, породившие Шалыгу, не простые должны быть?
Догадываюсь, куда клонит геолог, но молчу. Тот, пройдясь по избушке, останавливается и тихо говорит:
— Поехали завтра к мегалитам? Возможно, твои друзья там. Шалыга должен их туда принести.
— С чего бы?
— Там его логово. Любой зверь добычу тащит в логово.
Я невольно поёжился. Добычу? Идея найти друзей в виде "добычи" меня не радовала. Я всё-таки надеялся, что они живы. Не зря же каскадёры!
Дядя Витя пристально смотрит:
— А другие твои друзья могут сюда заявиться?
— Легко! Если до пенька дотронуться. Увидят, что меня и Сокола нет, и ломанут в лес. Нас искать.
Дядь Витя мрачнеет, я успокаиваю:
— Не переживайте. Весь чай не выпьем. Лучше скажите, есть ли брод через реку?
— У меня лодка есть.
— Замечательно. Едем на ту сторону. Вдруг кто-то из ребят прибыл. И заодно Даню с Олегом поищем.
Геолог кивает и снимает ружьё со стены. Осматривает, а я думаю, что Шалыгу дробью не возьмёшь. Тут что-то посерьёзнее нужно.
 
Исследуем кедрач на другом берегу реки. Пенёк исчез бесследно, будто его никогда не было. Геолог подшучивает надо мной, говорит, что я просто сбился с пути. Но как? Скала и овраг — на месте. Нет только пенька. Следов Олега или Данила мы тоже не находим, видимо, ребята в кедрач всё-таки не попадали. Другие каскадёры, судя по всему, не появлялись. Может быть потому, что пенька на месте нет. Моя тревога за товарищей разрастается всё сильнее и сильнее. Я готов прочёсывать лес всю ночь, лишь бы найти хоть что-то. Дядь Витя рассудительно меня отговаривает.
В избушку возвращаемся ночью. Уставшие, голодные и разочарованные. Никаких следов Шалыги, пеньков и моих друзей. Словно мне всё приснилось. Если б не факт моей телепортации, можно всё происшедшее списать на фантазии. У меня вариантов поиска больше нет, и я соглашаюсь идти к мегалитам.

От избушки дяди Вити до первых останцев оказалось не больше десяти километров. Циклопические гранитные скалы, названные геологом "Стена Ортонии" видны издалека. Сторожевые башни, возвышающиеся над тайгой. Я много видел гор и причудливых скал, но, когда увидел Стену Ортонии, невольно закралась мысль: "Не природа это сотворила, другое что-то".
Останавливаемся у подножия башни, сложенной из гранитных блоков. Взбираюсь наверх, чтобы оглядеться. Ещё вчера понял: у дяди Вити есть какая-то гипотеза о том, зачем Шалыга напал на Олега и Данила, но со мной не делится, держит при себе.
Вскарабкался на вершину. Ветер бьёт в лицо, солнце слепит. Невольно жмурюсь, прикрывая рукой глаза. Осматриваюсь. Во все стороны тянутся покрытые тайгой горы, исчезающие в туманной дымке. Эх, где-то там, на юге, наша съёмочная группа. Опираюсь рукой на могучий камень, шершавый, жёсткий, нагретый солнцем. Мягкие пятна мха и ржавая накипь лишайников покрывают его, избегая удивительно прямых трещин. Провожу пальцем по округлым оплавленным граням, остекленевшим от древнего жара… Какая сила могла это сделать? Опалить скалу с одной стороны?
Взгляд оббегает полукольцо мегалитов. Будто круглая крепостная стена, опоясывающая город, разрушилась с одного края. На дальней дуге видна странная скала с ровной круглой выемкой нехилых размеров, похожей на след от гигантского снаряда, который пробил скалу насквозь и упал в центре полукольца.
И везде: растрескавшийся под прямыми углами гранит, оплавленный с одной стороны, обточенный по щелям ветром, морозами и дождями. Трудно сказать: природа или человек это сотворили. Старое всё. Мхом покрытое. Вспомнился спор, виденный в интернете, как люди, глядя на фото, пытались доказать: что собственно они видят. Чтоб понять, надо приехать сюда, посмотреть. Странное место. Ощущаю себя заблудившимся в веках путником, стоящим у края неведомого.
Далеко над горами пролетает коптер… Или это не коптер? Напрягаю глаза, но всё исчезает, обернувшись неясным миражом. Вчера видел этот же дрон, сомнений быть не может. Наваждение преследует меня? Но почему в виде коптера? Лучше бы уж в виде Шалыги, чтоб я понял, где его искать.
Спускаюсь к дяде Вите. Геолог сидит на плоском гранитном блоке, спокойно курит. Смотрит на меня с прищуром:
— Ну как?
— Впечатлился. Видел какое-то НЛО. Вчера видел, и вот сейчас — над холмами…
— Ты веришь в НЛО?
— Дядь Витя, странный вопрос. Ей-богу. Верить можно в то, что не видишь. А я — видел. Нечто неопознанное. Ну, по всему — НЛО.
— Из вчерашней беседы мне показалось, что ты в Бога веришь.
— У нас все каскадёры верующие. Может оно и неправильно, но, когда надо прыгнуть вниз с тридцати метров, невольно сначала крестишься, потом сигаешь. Сколько раз было: Бога не вспомнил — всё, валяешься с переломами в больнице. А то и похуже…
— И как твоя вера в Бога сочетается с верой в НЛО?
— А как они могут помешать друг другу?
— Хех, — дядь Витя смеётся, — какой ты странный парень. Те, кто верят в Бога, отрицают существование инопланетян. Ибо от лукавого это и идёт вразрез с догмами религии.
Старый геолог смотрит, хитро улыбаясь, ждёт ответа. Думает, что поймал меня.
— Дядь Витя, ну послушайте себя и этих… у кого догмы не сходятся. Кто запретит Творцу, создавшему такой удивительный мир, — указываю на камни перед нами, — сотворить ещё миллион других миров? И населить их другими удивительными существами? Утверждать обратное, значит отказать Создателю в творческой фантазии. Он же — творец! Художник. Скульптор. Ну я не знаю… И что? Какой художник создаёт всего одну картину за жизнь?
— Ты точно каскадёр? — дядь Витя перестаёт улыбаться, — или ты ещё и философ по совместительству?
— А кто запрещает каскадёру быть философом? Уж не тот ли, кто запрещает Богу быть творцом? Вот, например, Олег у нас ещё и бард. Довольно известный в своём городе. И что теперь? Нельзя каскадёру песни сочинять? И вообще… — я набрал воздуха, и задержал дыхание, чтоб успокоиться, — вообще, дядь Витя, давайте искать ребят. Раз у вас есть какие-то мысли на этот счёт. Не будем спорить, кто может быть философом, а кто — нет. Лучше скажите, где Шалыга мог устроить своё логово.
— Вон, посмотри туда, — дядь Витя указывает сигаретой между двух каменных плит, валяющихся в стороне.
Иду к камням и вижу на зелёном мхе чёткий отпечаток тройного копыта, сантиметров пятьдесят длиной. Спрыгиваю ниже — второй отпечаток. Оба свежие. Глубокие.
— Дядя Витя, идёмте! Он тут был недавно.
Геолог докуривает, тушит окурок о камень и поднимается, стаскивая с плеча ружьё. Не торопится. Спокойно спускается ко мне:
— Ну и какие мысли будут?
— Идём по следам. Какие ещё мысли?
Сокол, оставленный с лошадью геолога, пронзительно ржёт. Срываюсь с места и прыгаю по блокам вниз. Шалыга — мельтешащее нечто — движется на лошадей от кромки леса. Сокол носится по кругу, ржанием предупреждая меня об опасности. Я никогда его не привязываю, как это обычно делают.
Скатываюсь с горы и подбегаю к кобылке геолога, быстро развязываю повод. Ударяю по крупу, она скачет прочь, но не очень охотно. Отбегает метров пять и останавливается, спокойно смотря на мельтешение. Сокол вскидывается на дыбы, угрожающе встав между мной и Шалыгой.
— Сокол, назад!
Бросаюсь к жеребцу, ловлю повод, похлопываю по шее, успокаивая. Сокол ярится, косит глазом, храпит.
— Усмири коня, Сергей, а то пристрелю!
Резко оглядываюсь. Геолог стоит, направив ружьё на нас, в глазах — отрешённое спокойствие. Тихо говорит:
— Отведи коня от Шалыги. Пока не случилось чего.
Вот зачем он ружьё взял! А я-то думал, меня от Шалыги защищать. Непроизвольно вырывается:
— Только посмей застрелить коня… Убью.
Становлюсь так, чтобы прикрыть грудь Сокола, напряжённо смотрю на геолога. Ружьё в его руках дрожит. А мне только это и надо. Прыжком подскакиваю, перехватываю ружьё и, крутанув, выдёргиваю из рук, слегка толкнув плечом геолога. Не велика победа. Дядь Витя от неожиданности падает на обросший мхом камень и тут же встаёт. Хотя не очень резво. Несколько секунд смотрим друг на друга. Размахнувшись, закидываю ружьё на плоскую скалу. Недружелюбно спрашиваю:
— Ну, теперь поговорим, как люди? Где Олег и Данил?
Шиухх…хррр.
Бросаю взгляд назад, и, не раздумывая, сбиваю дядю Витю с ног, обхватив рукой. Падаем оба, выкатываясь из-под сверкнувших когтей. Над нами навис трёхметровый робот, покрытый зелёными пластинами. В нос ударяет резкий незнакомый запах. Продолговатая голова, качнувшись, замирает, словно разглядывает. На правой руке — четыре когтя-лезвия… Точно Росомаха.
Видал я похожих роботов, когда с "Голливудом" работали. Неустойчивые, собранные кое-как на пару эпизодов. Оцениваю: ноги двухколенчатые, опираются на пальцы-цилиндры. Если ударить во второй сустав… Прыгаю с земли на бестию, удар ногами, сальто, откатываюсь по мху в сторону от рухнувшего на колено робота. Трюк с первого дубля!
Сокол храпит, подбегает ко мне, обнюхивает. Вскакиваю, отвожу коня за себя:
— Стоять.
Он замирает, взведённый как пружина. Готов броситься на обидчика в любую секунду.
Дядь Витя кричит:
— Сергей, остановись! Он не опасен!
Не отвечаю. Напряжённо смотрю, как робот поднимается, не торопясь убирает когти. Садится на задние ноги столбиком. Сопит… Где же спрятался управляющий оператор? Что происходит?!
Робот поворачивает голову в мою сторону. Глаз нет, но я ощущаю пристальный взгляд и удивление. Необъяснимо, но я чувствую эмоции робота! Секунда, и приходит понимание, что это не робот. Живое существо! Протягиваю руку и тихо говорю:
— Извини…
Шалыга касается моих пальцев открытой ладонью. Она неожиданно тёплая, мягкая, слегка влажная. Существо склоняет голову и тут же поднимает. Я догадываюсь, что извинения приняты. В голове крутиться: "Чума! Да это, реально, инопланетянин!"
Дядя Витя смотрит на него как на дитя малое. Подходит вплотную, и они молча стоят. Телепаты, что ли?
Наконец геолог поворачивается ко мне:
— Он просит передать, что… в общем, восхищён твоим поступком. Ты же думал, что спасаешь меня от опасности.
Надо было сразу догадаться, что это пришелец. Всё сходится: полукруг-кратер, пробитая чем-то скала, оплавленные камни. И легенда с молотом-наковальней теперь обретает совсем иной смысл. Перед глазами встала картина крушения инопланетного корабля: огненный молот опускается с неба на гранитные скалы. Грохот, огонь. Всё плавится… Тайга горит…. А чуть погодя, когда пожар утих, из кольца-кратера выходит странное существо — Шалыга, рождённый от удара молота по наковальне. В каждой легенде, наверное, кроется какая-то непонятая правда.
Быстро спрашиваю:
— И давно он потерпел крушение?
— Чуть больше пятисот лет назад. Нам очень трудно общаться с ним. Я три года пытался войти в контакт. Наконец-то получилось. Ему нужна помощь. Он сам не может справиться кое с чем. Он показал мне, что нужно. Я… — дядя Витя отводит взгляд и замолкает, затем тихо добавляет, — я не готов был умереть ради инопланетянина.
— Хм… Он не опасен, но просит умереть ради него? Отлично. А теперь скажите, где Олег и Данил.
— Они живы. И, Сергей, ты всё неправильно понял.
— Хорошо. Тогда объясните, чтобы я правильно понял.
Шалыга недовольно пыхтит, склонив голову на бок. Дядь Витя говорит ему:
— Да, да… я был не прав! — затем поясняет, — Видишь, Сергей? Ругает меня Шалыга. Дело в том, что это была моя идея. Я ездил в Таштагол, видел вашу съёмочную группу. И у меня возникла мысль одного из каскадёров эээ… поймать и заставить…
— А почему не попросить? Без угроз и ловушек? Вы же человек, ёлки-палки! Вот, даже этому существу понятно, что нужно просто попросить!
При этих словах Шалыга кивает головой часто-часто, видимо показать хочет, что согласен. А дядя Витя упорствует:
— Я знал, что все откажутся. Твои друзья тоже отказались. Хорошо, что ты за ними пришёл, я уже хотел принудить их.
— Это что же такое сделать надо, что все отказываются?
Шалыга вздыхает. Делает рукой жест, будто подзывает кого-то. Из леса медленно выплывает тот самый дрон. Размером, действительно, с микроавтобус. Беззвучно опускается на плоский камень, открывается. Оттуда, чертыхаясь, вылезают Олег и Данил. Срываюсь с места:
— Живые, слава Богу!
Обнимаемся. Быстро расспрашиваю, выясняю, что вреда друзьям не причинили. И даже разместили с удобствами внутри летающего яйца. Данил счастливо смеётся, Олег спрашивает:
— Что, и тебя старый хрыч заарканил?
Затем замечает геолога и мрачнеет. Вижу, как у друга вертятся на языке хлёсткие словечки. Останавливаю его:
— Олег, не надо. Тут видишь, какое дело, — киваю в сторону Шалыги, — ему помощь нужна.
Олег хмурится:
— Что за робот?
— Это не робот. Пришелец. Дядь Витя, объясните уже всё по порядку.
Мы садимся на камнях, и геолог начинает обстоятельно излагать. Из его рассказа получается, что Шалыга давно пытался вступить с людьми в контакт, но получал либо страх, либо поклонение. Страх местных жителей вполне понятен. Достаточно посмотреть на когти Шалыги. Кроме того, существо охотилось на крупных животных и не понимало разницы между домашней коровой и диким лосем. Отсюда — нелюбовь и сказки о злом духе, который губит скот.
Украдкой поглядываю на пришельца, чтоб не обидеть. Он понимает наш разговор без посредника. Подбирает лапы, точь-точь как нашкодивший кот. Фары тускнеют, всё тело оседает с самым виноватым видом.
— Значит, его пеньки-телепорты — это ловушки на дичь? — спрашивает Олег, геолог подтверждает и начинает объяснять, что людей Шалыга не трогает. И согласился поймать в ограничитель моих друзей только по настоянию дяди Вити. Ценит разумность жизни. О, как!
— Теперь понятно откуда царапины на седле… Попытался каскадёрского коня сцапать, не ожидал, что тот учёный, — снова кошусь на существо. Догадываюсь, что на нём надет пластинчатый скафандр. Голова смешная без носа и рта. Чем он ест? Не хочу знать. Шалыга тем временем совсем притих, сидит забавно на лапах, опустив голову. А ведь это существо одиноко, растеряно и относительно безвредно. Стало немного стыдно за себя и человечество в целом.
— Дядь Вить, ну вот зачем так? Вы думаете, что добрые дела только из-под палки делаются? Разумные существа на то и разумные, чтобы помогать друг другу.
— Правильно, Серёг, — Олег поднимается, — надо было вам, дядя Витя, сразу сказать, что пришелец в беду попал. А то мы подумали, какой-то глупый эксперимент или розыгрыш. Потому отказались. Ну что, ребята? Идём?
— Идём. А в чём проблема-то? — спрашиваю у ребят.
Данил усмехается:
— Там кнопку нажать надо.
— И всё?!
 
Под многотонными гранитными блоками, по мановению Шалыги, открывается тёмный ход. Переглядываемся с ребятами и идём за нашим инопланетным другом в дышащую сыростью темноту…
Наклонный длинный лаз заканчивается. Под ногами — ровное каменистое дно. В пещере пахнет грибами и влажным мхом, ржавеющим железом и чем-то резким, пряным, совершенно незнакомым. Каменистые своды нависают над конструкцией, поблёскивающей в свете фар Шалыги: инопланетный корабль. Размеры штуковины не могу прикинуть даже примерно. Что-то большое, теряющееся в сыром мраке. То, что над нами — нанесено за века селями, ледниками, обвалами. Своды пещеры удерживаются силовыми полями, как объяснил геолог.
Заходим внутрь корабля. Незнакомый пряный аромат усиливается. Его источник — зелёный мох, покрытый мелкими жёлтыми цветами, растущий прямо на стенах. Мягкая, похожая на миниатюрные ёлки растительность устилает полы коридоров. Толстые узловатые корни тянутся вдоль стен. Причудливые зернистые камни и пеньки торчат хаотично повсюду. Мембраны мягких листьев расступаются перед нами. Мы словно сказочные герои, забредшие в колдовской лес. Коридор петляет среди светящихся кристаллов и цветущих коряг, уводя нас в царство зелёного полумрака. Это корабль?!
Пенёк, чуть больше виденных мной, и утыканный большими грибами-трутовиками переносит нас в энергоблок.
Отсек заполняет ровный гул. Голубой свет льётся из отверстия в центре пола.
Шалыга шагает активно жестикулируя. От каждого взмаха его рук отсек преображается: вырастают кресла из цветущего мха, разворачивается объёмный экран, отверстие в центре пола закрывает зелёная сетка. Мы стоим, опешив, а хозяин любезно приглашает нас сесть удобнее в кресла и слушать рассказ о реакторе с пояснениями дяди Вити.
Наглядевшись на объёмный макет инопланетной "турбины", наслушавшись про клапаны, шлюзы и антигравитацию, переходим к делу: смотрим вниз в отверстие, жмурясь от яркого света. Шалыга говорил, что из-за сжатия пространства нельзя настроить телепорт, который мог бы перенести одного из нас в реактор.
А нам трудно что-либо разглядеть. Опускаемся на колени и пытаемся заглянуть внутрь. Там вращается голубой вихрь, в котором бьют поперечные молнии. То выше, то ниже… Вспышки озаряют пространство, высвечивая ряды пузырьков, несущихся по кругу…
Ещё ниже есть второй источник такого же точно вихря. Шалыга предполагает, что источник деактивировался во время удара о поверхность. Самодиагностика системы показывает, что реактор в порядке, нужно лишь перезапустить излучатель. Геолог туманно добавляет что-то о доковом оборудовании, которого нет в наличии. И соорудить не из чего. А отключать вихрь нельзя: обесточится система жизнеобеспечения. И корабль умрёт…
Переглядываемся, пожимая плечами. Есть только один способ включить источник: спуститься в реактор. Шалыга не может идти туда, его пронизанный металлом скелет — идеальная мишень для молний. Он угробил трёх роботов, спуская их вниз. Трёх специализированных роботов!
Тихо совещаемся. Олег говорит:
— Замерьте, пока периодичность вспышек, — подзывает дядю Витю, спрашивает, — верёвка есть? Или трос?
Тот обращается к Шалыге. Инопланетянин быстро кивает. А Олег о чём-то ещё толкует с геологом. Пока мы с Даней отбивали такт, считая секунды между вспышками, прибежал кузнечикообразный робот, вручил нам верёвки, больше похожие на чешуйчатые лианы, вместо динамичных креплений — шишковатые наросты. Но действуют. Мы проверили. Работаем сосредоточенно, не отвлекаясь. Просто готовим очередной трюк.
Олег спрашивает, что там с тактовой частотой у инопланетной турбины. Мы насчитали четыре яруса в которых появляются молнии. Чтобы пройти между ними, нужно задержаться между вторым и третьим ярусом на четыре секунды. Но тогда верхние молнии ударят в верёвку. Олег хмурится. Снова всё замеряем, считаем, прикидываем. Опускаем вниз верёвку с грузиком, отбивая такт. Нет, опустить вниз человека и вытащить назад — не получится. Это дорога в один конец. Туда проскочить можно. Если молнией не шибанёт. А назад не выбраться.
Смотрю на крутящийся вихрь, пронизанный молниями. Решение приходит быстро:
— Спускаете меня до третьего яруса, задерживаете на три секунды. Я отцепляюсь и падаю вниз. Помните, Шалыга сказал, что, когда включится реактор, откроется сбросовый клапан? Я выйду через него, — смотрю на ребят, они молчат. Добавляю, — должно получиться.
— У нас только один дубль, — мрачно отвечает Олег, — второго не будет. Неизвестно, сколько падать от конца вихря до пола, там же сжатое пространство и нет расстояния.
— Елы-палы! — не выдерживает Даня, — и как помогать после этого инопланетянам?
Шалыга, напряжённо следящий за нами, подходит и решительно встаёт между мной и отверстием в полу.
Вопросительно смотрю на голову без глаз и понимаю, что существо передумало. Оно боится, что мы можем погибнуть. Дядя Витя тихо говорит:
— Он решил, что не стоит так рисковать. Раньше никогда не доходило до дела, и он не задумывался…
— Ну, правильно, разговоры ничего не сделают. Шалыга, дружище, отойди-ка, — зацепляю шишку на поясе, проверяю. При нажатии верёвка легко отстёгивается. А так держит очень крепко. Интересная штука.
Шалыга неуверенно касается меня рукой, ободряюще улыбаюсь ему:
— Всё будет хорошо, поверь мне!
Олег тихо говорит:
— Ты уверен? Давай лучше я…
— У тебя семья… — на секунду замолкаем и не смотрим друг на друга, лишь вниз — на крутящийся вихрь. — У меня специализация высотные трюки, вообще-то. А ты у нас больше по лошадям. Если что, за Соколом моим присмотрите.
Ребята кивают. Шалыга вздыхает, отходит, чтобы не мешать. Даня, хлопает меня по спине:
— Ну, с Богом!
Ждём удара первой молнии. Раз! Крещусь и прыгаю вниз солдатиком, прижав руки, не дёргаясь. Синева вокруг обволакивает как вода, щекочет ноздри… Но дышать можно. Падаю, над головой — разряд, треск… Ребята травят верёвку, я пролетаю ниже… Два! Сполох молнии над головой. Не зацепила. Третья идёт под ноги, и ребята задерживают верёвку. Досчитываю до двух… молния всё ещё горит. Верёвка качнулась… меня спускают ниже. Что происходит? Выбрасываю себя вверх по верёвке… Три… Четыре… Молния трещит… Верёвка рывком спускается. Снова перехватываюсь выше. Да что там с ребятами? Неужто время тоже отличается?
Над головой ударил разряд первого яруса… Затем второго — в верёвку… отстёгиваюсь, рвусь всем телом в сторону и падаю дальше, пролетая мимо третьей всё ещё горящей молнии, и мелькнувшей четвёртой…
Они проходят надо мной, я погружаюсь в вязкий синий кисель. Тону в нём… Наваливается безразличие, эмоции словно смыло голубым вихрем, несущимся вокруг. Я — в эпицентре энергетического урагана. Ни страха, ни смелости. Ничего…
Пространство вокруг необъяснимо, мысли путаются, я даже не осознаю, что перестал моргать, смотря прямо перед собой на плывущие голубые пузырьки.
Зачем я тут?
Кругом мерцают звёздочки, крутятся синие полосы… Смысл происходящего ускользает, и я закрываю глаза, предоставив телу медленно опускаться на дно… если тут есть дно.
Эта мысль отрезвляет. С усилием вспоминаю, что мне надо найти некий источник. И запустить, нажав на последовательность шишек. Шалыга показывал на объёмном макете, что нужно сделать. Теперь самое главное: не потерять контроля. Эйфория никуда не делась, и мне стоит большого труда думать о чём-то сосредоточенно.
Наконец-то дно!
Ощущаю, что больше никуда не падаю. Хотя уверенности нет. Смотрю под ноги: синяя бездна. Это дно такое? Делаю шаг, получается. Второй. Третий. Упёрся в такую же синюю бездну, как под ногами. Полная дезориентация. Где верх, где низ — непонятно. Тело словно не моё. Мне приходится думать о том, чтобы сделать шаг! Нет, не буду больше никогда ремонтировать корабли пришельцев. Этот последний. И даже не просите!
Иду вдоль упругой невидимой преграды, и вдруг оказываюсь за её пределами. Ощущения возвращаются ударом, а гравитация валит с ног. Падаю на холодный металлический пол. Вверху надо мной пляшет энергетический вихрь. Слава Богу! Выбрался. Голова гудит… Встаю и отыскиваю большой шестиугольный клапан в аккурат под концом вращающего вихря. Жму на шишечки, крышка клапана поднимается с мягким шелестом и открывается. Оттуда возникает синее свечение. Отступаю на шаг, затем стремительно отбегаю к стене от разрастающегося вихря, спотыкаюсь обо что-то. Сгруппировавшись падаю. Хватаюсь рукой за выступ. Надо мной раскручивается смерч из голубых пузырьков и молний. Несётся, прижимая к полу.
"Господи, да где же этот сбросовый клапан?!"
Меня отрывает от пола и несёт кругами… вылетаю по какой-то трубе вниз… Грохот наполняет уши… Мелькает вокруг темнота, разорванная на куски. Понимаю, что не падаю, а взлетаю, кружась в голубом столбе. Пространство подо мной проясняется… Энергетический кисель внезапно отпускает, и я вижу зелёные пихты внутри синего конуса, медленно летящие ко мне.
Тело по-прежнему обездвижено. Хуже связанного, не могу ни пошевелиться, ни изменить позы, падая безвольно вниз в середине синего светового столба. Пихты всё ближе. Зелёный травостой и несущийся по лугу Сокол неимоверно медленно летят навстречу, слегка накренившись к горизонту.
Закрываю глаза и успеваю продумать: "Последний трюк, прости Господи!"
Сильный удар выбивает меня из голубого потока, падаю на траву, перевернувшись пару раз… ничего не могу понять. Цел. Открываю глаза, сажусь. Травостой примят моим падением. Чуть в стороне от мегалитов висит инопланетный корабль, опирается на синие лучи-колонны, бьющие с его дна… Один из таких столбов, горит, слегка гудя, прямо предо мной. Встаю, ноги не слушаются. Деревянные. На меня налетает что-то чёрное и радостно ржёт.
— Сокол!
Конь тычется в плечо, жуёт губами ухо. Вот кто вытолкнул меня из энергетического потока! А то пришлось бы кувыркаться в синей невесомости до скончания жизни.
Хотя нет, вон Шалыга быстро меряет длинными ногами луг, спешит ко мне. Уже телепортировался из корабля и хочет узнать, как я тут: живой или нет. И Олег с Даней вприпрыжку за ним бегут… Да что со мной сделается, когда у меня есть Сокол?
 
Выходим из леса на место съёмок. Деревенька — цела. Вокруг — полиция. Вертолёты. Носятся дроны над лесом. Съёмочная группа бежит к нам. Забрасывают вопросами. Олег рассказывает. Все, разинув рты, смотрят на него. Я отвожу Сокола в сторону и достаю из кармана гриб-трутовик. Только небольшие шишечки с внутренней стороны отличают его от всех прочих трутовиков. Персональный телепортер, подаренный Шалыгой на прощание. Принцип работы грибочка озарил меня, как только взял его в руки. Теперь могу перемещаться куда захочу и когда захочу. Даже на корабль Шалыги, где бы он ни был. Смотрю в голубое небо, невольно улыбаясь: "Жди каскадёров в гости, друг-пришелец".
 
Проза. Фантастика. Лемский Лекс. Нарконавты

Это была простая, самая обычная камера внешнего наблюдения. Уже четыре года она безропотно торчала на углу здания, открытая всем ветрам, дождям и палящему солнцу. Краска в некоторых местах облупилась и слезла, пластик корпуса кое-где потрескался и выкрошился. Выглядела камера неказисто, но свою задачу выполняла на все сто процентов. За четыре года камера увидела, запомнила и записала многое, очень многое — больше, чем иные за всю жизнь. Стрельбу, тихие убийства, грязные операции с деньгами, тайные казни, реки крови. Всё то, что другого привело бы в ужас, камера молча впитывала, не имея возможности закрыть объектив и не смотреть. Да, камера повидала много всего: взрывы, лучи дальномеров, ножи, пули…
Но эту пулю она не увидела. Сложно увидеть сверхзвуковую пулю 7.62 х 51, какие используются для огромного количества различных винтовок по всему миру. Ту самую пулю, что выносит заднюю стенку черепа с расстояния в тысячу двести метров.
Сейчас расстояние было меньше, да и тонкий пластик корпуса не черепная коробка. Поэтому, когда пуля ввинтилась в объектив, камера просто разлетелась на мелкие осколки стекла, пластмассы и внутренних механизмов. Последнее, что сумела запечатлеть камера — крошечную вспышку на расстоянии метров семисот от здания. Вспышка эта была не больше огонька зажигалки, потому как пламегаситель H&K MSG-90 A1 срезает выхлоп почти полностью, делая снайпера совершенно незаметным даже после выстрела. Правда, надо еще уметь обходиться одним выстрелом.
Кидок умел. И даже отсутствие привычного индикатора патронов в левом нижнем углу обзорного экрана не смущало, и даже непривычное строение оптического прицела не мешало.
— Фрейд, валяй, — тихо сказал он в гарнитуру и медленно поднялся со снайперской позиции на одно колено, не сводя взгляда с воображаемой нити, туго натянутой между срезом ствола винтовки и нарисовавшимся на фоне белоснежной стены силуэтом. Фрейд в одно движение перетёк к воротам и начал сноровисто лепить на зазор между створками пластит. Кидок держал его в поле зрения, готовый при любом лишнем движении сменить линию огня и, поймав в перекрестье прицела голову нарушителя, спустить курок.
Но Фрейд знал своё дело не хуже Кидка. За те четыре секунды, что он минировал створки, никто во дворе так и не появился, а значит тревогу поднять не успели. А если им повезло, то и потерю так мешавшей еще минуту назад камеры не заметят.
Как только Фрейд сделал первый шаг прочь от заминированных ворот, Кидок присел, укладывая винтовку на землю, и с низкого старта рванулся вперед — к напарнику.
Фрейд нервно играл пальцами на рычаге детонатора. Одно движение — и ворота будут снесены направленным взрывом. Фрейд был хмур и угрюм, и Кидок его понимал: отсутствие привычного интерфейса всегда напрягает, а в моменты операций — особенно. Это непривычно, неудобно и в конце концов просто опасно — когда ты не знаешь, сколько у тебя патронов в остатке и сколько здоровья до смерти. Кидок метнул быстрый взгляд вверх, туда, где обычно светился цветовой индикатор вида снаряжённых патронов. Метнул и поморщился: точно, его тоже нет.
Нет, это однозначно пора исправлять.
Кидок дёрнул клапан особого, помеченного радужной полосой, кармана разгрузки и достал из него таблетку в прочном синем пластиковом блистере. Еще две секунды он потратил на то, чтобы извлечь её, и только тогда дрожащими от волнения руками засунул в рот. Фрейд рядом как зеркало повторил его движения — даже также чуть не уронил таблетку по пути ко рту.
Кидок проглотил горько-сладкую пилюлю и посмотрел на ворота. Если верить брифингу, прямо за ними начиналась высокая лестница, петляющая по всему зданию. Сделано это было, вероятнее всего, для предотвращения возможного штурма: на узкой лестнице да под шквальным огнём сверху вниз множество атакующих просто захлебнутся и потерпят сокрушительное поражение. Эта лестница была единственным необходимым защитным сооружением здания. Но в переложении на Кидка и Фрейда, она же становилась прямой и ровной дорогой прямо в тыл противника.
Ведь лучшие результаты их команда всегда, всю игровую жизнь показывала как раз на карте ctf_stairway, полностью состоящей из таких лестниц.
Кидок закрыл глаза и принялся досконально, до мелочей вспоминать эту карту. Это всегда помогало таблетке быстрее и эффективнее подействовать.
Итак, карта. Респаун на общей командной площадке в огромном зале со стенами самых разнообразных цветов. Тут густо замешаны ультрамарин, охра, индиго, все семь цветов радуги и какие-то уж совсем невероятно кислотные, почти не приемлемые для человеческого глаза оттенки. Циклопические цветные амёбы переплетаются и перетекают друг в друга, кое-где пронизанные тонкими чёрными линиями, что лишь добавляют контраста, и, подобно им, сами стены изворачиваются, ломаются и скручиваются, постоянно выпрыгивая из тёмных углов острыми гранями и подсовывая под ноги неожиданные препятствия. Чуть дальше от точки старта зал постепенно холодеет в оттенках, охра и корица уступают место лазури и ультрамарину с неизменными чёрными прожилками. Если потыкаться по углам этой части респауна, то можно разжиться неплохой бронёй и оружием, достаточно надёжным для того, чтобы добежать до следующего тайника, а может статься, и срезать пару фрагов по пути. Кое-где разбросаны и аптечки, но их частенько отключали в настройках сервера — считалось, что без них веселее.
Выход из зала только один: оплывшая, как и стены, арка, окружённая ореолом светло-коричневой, почти телесного цвета, краски. Дверей нет, и это даже к лучшему, иначе кто бы увидел белоснежную лестницу, вкривь и вкось, кое-как собранную из выбитых и выщербленных ступеней? А ведь как раз эта лестница и всяческие боковые ответвления, тупики и коридорчики и есть главная арена для кровавых побоищ. Но не отстрел чужих голов есть главная цель; каждая команда старается пробиться на чужой респаун и утащить оттуда вражеский флаг, успев ещё и доставить его на свою базу и не словить при этом пулю в чайник. В сущности, пробежка туда и обратно, из одного беснующегося красками зала в другой, аналогичный. Иногда игра в пробежку и превращалась: если одной команде удавалось прорваться на чужой респаун, некоторое время они терроризировали противника, разряжая стволы в едва-едва успевших появиться врагов, пока один из команды бегает туда-сюда за флагом. Если такое случалось, раунд перезапускали, а команды перетасовывали.
Сейчас играем на вылет. Перезапуска не будет. И пусть команда противника более многочисленна, но Фрейд и Кидок слишком хорошо сыгранная пара. Слишком много патронов они на этой карте отстреляли и слишком много фрагов ими набили, чтобы проиграть. Нет, проигрыш — не вариант.
Итак, мы начинаем с респауна.
Взвыла сирена, возвещая о начале раунда, и спустя секунду грохнул взрыв. Даже с закрытыми глазами Кидок умудрился нахмуриться: взрыв? Откуда взрыв? Взрыва не должно быть. Но это было уже неважно, потому что Кидок открыл глаза.
Вот теперь всё как надо. Всё привычно и правильно. В левом нижнем углу счётчик патронов — одна полная обойма и ещё восемь запасных. Над ним — синяя полоска типа используемых боеприпасов, значит — со смещённым центром тяжести. Справа вверху — силуэты доступного оружия, а под ним — показатели здоровья и брони.
Ну и, конечно, настоящим и правильным стало окружение. Не тем депрессивным, тусклым, серым экраном загрузки, что преследовал их между приёмами таблеток, а единственно верным: разрывающих глазные нервы цветов краска на стенах и лестница — белая разбитая лестница, видная в оплавленную взрывом арку и ведущая в самое сердце кровавого цирка.
Кидок быстрым взглядом окинул ближайшие тайники и отметил, что ни оружия, ни брони не наблюдается — игра идёт в самом сложном и жестоком режиме на вылет. Но это не важно, ведь в руках уже скалится газоотводными отверстиями любимая, знакомая до тысячной доли каждой характеристики G36, вторичкой служит восемнадцатый Glock, ну а на самый крайний случай имеется тяжелый Ka-Bar с воронёным клинком и полусеррейторной заточкой.
Всё привычно и правильно. И даже счётчик фрагов уже обновился: винтовка гавкнула раньше, чем Кидок сообразил, куда стреляет. Пальцы автоматически спустили курок, и первый же появившийся на лестнице враг словил свистящий кусочек свинца сечением 5.56 миллиметров и сломанной, плохо проработанной рэгдольной моделью сполз по ступенькам.
— Минус, — тихо, но отчетливо произнес Кидок. Тут же тихо треснул фрейдовский P90.
— Минус, — подтвердил он, сняв второго охотника за фрагами. — Дёрнули.
И они дёрнули. Дёрнули так, что мало бы никому не показалось. Стены респауна смазались в одну фееричную в своем безумии экологическую нишу двух бойцов, лестница — белоснежный путь к победе — рывком приблизилась, а гильзы, веером летящие из затворов, были подобны фейерверку в честь будущих победителей. И как бешеный накручивался счётчик фрагов, и как заведённые шептали губы:
— Минус. Минус.
И каждый быстрый выстрел — один взорвавшийся череп, дыра в резерве патронов, прибавка к набору фрагов.
Перезарядка — доля секунды, которую надо провести за стеной, а не перед противниками. Нет времени на это? Хватай вторичку и разряжай всю обойму — потом поменяешь магазин. Шорох за углом — раньше, чем ты успеваешь понять, что услышал его, туда летит граната и счётчик фрагов увеличивается сразу на два. Когда у напарника кончается обойма, синхронно с ним уходишь с линии огня, прикрывая от возможного нападения.
— Готов.
И снова сыплются на пол десятки моделей врагов, в плохо проработанных текстурах которых тошнотворно вязнут ноги.
— Минус. Минус, — раздаётся в наушниках голос напарника, и ты отвечаешь ему тем же единственным словом.
Красная вспышка — и показатель брони падает сразу на треть. По привычке ищешь тайник поблизости, потом вспоминаешь, что ништяки отключены, и всё, что у тебя есть — это напарник, оружие и острая необходимость добраться до чужого респауна.
И тянутся лестницы, и продолжают поглощать друг друга сюрреалистические попугайские амёбы на стенах…
 
Молчание затягивалось. Молчание было одновременно недоверчивым и снисходительным. Молчали двое.
Они стояли возле большого экрана, висящего на стене, и, не издавая ни звука, наблюдали за тем, как два человека в чёрной экипировке и с оружием в руках пробивают, простреливают, прогрызают себе путь сквозь десятки врагов. Молчание было недоумённым потому, что очень уж странно они это делали: периодически отступая на добрую треть пройденного пути, а порой буквально прыгая на десятки метров вперед. Молчание было снисходительным, потому что прорывались же! И притом — в разы быстрее и качественнее, нежели это мог бы сделать кто-то другой.
— Ну, хорошо, — нарушил удивлённо-недоверчивое молчание первый наблюдатель, — вы меня убедили в эффективности ваших подопечных. Теперь хотелось бы узнать, как вы их привели к такому уровню подготовки.
— Штука в том, что мы их никуда и не приводили, — ответил ему человек в круглых очках и белом халате, из-под которого выглядывала жёваная рубашка, — мы их такими получили. Почти такими. С незначительными отклонениями.
Первый собеседник, в военной форме и с погонами полковника на плечах, снова кинул взгляд на экран. Там один из бойцов как раз выпустил из рук автомат, но всего на мгновение, достаточное для того, чтобы выхватить нож и ударить в шею оказавшегося рядом врага. Уже через мгновение окровавленный клинок снова покоился в ножнах, а автомат — в руках бойца. Всё произошло так быстро, что полковник едва уследил за движениями человека.
— Ну и кто они такие? — спросил он, глядя, как боец приседает, прикрытый трупом только что зарезанного врага, молниеносно меняет магазин и, сбросив с себя тело и безостановочно стреляя, откатывается за угол.
— Эти двое — последние выжившие игроки клана «Реальность».
— Клана? — уточнил полковник. — Незаконное бандформирование?
— Нет-нет, что вы, — дребезжаще рассмеялся профессор. — Компьютерного клана. Команды игроков в компьютерные игры.
Глядя, как две мохнатые гусеницы, заменяющие полковнику брови, поползли вверх по морщинистой коре высокого лба, профессор глубоко вздохнул, словно сказочник перед началом длинной истории. Так и оказалось.
— Вы, видимо, не в курсе скандальной истории, произошедшей примерно полтора года назад, истории, которая получила громогласную известность в узких кругах. На мировом чемпионате по одной из компьютерных игр, в результате взлома центрального сервера игрового павильона, компьютеры, на которых должен был играть клан «Реальность», оказались заражены компьютерным вирусом. Диверсия была проведена противниками «Реальности», с которыми они должны были встретиться в финале, и проведена мастерски: во время матча частота смены кадров на заражённых компьютерах постепенно достигла запредельных значений, что, вкупе с сюрреалистическим и красочным дизайном игры, вызвало чудовищной силы приступ эпилепсии у всех игроков.
— А что заставило этот конкурирующий… э-э-э… клан? — Судя по еще плотнее сложившимся на лбу полковника складкам, это слово далось ему нелегко. — Клан, да. Что заставило их сделать это?
— Это вопрос второй. Если вкратце: просто противники «Реальности» прекрасно осознавали, что честным способом им не победить, вот и пошли на крайние меры. Но вернёмся к делу. После перенесённого приступа эпилепсии клан в полном составе с дикими перегрузками мозга попал в реанимацию, где наблюдался неделю. За это время из шестерых игроков трое скончались, не приходя в сознание, еще одного вытащили, но его мозг уже не подлежал излечению и сейчас бедолага находится в вегетативном, проще говоря, овощном состоянии. Оставшиеся двое реабилитировались, но заработали себе шизофрению в самой тяжёлой стадии. С того момента они видели только уровни своей привычной компьютерной игры, а любой человек автоматически распознавался как член команды-противника. Мозги ребят застряли в их последнем матче, и в категории «Свой» их системы распознавания остались только члены команды, а учитывая, что из всего клана осталось только двое, моментально убить они не готовы только друг друга.
— Шизофреники? — Мохнатые гусеницы оказались уже так высоко, будто собирались взлететь, минуя стадию куколки. — Это — шизофреники?!
На экране как раз один из бойцов, не успевая перезарядить автомат, кинул его в противника, сбивая тому прицел, моментально выдернул пистолет и выстрелил.
— Самые натуральные. Бывшие, правда. Когда мы их забрали, они едва не порвали троих профессиональных штурмовиков голыми руками, причём действовали хладнокровно и молча, что убедило нас: для них весь мир — компьютерная игра.
— Хоть это и трудно принять, но я осознал это с первого раза и мне незачем повторять. А что дальше было?
— Самое сложное, — профессор щелкнул пальцами, — но и самое интересное. Мы залечили их болезнь, так что отныне они не воспринимали весь мир как огромный полигон для стрельбы из нарисованного оружия. Но здесь нас ожидала другая проблема: оставаясь в полной уверенности, что весь мир — игра, но не находя привычных активных действий, они сочли происходящее вокруг лишь экраном загрузки, меняющейся картинкой, связывающей уровни. Да, с некоторой долей интерактивности — можно походить, присесть, попрыгать, — но зачем? Какой смысл в действиях, которые всё равно ни к чему не приведут? Примерно так думали ребята, а посему ничего и не делали, бесцельно пролёживая целыми днями на своих койках, не делая никаких лишних телодвижений и ожидая начала игрового процесса. Тогда меня и озарила идея проекта Е37, или, как его ласково называю лично я, «нарконавты».
— Кстати, почему такое название?
— Чуть позже, если вы не против. Итак, мы изъяли этих ребят из лечебницы и целый год почти беспрерывно держали их в состоянии гипнотерапии, вкладывая в них умения, навыки и знания тактики, стратегии, различные схемы ведения боя и прочую информацию, которой они обладали и сами по себе, но не могли систематизировать. Кроме того, им прокололи четыре курса стероидов для приведения в толковую физическую форму.
— А стрелять? Стрелять они где научились?
— А вот это они и без нас умели, — развел руками профессор. — Это у них в крови: они стреляют без промаха и всегда только в голову. Основная часть их гипнотерапии была направлена на то, чтобы отучить их мозг воспринимать информацию с монитора, а стрелять — кликая на мышку. Со стрельбой вообще получился интересный казус: казалось бы, что нажатие на спусковой крючок, что клик на мышку — одно и то же движение пальца. Вроде бы — заставь их мышцы развернуть руку и всё, дело в шляпе! Но как раз с разворотом и возникли особенные проблемы. Мозги ребят очень долго боролись, цепляясь за старые привычки, но в конце концов почти переучились. «Почти», потому что некоторая часть мозга всё ещё была уверена, что играет в игру, и мыслила компьютерными мерками и понятиями, что не мешало им работать на всю катушку. Их сознание в фоновом режиме всегда помнит, сколько патронов в обойме, и при каждом выстреле рефлекторно минусует одну единицу. Они всегда знают, сколько попаданий ещё выдержит бронежилет и какой тип патронов в данный момент заряжен. Всё это, плюс те знания, которые им дали мы, плюс их собственное умение стрелять, плюс абсолютная хладнокровность и беспрецедентная точность, плюс умение работать парой — слияние их собственных умений и наших разработок и технологий — и делает их проектом Е37.
— Нарконавтами, да. Так откуда такое название?
— Уверен, вы в курсе, кто такие аргонавты, и об их похождениях тоже наслышаны. Так вот, вся суть их путешествия, всей этой саги, в вечном поиске цели. Раз за разом, проходя через новые испытания, они достигали одной цели и тут же перед ними вставали новые. Вот и мы дали ребятам новую цель; каждый раз мы даём им новую цель, каждую операцию. Они получают стимул жить, экран загрузки наконец сменяется красочными уровнями, а в руках снова оружие. И они оживают и показывают невероятные результаты. Я всего лишь провёл аналогию в названиях.
— Про аргонавтов я знаю, — кивнул полковник, — но не слышал, чтобы они перед очередным приключением глотали какие-то колёса.
— А это то, что дало первую часть названия нашего проекта, его осевой стержень, так сказать. Эти, как вы сказали, «колеса» — псилоцибин. Простейший и природный, а потому самый надёжный и действенный галлюциноген. Без него ребята, даже нафаршированные патронами и стволами по самые уши, не убьют ни одного противника; да что там убьют — они и шагу лишнего не сделают. Псилоцибин, замешанный в этих таблетках с некоторой долей особого катализатора, действует за тридцать секунд, нанося сокрушительный химический удар по серотониновым рецепторам, и ввергает нарконавтов в глубокий «трип», снова вытаскивая наружу их залеченную, но не вылеченную шизофрению. Экран загрузки наконец исчезает, вокруг снова уровни их любимой игры, а впереди — бесчисленные орды врагов. Поражённое психоделиком сознание отключается почти полностью, работа идёт на сплошных игровых рефлексах.
— Они работают под кайфом?
— Грубо говоря, да. Именно это и является единственной причиной, по которой мы, увы, пока не в состоянии поставлять нарконавтов массово, — развел руками профессор. — Добровольцев на эксперименты с сознанием нет, а без экспериментов с первого раза повторить то, что произошло с этими парнями, при условии шестидесятипроцентной смертности — увольте, я еще не настолько спятил.
— М-да… — протянул полковник. — Просто удивительно: они же месяцами сидят на базе, а операции длятся максимум полчаса, насколько я знаю. Их не удивляют такие продолжительные… э-э-э… экраны загрузки?
— Видимо, просто от игры они получают столько удовольствия, что не успевают о том задуматься, — улыбнулся профессор, и оба снова устремили взгляды к экрану.
А на экране по прежним кислотно-цветастым коридорам с белыми ступеньками вместо пола рвались к победе два нарконавта.
— Минус…
— Минус…
— Минус…
Проза. Фэнтези. Ленская Елена. Верните мне мою смерть

Последним её воспоминанием стала рвущая тело боль. Где-то там, на грани сознания осталась полоска яркого света. Нет, это не тоннель, в который стремится уставшая от болезни душа, это свет хирургических ламп, прибавляющий к боли угасающего сознания свой невыносимо обжигающий блеск.
А потом наступила тишина, непривычная лёгкость и нега. Давно она не чувствовала себя так хорошо.
Счастье…
 
***
 
Ей казалось, что она отмучилась и заслуженно обрела долгожданный покой, но кто-то снова вернул свободное от страданий сознание в постылый мир боли. Обрывками летели странные фразы, стучась в гудящую набатом голову, врезались в мозг, зажигая воспоминания. И сознание ворочалось, крутилось юлой, стараясь вернуться в спасительную ночь без мук, но все было тщетно. Чтобы успокоить бешеную круговерть, она стала вспоминать.
Страшно…
 
***
 
— Итак, господа, позвольте вам представить первого человека, которого мы сумели вернуть живым из глубокой заморозки! Мария Коган, замороженная в две тысячи шестнадцатом году в возрасте тридцати лет. Рак лёгких. Сейчас она находится в искусственном неглубоком сне, но, как мы с вами видим, она жива. Метаболизм полностью восстановлен, раковые клетки разрушены. Перед вами, господа, здоровый человек!
Короткие мгновения, когда ей позволяли просыпаться, несли тяжёлый груз эмоций. Первым нападал страх. Каждый раз, как только сознание выбиралось из спасительного сна, врывался ужас, сбивал дыхание, рвал нервы жёсткой паникой, и почти сразу приходило спасительное забытье без сновидений, на грани которого проскальзывали голоса и обрывки фраз: «…давление… критический… держись…»
«Верните мне мою смерть!»
 
***
 
Может не так всё и плохо?
Мария глубоко вздохнула, стараясь унять нервную дрожь, и сделала широкий уверенный шаг в распахнутую настежь дверь. За этим порогом, отделяющем больничные палаты от свободы нового мира, её ждала судьба по имени Настасья. Она стояла у странной, похожей на каплю машины. Высокая, тонкая. В мешковатом комбинезоне чёрного цвета почти не угадывались очертания тела — издалека Настасью можно было принять за молодого человека: короткая стрижка, ни грамма косметики, ни одного аксессуара, кроме отличительной нашивки Военных Космических Сил на худых плечах.
Пра-пра-пра-правнучка.
Странное ощущение непонятно откуда взявшегося недоверия скользнуло по сердцу, но Мария прогнала неучтивое чувство. Кроме этой девушки у неё никого нет. После «возвращения» прошлое осталось там, в ледяном дыме криогена, развеялось лёгкой печалью, уступив место новой жизни.
И вот уже два человека, связанные кровными узами, но разделённые сотней лет начинают строить совместную жизнь. Одна — с нуля, другая — по приказу начальства…
— Здравствуй, Мария, — Настасья натянуто улыбнулась, не особо скрывая своё недовольство. В больших голубых глазах открыто читалась неприязнь. Легонько хлопнув ладонью по корпусу мобиля, она открыла перед гостьей дверцу. — Садись.
Заготовленная речь развеялась лёгким вздохом на губах. Волнение сменилось острым чувством вины — её навязали. Достали с того света, обратили в свою веру бесконечной жизни и спихнули на руки ближайшей родственнице нежданной обузой.
Мария быстро села в уютное мягкое кресло, подивившись прозрачности мобиля изнутри, вдохнув приятный запах свежей мяты. А потом, отбросив на время свои страхи, окунулась в мгновения поездки, с детской восторженностью разглядывая зелёные улицы, сверкающие чистотой тротуары, нарядные фасады домов.
Машина шла тихо и плавно, будто летела, вызывая в измученном сердце лёгкую щекотку радости.
Всегда бы так. С радостью…
 
***
 
— Твоя комната. Располагайся. Я скоро, — отрывисто произнесла Настасья и ушла.
Раздвижная дверь бесшумно отгородила Марию от недовольной родственницы и от всего мира приятной тишиной.
Просторно. Очень. Оттого, что в комнате совсем нет мебели. Ни кровати, ни стула — ничего. Пустая светлая коробка. Даже в больничной палате было лучше…
Появилась Настасья, возникнув среди створок дверей нежданным привидением.
— Ну вот и я. Есть хочешь?
Пытаясь выдавить улыбку, Мария повернулась на безразличный голос, но слёзы, давно просящиеся наружу, смели все попытки казаться довольной. По щекам предательски заструились горячие ручейки, горло перехватил ломящий спазм боли.
«Я вернулась с того света. И я хочу обратно!»
— Ты чего?
Какое-то мгновение Настасья непонимающе смотрела на новоиспечённую родственницу, потом сделала неуверенный шаг к рыдающей в безмолвии девушке и неуклюже обняла.
— Ничего, — пискнула Мария.
— Эй, нормально всё…
Мария не сдержалась, выпустила из себя боль и страх глухим рёвом:
«Только не уходи, не оттолкни! Ещё минуту, умоляю!»
Мягкая ладонь заскользила по волосам, возрождая уставшую от бесконечной борьбы душу. Осторожные объятия осушили слёзы, и ставший неожиданно ласковым голос произнёс:
— Всё будет хорошо…
— Прости, — девушка нехотя отстранилась, стыдливо вытерла глаза рукавом.
— И ты меня. Пойми: как снег на голову. Я одна жить привыкла. — Настасья неожиданно задорно улыбнулась и по-детски наивно пожала плечами: — Давай сначала?
— Давай…
— Что тебе сейчас нужно?
— Раскладушку бы, — Мария смущённо топталась на месте, нервно теребя рукав больничного халата. — Если можно…
Настасья на мгновение замерла, растерянно хлопнув ресницами, потом спросила:
— А что такое раскладушка?
— На ней спят…
— Зачем?
В голубых глазах отразилось недоумение. Настасья подошла к одной из стен и слегка надавила рукой на едва заметную панель, из которой бесшумно выдвинулось просторное ложе, заправленное цветастым покрывалом.
— Вот шкаф, стол, вот стулья, — она ходила по комнате и нажимала на панели, — визуализатор, дверь в ванную комнату, — Настасья оглянулась на Марию, замершую в удивлённом ступоре, — этого мало? Я, конечно, могу достать для тебя раскладушку, но чуть позже.
— Не надо…
Преображение жилища заставило Марию растеряться, она неуверенно топталась на месте, не замечая, как глупо улыбается, поддавшись знакомому с недавних пор чувству приятной щекотки радости в сердце.
Перед ней происходило волшебство: возникающая из ниоткуда мебель нежных пастельных тонов с лёгким шорохом превращала холодную клеть в гостеприимную спальню.
Какое-то время Настасья непонимающе смотрела на растерянную девушку, потом окинула взглядом обновлённую комнату и спросила:
— А зачем тебе ещё одно спальное место?
— Я думала… Мне показалось, — Мария потёрла горящие от неловкости щеки, — что тут нет мебели… Всё странно…
— Ты решила, что я поселила тебя в пустой комнате?
Спрятав стыдливый взгляд под густыми ресницами, Мария кивнула. Не хотела быть неучтивой, но умудрилась показать недовольство с первых минут.
Лицо Настасьи засветилось весёлой улыбкой. Она тихонько хохотнула и через мгновение заливисто засмеялась.
— Прости! — выдохнула она. — Я и не подумала!
 
***
 
За окном крадучись подступали сумерки, воровато накрывая цветущие клумбы серым покрывалом тени. Идеально вычерченные газоны теряли краски молодой зелени, беспечно упуская свет уходящего солнца. Люди неспешно возвращались в свои дома, и на спокойных лицах не было привычной для мегаполиса усталости. Сверкающие бликами зарождающихся в небе фонарей скользили мобили, легко и послушно занимая родные гнезда на сверкающей чистотой стоянке.
Идеальный мир. Будущее прекрасно…
Впервые за время своего пробуждения Мария почувствовала себя живой.
— Скучаешь?
— Я? Нет, что ты!
Мария благодарно улыбнулась, взяла протянутый Настасьей большой фужер, искрящийся хрустальными переливами в уютном свете неоновых свечей.
— А поехали на Южный полюс?
— Куда?
— Бери фужер, я прихвачу ещё вина и поедем в «Ледяной Рай» купаться с пингвинами! Пойдём, садись.
Большое глубокое кресло напугало своими цепкими объятиями, но Мария послушно сидела, позволив надеть на себя серебристый шлем, плотно обхвативший её голову.
«Как в тисках… Терпи!»
— У тебя два часа, я буду рядом!
 
Мгновением позже:
Загоревшись идеей, Настасья схватила Марию за руку и, покусывая от нетерпения губы, потянула за собой. Не посмев возразить, девушка пошла следом, стараясь не расплескать щедро налитое вино.
— На чём поедем?
— На мобиле, конечно!
— Алкоголь же пили, Насть…
— И что?
Настасья легко выбежала на улицу и припустила к стоянке, таща за собой растерянную родственницу.
Впихнув девушку в салон, быстро продиктовала адрес прибытия и повернулась к Марии, отсалютовав фужером:
— Ну, давай, за встречу!
Мария послушно сделала большой глоток сладкого вина и, расслабившись, спросила:
— А как вы тут вообще живёте?
— А так и живём, — Настасья озорно подмигнула девушке. — Хорошо живём, Маша! Вот сейчас искупаемся, а потом махнём в Польшу ужинать. Я в Силезском воеводстве пару мест знаю, где готовят лучшую домашнюю кухню. Знаешь, где нужно искать домашнюю стряпню? В провинции, конечно!
— В Польшу? — Мария поёжилась. — В моё время в Польше русских не жаловали.
— Узнавала я про начало Двадцать первого, — в глазах Настасьи промелькнула снисходительность. — Тёмные времена были, да?
— Ну…
— Ну да! — разгорячённая выпитым вином, сверкая глазами, Настасья шуточно-грозно, нараспев произнесла: — Расовая ненависть, классовое неравенство, человеческая озлобленность. И государства, которые друг на друга, как дети малые, обижаются. Тёмное время, Настя, ужас!
— Ну… Наверное…
Болезнь не давала жить и видеть происходящее вокруг, но волна страха, захлестнувшая мир, добиралась и до её воспалённого сознания. В моменты, когда болезнь отпускала, словно давая возможность немного побыть в безумном мире, всё, что видела тогда Мария, замирая на пороге жизни, это Зло. За день до того, как она впала в беспамятство, бездушные звери взорвали Онкоцентр. И тогда вместе с невыносимой болью в тело пришёл страх. Вот так, в страхе, она и умирала. Безутешные родственники отправили её тело в криокамеру, дав возможность выжить после смерти. Тогда ей казалось, что это ловушка — вечное заточение в ледяном мире. Но мама была настойчива, и Мария дала согласие.
Не всё так плохо.
Меньше чем за полчаса мобиль выскочил на Федеральную трассу и поднялся в воздух.
— Господи! — Мария вцепилась в кресло и зачем-то поджала ноги. — Боже!
Подъём едва ощущался, но прозрачные стены мобиля создавали невероятную панораму. Земля в доли секунды ухнула куда-то вниз, растворившись среди тумана плотных облаков.
— Мы что, летим?!
— А ты думала, до Антарктики по дороге поедем? — прыснула Настасья, с весёлой искоркой в глазах наблюдая за испуганной родственницей.
— Ох… Насть! — Восторженно разглядывая облачную пену, Мария водила ладошкой по стеклу. — Это кем же ты работаешь? Такую машину смогла купить…
— В смысле?
— Не каждый может позволить себе летать прямо из дома.
— Каждый.
Девушка оторвалась от созерцания клубящейся панорамы и с удивлением посмотрела на родственницу.
— Как это?
— Так, — в глазах Настасьи промелькнула едва заметная насмешка. — Может, у вас раньше и было разграничение в статусах, у нас теперь все равны, я же говорила. И работаю я космическим военным лётчиком, но профессия не диктует статус.
— А что тогда?
— Поступки. Если ты ценишь Родину, Родина ценит тебя.
— Не понимаю…
— Ну, хватит, — продолжая улыбаться, Настасья разлила оставшееся вино по бокалам. — Отдыхай, наслаждайся!
— Если ты военный лётчик, значит, идёт война? — не унималась Мария. Этот вопрос всегда был где-то в подсознании, отравляя нервы маленькими порциями страха.
— Идёт, — Настасья внезапно стала серьёзной. В бездонную голубизну выразительных глаз ворвалась колючая тень.
— И с кем? — выдохнула Мария, чувствуя, как сердце замерло в ожидании ответа.
— С терроризмом.
Страшное слово накрыло обжигающей лавиной, сжалось где-то в груди, сбивая дыхание. Прошлые страхи не оставили Марию даже сотни лет спустя. Всё, от чего она хотела убежать, упрямо тащилось рядом.
— Маш, — Настасья забрала у побледневшей девушки пустой бокал, — не стоит бояться, успокойся. Мы обладаем достаточной силой, чтобы справляться с этой бедой.
— И дворник тоже? — как можно спокойнее выдавила из себя Мария, пытаясь перевести разговор на другую тему.
— Что? — Настасья растерялась.
— И дворник может позволить себе такой мобиль?
— А кто это? — к Настасье снова вернулось хорошее настроение.
— Тот, кто убирает дворы и улицы.
— А, специалисты по благоустройству? Конечно. Наша страна делает лучшие мобили в мире. Каждый гражданин может пользоваться благами своего государства.
Мария почти искренне улыбнулась, стараясь загнать мешающий расслабиться страх обратно, в дебри подсознания.
— Скоро посадка, — объявила Настасья. — Тебе понравится!
Зачарованная панорамой прозрачного купола, накрывающего цветущий среди снегов оазис, Мария на мгновение перестала дышать.
Мобиль плавно опустился на белоснежный покров арктических снегов и медленно заплыл в темнеющий проём общей стоянки.
Настасья, щурясь от удовольствия, таинственно улыбаясь, потянула оторопевшую девушку за собой к прозрачным дверям удивительного строения, хранящего нежную зелень цветущих растений среди беспощадных льдов.
Двери открылись, и Марию обдало приятной волной тепла и запахом моря. Настасья, продолжая улыбаться, встала рядом, давая возможность девушке оглядеться и привыкнуть.
— Ох! — восхищённо выдохнув, Мария замерла.
На мягком ковре странной, казавшейся искусственной травы парили мягкие шезлонги, многие из которых были заняты отдыхающими людьми. Невдалеке виднелся большой овальный бассейн с множеством мостков и витиеватых лесенок. Сквозь ненавязчивую музыку слышался лёгкий шум прибоя. Среди невысоких пальм с причудливыми золотистыми листьями сновали деловитые пингвины.
— Вот это да!
— Пошли к берегу? — Настасья легонько дёрнула Марию за руку.
— Пошли…
— О, смотри, Грег!
Девушки подошли к спящему на траве мужчине. Рядом с ним, уткнувшись в мускулистое плечо круглой головой, дремал упитанный пингвин.
— Грег! — позвала Настасья. — Эй, привет!
Первым проснулся пингвин, и недовольно пискнув, перевернулся на другой бок. Грег сначала потянулся, смачно хрустнув суставами, а потом открыл глаза и тут же широко, приветливо улыбнулся.
— Нюся! Привет! О, какие люди! Грег, — мужчина легко вскочил на ноги и галантно протянул Марии покрытую длинными тонкими шрамами руку.
— Маша.
Рукопожатие было коротким и крепким, словно здоровались давние друзья. Мария, смущённая поначалу новым знакомством, успокоилась. Её приняли как обычного человека, а не как «восставшую изо льда».
Настасья усадила девушку на шезлонг, а сама улеглась на траве, расстегнув глухой ворот формы. Тонкие белые шрамы на длинной шее сразу бросились в глаза.
— Как тут хорошо, — вдохнув свежий морской воздух, Мария с трудом отвела взгляд от едва заметных, но отчего-то завораживающих шрамов на девичьей шее и тут же наткнулась на высокий хрустальный фужер, который Грег, сияя открытой улыбкой, протягивал ей. — Спасибо…
— Молодое вино, — он отсалютовал своим бокалом, удивительным образом появившимся в руке. — Предлагаю тост — за жизнь!
— За жизнь, — смутилась Настя и сделала маленький глоток. — Вкусно.
— А то! Можно вопрос?
— Конечно.
— Сейчас все обсуждают твою разморозку, говорят про время, в котором ты жила. А правда, что у вас процветала нищета?
От неожиданности Мария замерла, старательно держа улыбку на застывших губах. Такого вопроса она не ожидала и прежде чем ответить, замешкалась.
— Нет, не процветала…
— Время разлада и депрессий, — не унимался Грег, не обратив внимания на слабую попытку девушки переубедить его. — Вот мы сейчас могучая, великая страна, победившая политический разлад и объединившая под одним знаменем всю Европу! — он сделал широкий жест рукой. — Так вот!
— Всю?
— Да, Маша, всю! И наше государство заботится о своём народе, чтобы он не испытывал нужды, был под защитой и верил в будущее. Вот Настасья твоя военный лётчик и знает, о чем я говорю!
Настасья снисходительно кивнула.
— Твой век — это время страха и недоверия, — не унимался Грег. — Посмотри вокруг, — взмахнув фужером, он довольно улыбнулся, — мы живём в удивительное время.
— Расскажи, — попросила Мария, понимая, что сегодня ей предстоит только слушать.
Грег охотно кивнул и продолжил всё в той же торжественной манере:
— РССС, как бы не кичилась Америка с её объединёнными континентами и Китай, подмявший под себя Японию и Индию, самая продвинутая страна в этом чёртовом мире!
— Что такое РССС?
— Милочка, — Грег подался вперёд, — Российский Союз Содружеств Стран.
— Ничего себе, — Мария невольно улыбнулась. Поменяли буковки местами и воплотили мифический коммунизм в реальность.
Грег чмокнул дремавшего пингвина в клюв и с гордостью выдал:
— Да, Маша, мы такие! Раньше вас замораживали, не имея возможности вылечить, а мы в состоянии создать любой человеческий орган. Вы пропадали без вести, а мы можем найти человека за секунды. У вас были богатые и бедные, а у нас финансовое равенство и общие блага. Мария, согласись, наша жизнь много лучше!
— А война? — тихо спросила девушка. — Как же война?
— А это, девочка моя, — Грег вдруг стал серьёзным, и хмель слетел с его глаз, — цена того, что все мы крепко держимся друг за друга. Террор — тот враг, который объединяет наши народы и страны.
— Но с такими технологиями можно же победить?
Затронутая тема отдалась в душе знакомой болью. Идеальный мир враз потерял цвет, размазав радужные краски идиллии кровавым росчерком беды.
— Война, милая, — Грег перешёл почти на шёпот, — и есть основа мира. Но я тебе такого не говорил, — и, щёлкнув пингвина по носу, задорно произнёс: — Митя, вставай, пошли купаться!
Настасья задремала на траве. Стараясь не потревожить её, Мария встала с шезлонга и медленно ступая по мягкой траве пошла к прозрачной стене «Ледяного рая». За куполом, разгоняя плотный сумрак поздней ночи, бесновалось северное сияние, кромсая небо яркими переливами радуги. Отчего-то танец холодного света казался Марии враждебным, словно кто-то там, наверху, невидимый и злой, хлестал серую высь многоцветным кнутом.
Мария провела ладонью по тёплому стеклу, стараясь успокоить бешено стучавшее сердце. Отчего же так тревожно? Почему просто не расслабиться и не жить себе в удовольствие? Она первый размороженный человек, пришелец из прошлого, сенсация науки, но никто не тревожит её бесконечными интервью, не лезет с глупыми вопросами. В её время журналисты давно бы превратили жизнь «проснувшейся» во всемирное достояние, а тут тишина и покой. Отчего же так тревожно?
Внезапно стекло купола задрожало мелкой рябью, и тут же послышался монотонный гул, словно кто-то ударил в колокол. Земля под ногами задрожала, и прекрасное место враз потеряло свою безмятежность. По ногам скользнул ледяной ветер, стекло купола тут же покрылось плёнкой испарины. Вода в бассейне заволновалась, испуганно выплеснулась на траву, и всё вокруг покрылось тонкой коркой льда, словно на идиллию тепла набросили ледяной саван.
На миг глаза заволокла густая чёрная пелена, и тут же плотный мрак рассеялся, вернув перепуганное сознание в знакомую Марии комнату.
— Прости. У тебя ещё час оставался, но мне на работу срочно, — Настасья помогла девушке снять виртуальный шлем, виновато улыбнулась и сделала шаг в сторону. — Познакомься. Это комиссары из службы поддержания жизни. Ты нужна им. А мне пора.
Мысли и чувства были все ещё там, под удивительным куполом, и Мария с трудом возвращалась обратно в свою комнату, где Настасья устроила ей сеанс с полным погружением в виртуальную реальность. Тело уже чувствовало удобное мягкое кресло, но сознание все ещё теребил испуг: перед глазами стоял купол «Ледяного рая», покрытый сетью тонких трещин. Почему-то сейчас эти трещины напоминали странные шрамы, витиеватыми зигзагами ползущие по тонкой длинной шее Настасьи…
— Гражданка Коган, я Лев Борисович, — высокий тонкий мужчина в белоснежном длинном халате протянул Марии руку, заботливо помог подняться. — Пойдёте, оформим документы. Вы нужны Родине, поздравляю! Вот и представился шанс быть полезной Государству.
— Да, конечно, — Мария суетливо встала на ноги, с волнением перебирая в голове мысли, как она может помочь своей могучей, прекрасной стране. После разморозки прошло так мало времени, и навыки прошлой жизни, когда она работала художником-оформителем в столичном театре, ещё не восстановились.
— Чем я могу помочь? — руки дрожали от возбуждения, Мария спрятала ладони за спину.
— Садитесь за стол. — Лев Борисович придвинул Марии стул, а сам встал напротив и с некой торжественностью начал говорить, слегка склоняя коротко стриженую голову в такт словам: — Произошло очередное нападение. В этот раз враги человечества атаковали нас с особой жёсткостью
Мария вздрогнула, сжалась в комок и с трудом вздохнула, пытаясь сдержать испуганный вскрик. Слушала внимательно, быстро кивая на каждое слово комиссара.
— Чем смогу помочь? — выдавила она из себя.
— Нам нужны ваши органы. Подпишите тут, просто дотроньтесь ладонью до экрана документа, что вы готовы поделиться всем, что будет нам необходимо.
— К-как?
Уже готовая прикоснуться к белому экрану ладонь замерла над столом.
— Вы не знаете? — Лев Борисович снисходительно улыбнулся и тут же сокрушённо вздохнул. — Ох уж эта система. Подняли человека и не ввели в курс дела. Времени у нас мало, гражданка Коган, поэтому я, как уполномоченный представитель СПЖ, довожу до Вашего сведения, что вас определили в статус донора, как человека, имеющего более семидесяти процентов живых тканей организма. В Вашем случае все сто!
— П-подождите, — Мария нервно улыбнулась, сглотнула вязкую слюну и затравленно посмотрела на комиссара. — Как я могу быть донором? А ваши технологии? Вы же можете воспроизвести любой человеческий орган…
— Гражданка, — комиссар, сдерживая недовольство, нетерпеливо поджал губы, — человеческое тело может функционировать, если в нём заменено лишь тридцать процентов органов. Из-за войны многие наши граждане имеют такой процент имплантатов. А если у них страдают другие органы, помогает только пересадка живого материала. Понимаете? Вот почему вас начали размораживать. Вы нужны стране. Вопросы ещё есть?
Внезапно просторная уютная комната сжалась до невообразимо маленьких размеров. Мария подавила приступ тошноты и поёжилась, когда по телу медленно, словно в заморозке, прошлась крупная дрожь.
Сразу вспомнилась криокамера — ловушка из будущего…
— У вас заберут столько органов и заменят соответственно столько, чтобы тело могло функционировать. Возможно, донорство продлится годы, возможно, изъятие материала произойдёт сразу, оптовым методом. Это уж, — Лев Борисович равнодушно пожал плечами, — как получится. А пока, гражданка Коган, поставьте подпись и поедемте в госпиталь для изъятия почек и части желудка.
— Как же так?
— Вы отказываетесь?
— Да, — резко ответила Мария, чувствуя, как в груди облегчённо ёкнуло сердце. — Я не могу так. Я даже не знаю этих людей…
— Тогда ставьте подпись и закончим с этим, — комиссар нетерпеливо подсунул Марии документ. — Довожу до вашего сведения, что при подписании вы теряете статус гражданина и переходите в разряд особи.
Ощущение приятной прохлады прошлось по руке, когда ладонь коснулась белого экрана документа.
— Особи в нашем государстве автоматически переходят в разряд бесполезных и становятся донорами ста процентов материала.
Вытащив из одеревенелой руки девушки документ, комиссар резко развернулся и широким шагом направился к двери.
— Зачем? — голос Марии сорвался на хрип. — Зачем тогда давать надежду, воскрешать?
— Ну мы ж не звери, — не оборачиваясь, ответил он. — От статуса гражданина вы сами отказались. Договор читать надо, особь!
Проза. Фантастика. Дешико Виктория. Куклы Джейсона

Маленький Джейсон скучал у окошка. Он смотрел на взъерошенные облака и мечтал о дальних странах. Дедушка рассказывал ему, что есть континенты, на которых всегда греет солнце, растут огромные цветы и практически нет воды. А ещё есть места, где постоянно идут дожди. И даже снег! Дед побывал на всех. Каким-то чудом он выжил.
Джейсон очень гордился своим дедом и хотел быть похожим на него. Родители разлучили их, чтобы «старый маразматик» не заражал сознание мальчика бреднями о путешествиях. Джейсон до сих пор помнил этот вечер.
— Ты же знаешь, — кричала мама в слезах, — всё изменилось. Смена климата сейчас смертельно опасна! Зачем ты рассказываешь ребенку о том, что убьёт его?!
— Это вы его убиваете, — парировал разгневанный дед. — Зачем вы покупаете ему столько игрушек?! Он не понимает, что с ними делать! Вы дураки! У нас нет условий для содержания такого количества кукол!
— Мы уезжаем, — спокойно сказал отец.
После этого разговора семья Джейсона переехала из огромного трёхэтажного дома в квартиру в другом городе. Мама быстро нашла новых друзей с маленькими детьми, которые, в общем, были неплохими ребятами, но всё равно не могли заменить мальчику деда.
Громкий звук хлопающей дверцы шкафа вернул Джейсона в реальность.
— Твою мать! — кричала мама. — Ну-ка иди сюда, маленький мерзавец!
Джейсон испуганно слез с подоконника. Сейчас его будут ругать.
— Что это такое? — мама трясла в руке куклу Мисси. — Почему ты не играешь со своими игрушками?! Они валяются без дела по всей квартире. Так нельзя! Займи их чем-то.
— Но мама, — ныл Джейсон в своё оправдание, — я не хочу играть.
— Что значит: ты не хочешь играть? — раздраженно спросила мама, но тут же сменила гнев на милость. — Посмотри, какие они красивые. Мы с отцом с такой любовью выбирали их тебе. Они все последнего поколения.
Джейсон виновато взял первую попавшуюся куклу и посадил её на машинку.
— Ну вот, — улыбнулась мама. — Кто это у нас?
— Это… Это… — Имя куклы никак не хотело восстанавливаться в памяти мальчика и он решил схитрить. — Это Сэм!
— И что он делает? — равнодушно спросила мама.
— Он работает на почте. — Джейсон увлёкся своей авантюрой. — Да, он работает на почте и едет на машине на работу!
— А эта? — мама взяла куклу с рыжими волосами.
— Это… это Марли! Она модель, она сейчас в Японии на съёмках.
— А эта, эта, эта?! — Мама начала вываливать из ящиков множество кукол, которые быстро превратились в разноцветную гору. — Господи, ты даже не помнишь, как ты их назвал…
Она схватила новоиспеченного Сэма.
— Это — Денни, Джейсон, это Денни! Он строитель. Ему тридцать восемь лет и у него, благодаря тебе, до сих пор нет ни семьи, ни собственного дома, никаких талантов, Джейсон, никаких! Он уже несколько лет валяется под шкафом и ждёт, когда же его создатель соблаговолит уделить ему несколько часов своего дражайшего времени. Неужели нельзя, — мама в сердцах вырвала рыжеволосую куклу из рук всхлипывающего мальчика, — посадить их вместе, поставить рядом с ними домик и собачку? Почему ты такой безответственный?
После этих слов она разрыдалась и сползла на пол. Джейсон смотрел на плачущую в горе кукол маму. Ему действительно было очень жаль, что он так сильно её расстроил.
— Мамочка, мамочка, не плачь! — Мальчик бросился к маме. — Я правда-правда прямо сегодня разберу всех-всех кукол.
— Малыш, — сказала мама, — ты должен понять, что твоё равнодушие вызывает огромную скорбь. Унылые куклы — слабые, они сразу гибнут. А у нас родственники в Африке. Ты хотел бы побывать в Африке?
Джейсон сразу же вспомнил деда и его рассказы о солнечной стране.
— Да, мама, — радостно вскрикнул мальчик.
— А как ты доберешься до Африки, скажи мне — как? Твои куклы не способны дойти даже до соседней улицы. Они не при-го-дны для пе-ре-дви-же-ни-я! — Мама расставляла акцент на каждом слоге, и это не предвещало ничего хорошего.
— Мама, я всё исправлю, — клялся всхлипывающий мальчик.
— Пока ты всё исправишь, нас изведут! Весь в свою чумную прабабку — она была такой же самонадеянной, — причитала мама. — Всё исправлю, всё исправлю! Сто лет уже, как нет ни её, ни её золотых кукол. Под землёй, Джейсон, другие законы, и мы в них не вписываемся.
— Я всё понял.
— Тогда давай договоримся: ты сейчас же займёшься куклами. Каждая из них — каждая, Джейсон, — должна быть при деле. Ни одна не должна валяться. Ты понял?
— Хорошо, мама.
Мама вышла из комнаты, а Джейсон с предвкушением занялся устройством кукол. Он весело соединял их в пары, селил в домики, ставил около них машинки, самолетики, проговаривал вслух их имена и предназначение. Делал всё, что писалось в инструкции.
Через несколько часов довольный собой мальчик смотрел на миленький городок с красивыми домиками, из окон которых ему махали счастливые куклы.
— Похоже, справился! — радостно сказал Джейсон и повернул голову. Кукольная гора за его спиной нисколько не уменьшилась.
— Чёрт, чёрт, чёрт! Это невозможно! Почему вас так много?! — Мальчик пинал ногами разноцветную гору. — Из-за вас я не поеду в Африку!
На крик прибежала мама.
— Джейсон, милый, что с тобой?
— Ма-а-ама, я не могу — их очень много.
— Так не нужно всё сразу, оставь на завтра, на послезавтра, — успокаивала мама.
— Этот хлам не разобрать даже за десять тысяч лет, — плакал мальчик.
Он подбежал к недавно отстроенному городку и начал сметать домики с куклами на пол.
— Налетел тайфун! — кричал Джейсон. — Сотни погибших. Будьте вы все прокляты!
В комнату вошёл папа.
— Что тут происходит?
— Происходит тайфун, — спокойно ответила мама.
— Это несерьёзно, — папа поднял с пола поломанную куклу и прикрутил ей голову. — Джейсон, так нельзя. Ты несёшь ответственность за своих кукол, так что, будь добр…
— Я не хочу, — кричал мальчик, — мне не нужно столько!
— Ты не выйдешь из комнаты, пока не приведёшь всё в порядок.
— Любимый, — ласково проговорила мама, — не стоит давить на ребенка, это стресс.
— Это судьбы! Сломанные судьбы!
— Поговорим на кухне.
Родители вышли из комнаты, оставив мальчика в кукольных руинах. До Джейсона доносились голоса: папа кричал, маму было почти не слышно.
— Я ненавижу вас, — шептал он сквозь зубы, — из-за вас мы не поедем в Африку. Беспомощные создания!
Через полчаса в комнату вошла мама и сообщила Джейсону, что они с папой всё уладили и уже завтра у него начнётся новая жизнь.
— Вот тебе пакеты, собирай в них кукол.
— Вы увезёте их на свалку? — с радостным предвкушением спросил мальчик.
— Да.
— Ура!
Джейсон схватил пакет и стал запихивать в него кукол. Мама с умилением смотрела на увлечённого сына.
— Хорошо проверь, чтобы ни одной не осталось.
— Да-да, мама, конечно, — бормотал Джейсон, не отвлекаясь от своего занятия.
Куклы Джейсона вместились в два грузовика.
— Вот и всё, — сказал папа. — Знаешь, сынок, сегодня мы с мамой поговорили. В общем, это наша вина — нам не следовало дарить тебе столько кукол. Справиться с огромным количеством судеб не каждому взрослому под силу, а мы взвалили эту ответственность на хрупкие плечи ребенка. О чём мы только думали? Неспособность совладать с ними вызывает апатию, а это влечёт за собой уныние кукол: они становятся слабыми и не могут перемещаться в пространстве.
— И приковывают нас к одной местности! — важно сообщил мальчик. Разговоры на эту тему часто велись в доме деда, и Джейсон знал их наизусть.
— Точно, — ответил папа. — А хочешь сам выбрать себе то количество новых игрушек, с которым ты сможешь справиться?
— Да! — радостно закричал Джейсон.
— Вот и хорошо. Надеюсь, тебе не нужно объяснять, в каком состоянии необходимо держать кукол, чтобы они функционировали?
— Нет-нет, папа, я знаю. Там даже инструкция к каждой кукле есть.
— Какой умный мальчик! Пообещай мне, что, если ты с чем-то не сможешь справиться или тебе что-то будет непонятно, ты сразу же скажешь об этом мне или маме.
— Обещаю!
Утром Джейсон с мамой поехали за новыми игрушками. Шесть красочных коробок с яркими, пышущими здоровьем куклами лежали на месте, где ещё вчера огромная разноцветная гора источала обречённость.
— А ты будешь Рикки! Ты вырастешь писателем. И мне не придётся каждый день играть с тобой, — засмеялся Джейсон, глядя на маленькую улыбающуюся куколку.
Родители восторженно смотрели на сына.
— Похоже, он начинает понимать, — прошептала мама.
— Конечно! Он же высшее существо — он будет великим представителем ВИЧ и сохранит наше наследие в веках! — с гордостью ответил папа.
— Спасибо, мама и папа! Я вас очень люблю, — Джейсон бросился к родителям.
— И мы тебя, сынок.
— А мы поедем в Африку? — осторожно спросил мальчик.
— Поедем, — со смехом утвердил папа. — Ребенку нужно знать свои корни, правда, мама?
— Правда-правда. Ему уже давно пора познакомиться с истоками нашей чудесной семьи.
— А дедушка поедет с нами?
— Дедушка? — задумчиво произнёс папа. — Не думаю, что дедушка захочет общаться с нами после того, что мы сделали.
— А если мы ему не скажем? — с надеждой спросил Джейсон.
— А если не скажем, то поедет! — ответила мама.
Весёлый смех наполнил комнату. На полу лежали вскрытые коробки, куклы и бумаги с надписью «Человек. Инструкция по применению. Модель предназначена для всех классов вирусов».
Проза. Фантастика. Арина Свобода. Мы с тобой

Старший исследователь-астроном Сергей Шестаков ворвался в мой кабинет, когда до конца рабочего дня оставалось полчаса.
— Сигнал! Есть сигнал! Да оторвись же ты от чёртова компьютера, Джиллиан!
Я тяжело вздохнула и вопросительно посмотрела на своего ассистента, торчавшего в дверях с виноватым видом. Тот развёл руками:
— Простите, доктор Тартер. Я пытался его остановить, но… Вы же знаете этих сумасшедших русских.
Последнее он, конечно, вслух не сказал, но это читалось во взгляде. Я кивнула. Знаю. Явление старшего астронома нужно было просто переждать, как цунами или торнадо — не пытаясь противостоять стихии. Шестаков, презрев все приличия и субординацию, врывался в кабинет директора исследовательского центра SETI не в первый раз. И не в последний. Поначалу это шокировало многих сотрудников нашей интернациональной команды. Потом к его эксцентричности попривыкли. Шестаков стал чем-то вроде местной достопримечательности. Сотрудники даже начали делать ставки на то, когда Сергей получит новый «сигнал». По моим расчетам выходило не раньше, чем через две недели. Эх, пропала моя двадцатка!
— Что, опять, доктор Шестаков? — спросила я, когда ассистент закрыл за собой дверь.
— Вот только не надо выгибать брови, Джиллиан, — буркнул Сергей, игнорируя мою попытку перевести разговор в официальное русло. — Каждый имеет право на ошибку, и это не повод подвергать остракизму любое его...
— Ошибку?! Давай будем честными, Шестаков. Десять ошибок. Нет, сотня. Или уже больше?
— Скажи спасибо, что мы в Маунтин Вью, а не в Беркли, — огрызнулся он. — Пять миллионов придурков, верящих, что домашний компьютер с помощью программы-скринсейвера способен найти и расшифровать Сигнал… Сборище идиотов!
— Каждый осваивает бюджетные средства как умеет, — пожала я плечами. — Извини, Сергей, у меня слишком много работы, чтобы обсуждать умников из Беркли. Мы тут не в игрушки играем.
— Вся наша жизнь — игра!
— Выкладывай, что у тебя на этот раз или проваливай.
Он воинственно помахал перед моим лицом распечаткой:
— Вот! Никаких сомнений, это оно! На этот раз ошибки быть не может, я клянусь тебе, Джиллиан! Да ты сама посмотри.
Двумя пальцами я вытащила листок бумаги из хватки Сергея. Положила на стол перед собой, разгладила. Нахмурилась, водя пальцем по столбцам цифр.
— Дождались! — выдохнул он.
— Знаешь, Сергей, а это действительно, похоже...
— А! Что я говорил?! Теперь ты видишь?! Я был прав, Джиллиан, чертовски прав — мы с тобой просто искали не в том диапазоне.
Он взъерошил волосы и стал окончательно похож на мальчишку, только что открывшего рождественский подарок. Конечно, Сергей был по-настоящему несносен со своими регулярными «открытиями», фамильярным «мы с тобой» и привычкой врываться в мой кабинет в самое неподходящее время. Но при этом к своим двадцати восьми он был доктором наук, перспективным учёным, отличным парнем и, пожалуй, единственным человеком во всем институте, который искренне верил в возможность контакта. Все остальные — в том числе и я — просто делали свою работу, получали зарплату, а по пятницам, собираясь в баре за традиционной кружкой пива, рассказывали анекдоты про зелёных человечков. Чисто по-матерински мне было его жаль: у самой внук-студент, такой же балбес. Но, в конце концов, зарплату мне платят в том числе и за то, чтобы я доносила до подчинённых плохие новости. Так что придётся Шестакова огорчить.
— Боюсь, что ты как всегда упустил одну маленькую деталь… — осторожно сказала я.
Его щеки начали стремительно краснеть.
— Д-да, признаю, я не всё окончательно перепроверил, но ведь сомнений нет: это осознанная последовательность. Это самый настоящий «WOW! сигнал», чёрт меня побери!
Если честно, энтузиазм Шестакова меня всегда вдохновлял. В своё время и я целых три раза была настолько уверена, что получила пресловутый сигнал, что не задумываясь отдала бы руку на отсечение. Но осторожность всегда брала вверх, потому что эффект ожидания наблюдателя существует, хочешь ты этого или нет. Так что спорить с ценным сотрудником я не собиралась, только пыталась уберечь от насмешек мирового научного сообщества.
— Конечно. Никаких сомнений. Вот только...
— Что?
— Источник.
— Что — источник? На что ты намекаешь, Джиллиан?
— Сигнал ушёл с Земли. Судя по координатам — из Западной части Тихого океана, к Востоку от Марианских островов. Скорее всего, это военные. Я могу сделать запрос, но...
— Погоди. Как же это?.. Опять? Невозможно! Я же собственными глазами...
Он выхватил у меня распечатку, поднёс к самому носу и принялся рассматривать. Я с тоской покосилась на экран компьютера, где скучал брошенный на полуслове отчёт о работе института за прошедший год. Бесполезно: сегодня уже точно не закончу.
— Ага! — торжествующе воскликнул Сергей. — Я же не мог ошибиться! Тот, что ушёл с Земли, был на прошлой неделе. О нём, как видишь, я даже не доложил. А вот сегодняшний. Смотри.
Бумага опять оказалась перед моим носом. Я вздохнула и посмотрела туда, куда указывал палец с обгрызенным ногтем. На ряд цифр, обведённых карандашом. Хм...
— А это что значит? — спросила я, чувствуя пробуждающийся интерес.
— Это? Вот смотри… — он вытащил из-за уха карандаш и принялся делать на полях вычисления, обводить что-то в распечатке и соединять обведённое сложной паутиной линий. — Сигнал пришел из района созвездия Большого Пса, а если точнее, из района Сириуса. Так-так… С поправкой на спектральную плотность… Время?.. Три с четвертью пополудни. По силе сигнал в тридцать раз превосходил фон. Длительность — семьдесят две секунды. Половину времени интенсивность сигнала нарастала, а остальные тридцать шесть секунд затухала, как и должно быть.
Он вдруг замолчал, хлопая глазами, а потом промолвил странным придушенным голосом:
— Не может быть! Джиллиан, смотри сюда… Ты это видишь?
— Что именно? Разве можно что-то разобрать, если ты все исчиркал своими кара… Боже, оба сигнала…
Я прижала ладонь ко рту, боясь, что не сдержу чувств. Сергей посмотрел на меня совсем уж безумным взглядом и по-птичьи дёрнул головой. Я даже не сразу поняла, что это он так кивнул.
— Ты права, они частично совпадают. Это… это ответ на сигнал с Земли!
Старший астроном еще раз дёргано кивнул и вдруг стиснул меня в объятиях.
И тогда я окончательно поверила.
 
***
Когда стало понятно, что к сигналу, посланному с Земли, не причастны ни умники из Беркли, ни наши военные, ни русские, ни китайцы, ни кто-либо другой, была срочно созвана международная комиссия. Нас с Сергеем туда тоже включили. Все заседания проходили под грифом секретности. С утра до вечера мы сидели за закрытыми дверями, разрабатывая планы и выслушивая отчёты рабочих групп. Однако прошло две недели, а к разгадке принятых сигналов мы так и не приблизились.
Только что закончился доклад японских коллег о предпринятой попытке найти передатчик в районе Марианской впадины.
Научно-исследовательский батискаф с экипажем на борту, оснащённый эхолотами, высокочувствительными сенсорами и камерами находился на глубине шести тысяч метров, когда эхолокационная установка зафиксировала странный звук в низкочастотном диапазоне, похожий на кваканье. Экипаж продолжил погружение, и спустя несколько минут на экранах телевизионных мониторов в лучах прожекторов замелькали силуэты странных огромных тел. Киты? Экипаж батискафа пришел в смятение: существа таких размеров просто не могли здесь обитать. Кашалоты не погружаются глубже, чем на два километра. Тут давление в пятьсот восемьдесят четыре раза больше, чем на поверхности земли! Китов это, впрочем, совершенно не смущало. Они покружили вокруг батискафа, сжимая его кольцом, и вдруг, потеряв интерес, уплыли.
Батискаф достиг глубины семь тысяч метров, когда члены экипажа увидели зеленоватое свечение. Одновременно батискаф тряхнуло, и скорость погружения упала почти до нуля. Экипаж включил инфракрасную камеру. Увиденное сперва показалось коллективной галлюцинацией. Огромное, похожее на доисторического ящера существо вцепилось зубами в корпус. Началась паника, но капитан батискафа взял себя в руки и привел в действие «электрическую пушку». Чудовище, поражённое разрядом, разжало челюсти и скрылось в чернильной глубине.
Капитан батискафа решил прекратить поиски передатчика и начал экстренный подъем. Членов команды в состоянии шока доставили в больницу. При осмотре корпуса обнаружилось, что часть конструкций батискафа оказалась погнутой.
 
Материалы, представленные японскими коллегами, вызвали такую бурную дискуссию, что председателю комиссии пришлось объявить перерыв. Обсуждение продолжилось в «курилке». Мы всё ещё не могли прийти в себя после увиденных кадров.
— Давайте не будем валить все в кучу, — сказал немецкий астробиолог Шульце. — Сами по себе факты, несомненно, интересные и требуют глубокого изучения, но это никак не может быть связано с сигналом и передатчиком.
— Откуда вам знать? — возразил канадский астрофизик Лурье. — Возможно, они уже здесь. Осваивают наши океанские просторы и дрессируют наших животных. А мы бы даже и не узнали об этом, если бы совершенно случайно не перехватили их разговор с центром.
Довод был убедителен. Все мы, хоть и не признавались в этом, думали об одном и том же.
Шульце махнул рукой.
— Ерунда. Этого нельзя утверждать, пока мы не расшифровали сигнал.
— И не расшифруем, если это предназначалось не нам, — буркнул себе под нос Шестаков.
Израильский криптолог Авербух, до сих пор молча наблюдавший за дискуссией, хмыкнул:
— Не будьте так пессимистичны, Сергей. Здесь собрались специалисты высочайшего класса, в том числе математики, специалисты в области информационных технологий и…
— Нам нужен инсайдер.
Народ начал переглядываться.
— Э-э-э… Вы кого имеете в виду? — глумливо улыбнулся криптолог. — Предлагаете обратиться к совету джедаев?
— Нет. К африканскому племени догонов.
Авербух прыснул, следом за ним заухал Лурье, утирая слёзы, Шульце схватился за бока и затрясся, повизгивая как поросёнок. Шестаков даже лицом не дрогнул, взирая на нас, как на расшалившихся школьников.
— Понятия не имела, что у тебя такое потрясающее чувство юмора, Сергей, — сказала я, когда мы отсмеялись. — Спасибо! Нам действительно нужна была разрядка.
Он пожал плечами:
— Это вовсе не шутка.
Я-то к его загадочной русской душе привыкла, а вот остальные… Стены «курилки» снова затряслись от дружного гогота. Сжав локоть старшего астронома, я потащила его к конференц-залу.
— Осторожней надо быть, Сергей. Не стоит портить репутацию себе и всему SETI в целом.
— Я тебя умоляю! Мы с тобой ищем маленьких зелёных человечков. Что может повредить нашей репутации?
— Хочешь, чтобы этих догонов припоминали тебе до выхода на пенсию?
— Я понимаю, как это звучит. Но ты только подумай, Джиллиан: оторванные от цивилизации люди владеют точными и обширными астрономическими знаниями, совершенно невероятными для отсталого африканского племени. О том, что Сириус является двойной звездой, они знали задолго до европейских астрономов. Возможно, у них есть ключи и к перехваченному нами Сигналу. Я не говорю, что надо прекратить работы по расшифровке. Но что мы с тобой потеряем, если обратимся к догонам?
«Самоуважение», — подумала я, но вслух, конечно, сказала другое:
— Ничего. Потому что этого не случится.
 
***
Следующие недели обошлись мне в несколько миллионов. Не долларов, конечно, — нервных клеток. Бесконечные споры, заседания, привлечение очередных светил мировой науки, озарения, разочарования… Каждый раз, когда нам казалось, что смысл Сигнала, прячущийся за хаотично разбросанными по бумаге цифрами, вот-вот будет пойман, это оказывалось очередной пустышкой.
Я проваливалась в глубокий омут сна, едва успевая донести голову до подушки. Но и сны не приносили облегчения, а лишь еще больше изматывали: в них я металась в безвоздушном пространстве, из последних сил пытаясь поймать скользящие вокруг радиоволны на частоте 1420 МГц, обусловленные сверхтонким метастабильным переходом между двумя состояниями нейтрального атома водорода. Вокруг меня по эллиптической орбите кружил Сириус, и зелёные большеглазые сириусяне издевательски хохотали, глядя на мои старания.
К тому же произошла утечка информации и журналисты днём и ночью осаждали Исследовательский центр Джонсона в Хьюстоне, где заседала комиссия. Руководство NASA вспомнило принцип «если не можешь предотвратить — возглавь» и дало добро на освещение процесса расшифровки Сигнала в СМИ. Создание положительного имиджа, сказали они. Налогоплательщики должны знать, что их деньги потрачены не зря. Подключайте Беркли, там умеют работать с населением! В результате мне пришлось выступить в трёх ток-шоу, двух аналитических программах и потратить неделю на съёмки документального фильма «Говорящая Вселенная» для канала Дискавери.
И всё это время рядом маячил доктор Шестаков со своими догонами. Над ним смеялись в открытую, но это ничего не меняло. Каждый божий день он бомбардировал меня новыми и новыми аргументами в пользу своей теории. Легенды догонов абсолютно точно описывают зарождение нашей Галактики. Жизнь племени подчинена шестидесятилетнему циклу, совпадающему с циклом вращения небольшой планеты, расположенной в системе Сириуса. Догоны обладают технологическими знаниями, невозможными для дикарей, живущих в отрыве от цивилизации. И так далее и тому подобное… По мнению Сергея, всё это свидетельствовало о длительном контакте догонов с могущественной цивилизацией, досконально знающей космос и его законы. Миссия кучки невежественных африканцев, считал доктор Шестаков, сохранить для науки бесценные космологические знания и вывести человечество из тупика незнания, критическая масса которого уже не подвластна эволюционному разрушению.
Сообразив, наконец, что я не намерена прислушиваться к его антинаучным бредням, Сергей перестал осаждать меня и других членов чрезвычайного совета. Целую неделю я радовалась жизни, забыв, что затишье всегда наступает перед бурей...
Неугомонный русский сумел добраться до самого генерал-майора Чарльза Болдена, главы NASA, лично курирующего наш «проект S». Тот внимательно прослушал получасовую лекцию Сергея об уникальном африканском племени, предложил русскому астроному кофе с круассанами и приказал доставить к нему непосредственного руководителя этого энергичного молодого ученого. То есть меня.
 
— Окей, Шестаков, — устало произнесла я, когда аудиенция закончилась и мы с Сергеем остались вдвоем в бесшумно скользящей вниз кабине лифта. — Ты победил. Добился своего. Всем всё доказал.
— Джиллиан! — вытаращив глаза, вскричал он. — Ты что, обиделась? Поверь, если бы ты с самого начала прислушалась к моим словам, мне бы не пришлось действовать через твою голову. Я понимаю, что получилось некрасиво, но ты не оставила мне выбора!
— Обиделась? — холодно переспросила я. — Доктор Шестаков, в науке нет места чувствам и эмоциям. Только голые факты и холодный расчет.
— Но…
— Жду вас завтра после обеда. Состав экспедиции и смету основных расходов технический отдел набросает… — я бросила взгляд на часы. — Да, сегодня к вечеру будет готово. Завтра мы с вами обсудим детали, и уже в четверг вы сможете вылететь в Африку.
— Хорошо, — покорно согласился Сергей. — Ты увидишь, что я был прав, Джиллиан. Мы с тобой войдём в историю!
«Скорее, влипнем», — подумала я.
Он выскочил из лифта, не дождавшись, пока двери откроются до конца, и чуть ли не бегом устремился к выходу. А я, медленно пересекая просторный, залитый солнечным светом холл, вдруг ощутила болезненный укол сожаления. О том, что никогда уже не буду такой: восторженной, увлечённой, искренней, как в открытиях, так и в заблуждениях.
 
***
 
В Мали мы полетели вместе. Накануне мне позвонил генерал-майор Болден.
— Приказывать вам не имею права, доктор Тартер, но настоятельно прошу… — сказал он.
Я отказалась. На работе завал, да и вообще, давно уже пора вернуться к своим прямым обязанностям. Генерал-майор напомнил, что работа может и подождать, потому что SETI уже сыграла свою роль в этой истории. Он был очень настойчив, и мне ничего не оставалось, как собрать чемодан и отправиться в аэропорт.
После двенадцатичасового перелёта из Хьюстона до Бамако, нам пришлось ещё четыре часа трястись в военном вертолете, чтобы добраться до плато Бандиагара, где обитало племя догонов. Сергей всю дорогу занимался расчётами и что-то записывал в блокнот. Я была благодарна ему за молчание. Рассматривая красноватую выжженную пустыню, покрытую редким кустарником, и голые скалы, я думала, что, если сириусяне и впрямь добрались до Земли, они, наверное, должны были чувствовать себя так же, как я сейчас. Маленькая планета на краю галактики. Примитивное африканское племя, живущее по тем же законам, что и тысячу лет назад. О чём с ними говорить? А с нами?
Вертолет сел у края плато. До деревни Аэнде нас довезли на джипе. Мы выгрузились и вместе с сопровождающими направились к маленькой сельской гостинице. Единственная дорога к ней была заставлена джипами и кемперами. В самой гостинице, если можно так назвать примитивный одноэтажный дом из необожжённого кирпича с плоской крышей, было не протолкнуться от туристов и телевизионщиков со всего света. Я нахмурилась.
 
— Это ты постарался? Сергей, мы же договорились…
— Джиллиан, клянусь, я тут ни при чём. Возможно, не мне одному пришла в голову эта идея…
К счастью, останавливаться тут мы не собирались. Сопровождающие из Бамако ушли договариваться насчёт аудиенции с деревенским старостой и по совместительству местным колдуном, а мы с Шестаковым присели к длинному столу под камышовым навесом. Жара и духота стояли невыносимые, и я попросила сновавшего туда-сюда подростка официанта принести воды со льдом.
— Льда здесь нет, — сказал грузный лысоватый мужчина в белой рубахе навыпуск, оторвавшись от чтения новостей на планшете. — И вообще, не советую пить местную воду, если не хотите подхватить диарею. Бог знает, какая дрянь водится в здешнем колодце. Вот, из моих запасов, если вам будет угодно.
Он достал из сумки запечатанную бутылку.
— Спасибо!
— Этьен Эдель, газета Ле Монд, — представился он. — Вообще-то обычно я пишу о проблемах экологии — глобальное потепление, загрязнение мирового океана. Но мы, журналисты, люди подневольные. Шеф решил, что интервью с африканским колдуном гораздо актуальнее истощения природных ресурсов. А вы американцы? Из какого издания?
— «Паранормал Уикли», — сказала я первое, что пришло в голову.
Этьен усмехнулся:
— У-у-у, жёлтая пресса. Не надейтесь, ничего у вас не выйдет. Огон Арагин никого не принимает, даже вашим коллегам с CNN отказал.
— То есть совсем никакой надежды?
— Абсолютно! Только зря время потеряете. Сам уже пять дней в этой дыре торчу.
— Чего же никто не разъезжается? — поинтересовался Сергей.
— Говорят, огону было видение, и он ждёт каких-то высокопоставленных гостей, чуть ли не из NASA.
Сергей посмотрел на меня и улыбнулся.
— В самом деле?
— Представьте себе! Все вдруг заинтересовались африканской космогонией и наскальными рисунками, словно на дворе середина двадцатого века. Кто сейчас будет всерьёз воспринимать истории о жабоподобных пришельцах? Разве что читатели журналов вроде вашего.
— Согласен, — кивнул Шестаков. — Но как объяснить, почему в легендах догонов вполне достоверно описан единый физический механизм рождения Вселенной и звездных миров. В частности, образование «нового центра мира», то есть «нуль черной дыры» на базе одного из спутников Сириуса, который догоны называют «Звездой женщины». Очевидно, что речь идёт о звезде, которая порождает новую звёздную систему, проходя все стадии эволюции красного гиганта в материнское лоно новой галактики.
Эдель махнул рукой.
— Без обид, приятель, но всем давно известно, что мой соотечественник Гриоль сам эти мифы и придумал. Это, ей-богу, скучно; поговорим лучше о чём-нибудь другом. Да хоть об аномальной миграции китов, замеченной в Тихом океане. — Он повернулся ко мне. — Вот вы, мадам, как считаете, чем она вызвана?
— Э-э-э, изменением климата?
— Туше! Не исключено, что это первые признаки серьёзной экологической катастрофы. Что, на мой взгляд, гораздо актуальнее сигналов из космоса и африканских мифов. Но решительно никто…
У ворот гостиницы появился переводчик и помахал рукой. Я поднялась:
— Простите, нас ждут.
Журналист так и остался сидеть с открытым ртом.
 
***
 
Огон Арагин, как оказалось, жил не в деревне, а на самой вершине плато, куда вела узкая, петляющая в скалах тропинка. Ярдов на двести меня хватило, а дальше Сергей тащил меня практически на себе. Оказавшись наконец в небольшой хижине, я, не дожидаясь приглашения, рухнула на циновки. В прохладном полумраке сидел пожилой бородатый африканец в сером джедайском плаще. Он сурово взглянул на наших сопровождающих и прокаркал что-то хрипло и отрывисто. Я от души понадеялась, что шаман озвучил мои мысли: "Идиоты, о чём вы думали? Заставили пожилую женщину в такую жару тащиться на гору, чуть до инфаркта не довели, изверги!"
В следующую секунду он уже навис надо мной. Прикоснулся сухой прохладной ладонью к пульсирующей жилке на виске. Колотьба в груди стала затихать, дыхание выровнялось. Колдун протянул мне глиняную плошку с тёмной жидкостью.
— Спасибо, у меня тут вода где-то была, — сказала я и вдруг поняла, что сижу. Когда только успела подняться с пола?
Он показал знаками: пей. Я поглядела на Сергея, тот пожал плечами. Ну, не отравит же он меня, в самом деле. Зачем им международный скандал?
Я кое-как проглотила горьковатый напиток, что-то вроде полыни, настоянной на водке. А когда отдышалась, в глазах прояснилось. В комнате оказалось довольно светло. На стенах висели деревянные маски, под потолком болтались пучки засушенных трав. Пол был устлан циновками и пёстрыми нитяными ковриками. Керамические горшки разных размеров, телевизор, спутниковая антенна за окном. Скромно, но намного комфортабельнее, чем в гостинице внизу.
— Я ждал вас.
— Духи предков подсказали? — вырвалось у меня.
— Нет, — огон улыбнулся, демонстрируя редкие уцелевшие зубы. — Как только в новостях рассказали о сигнале с Сиги-со, я понял, что вы ко мне придёте.
Сергей облизнул растрескавшиеся губы и подался вперед.
— Вы знаете, как расшифровать сигнал, огон Арагин?
— Знаю, — кивнул шаман. — Но к этому нужно готовиться. И вам, и мне.
Я не сдержалась, хмыкнула. Ну конечно, надо готовиться. Долго. А потом еще ручку позолотить. Как же без этого.
Арагин посмотрел долгим взглядом, словно прочитал мои мысли.
— Если бы люди больше доверяли друг другу, наш мир был бы совсем другим, — — негромко сказал он. — Разговаривая друг с другом, мы создаём ткань нашего мира.
— В нашем языке глаголы «говорить» и «ткать» означают одно и то же, — поспешил объяснить переводчик.
— Быть огоном — тяжёлое бремя. Не всякий способен его нести. Огону должны доверять и люди, и духи предков. Духи мне доверяют, но они приходят разговаривать только по ночам.
Я вздохнула:
— И что теперь?
Он протянул лист бумаги и карандаш.
— Напишите свой вопрос и оставайтесь ночевать в хижине для гостей. Я поговорю с духами и утром передам вам их ответ.
— А можно и нам поприсутствовать на сеансе?
— Обычно я не препятствую желающим, но… Вы мне не верите.
— Эффект ожидания наблюдателя, — вмешался Сергей. — Он думает, что наше присутствие может повлиять на результат.
— Ладно-ладно, поняла. Вообще-то… я хочу верить.
— Хорошее начало, — мягко сказал огон. — Но будет лучше, если вы останетесь в хижине. Земля здесь священная, возможно, духи коснутся вас.
Сопровождающие из Бамако встали, давая понять, что аудиенция закончена.
 
В соседней хижине, пока Сергей тщательно переписывал на листок длинный ряд цифр полученного сигнала, я попыталась выудить информацию у переводчика.
— Вы когда-нибудь видели, как проходит обряд общения с духами предков?
Он кивнул:
— Огон ночью идёт в священное место и, с помощью палочек и камней, выкладывает на земле вопрос, так, чтобы Йоруги мог его прочитать. И ещё разбрасывает арахис — угощение.
— А кто это, Йоруги?
— Пустынный лис. Он читает вопрос и отвечает.
— Лис? Обычный лис?
— Не совсем. Это дух нашего праотца Бледного Лиса в образе животного.
— Угу. Понятно. И каким образом он отвечает?
— Разбрасывает камни и палочки. По тому, как они лежат, огон читает ответ.
Сергей вытащил из кармана кожаный мешочек.
— Смотри, Джиллиан, что дал огон. Сказал, это понадобится мне, если я захочу услышать Йоруги, — — он вытряс на ладонь три круглые тёмно-зеленые шишечки.
— Угу… Полагаю, это надо долго жевать, чтобы расширить сознание? Знаю я, чем такие эксперименты заканчиваются, Кастанеду в молодости тоже читала. Будешь потом слюни всю ночь пускать и мочиться под себя. Можете вернуть это своему дону Хуану, — сказала я, вручая мешочек переводчику.
— Вы зря боитесь, — сказал он. — Это местное растение, совершенно безвредное. Даже то-ни-зи-рует. Кстати, вы же отвар из него пили.
Та-а-к!
— Шестаков, я тебя убью! Нет, я тебя уволю!
— Истина где-то рядом, Джиллиан, — засмеялся Сергей.
 
***
 
Несмотря на долгий перелет и трудный день, я решила подкараулить огона и отправиться за ним, чтобы посмотреть на процесс общения с духами. Шестаков, завернувшись в цветастое шерстяное одеяло, безмятежно посапывал на циновках. Я устроилась у окна, из которого хорошо был виден вход в хижину колдуна. Небо было чистым, и, глядя на знакомые с детства созвездия, перебирая их, как жемчужины в драгоценном ожерелье, я думала: «Вот он, пик моей карьеры. Мы засекли сигнал. А дальше что? Чем займется SETI? Будет общаться с внеземной цивилизацией? Но если она и в самом деле существует, то мы пока не в состоянии понять друг друга».
Небо начало понемногу серебриться, а огон так и не соизволил выйти на встречу с духами. В конце концов усталость взяла свое, и мне приснилось что-то совсем уж фантастическое. Генерал-майор Болден уволил нас с Шестаковым из SETI за профнепригодность. «Докажите, что вы разумны! — кричал он, брызгая слюной. — Тогда я, так и быть, приму вас обратно». Генерал посадил нас в космический корабль и забросил на безлюдную, но пригодную для жизни планету. В сопровождении сообразительных и ловких тварей, напоминающих крыс размером с питбуля и приспособленных к жизни и в воде и на суше. Сергей очень быстро сдружился с ними и даже выучил их язык. Я же в начале побаивалась, но вскоре некоторые из тварей стали считать меня своей. В отличие от компании Сергея, которая целыми днями плескалась на мелководье и грелась на солнышке, я со своими «подопечными» развила бурную деятельность по освоению планетки. Очень уж хотелось доказать свою разумность и вернуться обратно в SETI. И на Землю.
 
***
От скрипа входной двери я моментально проснулась. В светлом проёме стоял переводчик:
— Огон Арагин готов принять вас, — провозгласил переводчик и махнул рукой, приглашая следовать за ним.
— Дайте мне пять минут, — попросила я, доставая из рюкзака походную косметичку. Не являться же к колдуну с заспанным лицом и нечёсаными волосами. Странно: несмотря на жёсткую постель и беспокойный сон, чувствовала я себя неплохо да и выглядела тоже. Только очень хотелось кофе.
Жилище колдуна, как и вчера, встретило нас живительной прохладой. Переводчик приблизился к сидевшему на том же самом месте огону и, слегка поклонившись, что-то сказал ему. Престарелый джедай встал, приветствуя нас — плеснули серые крылья плаща, повеяло терпким запахом вчерашней настойки. Старик выглядел гораздо хуже, чем вчера. Глаза колдуна запали еще глубже, да и морщин на сухом коричневом лице стало как будто больше. В паузах между словами отчетливо слышался хрип у старика в груди. В целом складывалось впечатление, что за одну ночь он умудрился состариться лет на двадцать.
Понятно… Всю ночь человек работал, с духами общался не покладая рук. Похоже, зря я его караулила: зачем метать арахис перед божественными лисами, когда можно жевать магические кактусы, не выходя из дома…. Ну, поглядим, чего он врать будет.
— Огон Арагин говорит, что это послание предназначалось не вам, — сказал переводчик.
Мы с Сергеем переглянулись.
— В каком смысле?
— Послание, то, что вы передали вчера — ответ. Было еще одно сообщение, которое содержало в себе вопрос. Если бы вы задали этот вопрос, то смогли бы понять ответ, не обращаясь к огону за помощью.
— Значит ли это, что глубокоуважаемый огон не смог расшифровать послание?
— Нет, — качнул головой переводчик. — Йоруги дал ответ. Но послание не предназначалось вам. Именно поэтому глубокая печаль омрачает душу огона.
— Передайте огону, что он прав. Послание предназначалось не нам, но мы бы очень хотели узнать его содержание. Думаю, это в наших общих интересах.
Старик выслушал переводчика и покивал, словно принимая решение.
— Огон говорит, он откроет, что было в послании, если вы дадите ему возможность обратиться ко всем людям Земли, потому что это очень важно.
Та-а-ак! Похоже, захотелось колдуну на старости лет попасть в телевизор и стать звездой. Понимаю. Слава богу, это не в моей компетенции. Значит, можно вернуться домой, к расшифровке Сигнала. А эта поездка навсегда останется в научных кругах анекдотом: как идиоты из Маунтин Вью искали помощи у неграмотного африканца. Да уж, это будет посильнее, чем пять миллионов юзеров с персональными компьютерами!
— Скажите многоуважаемому огону, — вежливо ответила я, — что я такие решения не принимаю, но обязательно сообщу своему руководству о его условиях.
 
***
Спустя пару часов после разговора с Болденом мы получили приказ исполнить каприз африканского колдуна и доставить его в Хьюстон. Меня не покидало ощущение, что я внезапно получила главную роль в голливудском блокбастере: слишком всё это было нереально. Настоящие открытия делаются очкастыми умниками вроде Шестакова в тиши кабинетов, а не преподносятся в виде откровения, полученного от священного лиса Йоруги.
Но мир, похоже, сошёл с ума. В этом я убедилась, когда мы спустились к подножию плато. По уверениям переводчика, нас должны были ожидать представители столичных властей, чтобы сопроводить в аэропорт. На самом же деле нас со всех сторон обступили журналисты с микрофонами и камерами наперевес. Деревня Аэнде окончательно превратилась в маленький Вавилон.
Сопровождающие из Бамако встали по обе стороны от Арагина, мы же с Шестаковым оказались совершенно беспомощными перед осаждавшей нас журналистской братией.
— Что вы можете сказать о цели вашего визита, доктор Тартер? Почему представители NASA обратились за помощью к африканскому колдуну?
— Огон Арагин, действительно ли племя догонов является потомками пришельцев с Сириуса?
Колдун довольно жмурился от вспышек, но молчал.
— Доктор Шестаков, как вы прокомментируете легенды догонов о звезде-женщине. Значит ли это, что Солнечную систему ждет та же участь — поглощение «нуль черной дырой» и реинкарнация уже в новой галактике? Может ли цивилизация Сириуса помочь нам предотвратить глобальную катастрофу?
Сергей нахмурился:
— Никаких комментариев.
Вопросы сыпались один за другим. "Долго мы так не продержимся", — подумала я.
— Как вашим коллегам удалось частично расшифровать первую часть Сигнала? Кто послал на Сириус координаты нашей планеты? Ждать ли нам вторжения?
Мы с Сергеем переглянулись. Сигнал частично расшифрован? Вот это новость! За полтора дня, что мы провели без Интернета, в мире многое изменилось.
— Похоже, про расшифровку вы еще не слышали, мадам Тартер? — Кто-то фамильярно ухватил меня за локоть. — Этьен Эдель, Ле Монд. Помните?
— Ну конечно! Кто же еще мог растрезвонить про звезду-женщину?
Эдель жизнерадостно захохотал:
— Без обид, мадам. Нужно же как-то в этой дыре развлекаться. Я всего лишь дал эксклюзив о визите директора SETI и ведущего астронома к колдуну. Можете убедиться. А остальное — работа таблоидов. Должен же я был отомстить за то, что вы меня так ловко провели! Кстати, не подбросите до аэропорта в вертолете? Улетаю на Марианские острова. Нашлась тема поинтереснее. Помните, мы говорили про китов? Так вот, они исчезли!
— Э… В каком смысле — исчезли? — растерялась я.
— В самом прямом. Все. Везде. Совсем. Боюсь, это только начало!
— Начало чего?
— Конца. Глобальной катастрофы, если хотите. Так что, подбросите? Двенадцать часов по пустыне трястись, это знаете ли…
Я поморщилась. Журналисты… Шок! Сенсация! Катастрофа!
— Извините, мы не берём попутчиков, — пробормотала я, с облегчением заметив, как сквозь толпу журналистов к нам прорывается отряд африканцев в военной форме.
 
***
 
Конференц-зал Исследовательского центра напоминал растревоженный улей. Сотни беспокойно вертящихся голов и размахивающих рук, частокол микрофонов, жадно горящие красные глазки камер, трели мобильников, отсветы экранов планшетов и ноутбуков… И над всем этим — мерный неутихающий рокот голосов, пугающий, как отзвук надвигающегося торнадо.
Когда на подиум поднялся огон Арагун, шум голосов резко усилился. Засверкали вспышки. По поводу выхода в люди, шаман был облачён в парадную форму: тяжёлый плащ, расшитый красными и белыми узорами, сложное сооружение на голове из птичьих перьев, верёвок и кусочков шкур и — маска! Жуткая морда с провалами пустых глазниц и оскаленным ртом, щедро разрисованная черно-красно-белыми красками. По залу пронесся стон — восхищения или ужаса, кто знает.
Сидевший рядом Шестаков наклонился ко мне и что-то сказал, но ничего невозможно было разобрать. Я раздраженно отмахнулась, мечтая только об одном: чтобы этот балаган скорее закончился. Хотя теперь я не была абсолютно уверена, что это балаган. Коллеги действительно частично расшифровали первый сигнал — координаты некой точки в Марианской впадине и сообщение: «Мы здесь». Вторую часть расшифровать пока не удалось. Арагин утверждал, что там заключался вопрос, заданный не нами. Похоже, в NASA решили, что он попал в точку, поэтому и согласились на пресс-конференцию.
Огон торчал рядом с кафедрой, медленно поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Выбежавший за ним переводчик, склонившись, принялся что-то втолковывать колдуну, время от времени указывая на приготовленное для того место за столом. Пауза затянулась. В зале раздалось несколько смешков, с новой силой засверкали вспышки, и я представила завтрашние газеты: «Колдун-африканец впервые увидел белых людей», «Величайшее открытие современности не состоялось», «Умники из НАСА сели в лужу»...
Переводчик выпрямился и повернулся к нам.
— Огон будет говорить, — поведал он.
— Да-да, конечно, — ведущий конференции, пресс-секретарь НАСА Алекс Шолтер, привстал и приглашающе махнул рукой. — Если уважаемый огон займет своё...
— Огон будет говорить здесь, — невозмутимо заявил переводчик. — Сейчас.
Он отвернулся и кивнул. Огон перестал вертеть головой и заговорил. Пресс-секретарь растерянно улыбнулся, но тут же взял себя в руки и, жестом подозвав из-за кулис помощника, отдал какие-то распоряжения. Через минуту перед огоном появился микрофон, на который тот, впрочем, не обратил ни малейшего внимания. В зале воцарилась полная тишина, и низкий, чуть надтреснутый голос колдуна был слышен очень хорошо.
Дождавшись паузы, переводчик сделал шаг к микрофону:
— Наши многоуважаемые гости просили огона Арагина расшифровать послание со звёзд. И огон сделал это. Оно гласит… — переводчик сделал драматическую паузу. Зал в едином порыве подался вперед.
— Вы выиграли! Готовьтесь, врата скоро откроются и вы вернётесь домой.
После короткого растерянного затишья зал взорвался. Шквал вопросов едва не сбил с ног огона вместе с переводчиком.
— Что это значит? Мы и в самом деле потомки пришельцев с Сириуса? Когда состоится контакт?
Огон поднял руку, наступила тишина.
— Вы не поймёте послания, не зная нашей с вами истории. Моё племя долгое время скрывалось на плато Бандиагара, чтобы сохранить знание для всех. И сегодня настал день вернуть его людям.
Огон принялся раскачиваться из стороны в сторону и декламировать нараспев. В переводе с былинного на американский, история его звучала так:
«Много времён назад наши предки жили на Сиги-со и смогли предсказать надвигающуюся катастрофу. Она исходила от соседней звезды, которая могла взорваться в ближайшее десятилетие. Взрыв грозил полным уничтожением цивилизации, и поэтому они стали искать возможности спасения. Второй целью было сохранить свой генофонд на других планетах. С этой целью предки снарядили несколько межзвездных экспедиций. Они перемещались в астральных телах и могли при помощи генетических кодов-матриц задавать выбранным планетам программу создания опытной партии биологических тел конкретного вида. Что-то вроде эксперимента и одновременно соревнования. На Земле исследования по возможной адаптации их тел к земным условиям прошли более чем успешно. Предки просчитали все варианты и вселились в тела земноводных животных, наиболее приспособленных к различным средам обитания»…
Я вспомнила свой сон. Мы с Шестаковым, сосланные Болденом. Разумные крысаки. Холодок побежал по спине. Галлюцинация? Или откровение? Неужели настойка… Неужели вся наша жизнь в самом деле игра?
«Отчёт о проведённых исследованиях был направлен на Сиги-со, предки стали ждать ответа. Как раз в это время случилась катастрофа и сообщение между планетами надолго прервалось. Но запертые на Земле исследователи не растерялись, они решили увеличить шансы и разработали целых два стратегических плана выживания и эволюционного развития. Первая группа занялась освоением суши, а другая — океана».
— Огон с прискорбием сообщает, — сказал переводчик, — что, раз послание предназначалось не нам, это означает, что люди проиграли. Слышать и слушать — не одно и то же. В другое время и в другом месте игра начнётся сначала, но для человечества это уже не имеет значения. Мы не смогли договориться. Время закончилось, и нам никогда не вернуться домой. Нас больше не пустят к звездам. Мы, люди, проиграли.
Не дожидаясь окончания перевода, огон спустился с подиума и сел рядом со мной. Стоило переводчику закончить речь, и в зале началась буря. Люди вскакивали с мест, кричали и размахивали руками, топали ногами, некоторые свистели.
Шестаков сунул мне планшет с изображением животного, похожего на тварь из моего сна.
— Киты, — прокричал он мне в ухо. — Джиллиан! У нас и китов был общий предок. А теперь они исчезли…
Он говорил, возбужденно тыкая пальцем в планшет, а я думала о своём.
Мы слушали звёзды и искали признаки разумной цивилизации, не замечая тех, кто рядом. Забыли прошлое, возомнив себя хозяевами Земли, безжалостно уничтожали равных себе. Жиром братьев по разуму освещали дома и улицы, из мяса делали сосиски и консервы для собак, а из уса — корсеты для дам. Выставляли в океанариумах на потеху детям. Они же помнили, откуда пришли, стремились вернуться и нашли способ сделать это раньше нас. Так кто из нас разумней?
— А может, это и к лучшему?
— Что? — спросил Сергей.
— Что врата в космос навсегда захлопнулись для нас. Смотри, вот сидят африканец, русский и американка, и мы не в состоянии ни услышать, ни понять друг друга. Контакт с иной расой? О чём тут говорить! SETI можно закрывать.
Зал бесновался. Алекс Шолтер размахивал руками и что-то кричал в микрофон, но шум толпы перекрывал его голос.
— Нас же никуда нельзя пускать. Мы даже между собой договориться не можем!
— Каждый имеет право на ошибку, Джиллиан. Только не надо отчаиваться, — ответил Сергей, и лицо его было серьёзным как никогда. — У нас есть координаты передатчика на дне океана, диапазон и частота, на которой они отправляют сигналы. Переводчик, способный понять их язык, — он кивнул на огона, печального и спокойного, как статуя древнего божества. — И даже инсайдеры.
Я внимательно посмотрела на него и кивнула:
— Пожалуй, ты прав. Не так уж и мало для начала…
— Мы же с тобой не в игрушки играем, вот и докажем, что с людьми можно иметь дело. Мы с тобой.
Проза. Фантастика. Анакина Анна. Эксперимент

14209
Не спеша, по набережной шёл молодой человек. Вечерний бриз после знойного дня приятно освежал, но казалось, одинокий путник, совершающий променад, даже не замечал, что оказался возле моря. Он просто шёл в определённом направлении, только ему одному ведомому. Иногда останавливался и внимательно осматривался. Его глаза излучали какую-то растерянность. Он словно не знал, где находится, как сюда попал и куда направляется, но всё же шёл уверенно, не обращая внимания на прогуливающихся по набережной людей.
Солнце медленно скрылось в море, и отдыхающие покинули берег. Молодой человек остался один, но всё продолжал идти. Он спустился с набережной на пляж и, немного не доходя до воды, пошёл по песку вдоль накатывающих на берег волн. Иногда они доставали своими вспененными язычками до его ног. Но молодой человек даже не пытался чуть отступить. Намокшие джинсы и кроссовки не могли сбить его с намеченного пути.
Вдруг что-то привлекло его внимание. Он остановился и, не сходя с места, немного подался вперёд. Медленно, моментами замирая, молодой человек стал поворачивать голову то в одну, то в другую сторону, словно пытался понять, что заставило его задержаться.
Затем резко рванул ворот рубашки, словно тот сдавливал шею, не давая свободно дышать, и бросился в противоположную от воды сторону, будто внезапно нашёл или почувствовал ту нужную нить, которою так долго искал, бродя возле моря.
Но бег продлился недолго. Минуты через три молодой человек остановился и стал всматриваться в темноту, словно какой-то звук вновь привлёк его внимание. Затем медленно шагнул к цветущему шиповнику и, раздвигая ветки, стал пробираться внутрь. Колючий кустарник царапал руки, лицо, но молодой человек шёл к своей цели, не ощущая этого. Он спешил. Он слишком долго ждал и теперь не собирался отступать. Женский вскрик на секунду остановил его. Прислушавшись, молодой человек вновь стал продираться сквозь заросли шиповника.
Несколько шагов — и он оказался на хорошо освещаемой луной поляне. В самом её центре на небольшом холмике стоял на коленях мужчина, склонившись над распростёртым женским телом. Среагировав на шорох, он резко обернулся. Увидев ненужного свидетеля, ощерился, сильно выгибая шею, и выдохнул, издав при этом протяжный хриплый рык. Затем вздёрнул руку с ножом и, поймав зрачками лунный свет, сверкнул глазами.
Молодой человек оторопело отшатнулся. Он хорошо видел, как с лезвия что-то стекает. «Кровь! Убийца!» — промелькнуло в голове.
А мужчина словно почувствовал себя актёром на сцене и постарался запечатлеть каждое мгновение в сознании зрителя, чтобы тот ничего не упустил из увиденного.
Убийца медленно, не сводя взгляда с нежданно появившегося свидетеля, ухмыльнулся и поднёс нож к губам. Облизал лезвие, испытывая при этом возбуждённое удовольствие, сродни тому, что испытывают при соитии с женщиной, о чём явно хрипело его горло и кричала растёкшаяся по лицу улыбка, напоминающая звериный оскал.
Молодой человек, тяжело дыша, пытался отступить, спрятаться в кустарник, убежать как можно дальше, но что-то удерживало его. Этот убийца… Казалось, именно его он и искал. Его руки, его движения, его сверкающие яростью глаза, всё, что должно было отталкивать — притягивало. И молодой человек сделал шаг.
Убийца тоже потянулся к незваному гостю. Что-то очень знакомое мелькнуло в нём. Лицо к лицу — и ужас во взгляде обоих. Они смотрели друг на друга, не понимая, что происходит. Словно перед каждым оказалось зеркало. Нос, глаза, губы — одно лицо. Так не бывает, но это было.
Первым не выдержал молодой человек. Он, вскрикнув, бросился назад, в кусты. Страх от увиденной картины мешал сосредоточиться. Только одна мысль крутилась в голове: бежать, бежать, бежать… И ни в коем случае не останавливаться.
Убийца вскочил на ноги, рыча от негодования и злости. Ему помешали завершить трапезу. Его увидели. Сейчас нужно только одно: догнать и убить.
 
Молодой человек бежал, не разбирая дороги, падал, вставал и вновь бежал. Появились дома, сначала маленькие, потом и многоэтажки, а он всё бежал, боясь оглянуться. Он чувствовал дыхание убийцы у себя за спиной и поэтому понимал: останавливаться нельзя.
 
Убийца хорошо знал город и ловко срезал углы. Проскакивал дворы, улицы, каждый раз зная, где выскочит тот, кто помешал, тот, кто обязательно сегодня умрёт. Потому как сегодня тот самый день, когда Луна настольно притягательна, что сдерживаться нет сил. Сегодня не надо прикидываться, прятать свои желания, скрываться. Сегодня можно стать самим собой.
Но ему помешали, и этот шакал обязательно заплатит.
 
В свете уличного фонаря блеснула пожарная лестница. Не раздумывая, молодой человек подпрыгнул и, ухватившись за нижнюю перекладину, подтянулся. Потом быстро стал взбираться по лестнице, ведущей на крышу дома.
 
Убийца выскочил из-за угла и остановился. Он точно знал: проулок мог привести шакала только сюда. Но того нигде не было. Словно зверь, оскалившись, убийца принюхался. Медленно повернул голову и посмотрел на пожарную лестницу у дома. Потом резко метнул взгляд до крыши. Конечно, он не ошибся: молодой человек как раз перемахнул через ограждение. Погоня продолжилась. Теперь убийца не упустит добычу. Его чутьё никогда ещё не подводило. И сейчас, в предвкушении свежей крови, он, не чувствуя усталости, стремительно взлетел вверх.
 
Бежать больше некуда. Молодой человек забился в угол меж двух кирпичных стен, уходящих ввысь, за которыми гулял лишь ветер. Зажмурившись и обхватив голову руками, медленно сполз к проржавевшей кровле. Сжимаясь всё сильнее, развернулся спиной к приближающейся смерти, но всё же надеясь на чудо.
— Обернись! Я хочу видеть твои глаза! — хрипя, прорычал убийца. Он стоял, широко расставив ноги и раскинув руки — в одной блестел нож.
Понимая, что бежать уже некуда, он в ловушке и чуда не случится, молодой человек не спеша повернулся (ведь смерть может и подождать хоть немного) и, прижимаясь спиной к кирпичной кладке, посмотрел в глаза своему преследователю.
— Встань! — приказал убийца.
Повинуясь, молодой человек, придерживаясь за стену у себя за спиной, выпрямился.
Убийца, никогда и ничего не боявшийся, с выражением ужаса уставился на своё отражение.
— Кто ты?! — прохрипел он.
— Я не знаю, — очень тихо отозвался молодой человек, понимая, что слышит свой голос впервые, и он отличается от голоса убийцы только клокочущим страхом в груди, заставляющим шептать.
— Откуда ты взялся? — делая к нему шаг, спросил убийца.
— Не знаю, — повторил тот.
— Такого не может быть! Я один! И другого никогда не будет! — прорычал убийца и, не сводя взгляда с испуганных глаз стоявшего перед ним и дрожащего от страха отражения, не имеющего права на существование, снизу нанёс удар ножом в живот.
Молодой человек даже не успел сообразить, что произошло. Резкая боль, крик — и перед глазами всё стало меркнуть. В унисон с ним вскрикнул и убийца. В недоумении он выдернул нож и отступил от молодого человека, посмотрев себе на живот. Кровь быстро расползалась бесформенным пятном на светлой рубашке.
Молодой человек и убийца одновременно упали на колени друг напротив друга. Пустой стекленеющий взгляд очередной жертвы скользнул по лицу мужчины, нанёсшего смертельный удар.
— Так не может быть… Это неправда… — захлёбываясь кровью, хрипло прошептал убийца, одновременно с жертвой заваливаясь на бок. Несколько конвульсий — и оба замерли, успев в последний раз взглянуть на окровавленные одинаковые рубахи, на волосы и лица, соединившись взглядами, словно каждый смотрел на своё отражение в невидимом зеркале.
 
Через минуту сверху донёсся шум пропеллера и упал яркий луч света, выделив место, где на крыше дома лежали бездыханные тела.
 
***
В лаборатории возле большого экрана стояли два человека. Один с заложенными за спину руками, одетый в белый халат, и второй — в форме генерала.
— Эксперимент завершён, — произнёс «белый халат», чуть покачиваясь с пяток на носки и обратно.
— Как вам это удалось? — с удивлением спросил генерал, повернувшись к нему.
— Это долгая история. Думаю, вам неинтересно будет услышать всё, что мы проделали за двадцать лет экспериментов. Вам же важнее результат? — с усмешкой глянул «белый халат».
— Результат потрясающий, — кивнул генерал. — Вы правы. Вдаваться во все эти научные изыскания у меня, конечно же, нет желания. Но только один вопрос: почему я? Когда вы пригласили меня посмотреть на результат вашего труда, я думал, тут соберётся…
— Если мы договоримся с вами, то другие не понадобятся, — прервал его «белый халат». — Поэтому давайте сразу перейдём к делу, — он жестом пригласил генерала к столу. — Немного я всё же расскажу вам, потому что в нашей работе есть некоторые моменты, о которых вы должны знать.
Как только они удобно расположились в креслах за круглым столом друг напротив друга, и после того, как секретарша принесла им кофе и удалилась, «белый халат» продолжил:
— Благодаря экспериментам, имея генетический материал преступника, нам удалось создать клон с особыми свойствами. Это вы уже поняли?
— Да, — кивнул генерал. — Но как он вышел на маньяка?
— В этом и есть его особенность. Клон обязательно придёт туда, где находится его прототип. Он не обладает памятью, какими-то сложными навыками. Ну, бежать, лазать, говорить — это он может. Но вот принимать какие-то важные решения… — «белый халат» покачал головой. — В него заложен только страх. Страх перед его прототипом. А у прототипа, — приподнял он вверх указательный палец, — вид клона вызовет лишь одно чувство: увидев его, он захочет убить. Это и произошло.
— Но как? — не понимая, спросил генерал. — Вы же работали с клоном, а не с прототипом, почему и он погиб?
— Это секрет, — лукаво ухмыльнулся «белый халат». — Мы же не хотим, чтобы по всему миру стали создавать лаборатории, подобные нашей и копирующие созданный моей группой препарат… назовём его эликсир смерти. Поэтому всё, что касается этой стороны, я утаю. Скажу только, что нам в конечном итоге удалось создать этот эликсир. А вот его формула, — постучал он по столу указательным пальцем, — никогда не станет известна научному миру. И, как вы понимаете, основным компонентом является ДНК прототипа. Поэтому каждый раз, создавая клона, мы будем получать совершенно новое средство… эликсир смерти, действующий лишь на одного конкретного человека. И только в этой лаборатории можно создать его. После введения в организм клона, наш препарат заставляет того найти своего прототипа, а затем начинает действовать, как вирус. Клон, выдыхая его частички, как бы заражает только прототипа, и это не подействует больше ни на кого. Поэтому работать с клоном, пока идёт подготовка, совершенно безопасно. А вот в прототипе эликсир смерти начинает действовать немного иначе, чем в клоне. Прототип чувствует угрозу, которая исходит от клона, и стремится убить его. Что мы с вами и наблюдали, — с хитрой улыбкой он развёл руками и указал на экран.
— Да, — соглашаясь, покивал генерал. — Это великое открытие. И что, так можно всех преступников поймать?
— Не поймать, — «белый халат» вновь поднял указательный палец, — а ликвидировать, и только тех, чей генный материал у нас будет в наличии.
— Значит, таким способом можно найти практически любого преступника, если он где-либо наследил? — уточнил генерал. «Белый халат», улыбаясь, кивнул. — И тот, получается, сам себя ликвидирует? — Собеседник вновь лишь слегка качнул головой. — Убивая своего клона, преступник убивает себя… — задумчиво повторил свою мысль генерал. И вновь лишь лёгкий кивок от «белого халата». — Но как? Как это происходит?
Неподдельное удивление генерала, казалось, дарило собеседнику удовольствие. Продолжая улыбаться, он ответил:
— В эликсире заложена программа: как только клон передаёт с дыханием средство прототипу, тот получает все молекулярные разрушения, какие происходят с клоном. Вы, наверное, не обратили внимания, что ещё над трупом женщины, когда убийца вдохнул запах клона, у него на лице и руках появились царапины. Точно такие же, как и на теле клона.
— Нет, — удивлённо посмотрел генерал и обернулся к экрану.
— Это и понятно, — улыбаясь, «белый халат» немного отклонился в кресле, сев удобнее. — Маньяк тоже не заметил. Он был поглощён созерцанием внешности неизвестного ему гражданина, появившегося непонятно откуда. А когда нож вошёл в плоть клона, моментально начался идентичный распад клеток в теле прототипа.
— Интересная особенность у вашего… эликсира смерти… — задумчиво произнёс генерал. — Значит, имея генный материал любого… — он посмотрел на чашку кофе, из которой только что отпил пару глотков.
— Не волнуйтесь, — перехватив его взгляд, постарался успокоить «белый халат». — Мы не причиняем вред своим работодателям.
— Это радует, — очень серьёзно ответил генерал. — А насколько велика ваша команда?
— Пока это не имеет значения. Если мы договоримся, тогда и обсудим штат.
— Хорошо, — кивнул генерал и вновь взглянул на чашку. — Ну, а для меня какое значение может иметь ваше открытие? Это, скорее, надо предлагать департаменту полиции, а не…
— Вы ошибаетесь, — вновь улыбнувшись, прервал его «белый халат». — Для полиции достаточно будет и этого трупа, — указал он на экран. — Для всех данный преступник убил себя сам, а клон уже забран нами. Полиция скоро обнаружит только тело маньяка, которого ищет уже без малого десять лет. Но у нас более обширные планы. Поэтому мы и пригласили именно вас на демонстрацию этого эксперимента.
— И каковы ваши планы? Какую роль вы решили отвести в них мне?
— А вы не догадываетесь?
— Нет.
— Война, — расплылся в улыбке «белый халат».
— Война?
— Да, война. Если мы договоримся о цене, то любая война может прекратиться в несколько минут. Нужно только получить генный материал солдат противника. Хотя бы какой-то их части. Думаю, для разведки это не составит особого труда?
Генерал внимательно посмотрел на собеседника, потерев подбородок.
— Я, кажется, понимаю вас.
— Да! — радость осветила лицо «белого халата». — Представьте: если хотя бы несколько клонов направить туда, где их прототипы ведут бой...
— И они убьют сами себя.
— Да.
Генерал вновь посмотрел на экран. Окровавленный преступник лежал на крыше, крепко сжимая нож, которым и нанёс себе смертельный удар, убивая клона.
— Думаю… о цене мы сможем договориться, — слегка кивая, задумавшись, медленно произнёс генерал. — Я сделаю всё от меня зависящее. А следующий эксперимент мы проведём… — он, прищурившись, вновь посмотрел на экран, продолжая монотонно качать головой. — Сейчас как раз есть подходящее место, а материал будет доставлен вам в ближайшие дни. Наши советники смогут без проблем провести там какую-либо вакцинацию, чтобы, например, их солдаты стали сильнее… — генерал с улыбкой посмотрел на учёного.
— Мы будем ждать, — ответил тот, кивая с усмешкой…
Проза. Фантастика. habbar. Я и моя невеста

«…Нас всего двое в корабле — я и мой друг Берт»
Р. Брэдбери «Марсианские хроники»

Неподвижно застывший корабль на тёмном фоне космоса выглядел серой глыбой причудливой формы, и лишь слабые красноватые блики выделялись на броне в тех местах, куда попадал отражённый свет планеты. Но эта неподвижность — только на первый взгляд. Исследовательское судно класса «Спектр» дрейфовало, придерживаясь строго определённой орбиты, словно выполняло функции стационарного спутника.
***
Перед вылетом Варн, как руководитель полёта, напутствовал нас, стараясь не слишком вдаваться в подробности. Всё уже было обговорено раньше.
— Анджи, ты за главного, так что смотри в оба. Серж больше для моральной поддержки, он технарь, сам понимаешь. Попробуйте хоть что-то найти от первых экспедиций. Это — основное, остальное по ходу дела. Координаты связного спутника я вам дал, старайтесь придерживаться графика. Как только мы войдём в «мёртвую зону», на ваших передатчиках появится сигнал, значит, можно работать со «связником». В города не суйтесь, там всё равно никого нет. При форс-мажоре сообщать немедленно! Ладно, парни, удачи! — Обнял нас по очереди, здоровый, как медведь, у меня аж косточки захрустели. — Не забудьте включить маячок на челноке!
Да-да, а то я не знаю! Ну чем не заботливая нянька?!
Вообще-то меня зовут Андрей. Это Варн переиначил на свой лад, он все имена, особенно труднопроизносимые, переделывает под себя. Мы не обижаемся. Так-то мужик толковый, заботливый. Иногда чересчур. Мы с Серёгой спокойно к этому относимся: ну что с Варна возьмёшь, если в нём понамешано черт знает что — полу-француз, полу… то ли китаец, то ли японец и вроде бы ещё какие-то нации присутствуют. Хотя это и неважно.
Главное, человек хороший!
«Тутанхамон» выплюнул челнок с большим удовольствием. Одним грузом меньше! На мониторе, при закладке виража, отобразилась корма нашего корабля. Мимо проплыла знакомая надпись, выведенная большими белыми буквами. Какой-то шутник закрасил в названии первую букву «н», поставив вместо неё тире. Знать бы кто… я бы помог закрасить ещё и букву "а" перед ней. У меня есть сильное подозрение, что это сделал Серёга, но тот всё время отмалчивается и ехидно скалится, когда начинаю задавать наводящие вопросы.
Кот мартовский!..
«Тутанхамон» стал отдаляться от нас, уменьшаясь в размерах, а планета, наоборот, надвинулась своим пышущим бюстом, словно готовилась проглотить очередную жертву.
Марс встретил нас по-матерински тёплыми — даже слишком тёплыми — объятиями.
Приземлившись возле длиннющего высохшего канала, первым делом заставляю Серёгу включить маяк. Последние слова Варна сработали как напоминалка, стоящая на первом месте в списке. Трап не успел ещё выдвинуться до конца, а я уже спрыгнул на хрустящий под ногами песок. И на меня тут же навалилась жара — давящая, иссушающая, она как огромная жаба уселась на голову, не давая свободно вздохнуть. Воздух струился зыбким маревом, напрашиваясь, чтобы его эфемерную сущность потрогали рукой. Лёгкий ветерок облегчения не приносил и тоже был… нет, не тёплым, хуже — горячим, обжигающим, заставляющим плотнее сжимать губы, чтобы не пустить пекло внутрь себя.
Серёга, как истинный джентльмен, спускался не спеша, с любопытством поглядывая по сторонам.
— А ничего местечко, — словно не замечая жары, промолвил он. — На чистилище, конечно, не тянет, но… мило. Очень мило!
— Посмотрю, как ты запоёшь через полчаса пешей прогулки по окрестностям, — ответил я, смахивая с лица капельки пота.
— А зачем пешком? Для этого есть кара.
И то верно! Я как-то даже и не подумал. Хорошо, напарник у меня такой сообразительный. Не успела мысль оформиться полностью, а по трапу, чуть слышно гудя электромоторами, выдвинулась кара — аналог земного багги. Супершипованные шины, жёсткие, но удобные сидения, наличие «зонтика» — защитного купола от песчаных бурь — и специального бура, прогрызающего практически любую породу на глубину до двух метров и выполняющего при этом роль «якоря» при бурях. И это ещё не полный перечень того, что она умеет. Много чего есть такого, о чём я даже не подозреваю и не знаю. Но знает Серёга. Это его «игрушка». Он её лелеет, холит, чуть ли не на руках носит. Ладно, хоть не спит с ней.
— Люси! Крылышки, малышка, — ласковый голос Сержа заставляет отъехавшую от нас на несколько метров кару «встрепенуться» и выпустить прозрачные, с еле заметным серебристым налётом гелиопанели. — Теперь подними над собой со смещением по осям икс и игрек на полтора метра и привяжи силовым лучом.
Солнечные панели плавно отделились от кары и поднялись вверх на полтора метра, а затем — вправо, на такое же расстояние. Серёга с нескрываемой любовью посмотрел на своё детище.
— Поехали, что ли? Кого ждём?
Высоко! Чтобы попасть внутрь, надо хотя бы примитивную лесенку. Кара, словно подслушав мои мысли, «приседает», давая возможность просто перешагнуть через бортик. Что я и делаю. Сиденья жесткие, несмотря на удобство, долго не усидишь, но придётся терпеть. Рядом возникает напарник, повозившись, — непривычно как-то после мягких кресел — командует:
— Давай, малышка, трогай!
Кара с визгом рванула с места, оставив после себя песчаное облачко. Сразу же включились бортовые кондиционеры, окутав нас благодатной прохладой.
Сначала поехали вдоль канала. Вокруг унылая однообразная картина — пески, пески… Развернув перед собой прозрачный прямоугольник вирт-монитора, начинаю просматривать вероятные точки посадки прибывших ранее экспедиций. Они улетели так давно, что про них уже все забыли — мой дедушка тогда ещё только в школу начинал ходить. Информации о подготовке и запуске ракеты было много, очень много, а потом — молчок. Якобы сели на Марс, и всё… ни слуху, ни духу. Отправили вторую, третью… Тот же результат. И вот теперь, спустя долгое время, мы…
Через пятнадцать минут свернули на какое-то подобие дороги — узкая полоса светлого материала, непонятно откуда идущая и непонятно где заканчивающаяся. Песок её не трогал, словно боялся чего-то. Серёга заехал на полосу и остановился. Вылез, отошёл, нагнулся и начал ковырять ножом. Видимо, не получалось, но он упорно продолжал, пока я не выдержал и не напомнил, что у нас другие задачи. Он поцокал языком, одобрительно похлопал ладонью по матовой поверхности и вернулся к каре.
— Песок, похоже, спрессованный под большим давлением. Очень интересно. Надо будет попробовать взять кусочек для анализа. На обратном пути.
По такой «дороге» ехать было одно удовольствие. Ни тряски, ни качки. Некоторое время ехали в полном молчании.
— Чего рассматриваешь? — не выдержав, начал Серёга, заметив мой озабоченный взгляд, скользящий по монитору. — Маршрут ведь уже заложен в память кары. Мы сейчас южнее предполагаемой посадки первой экспедиции, минут через десять повернём на север, а там ещё немного, и будем на месте.
Ну, это-то я знаю, просто надо же чем-то себя занять. Впереди замаячили какие-то постройки. Через стандартный чип, вшитый в запястье руки, мысленной командой сворачиваю вирт-монитор и бросаю безразличный взгляд вперёд. Постройки быстро приближаются, и вот мы уже въезжаем то ли в городок, то ли в посёлок.
«Дорога» делит его пополам; неведомый архитектор чётко соблюдал геометрические расположение вереницы домов, тянувшихся по обе стороны. Дома странные: круглые, небольшие, с конусной крышей и шпилем наверху. Зачем? Громоотвод или что другое? Спросить-то не у кого…
Когда после многочасовых наблюдений мы всей командой собирались в кают-компании «Тутанхамона» и начинали спорить, куда подевались жители марсианских городов, то в конце концов приходили к выводу: либо эпидемия, либо сменили место жительства. Лично я считал, что первое. Почему? Не знаю… но подозреваю, без участия землян здесь не обошлось. Кто-то из первой или второй приложил здесь руку, чует моё сердце. Не могли же марсиане все разом в один момент исчезнуть. Всё равно что-то должно остаться. Может, записи…
— Стоп!
— Что? — Серёга от неожиданности вздрогнул. — Если что-то забыл, ещё не поздно вернуться.
Он хлопнул ладошкой по двери с наружной стороны. Кара послушно встала.
— Нет, я хотел пройтись по домам. Вдруг удастся найти какие-нибудь записи или хотя бы намеки… куда они могли подеваться.
— Ты о чём? А, ну да… — понял он, что я имел ввиду. — Какие записи, Андрей? Одно дело, эпидемия на Земле, другое — здесь. Да и была ли она вообще? Ты где искать-то собираешься каракули эти, на стенах домов, плитах площадей или столбах? Забудь! Нам нужно найти следы своих, то есть землян, а не аборигенов.
— Ты не прав, друг мой! Если мы узнаем, куда делись жители городка, то найдём и своих. Это как-то связано одной цепочкой. И не спрашивай, не знаю как, но интуиция подсказывает!
Серёга пожимает плечами — иди, раз надо. Я вылез из кары и пошёл к ближайшему дому. И стоило только покинуть зону прохлады, как солнечная жаба вмиг «уселась» на голову, выдавливая пот и мысли.
Там, где по идее должна была находиться дверь, тянулась сплошная стена, и сколько я ни топтался перед ней, сколько ни стучал, никто не открывал. Стоять больше не было смысла, и я двинулся к следующему дому. Та же история. Дальше…
Когда весь уже измученный жарой и мысленно пославший всю эту круговерть к далёкой и всем известной матери, еле передвигающий ноги, постучал в шестую по счёту стену-дверь, та внезапно открылась низким, в рост человека, арочным проёмом. По крайней мере, я прошёл свободно. Из глубины дома потянуло прохладой, свежестью. Готовый рассыпаться в комплиментах и благодарностях, я смело шагнул через порог.
Хозяева… м-да, как бы это сказать,… были на месте, но на моё появление никак не среагировали. Они уютно лежали в гамаках — или в чём-то похожем — и смотрели на меня… мёртвыми глазами. Даже в полумраке, который царил в комнате, была заметна смуглая кожа, золотистые белки глаз неестественно блестели.
Если это трупы, то они хорошо сохранились, да и запаха разложения я не ощутил. Может быть, у них своя специфика обработки? Хотя с мумиями человечество давно уже научилось работать, но здесь явно использовалась другая технология. Неизвестная нам.
Скользнув беглым взглядом вокруг, не увидел, к сожалению, ничего похожего на предсмертные записи или какие-то знаки, символы, поясняющие гибель аборигенов. Абсолютно ничего! Пустая комната, не считая каких-то непонятных висюлек да пары предметов, похожих на плетёные кресла-качалки.
Послышался странный шорох, словно кто-то тёрся спиной об стену. С опаской, готовый в любую минуту выхватить бластер, я шагнул вперёд…
Их не сразу можно было разглядеть в полумраке, если только заранее не знать точное место расположения. Я бы прошел мимо.
Клетки!
Скромные на вид — квадратные, с прозрачными сторонами полметра на полметра, по две возле каждого «гамака». Что-то там шевелилось, извивалось, и стоило мне сделать ещё шаг, как навстречу рванулись бутоны необычных цветов. На лету раскрываясь розовыми, голубыми, фиолетовыми, красными лепестками, они ярко засветились необычной цветовой гаммой, наполняя комнату пьянящим благоуханием. Я не мог оторвать глаз: длинные темно-лиловые тычинки сплетались, расплетались в завораживающем танце, шептали тихими проникновенными голосами: «Смотри на нас! Мы самые красивые, самые нежные, самые желанные! Люби нас! Слушай нашу песню, мы поем её только для тебя! Для тебя одного! И нет ничего прекраснее в этом мире! Смотри на нас…»
Время остановилось, словно исчерпало весь ресурс и решило повернуть вспять.
С моим зрением стало происходить что-то неладное: предметы начали двоиться, цвет «поплыл», незаметно меняя оттенки; обоняние вдруг «провалилось» в пустоту, ноги словно приросли к полу, руки онемели.
Не знаю, каким образом мне удалось сделать маленький шажочек назад, — возможно, инстинкт самосохранения сработал, — потом ещё…
В себя пришёл лишь снаружи. Солнце стояло в зените и припекало ещё сильнее. Похоже, я провёл немало времени внутри помещения, учитывая, что в путь мы тронулись ранним утром. Рядом стоял Серёга и тряс меня за плечо:
— Ты что творишь? Тебя долго не было, и я испугался, не случилось ли чего. Целый час уже колочу по этой проклятой стене. Хоть бы что! Собрался было Варна вызвать, да ладно, ты вышел.
Совершенно не было сил скинуть его руку с плеча.
— Пошли… отсюда, потом… всё расскажу, — слова давались с большим трудом, непослушный язык казался чужеродным элементом, случайно оказавшимся во рту.
Почувствовав в интонации моего голоса что-то неладное, Серёга больше ничего не говорил и, пока мы добирались до кары, молча придерживал за руку.
***
Первым её заметил напарник, когда мы выезжали из городка. Я всё ещё находился, мягко говоря, в неадекватном состоянии, хотя и начал потихоньку отходить.
Затухающими волнами слабость перекатывалась по всему телу, постоянно мутило, бросало попеременно то в жар, то в холод, образы трупов, тычинок и пестика с хищно оскаленным нутром никак не хотели выветриваться из сознания, отчего очень хотелось удариться головой об какой-нибудь твёрдый предмет, чтобы не только искры из глаз…
— Боже, а это кто?
Кара резко встала, под колёсами жалобно заскрипел песок. Серёга озадачено уставился на что-то за моей спиной, рискуя свернуть шею. Я с трудом повернулся вполоборота всем корпусом. В висках застучали «молоточки».
Справа по ходу движения на песчаном холмике сидела девушка. Словно изящная скульптура, созданная великим мастером, она не мигая смотрела на нас жёлтыми глазами, начисто лишенными какой-либо мысли. Одетая в зелёный сарафанчик, со смуглой кожей и волосами кирпичного цвета, девушка сливалась с общим фоном настолько, что трудно было сразу заметить. Немудрено, что мы проскочили и напарник увидел её в последний момент.
— Сейчас с ней переговорю, — он собрался вылезти из кары. — Узнаем, живая она, или это памятник последнему жителю Марса.
— Подожди, — остановил я его. — Сиди, лучше мне пойти. Есть вопросы, хотя даже не знаю, поймёт ли она…
— Как скажешь, — охотно согласился Серёга и, усевшись обратно, подал кару назад, чуть ли не вплотную подъехав к холмику.
Девушка продолжала сидеть неподвижно и только немного повернула голову, следя за нашими передвижениями.
— Привет! — сказал я, умудрившись аккуратно покинуть кару, сделать пару шагов и остановиться перед ней. — Меня зовут Андрей, а это — Серж, — указал большим пальцем назад. — Мы прилетели с Третьей планеты и…
— Илла! — мягким певучим голосом прервала она мою торжественную речь. — И вы хотите наладить с нами контакт. Выяснить, что случилось с пропавшими экспедициями.
— Да. А-а…
— Телепатия, — девушка улыбнулась, показав ровные жёлтенькие зубки.
Сказать, что я был поражён, это ничего не сказать; убит на месте — это точнее. Психологически мы были готовы к любой встрече, но как всегда, когда она всё-таки происходит, что-то заклинивает в нашем сознании… Шок от увиденного? А затем, когда это проходит, всё становится на свои места.
— А где остальные марсиа… то есть жители? — озвучил я наболевший вопрос. — Сколько мы ни наблюдали, ваши города постоянно пусты. Из-за чего сложился стереотип о Марсе, как о планете, на которой разумной жизни нет.
— Тирр!.. — она нахмурилась. — Наша планета называется Тирр, и не надо что-то придумывать. Жителей вы не видите, потому что они с началом сезона Жары уезжают в горы. Там у всех усадьбы. Те, кто по каким-то причинам остаётся в городе, переходят в стадию стазиса, но связь регулярно поддерживают.
Картинка «трупов» марсиан в гамаках из недавно покинутого дома живо всплыла в памяти. Значит, это были не покойники…
— Да, — Илла пристально смотрит на меня. — Это они прислали сообщение о вашем появлении и держали в доме, сколько могли, чтобы я успела добраться, — и, предвосхищая мой вопрос, добавила, — охранные симбионты.
Она имела в виду цветы. Те самые, которые чуть не сожрали мою душу, а новость, что «трупы» — это её родители, меня уже не удивила. Удивило другое: я им понравился. Последнее мне пришлось не по душе, когда представил себя в обществе «покойников».
— Ты мне тоже нравишься, — розовые губы раздвинулись в приветливой улыбке, отчего её скуластое, почти треугольное лицо вдруг стало привлекательным, милым и добрым.
Фиолетовые ресницы пушистым опахалом старались скрыть от моего взора заблестевшие призывом жёлтые глаза, нижний край сарафана на мгновенье приподнялся, словно от дуновения невидимого ветерка, показав часть стройной смуглой ножки.
Меня ни с того ни с сего охватило странное волнение. Тошнота, слабость и скверное настроение непонятным образом покинули тело, впуская тёплую волну умиротворения.
— А если бы мы не заметили и проехали мимо? — голос Серёги грубым резонансом врезался в «наш мир», разбивая его на мелкие куски.
— Далеко не уедете, — ответила Илла, снова нахмурившись. — Для этого существуют Миражи, которые в любом случае приведут вас ко мне, куда бы вы ни поехали. Хотя их редко используют: опасны для обеих сторон. Если процесс выйдет из-под контроля, то можно навсегда остаться там, в Мираже.
Серёге это не понравилось, судя по выражению лица. Он хотел сказать что-то резкое, обидное, но, посмотрев на меня, сдержался. И всё же буркнул недовольно:
— Лучше насчёт экспедиций спроси, которые до нас были.
И то! Что-то я отвлёкся, расслабился…
Вопросительно взглянул на девушку. Та неопределённо пожала плечами.
— А что рассказывать? Натаниел Йорк женился на моей тёте, они живут за Поющими холмами. У них растут мальчик и девочка. Помощник Натаниела — на подруге тёти. О судьбе капитана Ульямса и его команде ничего не известно. Пропали без вести. По крайней мере, мне так сказали.
— Искать не пробовали? — вклинился Серёга, процеживая и впитывая её слова, словно экспресс-фильтр.
— А зачем? — вновь пожала она плечами. — Пропали, так пропали. Видимо, судьба такая.
Мы с Серёгой переглянулись — ну и порядки у них тут, ничего не скажешь!
— Капитан Блэк? — спросил я дрогнувшим голосом, предчувствуя недоброе.
— А, этот… — Илла наморщила лобик. — Они умерли от голубой лихорадки. Напились воды из канала. Их предупреждали, что нельзя пить, пока организм не перестроится и не привыкнет к нашему климату. А они ждать не захотели…
На высокой ноте запиликал приёмопередатчик, вторгаясь чуждым звуком в здешнюю атмосферу. Голос Варна заполнил собой всё воздушное пространство вокруг нас:
— Это кто там у вас такой умник? Поставили передачу на «автомат» и думаете, я не догадаюсь. В шестой раз одно и то же: «Всё в порядке, работаем!» Так… а теперь доложите конкретно, что там у вас.
— Всё в порядке, работаем, — не задумываясь, машинально ответил напарник и на мгновенье замер… — Вот черт! Я… как раз собирался сообщить, что у нас тут встреча с… местным населением.
— А теперь поподробнее…
— Да нечего пока говорить, встреча только началась, — теперь я уже влез, немного лукавя и стараясь быстрее свернуть разговор, сам не зная почему.
Понял ли Варн что-нибудь — возможно, но необычность обстановки он явно уловил и некоторую напряжённость в моём голосе тоже «поймал».
— Хорошо. У вас ровно пятнадцать минут. Потом либо доклад, либо высылаю вторую группу. Вопросы?
— Не надо второй группы, — угрюмо отозвался Серёга. — Сами разберёмся. Конец связи!
Меня прикрывает… С благодарностью взглянул на него, но тот смотрел совсем в другую сторону. Спина напряжена, во всей позе тревожное ожидание, что-то привлекло его внимание. Далеко-далеко, на самом краю горизонта, проглядывалось какое-то мутное пятно. Я тоже заметил.
— Песчаная буря, — сказала Илла. — Скоро будет здесь. Вам лучше вернуться.
— А это ещё почему? — в голосе напарника ирония и злость. — Малышка спокойно выдержит любую вашу бурю!
— Нет, не выдержит. Такую бурю даже мы боимся, она совершенно неуправляема, непредсказуема и, главное, несёт в себе пространственно-временные каверны. Хотя они и недолговечны, но хватит, чтобы выкинуть вас в другой мир.
— Что, уже были случаи? — я не отрываю взгляда от горизонта и думаю, что она, пожалуй, права, надо убираться.
— Да.
В интонации плохо скрываемая печаль, непонятная тоска, грусть далёких воспоминаний. Кого потеряла? Из близких?
— Жених, — прошелестело в воздухе, жгучие камни боли упали в душу, подняв на поверхность волну эмоций, никогда прежде мною не испытываемых.
Сопереживание…
— Прекрати! — яростно шепчу ей. — Прекрати читать мои мысли!
— Хорошо, — она покорно склоняет голову, волосы цвета жжёного кирпича струятся, словно живые существа, закрывая часть лица. — Я еду с вами до того дома, где ты был, там получите всю информацию по экспедициям.
Серёга, услышав её последние слова, поворачивается и широко улыбается:
— Вот это другое дело! Мы в долгу не останемся, поможем… Прогресс…
— Не нужно нам от вас ничего, — Илла встала, подошла ко мне и взяла за руку. — Если только…
— Что?
Мысленно пытаюсь представить, чего же она хочет взамен… или они? Скорее всего, они. Может, чтобы мы оставили их в покое и забыли сюда дорогу? Вряд ли! Все прекрасно понимают ситуацию: живём-то не в разных галактиках, рано или поздно столкнёмся друг с другом. Поэтому мосты нужно сейчас наводить, и лучше мирные, чем потом отношения выяснять другим способом.
Значит, что-то другое. Что?
— …Ты возьмёшь меня в жёны!
Серёга застыл соляным столбом, а предо мной словно бездна разверзлась. Поначалу показалось, что я ослышался, и слов таких не было произнесено. Ветер… ну да, это всё он, проказник — слабый, еле ощутимый, прошуршал тихой мышкой, неся на своих плечах отголоски непонятных звуков. Но разум уже воспринял, проглотил и усвоил то, что было сказано.
Кто-то сжал мою ладонь — мягко, почти нежно. И отпустил.
— Ты ведь возьмёшь меня в жёны? Да?
Ответ риторический — для неё. Она уже решила, и слово «Да» выглядит скорее утвердительно, нежели как вопрос. И вообще, странно как-то: увидела инопланетянина, влюбилась с первого взгляда и давай накручивать на женитьбу. Что-то не верится. Где подвох?
Хотя с другой стороны… о Земле, людях могла услышать от Натаниела Йорка и, как всякая молодая девушка, создать себе некий романтический образ, который на самом деле далеко не романтичный. А тут на тебе, настоящий землянин объявился! Ну как удержаться?!
Но я-то к ней ничего не испытываю, даже в мыслях нет, к тому же женат, на Земле ждёт не дождётся красавица-жена.
— На Тирре мужчина может иметь двух жён, — раздался голос Иллы. — Это не запрещено. Даже поощряется.
— Но я не марси… черт, не тир-ра…нянин, — еле-еле выговорив непонятное словечко, хотел было уже категорично отказаться от «заманчивого» предложения, как девушка предупреждающе подняла руку и прислушалась.
— Буря… слишком быстро приближается, — она вопросительно взглянула на Серёгу.
Ни слова не говоря, тот выдвинул боковое сиденье и жестом пригласил садиться. Пропустив девушку вперёд, я кое-как устроился на «боковушке», надеясь, что это ненадолго. Напарник снова похлопал ладошкой по двери, кара дёрнулась, круто развернулась, отчего Илла упала в мои объятия, и стремительно понеслась обратно.
 
Я не знаю, намеренно или случайно она это сделала, когда падала на меня. Стараюсь об этом не думать. Наверное, ей было неудобно: полулёжа на боку, пристроив голову и часть туловища на моих коленях и упираясь ногами в решётку пола, стойко ожидать конца путешествия. Она и не собиралась принимать вертикальное положение! И на что рассчитывала, используя эту позу? Думала, я буду шептать ей нежные слова, гладить по волосам и признаваться в любви?
— Илла, ты не могла бы сесть нормально, а то ноги затекают.
Девушка нехотя поднимается, щупает рукой мою коленку, улыбается:
— Нога как нога. Могу полечить… если хочешь, не так уж и сильно она затекла.
М-да, она не только, оказывается, телепат, а ещё и целитель, психолог и… Не, от такой невесты надо держаться подальше. Что будет, когда она перейдёт из статуса невесты в статус жены! Пытаюсь вспомнить Светлану: ласковая улыбка, лёгкие прикосновения рук, смех, похожий на звук весеннего ручья, слова, слетающие с губ цвета алого бархата, объятия — жаркие, ждущие, волнующие естество и напрочь отключающие мозг. Как она там без меня, на Земле?
Илла молчит, задумчиво бросает на меня странные взгляды, словно оценивает: а так ли я подхожу на роль жениха? Может, это вовсе и не тот мужчина её голубой мечты, может, слепила некий образ и теперь не знает, что с ним делать?
Серёга остановился напротив дома, где я был. Хотя внешне они все одинаковы, но он как-то умудрился определить нужный. Считал, что ли, или запомнил? Слезая с кары, наступил ногой на нечто, похожее на мраморную плитку, по крайней мере, она выглядела именно так. Когда проезжали городок первый раз, такого покрытия не было. Очень забавно… Хотел подать руку девушке, та жестом отказалась, мол, я сама. Призрачной тенью просочилась мимо, да так, что понять ничего не успел: только что сидела, миг — и её уже нет.
— Зайдёшь?
Она смотрит вопросительно, поправляя чёлку жестом, который очень мне знаком, заглядывает в лицо, точно надеется увидеть там ответ.
— Хочешь познакомить с родителями? — отвечаю с сарказмом.
— Зачем? — удивлённо приподнимает бровь, ну совсем как Светка. — Вы и так уже знакомы.
Сказать нечего, а Илла, не дождавшись ответа, поворачивается и уходит. Сзади шипит Серёга:
— Чего встал? Иди за ней!
Ни за что не пошёл бы, но… надо. Догнал довольно быстро, даже до дома не успела дойти. Или специально медленно шла? Пристраиваюсь рядом, стараясь не смотреть в её сторону. Она берёт меня за руку, ускоряет шаг, словно боится, что передумаю и вернусь обратно.
Внутри дома ничего не изменилось: тот же полумрак, те же гамаки с «трупами» и те же цветы… симбионты. Только теперь мирно спящие. Илла подходит к стене, делает плавный пас рукой, словно очерчивая замкнутый круг, затем выставляет раскрытую ладонь на уровне груди. Что-то блестящее, похожее на капли серебряного дождя, вылетают из незримого круга и падают ей в руку.
— Вот, — она протягивает ладонь, и я вижу какие-то белые камешки странной формы. От них исходит неяркий мерцающий свет. — Это кристаллы памяти, там есть всё что нужно. Как пользоваться, ты знаешь, ваши технологии позволяют.
Молча киваю головой: да, знакомо, но у нас кристаллы другой формы и цвета. Вероятно, будет не так просто разобраться в устройстве, но это уже не моя забота. Варн вряд ли доверит кому-то другому, сам займётся.
— Неважно, — тут же откликается Илла, — «прочесть» сможете.
— Опять? Перестань!
Девушка смеётся, хватает меня за руку.
— Идём, провожу.
«Камешки» перекочёвывают в герметично закрывающийся пакет, а тот в свою очередь в нагрудный карман комбинезона. Бросаю прощальный взгляд на «трупы», те равнодушно разглядывают потолок, не проявляя к нам никакого интереса. Как-то даже не верится, что они всё чувствуют, наблюдают и контролируют обстановку, готовые в любой момент вмешаться, используя «охранников» либо что-то другое…
Увидев нас выходящими из дома, Серёга нетерпеливо замахал рукой, как бы приглашая поторопиться. Это неспроста, что-то не так. Лишь подойдя поближе, понял почему: ветер усилился и… появился запах раскалённого металла. Пока ещё не такой резкий, едва ощутимый, на грани восприятия, но уже обозначивший своё присутствие. Илла среагировала молниеносно: чуть ли не силком затащила меня на кару, не давая даже рта раскрыть, закричала Серёге, что надо убираться быстрее, если не хотим попасть в ловушку бури.
— Она не могла так быстро подобраться, — сказала девушка, успокоившись, когда мы отъехали уже достаточно далеко. — Чем же, интересно, вы её притягиваете? Что такого есть в вас, землянах, из-за чего буря так странно повела себя? Обычно они редко доходят до этих мест, чаще — мимо.
— Я так понимаю, буря от нас не отвяжется? — деловито осведомился напарник.
— Видимо, так. И чем скорее вы вернётесь на корабль, тем больше шансов выжить.
На «боковушке» сидеть было настолько неудобно, что хотелось быстрее добраться до челнока. Но всё это время — хотя постоянно и загонял их в угол — меня мучили вопросы. Почему Илла не осталась в доме, а поехала с нами? Зачем? Получилось ли это спонтанно или опять намеренно? Чего ещё ждать нам, землянам, от краснощекой негостеприимной соседки? Ответов не было. И не потому, что их не было вообще — наоборот, их было много, с различными вариациями, но ни одного стоящего, одни догадки. А спросить боялся, понимая, что при её способностях читать чужие мысли, она может выдать тот ответ, который ты инстинктивно ожидаешь. Иначе говоря, может солгать…
***
Челнок был заметен издалека, выделяясь яркой голубой окраской, словно игрушка, забытая кем-то в песочнице. Серёга удовлетворённо потёр ладони, по лицу было видно, что он очень доволен — минимум усилий, максимум результатов. В принципе меня тоже это устраивало, вот ещё бы от надоедливой марсианской девчонки отделаться. Хотя вроде ничего сложного: сел на корабль и улетел. И забыл… Но что-то подсказывало — интуиция или шестое чувство, — добром это не кончится. Такая девушка, как Илла, вряд ли даст забыть. И аукнется ещё не раз.
Отпущенная Варном пятнадцатиминутка давно уже прошла, а на связь так никто и не вышел, да и мы что-то из-за бури и связанных с ней телодвижений никак не смогли выбрать время. Вытаскиваю рацию из нарукавного клапана-кармана. В правом верхнем углу дисплея горит одинокая красная звёздочка — связи нет. Взгляд на Серёгу, тот отрицательно машет головой, значит, и у него то же самое. Что за чертовщина?! Сразу почему-то захотелось обвинить во всём Иллу или… бурю. Больше на ум ничего не приходит. Ведь если «Тутанхамон» в «мёртвой» зоне, то связной спутник должен работать, находясь как раз над нами.
Нет, связь так и не появилась, вплоть до нашего прибытия на корабль, хотя незадолго до этого Варн получил сообщение, непонятно кем и откуда посланное, в котором говорилось, что поиск завершён и группа вылетает. Ни я, ни Серёга его не посылали. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, чьи это проделки. И только после разговора с Варном до меня стало доходить, как ненавязчиво и аккуратно нас выставили с планеты. Как будто они давно уже были готовы к встрече, проиграли пару сценариев и выбрали более-менее подходящий. Подготовили девушку, декорации в виде домиков, статистов — «трупы» в гамаках… и чем черт не шутит, может быть, и бурю тоже. Но, возможно, я ошибаюсь, накручиваю себя, чтобы скрыть, отогнать одну единственную мысль: Илла мне понравилась! Да, так оно и есть! Её лицо, фигура, жесты, разговоры постоянно присутствовали в моих снах на всём протяжении обратного полёта на Землю. Как в замедленной съёмке вижу движение её руки, наклон головы, когда она старается заглянуть мне в лицо, нежное прикосновение пальцев, насмешливое, иногда грустное выражение светло-жёлтых глаз…
Но всё это было потом, а пока мы с Серёгой прощались с Марсом, то есть с Иллой. Кара, сама, без нашей помощи, въехала внутрь челнока и исчезла в «спальном» отсеке. Напарник постоял рядом со мной, помахал рукой стоящей внизу девушке и ушёл в рубку управления. Трап начал медленно подниматься. Я тоже взмахнул рукой в знак прощания, втайне рассчитывая, что дорожки наши никогда больше не пересекутся. И тут же в моей голове что-то щёлкнуло и раздался её голос: «Мы обязательно встретимся! Ты — мой!»
Трап закрылся.
Серёга подключил антиграв, приподняв челнок метров на шесть от поверхности, и стал разворачиваться, чтобы не задеть девушку при старте. Я подошёл и сел в соседнее кресло. В голове было пусто, а на душе почему-то скверно. На обзорном мониторе крупным планом — Серёга постарался — на фоне песка выделялся зелёный сарафан Иллы.
Но это была не она...
…Ветер ласково теребил, перебирая, длинные белокурые волосы, огромные, кристально-синие глаза с тревогой наблюдали за взлётом странного механизма, очертаниями похожего на хищную птицу. Длинные чёрные ресницы красиво оттеняли синеву, создавая обманчивую глубину взгляда. Одинокая слезинка прокатилась по идеально гладкой белой коже лица, твёрдым камешком упав в песок. И только зелёный сарафан, надуваясь маленьким парусом, оставался прежним.
— Мать твою… — ошарашенно выдохнул Серёга. — Это что?
— Образ… — печально ответил я. — Образ, который она «прочитала» в моей голове.
Серёга, умница, быстро сообразил.
— Так она и у меня могла покопаться. Ну, не девушка, а шкатулка сюрпризов. Не, второй раз сюда не полечу, ни ногой.
Твёрдым, решительным голосом он отдаёт команду на взлёт. Меня вдавило в кресло, антиперегрузочная плёнка, словно живая, растеклась по телу второй кожей, вмиг отрезая от внешнего мира…
***
Буря догнала, когда стальная «птица» превратилась в еле заметную точку в небесной тверди. С воем и визгом окружила девушку плотным кольцом и, повинуясь лёгким пассам её рук, упала к ногам маленьким ручным зверем.
Илла пристально смотрела в небо, мысленно сопровождая челнок. Родители будут довольны: свою роль она отыграла блестяще. Но они не знали, что вместе с кристаллами в карман землянина из её личной коллекции попал зародыш симбионта, который наверняка уже впитался в чужую органику. И роль его — защита и охранная грамота, когда землянин вернётся на Тирру.
А он обязательно вернётся! Не зря же Илла подарила ему частичку своей души.
Где-то там, глубоко внутри неё, зарождалось неведомое ей доселе чувство…
Поэзия

Дьяченко Мария

Я сам себя своей рукою

Я сам себя своей рукою
Поставлю к стенке и прижму.
Обнявшись, я кружусь с собою
В духах, тумане и дыму.
 
Я сам себя на плаху ставлю
И сам целую себя в лоб.
Я сам себя в веках восславлю
И уложу пылиться в гроб.
 
В моей душе живет театр.
Там я герой, злодей и шут,
Творец, неистовый аматор,
Святой отец и хитрый плут.
 
Карапац Александр
 
Мои игрушки
 
Эти строчки — лишь игрушки.
Сидя дома вечерами,
Я придумал погремушки,
Что зовут у нас стихами.
 
С ними долго я игрался,
Наслаждаясь звоном странным,
Всё никак не расставался
С разноцветьем многогранным.
 
Забавлялся рифмованьем,
Переделывал куплеты,
Создавал своим желаньем
Необычные сюжеты.
 
Добавляя антуража,
Я раскрашивал их ярко,
Но совсем не на продажу,
А скорее для подарка.
 
Получая колотушки
И похвал немало слыша,
Эти пестрые игрушки
Я собрал под общей крышей.
 
Хоть они и безделушки,
И, к тому ж, весьма простые,
Но пускай в мои игрушки
Поиграются другие.
 
Дешико Виктория
 
***
 
Позитивная и простая —
отложилось в твоём мозгу.
Я тебя как журнал листаю,
Ты — шаблонная мастерская,
И в душе у тебя Сургут.
 
Чудеса для тебя — дремучий
темный сказочный русский лес.
Публицисты тебя научат,
Как подставить под нужный случай
Свой потрёпанный Шевроле.
 
Клиповые стежки рекламы
делят мысли на сектора.
Ты лидирующий и самый,
У тебя унитаз под мрамор,
А на праздничный стол — икра.
 
В мониторе "орёл и решка",
Википедия под рукой.
Ты не склонен подолгу мешкать,
Джипиэры в режиме слежки,
И в коротеньком сне — покой.
 
Словно статуя восковая,
оседающая на ил.
Хата в центре по жизни с краю,
Ты едва ли меня узнаешь,
Что бы Фрейд там ни говорил.
 
Ты давно за меня придумал
всю меня и отшлифовал.
Я — сума для тебя и сумма,
Я прозрачная тень Сухуми,
Из которого ты бежал
На обугленной колеснице.
Только если в твоём дыму
Вдруг получится отключиться
От влияния чакр и фрицев,
Приходи — я тебя приму..
Проза, Фэнтези. Соломея. Там, где кончается игра

Артём ещё раз проверил рюкзак, всё ли на месте, не забыл ли чего. Было бы обидно оказаться в лесу без ножа или кружки. Конечно, вокруг будет полно народу и можно будет у кого-нибудь одолжиться, но лучше обойтись без попрошайничества.
— Ты зонтик взял? — строго поинтересовалась мама.
— Ну какой зонтик? Я еду всего на день, а по прогнозам всю неделю ясно, — раздражённо ответил Артём, хотя понимал, что мама просто беспокоится. Каждый раз, когда он собирается ехать на игру, повторяется один и тот же разговор: мама беспокоится о зонте, он успокаивает её прогнозами.
— И веди себя там прилично. Пей в меру, а лучше вообще не пей. Лес, болото, река — это всё зоны повышенной опасности. — Тоже часть стандартного провожательного диалога. Артём буркнул стандартное «угу», шнуруя кроссовки. О том, как выжить в лесу, он знает получше некоторых, пора бы маме привыкнуть. Он уже пять лет занимается реконструкцией и играет в полевые ролевушки, которые опьяняют и бодрят гораздо лучше алкоголя. По крайней мере, так было раньше. В последний год народу прибавилось, игры утратили камерность и перестали приносить столько удовольствия, сколько приносили до этого. Он каждый раз надеялся, что вот эта игра будет особенной, но неуловимый флёр сказочной романтики, кажется, исчез безвозвратно. А может, он просто взрослеет, на радость маме.
Он чмокнул мать в щеку, взвалил на плечо свой здоровенный рюкзак и вышел из дому.
Август в этом году выдался удивительно бархатным. Ни изнуряющей жары, ни дождей с влажной духотой. Автовокзал был недалеко, а рюкзак пока не оттягивал спину, и Артём решил пройтись пешком. Эта игра отличалась от остальных — необычный сценарий, медиа-огласка, плюс организаторы нашли каких-то крутых спонсоров, а мэрия резво приурочила мероприятие к годовщине дня города. Может, эта игра даст ему то, чего не хватало в предыдущих играх. Орги обещали участие настоящих актёров, спецэффекты и конкурс костюма.
Вот именно конкурс стал одним из весомых аргументов, чтобы поехать на игру. Артём отыгрывал охотника на ведьм и рассчитывал со своим костюмом если не выиграть, то хотя бы выйти в финал конкурса. Особенно он гордился своим мечом с магическими рунами, совсем как настоящим, но, естественно, тупым. Хотя, если им рубануть, останется если не перелом, то хороший синяк. Конечно, лупить им девчонок, играющих ведьм, он не собирался, разве что чисто символически, но этот короткий меч был его гордостью и важным элементом костюма. А руны светились в темноте зеленым.
А там, кто знает, может, ему приглянется какая-нибудь ведьмочка и мама наконец-то перестанет вздыхать о том, что ему двадцать пять, а внуков пока не предвидится.
На вокзале его уже ждали такие же, как говорит мать, «больные на голову» друзья. Они вчетвером договорились сложиться и доехать до места игры на такси. Двоих парней он знал, а вот рыжая девчонка была ему незнакома. Парни поздоровались, пожав друг другу руки:
— Тина, это Артём; Артём, это Тина, — представили их с девушкой друг другу.
Фигурка у девчонки была весьма ничего, а вот мордашка страшненькая и к тому же конопатая.
В такси Артём первую половину дороги продремал, а вторую половину смеялся над байками и похабными анекдотами таксиста, который, осторожно поглядывая в салонное зеркало на Тину, пытался тактично подобрать приличные синонимы для матерных слов.
С трассы съехали на грунтовку, и началась тряска и «американские горки», а через полчаса прибыли на место. И тут все восхищенным присвистом оценили грандиозность размаха мероприятия. Вот что значит спонсоры и участие администрации! Палаточный городок, сцена, торговые ряды — это все привычно. Но вот тренировочная площадка и загон для лошадей — это круто! Городской конный клуб, как правило, с презрением отказывался участвовать в полевых играх. Интересно, что такого им предложили, если лошадники не смогли отказать? И хоть к самим лошадям Артём был равнодушен, но их присутствие на игре радовало и делало ее чуточку реальнее.
Техники и народу тоже было в разы больше, чем обычно. Как-то даже стало немного стремновато.
Тина вышла из такси, забрала свой рюкзак, не меньше того, что был у Артёма, и растворилась в толпе. Артёму и его друзьям уже забили место в палаточном городке.
По дороге к стоянке Артём разглядывал костюмы присутствующих и всё отчётливее понимал, что надежды попасть в финал конкурса стремительно тают. Ну реально, разве можно конкурировать с шикарным костюмом а-ля графиня на лошади? Или вон с паладином в сияющих на солнце доспехах?
Ну и ладно, в конце концов, костюм вторичен, главное — получить удовольствие от игры и побывать в шкуре несуществующего персонажа иного мира. Артём серьёзно относился к игре и старался погружаться в неё с головой, прочувствовать эпоху и её особенности. А если игра была ещё и фэнтезийной, тут воображение разворачивалось по полной, и Артём будто наяву чувствовал себя рыцарем, магом или наёмным убийцей. Хотя бывать в шкуре вояк ему не нравилось: они всегда слишком прямолинейны. Другое дело маги, или, там, какие-нибудь злодеи, у их пути всегда интересная философия.
Основное действие начнётся часа через четыре. А пока было время переодеться и поискать знакомые по прошлым играм лица.
Где-то в середине торговых рядов Артём увидел знакомый зелёный купол палатки тёти Нади и направился к нему. Тётя Надя не пропускала ни одну игру и частенько брала роли деревенских старух, ведуний-предсказательниц и прочих великовозрастных персов. В её лавке можно было запастись всевозможными зельями и эликсирами с полезными свойствами. Зелья из палатки пользовались популярностью у игроков, поскольку к каждому полагалась наклейка с надписью об эффекте принятого снадобья. Жаль только, что все её зелья ненастоящие, хоть она очень старалась, чтобы они не выглядели компотом или самым обычным фруктовым соком — подбирала затейливые бутылочки, придумывала интересные названия, и ее палатка на самом деле выглядела очень по-фэнтезийному. Конечно, если не приглядываться и не придираться к тому, что «сушеные крылья летучих мышей» были из папье-маше, а «заспиртованные глаза» — из стекла.
У палатки изучала ассортимент эффектная рыжеволосая ведьма, если судить по костюму. Артём подобрался поближе и с удивлением узнал Тину. Костюм и макияж сильно преобразили девушку, превратив из невзрачной дурнушки в настоящую красотку. Тина кокетливо подмигнула ему и скрылась в толпе, а Артём так и остался стоять с полуоткрытым ртом, пока его кто-то не толкнул в спину.
Сегодня вместо тёти Нади за знахарку была какая-то неизвестная бабуся, немножко похожая на саму тётю Надю. Может, её мама.
Пока он выбирал, что бы купить, подошел Семён. Они пересекались несколько раз на прошлых играх. Семён отыгрывал рыцаря и носил латы, потому лязгал при каждом движении. Сейчас доспехи у него были только на ногах. Панцирь, шлем и двуручный меч болтались за спиной. Если долго ходить в них по солнцу, запросто можно было заработать тепловой удар и свариться изнутри.
— Как тебе сценарий? — поинтересовался Семён, разглядывая этикетки на разноцветных бутылочках. — В этот раз мне нравится: почти сплошные поединки, и противники разные, будет где развернуться. — Он начал насвистывать мелодию старой песенки про паладина, который нагнёт всех один.
Ну да, Сёма был прямолинеен, как рельса, любил помахать мечом и решал задачу в лоб. Спину он прикрывает хорошо, но играть с ним в паре — сплошное мучение. Он постоянно своими комментариями выбивал из образа и не давал полностью погрузиться в атмосферу игры. И так всё вокруг сплошная бутафория, а если ещё и прочувствовать роль нормально не дают, считай, игра прошла зря.
— Поаккуратнее, милок, со своей зубочисткой, — скрипнула бабуся, когда Сёма неловко повернулся и своим двуручником задел ровную череду стеклянных бутылочек с разноцветным содержимым. Бутылочки с тихим звоном покатились по столу.
— Это тебе не зубочистка, — оскорбился Семён. — А если будешь наезжать, я ее быстро к тебе применю. Раз всякие зелья варишь, значит, ведьма, а раз ведьма, значит, твоя голова — мой трофей! — Сёма заржал над своей шуткой.
— Ну а ты что, — старуха снова выстроила упавшие бутылочки в ряд и повернулась к Артёму, — тоже готов истреблять без разбору всех ведьм? — Странный вопрос. Раз пришел играть и по сценарию ведьмы враги, значит, тоже. Артём неуверенно пожал плечами:
— Не, ну… — С одной стороны ведьмы плохие, насылают проклятья, пользуются черной магией, проводят кровавые ритуалы, а зелья варят из всяких тошнотворных ингредиентов, типа пальцев висельника или крыльев летучей мыши. Он мысленно передёрнулся. А с другой, ведь-ма — ведающая мать, иными словами, женщина, которая знает больше остальных. Ну а знание не повод убивать, если, конечно, эти знания не о чёрной магии, кровавых ритуалах и проклятьях…
Семён дружески хлопнул Артёма по плечу и ответил за него:
— Конечно! — И глубокомысленно подняв указательный палец, добавил: — Любая ведьма есть чистое зло, и подлежит истреблению.
Артём поморщился и скинул руку приятеля со своего плеча. Он был не согласен. Прежде чем кого-то истреблять, сперва надо убедиться, что этот кто-то действительно творит зло, а уж потом выносить приговор. Но не объяснять же всё это Семёну и незнакомому человеку, которые пришли сюда просто развлечься, поиграть или заработать Он вдруг поймал внимательный взгляд старухи и отвернулся.
— А ты, я вижу, всё ещё не определился, — стиснув его запястье сухими узловатыми пальцами, заговорила бабуся. Может, она и старая, но силы в руках у неё были нешуточные. И глаза ясные, без старческой поволоки. — А хочешь найти то, что ищешь? Настоящее. Это небезопасно, и может изменить тебя навсегда. Зато получишь то, чего тебе не хватает.
Артём слегка опешил: бабуся как будто не играла. Тётя Надя тоже обычно старалась полностью вжиться в свою роль, но до бабуси ей было далеко. Он приехал сюда играть, и вот перед ним классный игрок, так какого же черта он жуёт сопли?!
— Хочу, — твердо ответил Артем.
— Одних слов мало. Нужно доказать, что ты действительно этого хочешь всей душой. Вот три зелья. — Бабуся выставила на стол перед ним три одинаковые бутылочки — с черным, красным и прозрачным содержимым. — Одно тебя отравит, другое оставит всё как есть, а третье даст то, что ты ищешь. Выбирай.
Артём присел перед столом так, что бутылочки оказались у него перед глазами. Отравит, скорее всего, чёрная. Или красная. Прозрачная оставит всё как есть. Или отравит. Логика почему-то работать отказывалась.
— Красную бери, — шептал на ухо Семён. — Красный цвет крови, цвет жизни, цвет победы. Пей красную!
Нет, красная — это отрава, почему-то Артем был в этом уверен. Он взял чёрную, откупорил пробку и прислушался к себе. Всё верно: чёрная — то, что нужно. Он осторожно попробовал ее содержимое. Вкусненько, похоже на перебродивший смородиновый сок. Только он сделал пару глотков, как Семён выхватил бутылочку у него из рук и допил остатки:
— Забористо! — выдохнул Семён. — Хорошенькое зельице! Никак, ты, бабка, самогончика в него ливанула?! — Он расхохотался, а на молчаливое возмущение Артёма невозмутимо ответил: — Кончай дуться, я, может, тоже хочу найти то, что ищу. — Он требовательно протянул руку бабусе. — Наклеечки-то не зажимай.
Бабуся усмехнулась и выдала пару синих кружков.
— Плюс один к силе, плюс три к восприятию, минус пять защита от магии, — прочитал надпись на кружке Семён. — Сила и восприятие — это отлично, а от магии как-нибудь защитимся, — обрадовался Семён, наклеивая кружок на шлем.
Артём свой кружок прилепил на грудь. Кажется, содержимое бутылочки действительно было с градусом.
Алкоголь на играх запрещен, но любители всё равно находили возможность надраться в стельку, именно поэтому Артём уезжал сразу после игры и не оставался на пикник и ночёвку. Хотелось подольше сохранить ощущение иного мира, в котором он оказывался на игре, а отдыхающие друзья и приятели этому вовсе не способствовали.
Над ними, тарахтя и дымя, пролетел «дракон». Он то поднимался ввысь, то опускался ниже, почти задевая головы присутствующих, тогда народ приседал, а девчонки истошно вопили, пока «дракон» вновь не взмывал вверх. Семён показал мечом на дракона:
— О, смотри, какая прикольная фигня! Это клуб юных техников замаскировали свой самолетик под дракона. Вон там они записывают к себе в клуб, и теперь у них отбоя от желающих нету.
Дракон прикольный, но тоже бутафорский. Где та сказка, с настоящими драконами, благородными рыцарями, прекрасными принцессами и справедливыми богами? Только в книгах и в его собственных мечтах.
Артём отошел от палатки, Семён увязался за ним, но в принципе, пока игра не началась, Артём ничего против него не имел. Ну а как только объявят начало, он найдёт себе другого напарника, поспокойней. А может, и один обойдётся.
Они вышли к тренировочной площадке и решили размяться. Артём достал свой меч. Да, тупой, как и у всех игроков, но лезвие было кованым, с выгравированными рунами, и отполированным до зеркального блеска. Клинок был хорошо сбалансирован и в руке сидел, как влитой. Артём крутанул оружие так, что лезвие заблестело на солнце, сделал несколько замахов, нападая на невидимого противника. К нему подбежала девочка лет шести, попросила сфотографироваться. Внимание, пусть даже и очень юной леди, польстило, и Артем с удовольствием попозировал. Семён, видя его успех, применил свой трюк с мечом и тоже отхватил свою порцию внимания.
Они затеяли тренировочный бой. Сёма при всей кажущейся неповоротливости был довольно проворен, бил хоть и не часто, но наверняка. Артём был шустрее, чаще бил, но реже попадал. Да и доспех Семёна исправно выполнял свою функцию, защищая своего владельца. Со счётом один-один, они закончили поединок. Вокруг успела собраться небольшая толпа зрителей, и появились новые желающие покрасоваться в бою.
Артём вдруг обнаружил, что синий кружок-абилка в бою отклеился с груди и остался где-то на тренировочной площадке, втоптанный в пыль. Абилку было жаль, и Артём решил сходить к палатке тёти Нади и попробовать выпросить новый кружок, может, бабуся его вспомнит.
За прилавком стояла сама хозяйка палатки.
— Привет, тёть Надь! А где бабуля? — спросил Артём, оглядываясь по сторонам.
— Тёма, тебя чего, в бою контузило? Какая такая бабуля? — Возмущенно уткнув руки в боки, поинтересовалась «знахарка». — Или ты хочешь сказать, что пока я с администрацией бумажки утрясала, в лавке кто-то хозяйничал?
— Да нет, я, наверное, просто ошибся, — смущенно пробормотал Артём. — Я наклейку с абилкой потерял. Синяя такая, плюс один к силе, плюс три к восприятию, минус пять защита от магии.
— Вот в этой коробке ищи. — Перед ним выставили коробку с яркими кружочками. Артём перебрал наклейки — красные, розовые, зелёные, белые, жёлтые, оранжевые. Синих среди них не было. Заметив его разочарование, тётя Надя развела руками: — Разобрали, наверное. Возьми другую.
Артём не стал брать другую, вернул коробку с наклейками на место и ушёл.
Мастера-игротехники объявили общий сбор, напомнили правила, велели занять свои позиции в леске неподалеку, и когда над площадкой раздался гонг, игра началась.
По легенде, в мире игры развелось слишком много ведьм и чернокнижников и была объявлена великая охота. Рыцари, маги, вольные охотники и священники охотились на ведьм и чернокнижников. Соответственно, ведьмы и чернокнижники защищались и прятались, согласно своим способностям и легенде. Задача у каждого была выжить и добыть как можно больше амулетов противоположной стороны. Любые поединки происходили по особым правилам с участием наблюдателей, подсчётом очков и учётом всяких абилок, повышающих статы. Оружие было вымазано специальной краской, и отметина ею считалась ранением.
Артём осторожно брел по лесу и очень радовался тому, что у него почти бесшумная обувь. Он очень удачно уже расправился с троицей ведьм и чернокнижником, тупо подобравшись к ним со спины. Но трофеи не радовали. Во-первых, слишком легко достались, а во-вторых, никак не получалось нырнуть в роль с головой. Да и чувствовал он себя не очень хорошо. Появилась слабость, начало подташнивать. Он присел под дерево, чтобы немного передохнуть, но лучше не стало, наоборот, начала кружиться голова, а в глазах замелькали «мушки». Перед тем как свет окончательно померк, он подумал, что зря выпил то зелье, что предложила бабуся…
Когда он пришел в себя посреди леса, голова раскалывалась, будто он выпил немеряно спиртного, но боль потихоньку уходила и сознание прояснялось. Артём поднялся и отряхнулся. Вдруг замер. Что-то было не так, он прислушался и понял: лес, до того полный шороха листвы и шума шагов конкурентов, перекриков и ауканий, как будто вымер. Лишь щебет птиц и шум ветра высоко в кронах. Да и деревья вокруг другие, растут гуще и как будто выше. Хотя он же не особенно обращал внимания на пейзажи вокруг, так что… А то, что народу вокруг нет, так он, наверное, провалялся на земле чуть дольше, чем ему кажется, и игра переместилась в другую локацию.
Он достал телефон и глянул время — нет, все хорошо, с начала игры прошло минут сорок всего. Значит, охота продолжается. Как будто в подтверждение его мысли где-то в лесу раздался знакомый лязг. Так греметь мог лишь Семён в своих доспехах, ну или какой другой рыцарь. Артём пошел на звук и встретил Семёна:
— Ты представляешь, грохнулся в обморок, как девчонка! Вот, я же говорил, что бабка ведьма и мочить её надо! Напоила какой-то дрянью. А где все?
— Не знаю; сам, как и ты, только-только очнулся. Пошли искать. Вон, смотри, впереди огонёк. И ступай потише, а то тебя за километр слыхать. На самом деле, даже хруст ветки под ногой разносился далеко по лесу, и Семён, вняв совету, старался ступать мягче, но толку от этого никакого не было и Артём, немного расстроенный, перестал ходить бесшумно. Толку-то?
Пришли они к избушке в лесу. Семён поднял руку, мол, погоди, проверю. Ну да, если кто и был там, то от их шума или давно сбежал, или занял удобную позицию для атаки. Артём огляделся, но ничего подозрительного не заметил.
Семён обнажил меч и осторожно поднялся по ступенькам. Одна их них скрипнула, и оба замерли в ожидании, что сейчас из-за угла выскочит какой-нибудь чернокнижник или ведьма и кастанёт какой-нибудь файербол. Но было тихо. Парни вошли.
— На декорации орги не поскупились! — присвистнул Семён. — Избушка выглядит прям таким реальным логовом ведьмы!
Артем огляделся и мысленно согласился с рыцарем. Но для игровых декораций уж больно всё было до мелочей продумано. Пучки трав на стенах и под потолком, банки и коробочки с неизвестным содержимым странного вида и запаха. Кровать, застеленная стёганным лоскутным одеялом. Похожее он видел лишь в детстве, у прабабушки в деревне. В массивном сундуке полно барахла вовсе не современного вида. Посуда, явно с остатками еды, ухват и еще множество мелочей, которые невозможно учесть в декорациях и которые всегда появляются в реальной жизни. Очаг тоже был настоящий и еще теплый. Над углями на крюке висел котел с булькающим на дне резко пахнущим варевом. На столе отдельной кучкой стояло несколько пузырьков, наполненных буроватого цвета содержимым. Как будто их только что приготовили для кого-то.
Свет в избушке был лишь от свечей в глиняных плошках-подсвечниках, стоящих там и сям. На отдельном резном пюпитре лежала толстая книга. Артём заглянул в неё: шрифт был рукописным, с затейливыми завитушками, с виду непонятным, но буквы вдруг сложились в слова «… прохудившийся сосуд можно наполнить жизненной энергий другого сосуда, готового поделиться ею добровольно, через боль, кровь и страдание. Выступи посредником, выполни ритуал, и мать Ночи отблагодарит тебя за страдания…» дальше шёл сложный рисунок, напоминающий магическую гексаграмму, строки непонятных слов и череда символов неизвестного назначения.
Почему-то ему казалось, что всё это не декорации, а очень даже настоящее. И лес, в котором они очнулись, совсем другой, не августовский, а скорее, сентябрьский. Краски ярче, воздух чище и прозрачнее, запахи острее. Дышалось здесь по-другому и на душе было легче. Как будто где-то в голове что-то щелкнуло, и он оказался там, где и должен, там, где всегда хотел быть, в месте, которое искал всю жизнь и не находил.
Семён попробовал пролистать книгу, но страницы ее были будто склеившиеся, как монолит. Он хмыкнул:
— Ну да, кто же будет для одной единственной игры рисовать несколько разворотов магической книги, хватит и одного.
Комментарии Семёна и раньше раздражали, теперь же этот картонный рыцарь в жестяной броне с тупым мечом и кухонной философией бесил до дрожи в кончиках пальцев. Так хотелось схватить его за грудки и хорошенько встряхнуть. Неужели он не видит, что это уже не игра и всё здесь реально: и лес, и избушка, и книга эта, и вообще всё! А может, это у него уже крыша едет…
Семён вышел наружу и потянулся:
— Уже прошло почти полтора часа, а я всего в трёх поединках побывал. Непорядок! — Он прислушался, и Артем тоже замер. Из глубины леса слышались странные звуки, будто кто-то стихи читает. Семён радостно ухмыльнулся, вынул меч и направился в ту сторону. Удивительно, но его доспехи почти не лязгали. Метров через пятьдесят стало понятно, что голос женский. Он стал чётче, но слов было не разобрать. Еще к нему добавились сдерживаемые стоны и рыдания. У Артёма аж сердце заныло.
— Правдоподобно играют, — восхищенно прошептал Семён. — Мы, кажись, на пасхальный сценарий наткнулись! Вот повезло!
Они подобрались ближе и спрятались за толстым поваленным стволом. Спиной к ним рыжая ведьма колдовала над мужиком, привязанным к дереву, которое находилось в центре той самой гексаграммы, что Артём видел в книге. Здесь она светилась голубоватым светом.
— О, смотри, Тина! — Прошептал Семён. — Вот ведь рыжая бестия, а маскировалась под серую мышь! Обойди с той стороны, отвлеки её.
Артём не был уверен, что это Тина, и что мужик, привязанный к дереву, играет, да и гексаграмма вовсе не была похожа на спецэффект. Реалистичность происходящего зашкаливала, и Артёма начала бить крупная дрожь. Он провел языком по враз высохшим губам и как будто почувствовал медный привкус крови. Подступила тошнота, ноги стали ватными, а колени будто научились гнуться в обе стороны. Используя кусты, как прикрытие, Артём обошёл место колдовства, но вовсе не в угоду Семёну, а чтобы рассмотреть всё поближе.
Мужик был раздет до пояса, кожа на его груди и плечах была изрезана символами из той книги, из порезов сочилась кровь. Мужик действительно рыдал и всхлипывал. Пахло потом, болью и… страхом. Рядом с деревом пыток на носилках из веток, укрытых рогожкой, лежала девочка лет шести, похожая на восковую куклу — бледная, неподвижная. Иногда она делала резкий свистящий вдох и снова замирала. Будто стеклянные, её распахнутые глаза смотрели вверх.
Ведьма, бесконечно бормоча своё непонятное стихотворение, медленно вырезала на груди мужика острым концом чёрного как ночь ножа символы из книги. Сочащуюся из фигурной раны кровь ведьма собирала в деревянную плошку. Мужик стонал и кусал губы, на которых уже тоже не было живого места, лишь кровавая рана.
Ведьма на Тину была совсем не похожа. Она вдруг глянула в строну Артёма, будто выстрелила. И хоть он был уверен, что его не видно, казалось, выстрел попал в цель. Ведьма не оставила своего занятия и не бросилась бежать. Почему? Почему не спасает себя? Что, этот ритуал важнее её собственной жизни?
Он вглядывался в ведьму, силясь понять, докопаться до сути её зла, увидеть его, убедиться в том, что оно существует здесь и сейчас. Хотя сомнений в том, что оно существует, уже не оставалось: вот он, и кровавый ритуал, и умирающий ребенок, и черная магия во всей красе. Но…
Голос ведьмы, произносящий слова, слегка охрипший. Медленные движения, будто нож, что она держала, весит тонну. Рыжая прядь прилипла ко взмокшему лбу. Плечи вздрагивают то и дело, будто не она, а её протыкают ножом, и… слезы. Она плачет?!
— Издеваешься, зараза! — заорал Семён. — Девочку уже извела, теперь за мужика принялась! Убью гадину!
Семён вышел из укрытия за деревом, обнажил меч и направился к ведьме. Мужик увидел Семёна с мечом и хрипло закричал:
— Остановись! Не надо, я умоляю! Прошу, пощади, ради моей дочери!
Время как будто замедлилось. Артём вдруг понял, почему ведьма не убегает — у нее просто нет сил, она их все бросила на поддержание ритуала. Перед внутренним взором пронеслось всё, что случилось в последние пару часов: старуха и выбор зелья, слишком настоящая избушка, гексаграмма и запись в книге: «Прохудившийся сосуд можно наполнить… выступи посредником… мать Ночи отблагодарит тебя за страдания».
Пришло осознание того, что мужик терпит боль добровольно, страдает и отдаёт свою жизнь девочке; что ведьма, пытаясь помочь, страдает сама. Видит угрозу, понимает её, страшно боится, но всё равно доводит начатое до конца. Не к месту возникла мысль о том, что эта ведьма именно тот человек, которого он хотел бы видеть рядом с собой, которого отчаянно искал и не находил.
Артём бросился наперерез Семёну, на ходу вынимая меч, загораживая собой ведьму. Он едва успел отразить удар, двуручник рыцаря скользнул по его клинку, на котором ослепительно вспыхнули руны, и опустился на плечо, рассекая плоть. Резанула нестерпимая боль, взорвалась обжигающим пламенем.
— Ты сделал выбор, — раздался в голове голос старухи, и сознание затопила тьма.
Артём пришёл в себя от того, что его трясли, а в носу свербело. Он открыл глаза и уставился в синее-синее небо. На лбу ощущалось влажное прохладное полотенце. Над ним склонилась Тина с ваткой, пропитанной нашатырем.
— Ну что, полегчало? — спросила она. Артём вдруг подумал, что вовсе она и не дурнушка, и улыбка у неё приятная, а конопушки на носу ей очень идут. Она наклонилась к нему так близко, что его щеки коснулся рыжий локон. Артём промычал в ответ что-то вроде «угу, всё нормально». Тина улыбнулась и ласково шепнула ему на ухо:
— Ну, тогда, прошу прощения, но мне нужен твой амулет. Как раз его для победы мне и не хватало. — От рывка тонкий ремешок на шее лопнул, Тина поднялась, шурша шелком платья, и ушла, покачивая бедрами.
Артём сел, отбросил в сторону ненужную теперь ватку с нашатырем, снял со лба полотенце и с горечью подумал о том, что Тина вовсе не та самая ведьма, и хорошо, что она дала понять это сразу. Он немного посидел и решил, что это последняя игра в его жизни. Аккуратно свернув полотенце, он огляделся: всё та же тренировочная площадка, всё тот же август, всё тот же бутафорский дракон в небе. Семёна нигде видно не было, и слава богу. Лучше ни с кем не делиться тем, что он видел. Да и было ли оно? Он увидел свой меч, потянул его за лезвие к себе и даже не сразу понял, что глубоко порезался.
Он смотрел, как капает алая кровь из пореза и думал, что «видение» что-то перевернуло в сознании, игры кончились, и пора жить по-настоящему.

Проза. Реализм. Оскорова Надежда. Тук-тук

Пролог
04.02.11 от В.Н.З.
(Восхода Новой Звезды)
— Ну куда же вы, виконт?
— Неужели вам не интересно, виконт?
— Вашу руку, виконт!
Несколько девушек, звонкими голосами и яркими платьями напоминающие стайку тропических птиц, решительно теснили юношу от двери, сияя при этом милыми улыбками. Румяный от досады, тот отступал шаг за шагом, прокладывая себе путь сквозь толпу придворных, заполнивших зал.
— Вы что-то скрываете, виконт?
— Может, вы примкнули к заговорщикам, виконт?
— Будучи верноподданным его величества, считаю невозможным узнать своё будущее вперёд него, — попытался отшутиться терпящий бедствие виконт.
— Король приказал веселиться на коронации, виконт, а это так весело!
— Отчего вы решили, что вам расскажут о будущем, виконт?
— Княгине всего лишь сказали, куда пропал ее аграф!
— Вы боитесь, виконт? Не бойтесь, прорицатель не всем говорит о смерти!
— И потом, вы слишком молоды, чтобы умереть!
Девушки расступились, доставив юношу к пункту назначения.
— Никто не слишком молод, чтобы умереть. Или узнать о своей смерти. Но я не уверен, что смогу оказать вам такую услугу, — молодой человек, немногим старше виконта, протянул ему руку, — но, поверьте, если не о смерти, то о драгоценностях вы узнаете точно.
Под хохот ненавистных красавиц виконт вложил свою ладонь в руку прорицателя — сенсации и главному блюду приближающейся коронации, за исключением, быть может, самого короля.
На несколько минут в зале воцарилась почтительная тишина. Затем пророк изрек:
— Ваши алмазные запонки в секретере, что стоит в вашем кабинете. Третий ящик сверху.
Виконт выдавил улыбку и заспешил к двери.

09.02.11 от В.Н.З.
 
Усмуса,
капитана личной гвардии короля Сирима XVIII,
командира «Серебряных кос»,
лорду Велиаму Руссу
Рапорт
Докладываю Вам, что, согласно Вашему распоряжению, а также в связи с возрастающей активностью заговорщиков, постоянное наблюдение за королем Сиримом XVIII усилено на два человека.
Нами установлено следующее: после коронации король еженощно покидает свои апартаменты за несколько минут до полуночи, спускается в подземелье, проходит в Сводчатую галерею и дважды стучит в кладку под четвертым сводом юго-восточной стены. Ждёт ответного стука, после чего возвращается к себе.
Обследование стены показало, что кладка старая, и с момента постройки замка изменениям не подвергалась. Тем не менее, за ней явно есть какая-то ниша, что обнаружилось при простукивании.
Также докладываю, что специально выделенный агент стучал в стену в разное время суток с целью вызвать ответный стук. Результатов это не дало. Причина стука остаётся невыясненной.
Резолюция: Наблюдение продолжать. Кладку не вскрывать. Не стучать.
Лорд Русс.
11.02.11 от В.Н.З.
 
Коспа, советника II ранга,
начальника восьмого сыскного подразделения,
лорду Велиаму Руссу
Сообщение
Довожу до Вашего сведения выписку из служебной записки лейтенанта Каспая (10.02.11 от В.Н.З.), служащего на пограничном пункте Цвир. Задание: негласное прослушивание граждан, выезжающих из королевства. Л-т Каспай обладает уникальной памятью, позволяющей ему дословно запоминать до 30 минут разговора. Установлено, что изложенную в записке беседу вели свободный гражданин Вель и свободный гражданин Колопин, помощник регистратора книг Королевской библиотеки. Возможно, что свободный гражданин Вель является вором по кличке «Лезвие» и находится в розыске. Данные уточняются.
 
«Вель. (В) …«мог отвертеться. Мой отец еще два года назад, как помирать собрался, слово с меня взял».
Колопин. (К) «Но как же ты проник во дворец?»
В. «Это как раз самое простое. Главное, что нужно, чтобы туда попасть — это хорошая репутация. Значит, надо распустить слухи. Вот скажи, слышал ты о прорицателе Земале?»
К. «Конечно. Сам хотел к нему… Да ладно!»
В. «Точно. Это я. Потребовалось полтора года для того, чтобы донести до свободных граждан: есть такой прорицатель. Точно сообщает время и причину смерти, а также ищет потерянные драгоценности. Набор, конечно, еще тот, но чем чуднее, тем больше верится. Тем более смерть — когда еще будет, если только не повезло бы, и кто-то окочурился в эти три дня, пока я истину изрекал. А с драгоценностями у меня вечная дружба и взаимопонимание».
К. «Так ты вышел из дворца весь обвешанный бриллиантами?»
В. «Золотом, дорогой Колопин, золотом! Причем, учти, заработанным! Все, что я крал, сам же и возвращал — надо же оправдать славу провидца. Трудился, как каторжный. Днём говорил мудро, гадал, замотавшись в чёрные тряпки и закапав в глаза настойку из землебоя. От неё глаза так сияют, что почти светятся в темноте. Правда, дальше трёх метров не видишь ни хрена, ну так я больше сидел. А ночью, от стражи скрываясь, а её там везде понатыкано, драгоценности подбрасывал. К некоторым так привык, по нескольку месяцев они, родные, со мной были! Да ещё в полночь, хочешь — не хочешь, в стенку стучи…»
К. «А короля видел?»
В. «И видел, и говорил. Только до коронации. Он тогда ещё не совсем король был».
К. «И как?»
В. «Хороший парень. Но доверчивый и впечатлительный слишком. Я сам на это ставку делал, на впечатлительность. Ну да пройдёт с возрастом. Если, конечно, дадут ему дожить».
К. «Что, так плохо?»
В. «Осиное гнездо. Мы с моими ребятами — дети малые. Кажется, не тех преступников в нашем королевстве ищут».
К. «Да, будь он посильнее, о мятежниках мы б и не слыхали… Между нами, конечно».
В. «Как и всё прочее».
К. «И все-таки, на хрена ты туда полез? Только не говори мне, что слово, старику-отцу данное, для тебя священно. Ты же наверняка обчистил его карманы».
В. «Они и так были пустыми. Так что я сохранил лицо. Я, в общем-то, зачем позвал тебя. Ты же не думаешь, что похвалиться? По уму мне бы еще вчера уехать нужно было, а не сидеть в этом клоповнике. Слушай. Ты же помнишь моего отца. Можно его было назвать суеверным? Помнишь ли ты, чтобы он чего-нибудь боялся? А когда он говорил со мной в тот день, клянусь, он дрожал, как последний трус. Он был до того слаб, что противно было смотреть на него. И слабоумным он не был, а всё же обязал своего сына пойти после смерти короля к его наследнику, чтобы заставить того стучать в стенку. Это нормально? Я даже ещё не отказал ему, а он уже умолял и скулил. Мой отец! Слушай, я дал ему слово, вырвал руку и сбежал со всей скоростью, на какую был способен.
Больше всего на свете мне хотелось, чтобы в день, когда батя решит помереть, я бы оказался настолько пьяным, что даже не смог бы понять этого. Видит Бог, я старался. Посадил себе печень, так пил несколько недель подряд. Не судьба.
Слушай, что он нес! Никогда не сиди у постели умирающего, и пусть тебя проклянут. Это того стоит. Но я стал слушателем стариковского бреда. Хорошо, что я был достаточно пьян, поэтому ничему не удивлялся и согласно кивал. Вначале батя был еще вменяем и даже завещал моему будущему чаду морской сундучок с какими-то картами, бумагами… А потом понеслось. Итак. Дед мой был каменщиком и архитектором и строил нынешний королевский дворец на фундаменте прежнего. Это святая правда. И, вроде как, когда они ломали старую кладку, хрен пойми зачем, то наткнулись на какую-то дыру. Что-то там было, в этой дыре, то, что оставаться там больше не хотело. Не знаю, кто, может, демон какой? Ну и ничего хорошего, конечно, не случилось. Выжили только мой дед да его напарник, умудрились они как-то эту дыру заложить. Только не сиделось там этому, бился он так, что вся стена дрожала. Но напарник деда чего-то учудил. То ли обряд какой провёл, то ли нашаманил чего… Да не смейся ты, говорю, не слушай никогда умирающих! В общем, затихло это. Но ритуал изъян имел, и чтобы оно там и оставалось, надо было обязательно в полночь в стену стучать, где оно замуровано. Два раза. И лучше каждую ночь, иначе силы оно наберётся и вырвется.
Вот друг деда этим всю жизнь и занимался. Стражником ради этого стал. Думал, сыну стучалку свою доверить, да помер бездетным. Да к тому ж в старости монахом стал, и вроде как совсем святой жизни. И поведал он королю, отцу нынешнего, что если тот кого не направит на дело благое, в стенку долбить, или, не дай Бог, кладку разберёт, то развалится его дворец и царство падёт. И тот вроде как послушался, верно, и правда старик святым провидцем слыл.
А теперь, значит, моя очередь. Королю лапшу на уши вешать. Тем более что вроде как проклятие на нас. Честным трудом заниматься не можем. Дед ростовщиком стал, папенька в пираты пошёл, а я — вор. А по мне — нормально. Денежка есть. Не то, что раньше, до проклятья-то».
К. «Ты точно чокнутый. И это наследственное. Я, конечно, уважаю твоего отца, но, кажется, он все-таки сбрендил. Какие, на фиг, демоны, или что там у него повылазило? Я как книжный червь тебе говорю: никто ни о каких демонах в нашем королевстве слыхом не слыхивал, и упоминаний о них в хрониках нет. Легенды это, да бред бесноватых!»
В. «Ага, или свидетелей не осталось.
Ну, как ты понял, я слово своё решил сдержать. И, если честно, не слабо поразвлёкся за четыре дня. Чины там разные, вельможи, слушали меня, как пророка. И всё потому, что я у них же отнятые вещи им же вернул. А кто боялся меня — тот точно мятежник. Вдруг скажу: «И кончишь ты жизнь на плахе за измену» или «Сдохнешь королем». Не удивлюсь, если лорд-канцлер присматривался к моим клиентам.
Слушай, ты не думай, что я во всё это поверил. Просто уважить хотел отца. Пожалел его, что ли… Какие дыры, какие демоны? Ну, даже пусть демоны. Но кто поверит в какого-то там старца, от слов которого прежний король начал бы по ночам блукать? Или посылать кого? Старик кремень был. Недаром Суровым прозвали. Сколько он народу положил? И ладно б на войне, а то забавы ради. Жуть! Да и кто стражнику позволил бы по подземельям шастать? Это мне удалось несколько раз, да при новом короле. А поошивайся я там с недельку — точно сгрябчили бы. Старик же король и вовсе параноик был. Не дожил бы отцов напарник до святости. В общем, бред, он и есть бред!»
К. «Ты про себя рассказывай, чего кругами ходишь?»
В. «Могу и про себя. В первый же день в качестве прорицателя я произвёл… э… неизгладимое впечатление на неокрепшие придворные умы. Заинтересовал многих. Ну и наравне с прочими циркачами меня оставили во дворце. Только я в подземелье запросился. Мол, земля мне силу даёт, поэтому ночью мне надо под толщей земной спать. И нашёл себе конуру рядом со Сводчатой галереей. Там всё дело-то и было. Подземелье за мной перекрывали, чтоб я не шатался, где не надо, но для вора это детские игрушки. А перед коронацией меня позвали к королю, ну про то я уже говорил. Только я не стал ему про падение королевства впаривать. Сказал, что он умрёт молодым, если кто-нибудь не станет… ну и далее по тексту. Он молод, впечатлителен. Жить хочет. Мятежники кругом. Выполнит».
К. «А сам-то стучал?»
В. «Три ночи».
К. «И?».
В. «Я услышал стук с той стороны».
К. «Пьяный был?»
В. «Потом напился, было. И после на сухую стучать не ходил. Страшно очень. А первый раз подошёл спокойно, стукнут «тук-тук». А как обратно к себе попал — не помню… Знаешь, будто я спросил: «Ты здесь?», а он в ответ: «Я здесь».
К. «Может, это резонанс какой? Или, знаешь, пустоты, они разные звуки рождают».
В. «Не знаю. Может, и пустоты. Только не пустот мой отец боялся. Я потом думал: он всю жизнь пытался от столицы, да и вообще от суши, держаться подальше. И дом себе на сваях поставил. Может, море любил, но тогда почему на лодке не выходил, сам не плавал? Отпиратствовал до одури? Чушь!»
К. «Так ты думаешь, отец правду тебе сказал?»
В. «Я не думаю. Я боюсь. Что-то там есть. И, может быть, это угрожает мне. Поэтому я сижу здесь и исповедуюсь тебе. Я не могу уехать, не поняв, что там. Помоги мне».
К. «Ты ошалел? Как? Камни из стены вытащить и туда заглянуть?»
В. «Дубина. В книгах порыться! Хоть легенды, хоть бред. Посмотри, что это может быть. Главное здесь — стук».
К. «Это я могу. Но тебе придётся меня несколько дней ждать. Считай: пока в столицу, пока...»
В. «Четыре дня. Тебе хватит суток, чтобы найти нужное?»
К. «Или не найти».
Считаю своим долгом заметить, что во время разговора свободный гражданин Вель выпил больше кувшина вина, и в конце речь его потеряла связность».
Резолюция: Выяснить и доложить: кто работал в подземелье при постройке нового дворца, и были ли там несчастные случаи; личность некоего старца, прежде бывшего стражником; упоминания о демонах и иных существах, которых можно держать взаперти посредством стука. Арестовать Колопина при появлении в столице.
Лорд Русс.
11.02.11 от В.Н.З.
 
Февра, старшего секретаря,
лорду Велиаму Руссу
 
Милорд, докладываю Вам, что документальная информация о старце, в том числе и бывшем стражнике, во время правления Мертвого короля, отсутствует, равно как и слухи о нём.
В подземелье работала бригада каменщиков (двенадцать человек, имена уточняются), архитектор по имени Ворин, помощник архитектора Жериал, непосредственно работами руководил Мёртвый король. Позволю себе напомнить, что он в молодости увлекался зодчеством, изучал его у Ворина и сам разработал план перестройки дворца.
За время работы в подземелье имел место один несчастный случай, а именно: в районе Сводчатой галереи, при осмотре её Мёртвым королём, Ворином и Жериалом, пропал помощник архитектора. Тело его найдено не было. После этого работы в подземелье не велись.
Однако было замечено, что впоследствии Мёртвый король неоднократно спускался в подземелье.
11.02.11 от В.Н.З.
 
Мамда, старшего библиотекаря,
лорду Велиаму Руссу
 
Ответ на задание
Милорд, по Вашему поручению я лично произвёл поиск информации о демонах и иных тварях, которые были бы восприимчивы к стуку. В книге «Трактат, предупреждающий тех, кто решил заниматься богопротивной черной магией», а фактически — руководству по чёрной магии, я нашёл упоминание о ритуале под названием «вернахгазе» («тот, кого спеленали» или «грызущий себя»). Посредством сего ритуала можно достигнуть богатства, добиться успеха. В другом источнике этот ритуал упоминается вскользь и носит название «заговор на удачу». Проводить его должны два человека. Во-первых, они должны принести жертву тёмным силам земли. Для этого молодого здорового человека, не важно, мужчину или женщину, накрепко связывают погребальными пеленами, скрестив ему руки на груди таким образом, чтобы костяшки сжатых в кулаки пальцев можно было достать зубами. У несчастного выжигают язык, чтобы лишить возможности покончить с собой, откусив его. После чего помещают тело в нишу, выдолбленную с тем расчетом, чтобы тело располагалась перпендикулярно стене, головой к кладке, чтобы жертва касалась камней, но не могла бы разбить о них череп. Затем произносится заклинание. Лист с текстом вырван из книги и, скорее всего, давно. После этого люди, проводившие ритуал, а также их потомство, якобы становятся успешными, богатыми, а также получают от тёмных сил земли долгую жизнь. Еще не могут умереть насильственной смертью. Но они должны постоянно поддерживать силу заклинания, каждую полночь, дважды, постучав в стену, где находится обречённая на вечные мучения жертва. Выполнять это может любой, даже не сведущий, человек. При этом прямо объяснить потомкам причину этого действа они не могут. Тайна может быть открыта только по прошествии трёх поколений. В ином случае жертва освобождается от заклятия и может покинуть нишу. Но она всё равно привязана к ней, пока не найдёт себе замену. А замену она ищет прежде всего среди тех, кто обрёк её на муки. Что происходит с ней дальше, из текста не ясно. А новый «вернахгазе» будет находиться в нише, пока кто-то не откроет его тайну и не начнёт стучать в стену. Тогда история повторится, «вернахгазе» начнёт приносить удачу новому — ибо тут уже не обязательны два человека — хозяину. В ином случае он останется навечно замурованным, не мертвым и не живым.

12.02.11 от В.Н.З.
Указ
надлежит прочитать во всех городах и селениях королевства
 
Именем милостивого и достославного короля Сирима XVIII, я, лорд-канцлер Велиам Русс, герцог Темуринский, повелеваю:
донести до свободных граждан королевства, что вчера, 11.02.11 от В.Н.З., на нашего короля было совершено покушение. Мятежники, целью которых было возведение на престол незаконного сына Мёртвого короля виконта Свега, подмешали в воду для королевского омовения жандианскую кислоту.
Милостью Божьей, жизнь его величества вне опасности. Заговорщики схвачены и будут подвергнуты справедливому суду.
На время болезни его величества наместником становится лорд-канцлер Велиам Русс, герцог Темуринский.
Свободные граждане, молитесь за своего короля!
15.02.11 от В.Н.З.
 
Коспа, советника II ранга,
начальника восьмого сыскного подразделения,
наместнику Велиаму Руссу
Сообщение
Довожу до Вашего сведения выписку из служебной записки лейтенанта Каспая (14.02.11 от В.Н.З.), служащего на пограничном пункте Цвир.
«Наблюдая за свободным гражданином Велем, я установил, что никаких попыток пересечь границу он не предпринимает. Свободный гражданин Вель выходит из своей комнаты приблизительно в час пополудни, спускается в кабак, где и сидит целый день, выпивая от пяти до семи кувшинов вина. Садится он таким образом, чтобы видеть входную дверь. Видимо, ждёт своего друга, Колопина. Никто к нему не подходит, разговор завести не пытается.
Но сегодня произошли события, обратившие на себя моё внимание. Между пятью и шестью часами вечера дверь кабака открылась, и на пороге появился очень худой молодой человек, закутанный в плащ. Голова обёрнута платком на столичный манер. Удивила меня фигура этого человека. Безрукая, но грудная клетка выпирала вперед, как если бы под плащом что-то было к ней привязано. Человек постоял в дверном проеме несколько минут, уставившись на свободного гражданина Веля блестящими и пустыми, словно наполненными маслом, глазами, потом повернулся и вышел.
Утром я проверю, где остановился человек с такими приметами».
От себя добавлю, что личность молодого человека пока не выяснена, равно как и его местонахождение на настоящий момент. Свободный гражданин Вель из своей комнаты пропал. Мной отдан приказ о его розыске.

18.02.11 от В.Н.З.
 
Сериама, главного королевского медика,
наместнику Велиаму Руссу
 
Сообщение
Милорд наместник, это мой очередной ежедневный отчет о здоровье его величества. Теперь уже стало понятно, что, несмотря на крепкий организм, его величество никогда полностью не оправится от полученных травм. Зрение он утратил безвозвратно, по-прежнему остаётся возможность ампутации правой руки, кроме того, его величество обезображен. Возможно также некоторое повреждение рассудка. Рассуждая вполне здраво, он может внезапно впасть в горячечное состояние, биться, кричать о невозможности жить дальше, после чего его величество обычно приказывает разобрать некую кладку.
Уповаю лишь на милость Божью, ибо мы, слуги его, бываем бессильны.
Резолюция: Приказ короля остаётся приказом короля, даже если он отдан в бреду. Я организую его выполнение.
Наместник Русс.
21.02.11 от В.Н.З.
Указ
надлежит прочитать во всех городах и селениях королевства
 
В связи с тем, что в течении трёх дней тело пропавшего короля Сирима XVIII не найдено, отныне он именуется Мёртвым королем. Пустой гроб с его именем надлежит поставить в усыпальницу рядом с гробом короля Сирима XVII.
В память о пропавшем Мёртвом короле повелеваю учредить новую должность «неспящего» и вменить в его обязанности еженощно в полночь стучать в кладку под четвертым сводом юго-восточной стены Сводчатой галереи подземелья два раза.
Его королевское величество Велиам I
Проза. Сказка. Каллиопа. Хэппи

Закон: Никогда не носите маски, если у вас есть свое лицо.
 
Призрак паука плёл малозаметную и удивительную сеть в своём неизменном углу окна.
Хэппи дотронулся до паутины кончиком пальца, постепенно растворяя её. Тонкие нити серого дыма, исходившие из паутины, исчезали, а вместе с ними и сам паук. Пристально вглядываясь в это явление, Хэппи поморщился. Плетение паутины дело трудоёмкое, наверное, поэтому паук обиделся.
Хэппи с любопытством посмотрел в окно. Туманный поздний вечер. Унылые силуэты, проходящие по улице с опущенными головами, как и должно быть, когда ночь и дождь сменяют день.
— Расскажи сказку.
Он обернулся. Слабый неровный свет с красноватыми отблесками огня из камина освещал детскую кровать. Шум в доме стих. Не слышалось звуков шагов и скрипа половиц. Можно показать себя:
— Какую хочешь услышать сегодня?
— Про Хэппи, — девочка радостно улыбнулась ночному гостю.
— Опять? Я ведь только вче…
— Да. Опять.
— Ладно. Укладывайся, — Хэппи, сняв капюшон чёрного плаща, сел на край кровати. Поправил одеяло и убрал непослушную светлую прядь волос со лба девочки. Прочистив горло, он начал: — Эта история произошла давно. Очень давно, ещё до твоего рождения. Жил в этом доме старый призрак. Одинокий и злой. Может, он был злой, потому что был одинок, а может…
— И вредный.
— Вредный?! Не уверен, что он был вредный.
— Но это правда! Ты был вредным.
— Хорошо-о-о. Одинокий, злой и вредный призрак. Иногда Хэппи становился у этого окна, пытаясь вспомнить: кто он? Обрывки воспоминаний ускользали из памяти, путаясь и рассеиваясь.
Он жил в те времена, когда всё было намного проще, чем сейчас. Хэппи любил свою жизнь. Помнил этот дом, деревянную мебель, клавесин. Любопытная была вещица! Он частенько играл на нём. Прелестная музыка и звуки болот, голоса животных, переплетённые с пением птиц. Не тронутая цивилизацией природа.
Вот только он не помнил себя.
Шли годы. Город начал расти, вместо болот появлялись новые дома. По узким улочкам ездили экипажи, в которых сидели странно одетые люди. Они спешили куда-то, суетились, шумели. Всё это раздражало Хэппи. Новые законы, нравы.
— Он боялся?
— Кого?
— Нравов. Страшное слово. Я бы их боялась, — подытожив, девочка крепко сжала пальцами одеяло.
Хэппи рассмеялся:
— Нет. Он боялся изменений. Не понимал их. Наверное, поэтому, когда впервые купили его дом, он разозлился. Это произошло в те годы, когда к нему приходили воспоминания о море.
Он видел шторм, гигантские волны. Чувствовал порывы холодного ветра и брызги воды. «Убрать нижние паруса и брамсели! Живо!» — кричал капитан. «Такелаж не выдержит! — слышал он хор голосов. — Нужно убрать паруса, иначе потеряем мачту!» Этот проклятый брамсель чуть не утянул их на дно. Голоса и картинки в голове были настолько реальными, что Хэппи считал себя пиратом, забывая свою настоящую жизнь. Отвоёвывая свой дом по-пиратски, он крушил мебель, разрезал и поджигал вещи новых хозяев, воровал драгоценности…
Хэппи всегда изощрённо расправлялся с новыми жильцами.
В следующем столетии Хэппи был уверен, что он великолепный полководец, родившийся в Венеции. Он ревновал свою молодую жену. Да ещё и этот платок! Хэппи отчётливо видел, как подходит к своей жене и говорит: «Молилась ли ты на ночь...». — Девочка с детским изумлением уставилась на Хэппи, и он запнулся. — Ну, продолжение этой истории я расскажу тебе в другой раз.
— Почему? Он мешал новым хозяевам дома спать?
— Ещё как! Понимаешь, его воспоминания играли с ним в коварные игры, и иногда он жутко пугал людей. Спустя годы он считал себя призраком отравленного короля. Блуждал по этому дому в поисках своего сына, чтобы тот отомстил за него. Из груди Хэппи вырывались тоскливые душераздирающие стоны и несвязные звуки. Они глухим зловещим шумом парили в воздухе всего дома, заползая в каждую щель, подпитывая страхи. Новые хозяева, купившие этот дом, через несколько недель сбежали.
— Смешной ты, Хэппи, — рассмеявшись, девочка прикрыла рот ладошкой, чтобы не разбудить родителей, — ты ведь был актёром! Мама говорила нашей соседке, что мы теперь живём в доме талантливого актёра. Ты ведь талантливый?
— П-ф-ф… Если будешь перебивать меня, я до утра не успею рассказать сказку, — Хэппи правой рукой потёр переносицу. — Да. Я был талантливым. И гениальным, и великолепным. Лучшим актёром в нашем театре. Но в те столетия я этого не помнил.
Бах!
Из коридора донёсся отдалённый грохот. Шум усиливался, приближаясь к двери. Хэппи с интересом наблюдал, как белка вбежала в комнату сквозь закрытую дверь, а за нею — чёрный кот. Белка прыгнула на кровать и пробежала сквозь стену. Кот остановился. Усевшись на пол, он начал вылизывать хвост. Видимо, надоело носиться за призраком белки. Что в этом занятии вообще интересного?
Кот лениво потянулся и запрыгнул на кровать к девочке. Щурясь, он пристально посмотрел на Хэппи, напоминая, что столетия войны так просто не забудутся. За последние двести лет Хэппи не удалось выгнать призрак этого кота из дома. Что-то было в этом коте. Точнее, атмосфере, окружавшей всех призраков. Кот сидел совершенно неподвижно, а кончики шерстинок шевелились, словно густой прозрачный пар поднимался над ним.
— Блэк! — девочка нежно похлопала по одеялу. — Ложись.
Принюхавшись к тумбе, на которой недавно стояло тёплое молоко и овсяное печенье, кот лениво подошёл к девочке и, разумеется, лёг. Самодовольно мурлыча. Хэппи фыркнул. И угораздило ж этого кота умереть в его доме!
— А я ведь говорила, что ты был вредным! Ты и нас пытался напугать.
— Возможно. Сначала. Но когда твой отец, упав, разбил себе голову, я искренне пытался помочь. Даже достал замороженное мясо из холодильника, чтобы приложить на место ушиба.
— Хэппи, летающий кусок мяса испугал моего папу намного сильнее, чем твой вой и прыгающий стол!
— Да, он определённо переменился в лице, — улыбнувшись, Хэппи посмотрел в большие ясные глаза девочки. — Тогда нашего одинокого и злого призрака впервые за долгие годы увидели. У маленькой девочки оказался необычный дар. Большое доброе сердце. Разговаривая по вечерам с этой девочкой, он вспомнил свою жизнь, игру в театре и даже пьесы, которые он когда-то начинал писать. Так у него появился не только друг, но ещё и имя. Хэппи.
Хэппи посмотрел в окно, видя то, чего там не было.
— Ты их не дописал? Свои истории?
— Нет. Но это не страшно. Мы закончим их вместе и придумаем новые. А сейчас, — он погладил девочку по голове, — спи.
Улыбнувшись, она закуталась в одеяло и закрыла глаза.
Кот лежал на одеяле рядом со своей хозяйкой. Он останется охранять её сон до утра, как и в предыдущие ночи. Хэппи понимал его.
Это важно. Важно, когда тебя видят.
Проза. Сказка. Mike The. Роман для протагониста

Дорогая Якобина, ты же меня знаешь:
когда меня режут, я терплю, но когда дополняют, становится нестерпимо.
 Из кинофильма «Тот самый Мюнхгаузен»

Совсем молодой главный герой по имени Кеша томился в неведении. Сосредоточенный, в высоком цилиндре и шлёпанцах, он сидел на последнем абзаце и нервно курил. Иногда болтающийся шлёпанец цеплял колонтитул, тогда Кеша вздрагивал, ёжился и вдумчиво сплёвывал, стараясь попасть в циферку «8», притаившуюся на краю страницы. Смешное, должно быть, со стороны зрелище. Смешное. Но не до смеха.
Николай, его автор, ушёл в издательство ещё утром. Ушёл решать судьбу новой рукописи, а значит, и его — Иннокентия. Туда-сюда, здесь же всё рядом, недалеко… И нету, и нету… и сил тоже нет — свихнёшься от ожидания. Пожалуй, более опытным, растиражированным протагонистам не привыкать: заскорузлая, тёртая братия. Смельчаки, растудыть! А ведь первый раз был у каждого. И даже у них. Причём, не просто первый из многих, а, возможно, единственный. Другими словами — последний. А там забвение, тлен… — и этого в стол. Вон их — два ящика похеренной колькиной макулатуры. Один на одном — в братской могиле. Такие красивые и такие ненужные.
Наверно, и я.

Николай вернулся под утро — тяжёлый и абсолютно неудержимый в своей порывистой поступи. Не раздеваясь, прогнал до окна, оттуда обратно и, замерев на мгновение, повалился на стул.
— Врёшь, переигрываешь, — брезгливо процедил Иннокентий. Сто раз смирившегося с собственной участью, сейчас его неосознанно тянуло на колкости.
Ответом был ироничный смешок. Их взгляды встретились, и теперь, по глазам, по лукавому прищуру, герой уловил нечто загадочное, заставившее всё его тщедушное тельце подобраться, словно перед прыжком.
— Да говори же… блин… не молчи! — давясь внезапно нахлынувшим нетерпением, прошипел он. — Взяли? Рукопись… А?! Ну, скажи, взяли?! Нет?!
— Нет, не взяли, — обрубил Николай и с ехидством осклабился. — Правда, это не всё. Ты представляешь, сказали, ты им понравился. Ага. Сильно-сильно. Но не рассказ — рассказ им не нужен. Роман подавай. Дикие времена: ничего не читают — только романы.
Про такой поворот Иннокентий не думал, а потому растерялся. Хорошо это? Или плохо? Или всё сразу? О романах он имел лишь общее представление. Больше страниц, больше героев… Вроде и всё. Так в чём же загвоздка?
— А в том, что романов я не пишу, — развёл руками писатель. — Не могу. Не получается. Понимаешь, не прёт. Засыпаю на середине. Не хотел огорчать, но, похоже, будущего у тебя не предвидится.
— У меня? Ха, тогда уж у нас, — холодно подметил герой и насупился.
К его удивлению, Николай не смутился. Дорога домой была долгой, и тот успел всё обдумать. А также проклясть и смириться.
— Балда, давай хоть попробуем. Вдруг всё же получится? — задёргался Кеша, предчувствуя неизбежный конец. — Смотри, герой у тебя уже есть — осталось чуть-чуть. Ты только начни, а я подхвачу. Я же понравился — сам сказал, что понравился. Значит, способный, а это полдела. Только скажи, покажи, как всё надо. Книг, вон, пять шкафов — они же смогли. Поглядим, как у них, и сделаем так же. Терять-то чего?
Здесь Иннокентий не врал: терять им действительно было нечего. Сказать по правде, писателю и самому давно мечталось замахнуться на что-нибудь фундаментальное, а тут такой шанс — свалить большую часть работы на добровольца. В конце концов, если даже машины сами себя собирают, почему бы и героям не озаботиться собственными приключениями? И если поначалу идея казалась бредовой, то теперь, при более пристальном рассмотрении, выглядела всё интереснее.
— Хорошо, выбирай, — согласился Николай, выкладывая перед Иннокентием запылившихся классиков. — Только смотри, дело серьёзное, не развлекушка. Потому, для начала, — тебя зовут Герольд. И не надо, не спрашивай — всё равно не понравится.
 
*
 
День клонился к закату. Из полей тянуло дымком и запахом свежескошенных трав. Небо над головой, привычно-белёсое, выгоревшее от летнего зноя, теперь, словно вкусив вечерней прохлады, наливалось черноплодным бархатным соком. В такую погоду мужики не торопились разойтись по домам, потому то тут, то там ещё удавалось приметить запоздалых косарей, а прислушавшись, и уловить их усталую, но довольную перекличку.
Багровеющий диск остывающего светила величественно и неторопливо, словно знатный барчук, плыл над лесом. Хотелось непременно дождаться, когда он — вот-вот — зацепит почерневшие огарки заострённых еловых макушек и, завалившись за горизонт, полыхнёт закатным пожаром. В такие минуты мысли о мирской суете словно растворялись в течении времени. Момент настроения, момент благодати. Долгожданный момент божественной истины…
Иннокентию Герольду ещё никогда не доводилось видеть солнце так долго. Птицы свистели, мужики — перекликались, солнечный диск… плыл, но почему-то никак не заваливался. Всё вокруг словно замерло, но замерло в каком-то волшебном движении. Картинка ползла, шевелилась, но при этом никак не менялась.
Не привыкший к тихой мечтательности, Герольд смотрел на происходящее скорее с тревогой, чем с умиротворением. Должно быть, именно так бывалый часовщик разглядывает будильник — тикающий, но с переклинившими стрелками. Неужели заело? Подпихнуть? Подогнуть? Хотелось хоть какого-то действа, и тут, словно по заказу, из ближайших кустов вспорхнула сорока.
Тёмной закорючкой птица скользнула по небосводу, подскочила к покосу и, оглядевшись, принялась деловито расшаркиваться в поисках возможной поживы. Орудуя лапками, словно миниатюрными граблями, она старательно разгребала траву, обнажая ценности и, попробовав клювом, неизменно отбрасывала, переходя в своих стараниях дальше, по полосе. Точь-в-точь привередливая купчиха, зарывшаяся в сундуках со старым тряпьём.
«Э-ге-гей!» — донеслось из полей. «Э-гей», — подумал в ответ Иннокентий. Внезапный ветерок легонько скользнул по плечам, потрепал его топорщившиеся из-под цилиндра кудри и, облизав холодком выпиравшие из шлёпанцев пальцы, направился к лесу. Тем временем купчиха-сорока, отбросив очередную безделицу, перелетела на новое место, где принялась с прежним усердием тормошить всё подряд.
Зевнув, герой вернул взгляд с сороки на солнце: солнце клонилось. Чертовщина какая-то: похоже, пора было двигаться дальше. Эй, там, наверху!
 
*
 
— Ага, говорю, пришёл, так садись, — захлюпала улыбчивая старушенция, вытягивая из-под стола небольшую скамеечку.
— Да я вот… того… — только и нашёлся главный герой. Обалдевший от столь стремительной смены декораций, он растерянно озирался.
На окнах тюль, рядом — старый диванчик, в углу буфет с фигурной посудой. И запах такой, устойчиво-луковый с толикой затхлости. По всему выходило, что из полей он попал в крестьянскую избу, вот только… Впечатление портили замаскированный кружевной салфеточкой монитор и серебристый мобильник, лежавший здесь же, неподалёку. Скорее всего, его перекинуло во второе произведение той же книги.
— Чего стоишь, говорю? Проголодался с дорожки? Ну, садись, не робей. Сейчас обед делать будем, — напомнил о себе беззубый рот. — Зовут-то хоть как?
— Меня?.. Меня — Герольд.
— Чего?
— В смысле — Кеша.
— То-то же. А меня знаешь как? Хая Залмановна Блехман. Прямо как эту, ну… все её знали. Вот тебе, Кешенька, такую тарелочку, такой, вот он, ножичек, и такую вот эту, — последним бабушка подпихнула ведро, наполовину наполненное очищенной картошкой. — Значит, смотри-запоминай. С пола берёшь, шкурки вот так, значит, в тарелочку, а эту вот в это… м…
— В ведро?
— Да. Только ты слушай. Так вот берёшь… И сильно не жми. Чтобы по самому, тоненько-тоненько. И смотри не порежься. Так — стой, погоди. Дай сюда, вот, возьми… вот — вот этот. Этим не страшно. Брат всегда этим чистил. Знаешь, возьмёт такой в одну руку, другой поднесёт и начинает. А начинает с этих… с глазков. Всегда. Чтобы первыми. Вот они — видишь? — говоря это, старуха пихнула под нос уже усевшемуся герою голубоватый клубень. — Ага, сорт такой. Самый этот. Сейчас не достать. А брат, вот, достал. Прямо у этих. И главное, взял так, всё сразу. Обычно не то, а тут — вот те на. И ладно бы где-нибудь, ан нет — прямо здесь. Вот и думай теперь. А то каждый, конечно… Думают там. А тут оно вот как. Всё надо уметь. Ну что? Получается?
Увы, у Герольда не получалось. Чистить картошку ему ещё не доводилось — он подолгу крутил в руках каждый клубень, примеряясь и боясь ошибиться. Да ещё тупой нож, скользя по твёрдой кожуре, то и дело норовил соскользнуть, а то и вообще — выпасть из грязных пальцев.
К счастью, паренёк быстро смекнул, что интересовал бабульку исключительно в качестве слушателя. Вся же чехарда с картофелинами служила лишь поводом, дабы привязать к себе собеседника.
— А когда-то сама всё. Вот этими вот своими руками, — продолжала бабушка Блехман, ловко орудуя инструментом. — Утром проснёшься раньше всех, чтобы первой. Лопату берёшь и идёшь, и до вечера. И главное эти, такие, мол, надо ж тебе? А как я без этого? Интересные прям. Это ж вся моя жизнь. Верно я говорю? А то ж, иначе никак. И пусть теперь думают, а мне всё равно. Пусть что хотят, мне вот не жалко. И кожицу тоненько — ни разу не ошиблась. Они так разве умеют? И брат всегда тоненько. Сперва глазки, а потом… Вот, вот так вот. Но чтобы совсем. Гладенько-гладенько. Вот, посмотри.
Спустя два часа Герольд понял, что обеда не будет, хотя теперь он знал про него всё. И про картошку, и про морковку, как их обжаривать, как доводить до кипения, как подавать… А ещё про плохую погоду, про давление и про жару. Про после жары, то есть про холод. Потом про налоги, про пенсии и, главное, про соседского Бобика, который… лохматая гадина, погнался за белкой, свалился в колодец, а хозяин не лучше, пришёл и сказал: ах вы такие-сякие ваш колодец, вы и вытаскивайте, а то засужу тут всех, никому мало не покажется, сволочь какая, ага?
Здесь Герольд подумал, что единственный шанс заткнуть старушенцию — это покончить с картошкой. Он подналёг, стал прикидывать, сколько осталось, и с ужасом обнаружил, что за всё это время картошки в ведре не прибавляется. Господи! Что ж за такое?! И только старушка была на подъёме.
— Я что говорю. Говорю, брат говорит, не надо здесь собирать. Говорит, грязные. Ишь, напридумывал. Я ему говорю: сам туда и иди. Ну а как? А то что же? А он говорит, говорит, вот ещё. И, главное, так говорит… Свинушки лучше опят — да где ж это слыхано? Хороший опёнок, он знаешь какой? Он такой… он такой… — в этом месте она замолчала и сделала сморщенными губами движение, будто собиралась отхлебнуть кипятка. — Вот он какой. Была б я моложе — поговорил бы он мне. Ах, как время летит, вы не находите?
Герольд не находил. Он мысленно взывал к Николаю, отчаянно моля о спасении, хотя точно не знал, следит ли писатель за происходящим или давно уже мирно посапывает, сражённый подробностями. И если сейчас…
— Скажите, Кешенька, а я вам ещё не показывала свои фотографии?
— Показывали, — соврал Герольд, в общем ни на что не надеясь. Но тут произошло чудо: зазвонил телефон.
О, долгожданный спаситель любого повествования. Выстрелил! Наконец-то. Значит, что-то случилось, значит, крутой поворот. Кто-нибудь умер, или кто-то родился. А может — убили. А может — поймали. Или просто пошёл гулять и пропал. И все побегут, все поедут, помчатся. Жизнь сбросит оцепенение, забурлит, заклокочет…
— Это чёрт знает что, — прокряхтела Хая Залмановна, откладывая аппарат. — Брат звонил. Представляете, он только из этой. Сходил, называется. И что они сделали — они перестали продавать корвалол больше двух в одни руки. Вот как, я вас спрашиваю, жить то теперь? С двумя пузырьками. Это я, значит, это, а мне теперь что? А если не хватит? А их и не хватит. Молодой человек, ну вы-то должны понимать.
Про пузырьки Герольд понимал и сейчас взирал на старушку, как на бывалую алкоголичку. Измученный и голодный, он уже открыл было рот, высказать всё, но… В эту секунду перед его глазами словно задёрнули шторы, а сам он вывалился из книги как раз на ладони смеющегося писателя.

Пришлось взять таймаут, дабы герой смог спокойно, без лишних свидетелей привести себя в порядок. В конце концов, всем нам иногда не помешает выговориться. И когда живых людей практически ничего не сдерживает — лишь нормы приличия, то далеко не каждый литературный персонаж, может себе позволить публичное вольнодумство.
Чуть увлёкся, чуть заигрался и вот — тебя уже взяли на карандаш. Сперва подчеркнули, пометили жирным, а потом и вовсе порезали. Потому матерятся герои исключительно за пределами бумажных страниц. Там, где кроме автора их никто не может прищучить.
— Да понял я, понял, что не понравилось, — оправдывался писатель, скользя пальцем по книжным корешкам. — Откуда ж я знал, что такая засада? Я их читал? Сейчас что-нибудь. Поживее, подинамичнее… Так, гляди… Есть про любовь — но тут целых два тома. Про вампиров есть, про приведения. Или вот — философия. Не, не годится?
Кеша мотал головой. Ему отчаянно хотелось нормальных приключений, но разгадывать содержание романов по заголовкам не получалось. Полагаться же на мнение Николая он не желал — хватит, попробовали. «Вот если бы про войну…» — мечтательно думал он, но войны было мало. Две про шпионов, в мягкой обложке, одна — «Оружие вермахта», ещё одна про гусар и, потрепанная, зато с золочёным обрезом — про рыцарей.
Как бы так выбрать, чтобы и пострелять, и подраться? Да ещё остаться в живых, а то прибьют на первой странице… Дело житейское, но всё равно неприятно.
Размышления прервал радостный крик Николая.
— Нашёл, нашёл! — улыбался тот, подтаскивая и кладя перед главным героем глянцевый переплёт. — Эту я помню, эту читал. Фантастика. Про пришельцев, про лазеры. То, что нужно. Как раз.
Пришлось согласиться.
 
*
 
— База, база, мы теряем пятый сектор! — орал в самое ухо подхриповатый голос. — База, ответь! База, не слышу тебя! Как поняли, база?!
Картинка же появлялась не сразу: на этот раз проникновение в роман происходило не столь мгновенно. Зато Герольд материализовался сразу в скафандре, с лучевым автоматом и по уши в какой-то липкой жижице. Стремясь отстраниться от напиравшего крика, он только сейчас сообразил, что в действительности рядом никого нет, а голос исходит из наушника его шлемофона. Сам же он лежал на боку, на дне широкой траншеи, с недобрым предчувствием наблюдая, как окружающий мир обретает тошнотворную чёткость.
Первое, что бросалось в глаза, была кровь, заливавшая всё вокруг. Непонятно, сколько живых существ потребовалось выпотрошить и выжать, чтобы добиться подобного эффекта, но смотрелось ого как. Здесь же, невдалеке, лежало несколько мёртвых космодесантников. Искромсанные скафандры, разбитые шлемы… По всей видимости, именно они и были ответственны за мясорубку, но где же тогда тела их обескровленных противников?
Ничего не понимая, Герольд с трудом поднялся, сделал пару шагов и невольно ойкнул. Оказывается, всё это время он лежал в зубастой пасти отвратительного чудища. К счастью, чудище было мёртвым, но смотрелось вполне под стать обстановке. Одновременно с его "ойком" умолк и голос в шлемофоне. Некоторое время царила полная тишина: по-видимому, тот человек мог его слышать и сильно удивился, что кто-то ещё остался в живых.
— Говорит сержант Громов. Кто здесь? Выжившие? Боец, доложитесь по форме, — наконец донеслось из наушника.
— Герольд, — нехотя представился Кеша.
На том конце чертыхнулись.
— Какой ещё герольд? Из какого отряда?
— Понятия не имею, — огрызнулся герой. Отчитываться он не любил и вообще его изрядно мутило.
— Ладно, не важно. Доложите боеспособность! — продолжил напирать Громов.
— Тошнит меня. Сейчас блевану.
Наушник снова растеряно замолчал, и у Герольда появилась минутка проползти поглядеть, как там на поверхности. Что он и сделал.
Фантастический мир оказался на редкость невзрачным: ни тебе гор, ни рек… ни покоса. Насколько хватало глаз, в обе стороны от окопа тянулась унылая каменистая плоскость, освещённая фиолетовым солнцем. Лишь в паре мест однообразный ландшафт оживляли невысокие скальные островки, приютившие в расщелинах что-то наподобие сизого кустарника. «Вот вам и экзотика далёких миров. Неужели так весь роман?» — подумал Герольд. Для чего же потребовалось возводить укрепления в чистом поле — оставалось отдельной загадкой.
Вдруг ему показалось, что у одной из скал что-то зашевелилось. Просто ветер? А может, злые пришельцы? В конце концов, он сюда пришёл не загорать, а потому подтянул автомат, прицелился и нажал на гашетку.
Оружие сработало безукоризненно. Лёгкий щелчок — и короткая вспышка сверкнула по направлению к цели. Чёткое попадание, от которого островок заметно качнуло, но ни взрыва, ни долгожданных брызг расплавленного базальта — нет, ничего. Зато теперь Герольду чудилось, что сама скала пришла в движение и начала приближаться.
В недоумении он стрелял ещё и ещё, но ничего не менялось. Заряды били по цели, но та продолжала ползти. Терпеливо, сосредоточенно и прямо к нему. Недоброе предчувствие захолодило поджилки.
— Что за кретин! Немедленно прекратить огонь! — ожил позабытый наушник. — Всем уцелевшим! Срочная эвакуация! Место сбора на ваших радарах — зелёная точка. На всё полчаса. Через полчаса спасательная капсула взлетает. С вами или без вас. Конец связи.
Зелёная точка? Радар? Куда бежать — где спасаться? Вопросы, вопросы… Но сержант больше не отвечал.
И без того перепуганный, Герольд свалился обратно в окоп и заметался между контейнерами. «Радар, где же радар?» — нашёптывал он, шустро переворачивая космическое барахло. Магазины, гранаты, аптечки, какие-то странные шипастые мины, но где же хоть что-нибудь, похожее на радар? Неужели конец?
Последняя мысль лишила и сил, и рассудка. В глазах потемнело и, выронив бластер в очередную кровавую лужу, он облокотился о стену.
«Что это? Я падаю! У меня ноги подкашиваются», — подумал он и упал на спину. Над ним не было ничего уже, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого… без облаков. «Что за чёрт, где облака? — подумал Герольд. — Даже в конце пути никакого успокоения. Да ещё мухи… зелёные… Ну-ка, ты, пшла отсюда!»
Он врезал по колпаку своего шлема, но муха не улетала. Зелёная точка?

Так Иннокентий не бегал ещё ни в одной своей жизни. Матерясь и перепрыгивая через тела погибших бойцов, он нёсся по траншее к заветному зелёному огоньку. «И ведь ни один гад не сказал, как тут всё устроено. Сержант — ладно, но Николай! Сука, ты же читал! И про живые скалы, и про навигацию, встроенную в скафандр… Ох, доберусь — я тебе сделаю. Конечно, если успею».
Позади что-то чавкало и скрежетало, но герой не оборачивался. Скользя на человеческих внутренностях… нет, ему определённо не хотелось знать, что там за спиной.
На взлётную площадку он вывалился вконец обессиленным. Ноги отказывали, запотевший колпак мешал ориентироваться, но дальше ошибиться было нельзя. Серебристое яйцо — заветная капсула, гудела прогреваемыми двигателями. Дотянуться, достать… и вот он — спасительный люк. Ещё открыт, ещё ждёт…
За спиной полыхнуло. Оранжевое зарево на секунду окрасило небосвод, а в следующее мгновение Герольда оторвало от земли и словно мощной рукой зашвырнуло в распахнутое отверстие.

Когда он разжмурился, ничего уже не было. В окно постукивал дождик, горела настольная лампа, и Николай с кружкой чая, с вареньем… Сидит на диванчике — просматривает черновики. Спокойный, добрый… родной. Господи, как хорошо, как здорово жить.
Думая так, Иннокентий поднялся и, поднатужившись, захлопнул проклятую книжку. Ему уже ничего не хотелось: во всём теле царило опустошение и усталость.
— Слушай, ты читал, ты дочитал? Скажи хоть, ради чего всё это было? — с недоверием обратился он к Николаю.
— О, с возвращением, — оживился тот, откладывая бумаги. — Совсем не понравилось?
Герольд скривился.
— Ну, брат, это же боевая фантастика. Откуда в ней смысл? События ради событий. Для удовольствия, для развлечений. Сам же хотел… Или больше не хочется?
— Выпить хочу, — буркнул герой. — Напиши мне про выпивку. Можно даже в запой. Колотит меня — хоть обратно к бабуле с её корвалолом.
— За выпивкой — это к гусарам, — усмехнулся писатель. — Там даже закладка есть. Только, знаешь… давай-ка ты сам. А то не понравится, опять я виноват буду. Скажешь потом, специально подсовываю. Я, между прочим, сразу предупреждал: романы — это романы. Это даже не повести.
Слова прозвучали со спокойной иронией, но Иннокентию всё равно чудился недобрый упрёк. Николай не сводил с него глаз и смотрел пристально, словно испытующе. Словно ждал от героя какого-то перерождения. А может, и нет. А может, ещё чего. Будь прокляты эти авторы: не взгляд — сплошные подводные камни.
 
*
 
Сегодня мало кто знает, что же такое «жжёнка». Звучит, словно из детства, почти как зелёнка. Только горячая. А между тем, «жжёнка» — это одна из разновидностей пунша, в состав которого входят алкоголь, фрукты и жжёный сахар. Как правило, напиток готовится на основе рома, однако возможны и вариации с коньяком. Существенное отличие «жжёнки» от обычного пунша заключается в том, что сахар не засыпается в сосуд с алкоголем, а помещается над ним на решётке, поливается ромом, коньяком или спиртом и поджигается. Дальше он постепенно стекает в сосуд с алкогольной основой и нагревает напиток.
Эти сведения наш герой почерпнул уже в первые пять минут на новом месте. Как раз между первым и вторым стаканами упомянутого напитка. И всё-таки Герольд немного робел. Подспудно ему казалось излишне самонадеянным примазываться к бравым воякам. Гусар — это доблесть, гусар — это храбрость, это задор, это напор… В общем — альфа-самцы. На своём поле, со своими правилами, да и в гости — не приглашали. Но всё обошлось.
Его приняли, как доброго друга. Усадили, налили, окружили вниманием. Как оно там — в восемнадцатом веке? Не куртка, а ментик; не фуражка, а кивер? Смешные такие. И конечно, в трико… простите, в чикчирах. После чикчир он узнал про доломан, про кутас и про султан с репееком. Захмелевшие развеселившиеся вояки настолько искренне радовались негаданному слушателю, что казалось, стоит лишь попросить — продадут любую военную тайну.
— А главная красота — это пуговицы, — гнусавил молодой корнет, демонстрируя начищенные золочёные кругляшки. — Бывают плоские — таких шестьдесят штук на комплект. А бывают как шарики, как бубенцы — этих надобно только тридцать, но они вдвое дороже. По восемь копеек за штуку, ты представляешь? А потерял, оторвал, ну, бывает — покупай за свои!
«Любопытно, что будет дальше?.. — философски размышлял Герольд, опрокидывая очередной стакан. — История возникновения сабли? Как почистить мушкет? Сто тысяч подробностей о лошадях? Да уж… И ничего не поделать — специфика повествования».
От романа к роману он начинал примиряться с бесконечными и, казалось, совершенно бессмысленными подробностям — зудят себе, да и ладно. В конце концов это были всего лишь слова, пустые и ни к чему не обязывающие. Перетерпеть, переждать, перелистнуть… Но вот незадача, сейчас Герольд ощущал не привычное равнодушие, а действительно живой интерес.
Казалось, что может привлечь в простой пуговице — так, безделушка, штаны застегнуть. А с другой стороны — всё это детали целой эпохи. Эпохи героев, эпохи сражений, авантюризма, свобод, куража. Всего того, что так манит любого мальчишку, и юного, и постаревшего. Прикоснуться, почувствовать. Пусть кивер не по размеру, но всё равно не сдержаться — непременно примерить.
Тут он вспомнил о закладке, оставленной Николаем — значит, и он не смог пройти мимо. Случайное совпадение? Может быть, может быть…
И ветер в трубе, и жаркий камин, и где-то, наверное на втором этаже, потрескивает бильярд. И завтра, когда рассветёт, ему уже обещали дать пальнуть из пистолей. Из настоящих! — не из какого-то фэнтезийного бластера. Скорее всего, так бы всё и закончилось — тихо, мирно, на тормозах. Скорее всего. Но вдруг тот самый гусарик, что так проникновенно рассказывал о пуговицах, поднялся и прыснул: «Господа, а поедемте к дамам!»

Загадочная и молчаливая, она вела его за руку холодным пустым коридором. Поворот, ещё поворот… Казалось, они не шагали, а плыли, и только предательский скрип половиц подтачивал впечатление. Ещё слышался смех новых товарищей, но уже совсем далеко, на гране реальности. Хлопнуло шампанское, зазвучали гитарные переборы. Привыкшие к подобным увеселениям, гусары не торопили события.
А вот и комната. Девушка зажгла свечи, и мрак, царивший в спальне, попрятался по углам. Теперь Герольд мог её рассмотреть без солдафонских подначек. Ещё совсем юное, почти детское лицо, светлые кудри, курносенький нос. И взгляд — строгий, но ясный. Чуть с недоверием, чуть с любопытством. Первой мыслью героя было, что девушке нет и пятнадцати, что нужно притормозить… Но, поразмыслив, он рассудил, что на редактуре подобные казусы жёстко вымарывают, а потому отбросил опасения.
— Как звать тебя, милая, — с наигранной непосредственностью поинтересовался Герольд, подходя ближе.
— Наташа, — обронила она и, приподнявшись на носочках, прикоснулась губами к губам героя. Это не походило на поцелуй: девушка не целовала, она словно спрашивала согласия и ожидала ответа. И Герольд ответил.
Он целовал в губы, в шею, в открытые плечи. Чувствуя застенчивое возбуждение, сам распалялся всё больше, становился напористее.
— Ах, мой гусар, — прошептала Наташа. Услышав такое, герой даже хрюкнул от удовольствия и, обняв девушку за невесомый стан, увлёк за собою на простыни.

— Прости, что-то случилось? Что-то не так? — осторожно спросила Наталья. Приподнявшись на локте, девушка уже без напускной робости смотрела Герольду в глаза. Мужчина не ответил, и ей показалось, что тот не понял вопроса. — Просто мы уже пять минут лежим и… и ничего не происходит, — пояснила девушка. — Может, я тебе не понравилась, может, попросить другую?
— Да что ты, конечно понравилась! — изумился герой. — Мы же так целовались, и вот — упали на простыни. Всё как положено. Разве что-то не так?
— Бедненький, — прошептала Наташа сквозь плохо сдерживаемый смех, — я и забыла, что ты из рассказа. Упали на простыни… да ты и с девушкой по-настоящему ни разу не был. — Она уже не могла подавлять рвущееся на свободу веселье, и спальню наполнил девичий смех.
Герольд только и смог, что неопределённо пожать плечами.
— Не бойся, Наташа всё сделает, — игриво подмигнула девушка, и герой почувствовал, как с него стаскивают штаны.
Смущённый, он тяжело запыхтел и начал покрываться испариной. В висках забили колокола, хмеля как не бывало. Неужели она...
За штанами последовали трусы, а после… Две ласковых шаловливых ладошки скользнули по открывшимся бёдрам, защекотали яички, а горячие губы, только что отвечавшие на поцелуй, тепло обняли головку набухавшего пениса.
— Мамочки! — пискнул герой и как был, неглиже, бросился прочь. Ноги его подкашивались, лицо кривило от ужаса и стыда.
 
*
 
— А что, мне понравилось, — заметил писатель. — Живенько так, креативненько.
— Что креативненько?! — трясясь от негодования, вертелся Иннокентий. Взлохмаченный, с залитым багрянцем лицом, сейчас он более всего походил на диатезного пацанёнка. — Понравилось ему… Что? Смотреть, как меня… как я… и в пенис целуют? Может, и мне её в жо… ох, ё… Иди, сам попробуй!
— А вроде ничего так… даже забавно. Страстная сцена — украшение любого романа. Да ещё с юмором — читателю нравится. Особенно женщинам.
— Даже не думай! Не смей! Если все прочита… О господи, стыд-то какой. Позор, клеймо на всю жизнь. А если у меня жена когда будет? А дети? И они… а я там это… и без штанов… Ну нет, ты не посмеешь. Ладно — просто. Просто — ещё ничего. Но зачем, вот… вот так? — слов не хватало, и он попробовал изобразить свои мысли руками. — Там же… сплошные подробности. И девочка эта… Такая юная, такая… У неё паспорт-то есть?
— Кеш, да расслабься, есть у неё всё. Опять не веришь? Глянь в аннотации, когда писалось. Ей больше ста лет. Кстати, возьми на заметку, как сохранить вечную молодость. А то разгунделся, блин. Поп на печи.
— Ладно, всё так, всё так. Сейчас успокоюсь, — пообещал Иннокентий, утирая вспотевший лоб. — Только скажи, что не будешь писать. И всё, и забыли.
— Вообще, я уже написал, — почесал в затылке Николай.
— Как написал? Целый роман? — На главного героя было жалко смотреть.
— Ну… не роман — роман как-нибудь в другой раз. Пока только рассказ. Пойду, до редактора прогуляюсь — вдруг на этот раз повезёт. Ещё не забыл: ты им понравился?
Поэзия

 
Лешуков Александр
 
Мелодия №26. Безнадёжная

Кот бредит волей.
Он бросается за дверь,
Как только отвлечёшься на секунду,
И выбегает в сумрачный подъезд
Голубоватой молнией, ликуя…
 
Вот только, как всегда, подъезд закрыт —
Кот бредит волей, рвётся на свободу,
Но в это время подбегаешь ты
И заключаешь тигра в клетку снова…
 
Тигр только твой. Ты можешь быть собой.
Ласкать за ухом, гладить нежно брюшко,
А кот печально смотрит за окно,
Вдыхая смрад каменноликих джунглей…
 
Клоун

И смолкнет зал, отравленный сомненьем,
Шрапнелью розы полетят на сцену,
Усталый клоун, сгорбившись от света,
Уйдёт в кулис покойное забвенье.
 
Гримёрки клеть давно уж стала домом.
Привычно скрипнет кресло на рессорах
И зеркало беззубо улыбнётся
Тому, кто не привык играть героя.
 
Рукой уверенной стирая грим и слёзы,
Стараясь скрыть болезненность и старость,
Усталый клоун перед зеркалом смеётся
Назло убожеству и холодности зала.

 

 
Nakedloft 

Игра света
 
Это света игра...
Силуэт, что так долго манил — некий "брокенский призрак", описанный в множестве книжек.
Воспевая его, сколько б ты не истратил чернил — он не станет, увы, ни теплее, ни чётче, ни ближе.
 
Это просто мираж...
Это "глория", что в облаках, чей-то образ влекущий рисует тебе филигранно.
Потянись, коль захочешь коснуться его, но рука — ощутит на себе лишь холодную сырость тумана.
 
Это "фата-моргана"...
Сплетеньем лучей и теней, анонимно, бесплотно является снова и снова.
Без неё жить не просто, но с ней — тяжелее вдвойне. Давит груз недомолвок и тайн, и всего наносного.
 
Это «глюк» виртуальный из фоток и слов, до утра...
Хоть, в него окунаясь, совсем забываешь об этом. Это словно наркотик! Дифракция. Света игра…
Потому и бегу от игры с милым именем Света....

 
 
Irony 

Мы когда-нибудь станем свободными
 
Мы когда-нибудь станем свободными
От пустых разговоров и встреч:
Запуская мечты-беспилотники,
Контролируя нервы и речь.
 
Мы когда-нибудь выведем грамотно
На страницах ментальности суть,
Чтоб бесспорна была приснопамятна
И правдива ещё как-нибудь.
 
Мы когда-нибудь справимся с вызовом,
Чтоб не мчаться, сломя головы,
За рублем и режимом безвизовым,
По мозолям души болевым.
 
Мы когда-нибудь встретимся "чаянно",
Мы когда-нибудь "гаданно" встретимся.
Чтоб сказать так давно не случайные...
И отчаянно так… рассекретимся.

 

 
Проза. Реализм. Зауэр Ирина. Доза эха

 
 
Даль:Интересно, МИг сможет это закончить?
ГП:Надо спрашивать захочет ли. Вдруг исчезнет причина продолжать? Или автор разочаруется, решит, что не выходит, и бросит. «Осень показывает разницу между желаемым и действительным». Вот эта самая разница может убить желание писать.
Даль:Если инфа в профиле не врет, МИгу тридцать семь. Давно бы бросил, если бы хотел.
ГП:Наверное. Но активные читатели криками «проду-проду» достанут любимого автора хоть откуда.
Даль:Ты бы точно попробовал.
Из переписки на литфоруме «Три звезды».
 
Дом выглядел многообещающе. Не слишком большой и не разрушенный. Игорь обошел его за сорок минут, продираясь через заросли полыни, рискуя сломать ногу, попав в невидимую под травой яму или наступить на арматуру. Но пронесло. Только пару раз споткнулся и выронил бутылку минералки, без которой не пускался ни в одно путешествие.
Старая двухэтажка обещаний не обманула ни в чем. Шершавые стены пахли не плесенью, а побелкой, едва уловимо, прохладно. Единственная надпись оказалась цитатой из Пушкина. Дверь открылась с тем скрипом, что похож на приветствие старого друга. Открылась и впустила в затененную прохладу старого дома, тихого и пустого, как голова фарфоровой куклы.
Три шага вперед и единственный взгляд налево, в сторону двери, ведущей в подвал. Игорь не спускался в подземную часть дома; подвал — почти ад, никогда не знаешь, выберешься оттуда или нет. Короткая, в четыре ступени, лестница на площадку первого этажа. Тут запах был другой — полынь. Именно здесь, не снаружи. Дом сделал однажды вдох, втянув в себя горечь травы, и уже не захотел с нею расставаться. Или, может, он забрал у полыни ее горечь в благодарность за защиту подступов.
На площадке были двери четырех квартир, на одной даже номер, кое-где блестевшая необлезшей позолотой цифра «3». Приглашение посетить первой именно эту квартиру. Игорь принял его и толкнул дверь.
Впитавшая в себя годы одиночества или сырость многочисленных дождей, она оказалась на удивление тяжелой. За дверью был длинный коридор, и сразу за порогом — прямоугольная крышка подпола с вржавевшим в дерево кольцом. Игорь осторожно, по стенке, обошел крышку. Доски чуть прогибались, но казались более-менее надежной опорой, хотя, конечно, он рисковал все равно.
Левый дверной проем вел на кухню. Игорь прошел дальше. Он не любил кухни, они почему-то всегда оказывались самыми неуютными и захламленными. Потом был зал, удивительно большой, пустой и гулкий. Гость немного постоял в дверях, шагнул, еще не рассматривая пристально эту комнату-находку, а только отмечая про себя запаутиненные стены, цветастую раскраску плесени, похожую на авангардный арт в желто-синих тонах — море под луной? небо иного мира? — и пыльные окна. Чей-то финал, который он может превратить в горчащее, как полынь, начало.
Игорь побродил, стараясь не наступать на оставленные хозяевами предметы — игрушки, несколько книг, какую-то банку, пачку газет, и неопределенный хлам — прогулялся от двери к окну и обратно, вернулся, стер часть пыли со стекла и заглянул наружу через прореху оконного бытия. Он не ждал увидеть другой мир. Хватило и полыни. Она покачивалась на ветру, и отсюда было хорошо слышно, как стрекочут оголтелые летние кузнечики. Если лечь в траву, звон оглушает. А здесь можно представить, что эти звуки издает сам дом.
Игорь протянул руку, взял из пачки несколько газет, перевернул чистой стороной, бросил на пол, подняв пыль. Пыль была нужна, ее запах примешивался к полыни, уже кружившей голову, делал ясными звучавшие в голове слова. Он поставил на пол минералку, достал из кармана маленький диктофон и начал говорить.
 
« — И зачем ты пришел? — спросила Ведьма, совсем не похожая на ведьму.
— Я ищу выход, — ответил Негерой.
— Выход из ада? — казалось, хозяйка хижины удивилась. — Но зачем? Разве тут тебе плохо?
— Конечно. Это же ад.
— А! — догадалась Ведьма, и наконец перестала крутить веретено. — Ты из тех, кому тесно в самом большом дворце, если его называют клеткой. Ну что же, иди, ищи.
— Я думал, ты мне поможешь, — признался Негерой.
— О нет. Чтобы тебе помочь, я должна стать как ты. Захотеть этого выхода. Тогда я увижу его. Но мне и так хорошо.
— Жаль, — вздохнул Негерой.
Веретено приковывало его взгляд. Оно продолжало вертеться на полу и тихо шелестело — в этом шелесте ему слышалось «я знаю! спроси меня!». Но он не отважился спросить, потому что был всего лишь гостем.
— Цыц! — прикрикнула Ведьма, и веретено упало на пол, перестав крутиться. — Не жалей о том, кому хорошо. Пусть даже это не такое хорошо, какого желал бы ему ты. С выходом я помочь не могу. Но если хочешь, предостерегу тебя. Выход — это только один соблазн, но на твоем пути их встанет еще много. И это вовсе не вкусная пища, красивая одежда или золото — это все чепуховые соблазны. Вот они где, — она сжала руку в кулак, — разожми пальцы — видишь их на ладони, сожми — и уже нет ничего. Настоящий соблазн — искушение сделать добро тому, кто не просит об этом, искушение пожалеть другого, соблазн узнавать новое… Иногда — соблазн творения ради самого творения. Постарайся противостоять им всегда, и помни мои слова.
— Я буду помнить, — пообещал Негерой.
Хозяйка посмотрела на него с легким недоверием, но кивнула и щелкнула пальцами — веретено снова запрыгало по полу, наматывая на себя едва заметную, тонкую как волос, нить».
 
Рубашку, джинсы и даже куртку он отправил в стиралку раньше, чем вернулась Аська. Одежда после прогулки на Малоэтажку, к старым домам, начинала пахнуть прелью только в квартире. Ни по пути домой, ни в маршрутке никакого запаха не было и в помине. Во всяком случае, пассажиры автобуса не морщились и не спешили сесть или встать подальше. Игорь считал этот запах чем-то вроде обиды старого дома, которую невольно приносил с собой, и которая просыпалась, оттаивала в обжитой людной квартире.
Запустив цикл стирки, он сел за комп набивать текст, сохраненный в диктофоне, и почти закончил, когда пришла с работы сестра. Ему повезло или не повезло, как сказать — она пришла не одна, а с очередным бугаем. Слава богу, в четырехкомнатной хате у каждого из двух хозяев были свои комнаты, и встречаться с новым избранником Игорю было не обязательно. По той же причине он не возражал против визитов аськиных мужчин. А и толку было возражать, если квартира их общая? Своих девушек Игорь приводил только в отсутствие Аськи, предпочитая встречаться на их территории, и давно мечтал о своем угле, предлагая разделиться и разъехаться. Аська почему-то не соглашалась, приводя аргументы типа «трудно найти две квартиры, чтобы устроили и меня, и тебя» или «нет денег на переезд». И все оставалось как есть. Сестра готовила на двоих, но продукты покупал он. Стирали для себя каждый. Уборку он сестре не доверял, да и некогда ей было с ее пятидневкой в железнодорожной бухгалтерии.Игорь ломал спину на приходящем в упадок заводе. Впрочем, уже не ломал — работы делалось все меньше, и можно было вволю торчать в интернете или сочинять продолжение «Пути из».
Но не всегда выходило. Сочинялось ему исключительно в старых пустых домах или после них. Второй его мечтой была эта — пожить немного в таком доме — но мечта несбыточная. Не бомж он, в конце концов. И потом почти все дома рано или поздно посещались бомжами и наркоманами, и можно было нарваться. Существовала и третья причина.
Что до везения, то сестра не стала сегодня приставать к Игорю с «когда найдешь другую работу, некоторые тысячи получают». Заглянула в комнату, поинтересовалась, ел ли он — как у мелкого, хотя старшим был именно он — и исчезла.
Но ненадолго.
Игорь как раз вычистил текст и забросил на форум «Трех звезд», когда в дверь его комнаты постучали. Он повернулся в компьютерном кресле, синем, в ореолах разноцветных галактик, и выдал первое, что в голову пришло:
— Входите, если уверены!
Именно так приветствовала Негероя Ведьма.
Гости были уверены и вошли. Аська и, да, очередной бугай, правда, чуть менее бугаистый чем обычно. Мускулы не бычились, и рожа не казалась сразу поперек себя шире. Но что-то в его относительно интеллигентном лице и приземистой, словно приземленной фигуре говорило — не верь. Игорь разгадал бы эту загадку, если бы дали время. Но бугай задвигался и заговорил, а двигающийся и говорящий бугай — это не то же самое, что молчащий и неподвижный.
— Привет. Я Миша. А ты, значит, Игорь? Пошли с нами посидим, чего тут один-то.
Слава богу, не назвал Игорьком или Игорешей, и хвала ему же, не предложил стопарик. После первого гостя, сделавшего и первое, и второе, Игорь закатил Аське грандиозный скандал.
Сестра, словно решив напомнить о своем существовании, сказала:
— Миша химик. Работает на том новом предприятии. Ну, ты знаешь.
Игорь знал, и считал, что городу для полного счастья не хватало как раз химического «предприятия», а еще чего-то радиоактивного, но сестра была уверена, что именно оно поможет городу продержаться в эпоху вечных кризисов. И убедить ее в том, что вечно держаться не может никто, он так и не смог.
Игорь вяло улыбнулся новому ухажеру и ответил, даже не вставая с кресла:
— Некогда мне, извините.
— Работа? — без особого интереса спросил бугай Миша.
— Работа, — скучным голосом ответил хозяин комнаты, намекая, что гостям пора откланяться.
Гости намек поняли.
Пока длилось полузнакомство, не нужное никому, на «Трех звездах» под продолжением его повести уже появился комментарий ГП, чей ник расшифровывался как «Говорящий правду»: «Давно хочу спросить, что ты куришь, чтобы такое писать. В хорошем смысле «такое». Вроде ерунда, а не оторвешься. Даже снилось пару раз». «Дома́ я курю», — посмеиваясь, написал Игорь. В ответ минут через пять пришло «не понял...» «Старые дома, объяснил он. — В них много всего. Нет, не вещи, мародерством не занимаюсь. Когда люди уходят, в доме всегда остается… эхо почти возможного. Оно проходит через тебя, оставляет след. Этот след я и записываю».
Ответа не было долго, пару часов. Игорь знал, что ГП — оператор чего-то там, и порой не может отвлекаться. «Ты там поосторожней с дозой эха, не переборщи, ага? Мне нравится твоя история, но хочу дочитать до конца». «Я уже переборщил один раз, когда посетил два дома за два дня. Тогда и начал писать… В автобусе понял, что мне плохо, а может быть хорошо. Вышел, нашел пустую лавку и наговорил себе на телефон какой-то текст» «Первый кусок про Негероя?» — спросил собеседник. «Нет, нулевой. Тот текст я стер потом, когда прослушал. Но кое-что осталось — имя персонажа и то, что он путешествует по аду… И я обязательно закончу, так или иначе».
 
«На что похож ад? В том то и дело, что на все. Тут есть пустыни и леса, дороги и замки. Есть книги с ложью и истиной. Есть песни о ненависти и любви. Но в аду не всегда можно отличить одно от другого. Люди сначала удивляются, когда что-то не исполняет их ожиданий, потом злятся, а после привыкают и перестают разбираться, что есть что, ведь на это требуется время, а его можно занять куда как интереснее. И может, все пустыни, леса и дороги на самом деле одна равнина и гора. Может, вся ложь похожа, и все истины об одном. Да и песни… Особенно песни, ведь и слова, и музыку каждый слышит по-своему.
Порой хватает и разночтения одного единственного слова. Вот, например, осень. Желтая листва? Смерть деревьев? Тоска по ушедшему лету? Грязь и скверные дороги? Падающие звезды? Негерой год от года менял свой ответ. Сегодня он был таким: когда отдашь почти все и начинаешь жалеть остатка — это осень. А еще — осень показывает разницу между желаемым и действительным, настоящим и мнимым, и разница эта становится все больше и больше с каждой новой осенью.
Но он все еще искал не осень, а выход из ада. И потому, что не хотел жить в нем, и от того, что мечтал увидеть какая осень там, за его пределом».
 
* * *
Обычно дома хватало на неделю, много — на две. От впечатлений, красок, звуков и запахов квартиры номер три, пения цикад в нагретой летним солнцем полыни и сине-желтых картин на стене Игорь свободно писал продолжения истории целый месяц. Не каждый день, но через день — садился и отстукивал несколько строк, и эти несколько тянули за собой еще, еще… История продолжалась, Негерой искал и находил какие-то выходы, но все это оказывались не те. Игорь был увлечен, он писал и на работе и настолько уплывал в свой мир, что вполне мог ответить на заданный по телефону вопрос, не оставляли ли ему запасные ключи — «А разве у ада есть ключи?» Он даже прочел сестре, знавшей об увлечении и не одобрявшей его, один сомнительный абзац, с целью узнать, как звучит. Аська фыркнула, обозвала писакой и намекнула снова, что пора менять работу на более оплачиваемую. Вот некоторые умеют устроиться, например Миша… Но до Миши Игорю дела не было никакого — как сестре до его сказки. Менять работу он не хотел — из-за возможности заниматься там любимым делом и своего неверия, что найдет что-то лучше в городке с идущей на дно промышленностью. Что вообще хоть что-то найдет.
Слова выливались на бумагу, а потом на форум «Трех звезд» — ведь он обещал ГП закончить. Были и другие читатели. Когда полгода назад Игорь опубликовал первый кусок и тут же получил несколько комментариев, то удивился и подумал, что люди просто ошиблись. Сразу после того, как он превращал мысли в слова, записанная часть истории тускнела, переставала казаться интересной. Как старые дома, которые он уже посетил. Потом Игорь понял — для читателей истории новы. И даже для него самого слова могли вспыхнуть снова, через неделю или месяц заискриться красками, зазвучать музыкой. Но писал он все же не ради этого — просто не хотелось, чтобы эхо домов, подаренные ими щемящее настроение и вдохновение исчезли бесследно. Они делались частью «Пути из», хотя сами дома Игорь в свою историю не вставлял никогда.
 
* * *
Игорь гонял бильярд на компе — запас вдохновения окончательно иссяк вчера — когда сзади кто-то откашлялся, обращая на себя внимание хозяина комнаты. Он обернулся, встретился взглядом со стоявшим в дверях Мишей-химиком. Новый друг сестры, пришедший за полчаса до ее возвращения с работы и впущенный подождать в компании телевизора, долго так не просидел. Кажется, он принял взгляд за разрешение войти, потому что переступил порог и приблизился к столу. Оценил взглядом занятие Игоря, едва заметно улыбнулся — по-детски пухлые губы на квадратном лице выглядели странно.
— Может, пойдем, посидим? — второй раз за месяц предложил он.
Игорю совершенно не хотелось общаться с человеком, который сегодня здесь, а завтра Аська может с ним разругаться, прогнать и привести другого бугая. Негерой вот так же встречался и расставался с незнакомцами, но ему, по крайней мере, было о чем с ними говорить. А о чем его автору беседовать с Мишей-химиком?
— Я хочу на твоей сестре жениться, — не дождавшись ответа, продолжил гость. — Ты же не против?
Игорь обомлел. Может, хахали сестры и предлагали ей замуж, но ни один из них не спрашивал его согласия. Сложно было представить, что такое может случиться.
Словно заметив что-то на его лице, Миша кивнул:
— Всегда мечтал жениться на хорошей девушке. А твоя сестра — хорошая девушка, ты же с этим спорить не будешь?
Игорь вообще не собирался ни с чем спорить.
— Ну, женись, — сказал он.
Потом вдруг понял, к чему это ведет. Семья, дети, общая квартира. Спросил:
— А жить где будете? У тебя?
— У меня негде. Я иногородний с работой по контракту, в общаге живу.
При таком положении дел было удивительно, как Миша-химик не кантуется постоянно в их хате. Хотя Аська не одобряла такого и предпочитала друзей приходящих-уходящих. Игорь подумал и встал с кресла.
— Ладно, пошли посидим.
На кухне уже был заварен чай, бугай по-хозяйски налил Игорю и себе и без обиняков сообщил:
— Когда мы поженимся, лучше квартиру разменять. Не будешь против?
— Буду за, — честно сказал Игорь, хотя слова «химика» почему-то не нравились. Ситуация сама по себе была недвусмысленная: иногородний нашел девушку с квартирой и спешил на ней жениться. Но это дело Аськи, а не его.
— Только ты сильно не придирайся, когда будем размен искать. Ася говорила, что больно много хочешь. И та не по тебе, и эта не так…
У Игоря поползли вверх брови.
— Сестра тебе такое говорила? А не сказала, что это она постоянно отказывается от обмена по каким-то надуманным причинам?
— Ай, да ладно. Ты же знаешь женщин, у них вечно настроение меняется. Но мы-то мужики, у нас все четко… Значит, договорились?
Игорь начал понимать, почему ему так не нравится именно этот сестрин «бугай». Слышит только себя. И что ему ни скажи, гнет свою линию. Остальные друзья Аськи были скромнее. Сделав первый и единственный глоток из чашки, он поднялся. Бросил:
— Там поглядим, — и пошел к себе.
Но не дошел. Услышал лязг открываемого дверного замка, кивком поздоровался с вернувшейся с работы Аськой, пропустил ее в квартиру, и, сунув в карман ключи с коридорного столика, вышел вон. Его ждал дом.
 
Квартира номер один не показалась чем-то особенным; может, проникнуться эхом мешало напряжение после разговора с «химиком». Хлама тут было больше, а вход в большой зал почти наглухо перегораживал шкаф с виньетками на створках. Игорь долго рассматривал его, водил пальцами по оставшимся гладким завиткам полированного дерева. Постепенно стало отпускать. Аська порядочная стерва, но он знал это и раньше. Она заслуживает приспособленца, вроде Миши, в мужья. И все на этом.
Игорь протиснулся мимо шкафа в комнату. Тут сохранился линолеум со странным рисунком, расположенными так и эдак спиралями. Обои на стенах не подходили к рисунку линолеума — клеточки с цветочками, а потолок выгибался горбом. Игорь стал ногами сдвигать вещи на полу к стенам, и, в конце концов, освободил почти весь пол. Кажется, спирали не повторялись, и это было удивительно. Он походил вдоль завитков и поперек них, ощущая едва ли не кожей четкий ритм рисунка и напряжение готовых вырваться слов. Но чего-то не хватало пока. Может быть, воздуха. Запах в комнате стоял обычный, никакой полыни — пыль и необжитость, вдохи и выдохи старых вещей, едва заметная прогорклость памяти. В этой квартире все просто доживало оставшееся, кроме спиралей на полу.
Игорь приоткрыл створку окна, прислонился к подоконнику и достал диктофон.
 
«Гадальная фея скользила по спиралям, искусно вырезанным на гладком полу Пещеры Вопросов и Ответов. Легко-легко, словно играя. И сначала Негерой мог просто любоваться ее танцем, а потом танец стал делаться все напряженнее, все хаотичнее… Кажется, фея не могла выбрать, двигаться вдоль спиралей или поперек них, подниматься от нижнего завитка к верхнему или наоборот. И, в конце концов, она остановилась с несчастным лицом и опущенными крыльями.
— Я не могу ответить на твой вопрос, — сказала она. — По крайней мере, на тот, с которым ты пришел. Но можешь задать другой.
Негерой подумал и начал говорить. Он еще не знал, каким будет новый вопрос, но старался найти его среди своих мыслей:
— Я хотел бы отыскать выход из ада, если он есть. Но может быть, сначала надо найти какой-то другой. В аду вообще существуют выходы?
— Конечно, — сказала фея. — Вот, например, чтобы стать собой, надо сначала выйти из себя. Есть еще один — выйти к кому-то навстречу. Так делаю я, когда танцую для ответа — подхожу как можно ближе к тому, кто задал вопрос. Ну и конечно есть такой выход, как смерть.
— Не слушай ее, — вдруг сказал кто-то сзади. — Соврет и не заметит.
Негерой повернулся и увидел человека с неприятным капризным лицом.
— Из ада можно выйти только в другой ад, — продолжил незнакомец. — Неизвестно, каким он будет. Но этот — не такое уж плохое место. Даже хорошее, для тех, кто умеет устроиться. Вот, например, если эта фея не отвечает на вопрос, то надо всего лишь найти другие слова для того же самого или повторять вопрос снова и снова, пока ей не надоест упрямиться. Или…
— Хватит, я понял, — кивнул Негерой. Он встречал на пути немало таких, и знал — разговаривать с ними нет смысла.
— Ну, как хочешь, — сказал незваный гость. — Но помни — все, что выше, можно использовать, и все, что ниже тебя — тоже, просто надо встать на его уровень...
В этот момент он, кажется, надоел фее. Она топнула ножкой, издала пронзительный визг — и говорливого словно сдуло. Когда Негерой вышел из пещеры, так и не найдя ни ответа, ни вопроса, возле нее никого не было».
 
«А хорошо» — написал ГП на очередной кусок истории на форуме. Игорь полушутя-полусерьезно ответил: «А то. Принял хорошую дозу». «Только мне этот твой незваный гость как-то не очень, — признался собеседник минут через пять. — Некоторые люди стоят истории, а некоторые нет. Этот точно не стоит». «Так вписался уже!» «К сожалению, — прокомментировал ГП. — У тебя там ничего не случилось? Ощущение, что у гостя есть прототип». Игорь удивился прозорливости читателя, и не решился врать: «Есть, к сожалению».
Это самое «к сожалению» битый час сидело в соседней комнате и что-то бурно обсуждало с Аськой под телевизор.
ГП отшутился и не стал поддерживать тему. Но, обновляя форум, Игорь увидел мигающую «лампочку» нового личного сообщения. Оказалось — оно тоже от Говорящего Правду.
«Опять же, давно хотел спросить… А почему у тебя ник такой, МИг? Любишь старые самолеты или поддерживаешь в себе веру в мгновенность всего сущего? Или это все же аббревиатура?»
Игорь подумал и снова решил сказать правду — кому и говорить ее, как не человеку с таким никнеймом? «С самолетами ты промахнулся. Бренность сущего… иногда именно так и ощущаю. Но вообще да, МИг — Мелитопольский Игорь». «Ого. Настоящая писательская фамилия!» — ответил ГП. «Да? А сестра фамилию ненавидит, говорит, что деревенская…» — «Вот прославишься ты, и сразу полюбит эту самую деревенскую…»
Потом разговор пошел о литературе, и добрых полтора часа они обсуждали проблему экранизаций известных книг и того, почему одним и тем же произведениям или страшно везет на хороших режиссеров, или наоборот.
Совершенно успокоенный и даже расслабленный, Игорь вышел на кухню за бутербродами или еще чем съестным, которое собирался привычно уволочь к себе в комнату к ноутбуку. Но пока накладывал сыр на хлеб, колбасу на сыр, и сверху поливал кетчупом, ощутил взгляд в спину. Оглянулся — в дверях стояла Аська с планшетником в руках.
— В июле мы подадим заявление. Пора подумать о размене.
— Пора так пора, — все еще благодушно согласился Игорь.
Сестра тотчас сунула ему под нос планшет:
— Посмотри, там много хороших вариантов.
Игорь тщательно, а значит, медленно, вытер жирные руки, ощущая почему-то острое нежелание брать миникомп. Но пришлось — и брать, и смотреть список со ссылками. Вариантов и правда было много, но хорошими он их не назвал бы — потому что все выданы были по запросу в Яндексе «размен четырехкомнатной квартиры на одно— и трехкомнатную». Игорь очень долго не возвращал сестре планшет, пытаясь поверить, что, в самом деле, видит то, что видит. Он почти знал, что будет некрасиво, но не подозревал, что настолько.
— Не пойдет, — произнес Игорь, наконец, кладя миникомп на стол.
— Почему? — спросил Миша, возникая за спиной сестры. Спросил так, словно имел на это какое-то право.
Игорь проигнорировал, он вообще не собирался с ним разговаривать. «Химик» был для него никем, никем и останется, живущий в каком-то собственном, отдельном мире или аду. Поняв, что ответа не дождаться, сестра повторила вопрос:
— Почему?
— Потому что или поровну, или никак. С какой стати мне одну, а вам три?
— Мы поженимся, и у нас могут родиться дети!
— Я тоже могу жениться, — заметил Игорь, почти не веря, что аргумент примут.
— Так не женился ж пока, — заметил с усмешкой Миша.
— Так и вы пока не нарожали, — позволил себе съязвить Игорь.
Сестра вспыхнула:
— А других вариантов не будет!
— Вот и я о том же. Или два-два, или никак, — он налил чаю в большую кружку, уложил бутеры на тарелку и ушел к себе.
И только там его начало трясти. Игорь поставил еду на стол и постарался успокоиться. Мантра «Аська дура, но она ничего не сделает без моего согласия» не помогла. Помогло медленное, мерное пережевывание бутербродов и вкусный несладкий чай. Но как только ушел, хлопнув входной дверью, Миша-химик, к нему в комнату ворвалась сестра.
— Ты дурак! — выкрикнула она с порога. — Ничего не понимаешь! Мне нужна эта квартира.
— Квартира всем нужна, — согласился он, стараясь держать себя в руках.
Аська подошла и ткнула его кулаком в плечо.
— Теперь сила не на твоей стороне! На что ты надеешься?
— Какая еще сила? — удивился Игорь. Это были не Аськины слова, она сказала бы «фиг ты меня остановишь!», но не так. — Я что, когда-то мешал тебе жить, как хочешь?
— Так и я тебе не мешала шляться по развалинам! Шел бы и жил там! Я лет десять мечтаю от тебя отвязаться и не нюхать плесень! Ты сам как плесень — приставучий и противный!
Больше слов не нашлось, и сестра вылетела вон, так шарахнув дверью, что монитор на столе закачался.
Игорь посидел немного в тишине, звеневшей в ушах нехорошим звоном, а потом как прорвало — он открыл документ с «Путем из» и начал писать… И с каждым словом и предложением все больше погружался в какую-то тьму. Это не пугало, наоборот — хотелось дойти до края этой тьмы, исчерпать, дослушать до конца внезапное эхо и посмотреть, что будет.
 
«Негерой едва сумел прорубить себе проход к замку… вернее, тому, что от него осталось — беспорядочному нагромождению высоких башен, низких галерей, и пересекающихся, почти переплетающихся лестниц, протянувшихся от одной башни к другой. Деревянные части успели прогнить, а витражные окна были разбиты то ли людьми, то ли гневом стихий. Но чем ближе подходил Негерой, тем больше признаков заброшенности исчезало, истаивало, словно мираж. Окна делались целыми, просевшие лестницы и галереи выравнивались, и зарослей у самого замка оказалось гораздо меньше. Именно в таком, открывающемся или понятном не сразу доме, мог жить бог всегда, говорящий правду, которой никто не верит.
Внутри оказалось то же, что в обычном замке. Темнота — хотя снаружи был день — и мерцающие звезды тут и там, плывущие по морю темноты. Из звездных сумерек медленно выступило лицо бога. Негерой поклонился и сел на пол — он очень устал в пути и надеялся хоть немного отдохнуть. Бог не разгневался, кажется, ему наоборот, стало любопытно. Сотканное из звезд лицо приблизилось.
— У тебя тоже есть червоточина в сердце, — сказал бог с сожалением. — И не одна.
— Я знаю, — согласился гость без особой печали.
— Знаешь? Откуда? Жизнь дала достаточно испытаний, чтобы ты смог понять свою слабость? Но тогда ты понял и свою силу, и тебе не нужен бог и его правда.
— Мне нужен выход, — ответил Негерой. — И я надеялся, что он — в правде.
— Иногда, — согласился бог, медленно отплывая назад. Звезды, слагавшие его лицо, одна за другой отделялись и улетали. — Но у каждого своя правда, и приходится мириться с этим, даже если не хочешь. И сила всегда на стороне этой маленькой личной правды. Вот какой это выход — пожертвовать своей ради другого. Позволить протащить себя через игольное ушко чужой правды.
— Но почему? — вскликнул Негерой, вскакивая на ноги. — Почему приходится терпеть и мириться?
— Потому что сила ценится больше правды. Но возьми себя в руки, иначе ад возьмет тебя, а этого ты, мне кажется, не хочешь.
Последние звезды из лица бога отлетели прочь, стали частью мерцавших во тьме созвездий. Но голос еще звучал:
— Каждый создает мир и правду по себе. Если уверен, что эти — чужие тебе, просто создай свои. Может, в твоем мире все будет иначе, и не придется мириться и терпеть. Но уйдя отсюда, помни — вернуться уже не сможешь никогда».
 
* * *
Ему действительно пришлось смириться и принять Аську такой, какая она есть. Даже не сегодня, а давно. Наивность Игоря, позволявшая верить, что сестра не способна на совсем уж подлость, была проблемой Игоря, а не кого-то еще. Он обдумывал это, готовился к новым сюрпризам, но за целую неделю Аська больше ни разу не заговорила про обмен. Игорь почти поверил, что сестра одумалась, и поняла, что неправа.
Миша-химик не исчез, как исчез бы всякий, поняв, что отдельная квартира ему не светит. Он даже приходил чаще. Возможно, так лучше — Аська быстро привыкнет, потом кавалер ей надоест, а надоев — получит отставку.
Очередную квартиру в старом доме Игорь шел исследовать с легким сердцем. Но она, носившая когда-то номер два, не принесла находок, да и не могла. Когда он открывал дверь, петли лопнули и тяжелая створка едва не упала исследователю на ногу. Пришлось поставить ее к стене. Настроение сразу испортилось — Игорь очень не любил ломать. Заглянув в коридор, он увидел дыру в полу — крышка подпола прогнила и провалилась, а может, хозяева, уезжая, оставили ее открытой. Дышащий сыростью подпол скалился обломками досок, словно издеваясь. Пришлось отступить.
На площадке оставалась еще одна квартира, четвертая. Игорь решил посмотреть ее. Четверка производила впечатление обнаженной или ограбленной — без обоев, фэнтезийных рисунков плесени и линолеума. Нашлась только старая люстра, с длинными пластмассовыми висюльками, редкими, как зубы старика, но казавшимися от этого только острее и опасней. Они нависали, выбирая момент упасть, как сосульки с карниза — остриями вниз. Игорь старательно обошел место возможного падения.
Где-то капала вода с очень красивым и нежным звуком — «тьюньк, тьюньк». Во второй комнате, спальне, он увидел старинную панцирную кровать, изрядно продавленную, немую и печальную, и не стал заходить, а свернул к кухне.
Там, на окне, полыхала невероятно разросшаяся ярко-алая герань. Цвет ударил по глазам, заставил зажмуриться, а потом, снова посмотрев на нее, Игорь ощутил странное чувство — восхищение, горечь, восторг и печаль. Все сразу. Капало именно тут — с потолка. В центре комнаты была небольшая лужица и очередная тьюнкнувшая капля сначала ложилась на ее поверхность блестящим шариком, существовавшим секунду, прежде чем раствориться в общей массе воды. Это было красиво. Это было… правильно. Как рождение, когда человек приходит вовсе не для того, чтобы стать одним из многих, когда он еще имеет свою особенную форму, теряемую с годами. И как эта герань, забытая или оставленная нарочно умирать, но выжившая — благодаря капавшей с потолка воде, попадавшей и в цветочный горшок. Олицетворение упрямства, воли жить, Судьбы и слепого случая. Кто-то наверху не закрыл кран, или там прохудилась крыша, куда поливали дожди, или что-то еще. Результат один. Герань показалась Игорю символом, подходящим для Негероя. Тот так же упрямо и слепо ищет выход из ада. «Надо будет забрать цветок, когда закончу тут» — подумал Игорь. Если цветок мог мечтать, то, наверное, хотел обратно к людям. Или нет? Может, ему и здесь было хорошо. Разве что зимой… Но, видимо, коммунальщики поленились или забыли отключить отопление в заброшенном доме, или этого просто нельзя было сделать по одной из тысячи банальных причин.
Игорь подался назад, в коридор, нашел какой-то чурбан и, сев на него, начал диктовать, не отпуская взглядом цветка.
 
«Люди сидели у костра и сжигали свои воспоминания. Негерой видел, как каждый брал что-то из воздуха возле своей головы и бросал в огонь, где возникали картины, странные, забавные и трогательные. Люди вместе радовались и грустили, рассматривая их, но каждое новое видение исчезало быстрее предыдущего.
Странник присел к костру, хотя и знал — ему нечего сжигать. Но замерзший в пути, он надеялся согреться у чужого огня. Те, кто зажег его, не возражали. Только один из них посмотрел на Негероя и покачал головой, словно видел какую-то его ошибку, но не мог сказать о ней. Гость не решился спрашивать, лишь протянул руки к костру. Пламя было чуть теплым, а еще ему недоставало чего-то важного.
Или не огню, а самому Негерою.
Руки его вдруг ощутили, как едва теплый огонь сделался горячим. Пришлось даже отодвинуться подальше. Но пламя потянулось вслед за ним, потянулось и встало огненной фигурой — то ли зверем, то ли человеком, то ли богом. И Негерой вдруг услышал — не снаружи, а внутри себя — вопрос: «Чего ты хочешь?»
— Я хочу выйти, — ответил он.
Фигура исчезла, а вместо нее возникла книга, огромная, пожалуй, в рост человека, прикованная к какой-то стене. Потом пламя застыло, став красивой, но пока еще незаконченной статуей женщины. После огонь опал и поднялся снова — открытым сундуком, набитым блестящими сокровищами. Сундук стал песочными часами, а они — пергаментом с занесенным над ним пером.
Негерой не понимал. Неужели все это — выходы из ада?
«Конечно, — ответил ему голос ниоткуда и отовсюду. — Только ты ведь не знаешь, куда хочешь выйти».
— Но я не видел ничего за пределами ада и не знаю, что там есть! — возразил Негерой.
«Поэтому я и предлагаю тебе то, что все-таки выведет тебя. Знание или тайну. Обретение мастерства или богатство. Время или искусство. Или беспамятство, как выбрали эти люди. Сожги то, что мешает тебе, забудь, что вокруг тебя ад — это тоже выход.
— Но ведь это ничего не изменит.
«А почему ты решил, что, выйдя за пределы ада, не вынесешь наружу его? Посмотри, даже сейчас ты не хочешь от него отказаться».
«Не от него», — хотел ответить Негерой. Но промолчал. Ему требовалось много сил, чтобы преодолеть искушение последовать совету голоса и в самом деле не сжечь воспоминание о том, как он узнал, что вокруг него ад. Вместо этого он потянулся, взял память об этом искушении, этом голосе, и бросил его в огонь. Пламя не стало жарче или холоднее, просто Негерой понял, что так стал немного ближе к своему выходу».
 
* * *
«Слушай, а почему в своей повести ты называешь мир адом? — спросил ГП в личке. — И как выглядит твой собственный дом?» «Квартира или именно дом?» — переспросил Игорь, не зная, как ответить на первый вопрос. «Да что угодно… то место, где ты живешь».
Игорь задумался. До этого момента у него не возникало нужды описывать обычное, обыденное свое житье. Он начал отстукивать текст о четырех комнатах и соседе по площадке, вечно просящем в долг, но бросил. Потом подумал и попробовал еще раз, иначе. «Большой. Мой дом большой. Тут можно потеряться. У нас сестрой есть по комнате — как два полумира, но в целый мир они не складываются. Или в целый ад, если хочешь». Игорь перечитал написанное и отослал сообщение. Потом вернул на редактирование и дописал: «И тут нет эха. Никаких историй, кроме бытовых».
«В бытовых историях есть свое очарование, — заметил ГП. — А насчет эха у меня такие соображения: эхо все же есть, у каждого свое, громкое, заглушающее все остальные. Хочешь услышать чужое — заглуши свое. Но дело в том, что иногда голос заглушают вовсе не для того, чтобы слышать, а именно чтобы не слышать». «Себя же? — удивился Игорь. — Совесть?» «И ее тоже. Но в основном мечты. Мечты это страшная сила, знаешь ли. Они многое могут сделать с человеком».
 
Такие разговоры Игорь мог вести хоть каждый день, тем более что Аська с ним демонстративно не разговаривала. Но ему это никогда не мешало. Вид у сестры был сначала хмурый и обиженный, потом он заметил, что она рассматривает его, словно оценивая что-то, прикидывая, примеряя, при этом нервно кусая губы. Однажды не выдержал и спросил:
— Хочешь меня продать или перекрасить в блондина?
Сестра не ответила, даже не показала, что слышит. Но после этого он то и дело ловил на себе очень разные взгляды, и стоило ему войти на кухню или в комнату, где сидели Миша-химик и Аська, как они замолкали и начинали усиленно смотреть телевизор. Хотя ни о чем таком до его прихода не говорили и голосов не понижали никогда.
В конце концов, бойкот закончился — скорее всего, Аське надоело, сестра от природы была общительная и долго молчать ей было тяжело. То тут, то там она начала позволять себе реплики, как ни странно, даже не едкие, а вполне мирные и почему-то чуть виноватые, и приносить ему в комнату чай или кофе. Игорь поражался и немного радовался тому, что сестра оказалась лучше, чем он о ней думал, хотя чай по-прежнему делала невкусный. И отставку Мише она так и не дала.
В очередной из не особо приятных дней, когда у них, всех троих, совпали выходные и «химик» с самого утра торчал в квартире, Игорь уже к полудню понял, что еще немного, и он согласится на неправедный размен. Все что угодно, только бы не слышать не слишком громкий, скорее отзвук голоса, чем сам голос сестрина «жениха». Кажется, «химик» не замолкал ни на минуту, этот бубнеж выводил из себя. Потом он слишком громко включил футбол по телевизору, хотя никогда до этого момента в любви к футболу замечен не был. Игорь пытался читать новую книгу, пытался гонять шары компьютерного бильярда — книга казалась написанной на суахили, игра не отвлекала. Можно было свалить погулять — но Миша, скорее всего, засчитает себе победу, запомнит и при случае повторит. Возможно он… или даже вместе с сестрой — сейчас Игорь готов был предположить и это, — так и задумал, довести второго хозяина квартиры до ручки. Поэтому он поднялся, дошел до зала и телевизора, провожаемый очень внимательным взглядом «химика» и убавил громкость передачи. Потом повернулся и сам пристально посмотрел на гостя. Вот именно — пока еще гостя.
Он не собирался ничего говорить, но постарался взглядом передать свое отношение — грубо и жестко: ты тут никто и останешься никем. Миша все же понял. Но что-то поняла и Аська.
— Ну и?.. — спросила она. — Дальше-то что? Выгонишь нас на улицу?
— Не выгоню, — ответил Игорь, отметив это «нас». — Но и свою часть хаты не отдам. Тем более твоему… другу только хата и нужна.
Аська вскочила с дивана.
— Да ты вообще… Знала я, что ты гад, но не думала, что такой урод. Миша меня любит…
— Люблю, — слишком уж спокойно подтвердил Миша. — Я же тебе говорил.
Смотрел он на Игоря, но это «тебе говорил», видимо, предназначалось обоим.
— Да люби, сколько хочешь. И прописывайся. И женись. И детей плоди. Только особо выражающие твою «любовь» мысли о неправедном размене Аське больше не подкидывай. А если в голову придет какой-нибудь мухлеж… Так и знайте — в суд подам и все оспорю.
Сказал и вышел, ожидая, что в спину ударит крик сестры, или даже что «жених» кинется с кулаками. Вместо этого Аська разрыдалась, а Миша, видимо, кинулся ее утешать.
Игорь вернулся к компу. Пар он спустил, но легче стало лишь немного. Он подумал и решил все же свалить на прогулку — теперь это не выглядело бы как побег. На втором этаже старого дома со стихами Пушкина на облупившейся стене могли ждать перспективные находки. И, в конце концов, он собирался забрать герань.
Пришлось зайти за минералкой на кухню, куда на тот момент перебрались зареванная сестра и ее утешитель. Он вошел, открыл холодильник, взял бутылку и вышел.
Пить захотелось еще в маршрутке. Поллитровая «Березовской» почему-то оказалась открытой, но при этом полной. Наверное, Аська открыла по рассеянности. Минералка, то ли потому, что открыли, и вода впитала запахи из холодильника, то ли сама по себе, имела неприятный вкус, но жажда была сильнее, и Игорь от души приложился к источнику. Во второй раз, уже на пороге дома, он сделал пару глотков и особой противности не заметил. Только вдруг отчего-то стало очень хорошо и спокойно. Наверное, просто потому, что это же был дом, один из настоящих, с эхом. Игорь нырнул в прохладу подъезда, постоял, привыкая к изменению света и температуры.
Ощущение понравилось, и он повторил, войдя и выйдя несколько раз. Потом все же прошел дальше и поднялся на второй этаж, но входить в квартиры не стал, а сел на лестницу. Смотреть тут, на площадке, было особо не на что, но почему-то это не мешало наслаждаться — полутьмой, или, скорее, полусветом, шершавостью стены, к которой он прислонился плечом, каждым глотком минералки…
Кажется, Игорь отключился; в себя его привел звук далекого грома. Он огляделся — где я, кто я? — ощутил в руке бутылку с минералкой, поднял к губам и допил. Вода пахла какой-то химией или аптекой, но другой не было. Он встал, отчего-то зашатавшись, дошел до ближайшей двери, отворил и, пройдя через всю квартиру, добрался до окна. Было самое начало заката, и небо покрыто тучами… наполовину, и не там, где солнце заходило. Оно, со своей половины мира или неба, подсвечивало тучи на другой половине, тщась развеять скомканную небесную тьму. Пустые усилия. Игорь любил закаты, особенно необычные, но этому почему-то не обрадовался. Наоборот — видение полыхающих по краям туч нагнало на него тоску. Солнцу придется сдаться и уйти… Возможно, ему тоже, если не хочет, в самом деле, жить в аду общей с Мишей-химиком хаты с кучей вопящих детей. Если Аська и ее женишок возьмутся за него всерьез… И если мир и правда ад, как он говорит… или это только мир его героя — ад, а сам он живет не в таком? Но если… если мир все равно ад, тогда зачем вообще все?
Снова хотелось пить. Игорь вспомнил о капающей с потолка воде, огляделся. Он как раз стоял на кухне, но не на той. Над четвертой квартирой располагалась не эта, а восьмая. Без особых предосторожностей он перешел туда, и сразу увидел капающий кран и полную мойку неприятной на вид полной мусора и ржавчины воды. «Барашек» крана повернулся немного, и вода закапала чуть сильней, дав набрать полстакана минут за десять. Игорь жадно выпил все, опять ощутив аптечный запах. И пока он стоял, держа бутылку под краном, в голове пробегали странные, словно не его, мысли — об аде, мире и даже о смерти. О бесполезности борьбы. Последнее чувство, которое он помнил, было воодушевление, и сразу после нее пришедшая тоска подавляла и оглушала. «Но я же не склонен к депрессиям, — думал Игорь, во второй раз ожидая, когда в бутылку наберется немного воды. — За всю жизнь ни разу. Никогда вообще. Странно это…» Мысли убегали, едва удавалось сосредоточиться на одной, как она рассеивалась, исчезала силуэтом в тумане. Тумане с запахом аптеки.
И когда он снова поднес к губам бутылку, когда ощутил этот запах, то вдруг понял. Или просто ухватил одну простую мысль, которая не спешила спрятаться в туман. Аптека. Таблетки. Миша-химик. Квартира. Размен. Почему нет? Аськин хахаль мог чего-то подсыпать в минералку. Или даже сама Аська… Хотя вряд ли, она не отличит аспирин от аскорбиновой кислоты. Но она же смотрела на него так… то изучающе, то виновато. Возможно, не хотела, чтобы так… Но позволила себя уговорить. Сегодня, после ссоры. «Ты же знаешь женщин, у них вечно настроение меняется». Но сам «химик» был слишком спокоен.
У Игоря потемнело в глазах. Аська, идиотка влюбленная… Как же ты могла? И главное — чего хотела? Что за таблетку или порошочек растворила в минералке или позволила растворить? Подарила эйфорию, а потом депру… зачем? Чтобы я, если повезет, прыгнул из окна? Попал под машину? Полез в драку и попал в милицию? Да тебя саму надо спасать. Миша, если сделал это со мной, сделает и с тобой, как только получит, что хочет.
«Ничерта он не получит, — решил Игорь отбрасывая бутылку и спускаясь вниз, на первый этаж. — Сегодня же скажу, что заяву на него напишу. За попытку отравления. Скажу, что был в поликлинике и сдал кровь на анализ и что там еще берут… Пусть катится ко всем дьяволам в свой собственный ад для иногородних с работой по контракту».
При этой мысли депра, кажется, сгинула. А может таблетка или порошочек, наконец, перестали на него действовать. По лестнице Игорь спускался весело и зло. И уже шагнул на выход, когда вспомнил о герани. Пусть другие не слышат эха людей, живущих рядом, а только свое. Но он-то слышит — это самое тьюньк-тьюньк, звучавшее сейчас почему-то «так, так». И далекие раскаты грома. И свой внутренний голос, говорящий, что все будет хорошо.
Он переступил порог четвертой квартиры, быстро, спеша сделать то, что очень хотелось, то, что станет знаком его победы — принести домой герань, оставить ее там и остаться самому. Хозяином. Доски под ногами слабо вибрировали и прогибались — Игорь поймал себя на мысли, что забыл обойти погреб, но мысленно же пожал плечами — да ладно, обойдется. При виде цветка полыхающего на окне, он снова ощутил почти счастье.
Игорь ступил на мокрый пол и сделал три шага, когда нога провалилась, а за ней другая. Алый костер цветка стремительно ушел вверх. Стало смешно — надо же, за шаг до победы. Он вцепился в край провала, уверенный, что легко подтянется, но мокрые доски выскальзывали и крошились, загоняя в ладони занозы. Цветок с каждой минутой становился все более недосягаемым. До него уже можно было дотянуться только взглядом. Игорь тянулся, вцепившись в край своей все расширяющейся бездны, и проваливаясь все ниже. Нет. Тут не может быть очень глубоко. Даже если он упадет, то сможет выбраться.
Потом пальцы соскользнули, и он рухнул вниз вместе с легкими и все же тянущими на дно мыслями. Цветок исчез, но вместо него появился вспышкой перед глазами алый свет и потом боль. А может одновременно.
 
Даль:Что-то давно нет продолжения. Автор все же передумал?
ГП: Так ты не знаешь? Он умер, погиб.
Даль:Как?
ГП:Провалился в старом доме. Там внизу арматура была… Я искал по Сети информацию, думал, выйду на его Вконтакт или Самиздат, раз уж он на «Звезды» не ходит, а нашел статью. Одна газетенка напечатала — на тему «как опасно лазать, где попало». С фоткой и фамилией.
Даль:Ну вот… теперь ты можешь попробовать достать его из ада, как обещал.
ГП:Я думаю, это мы в аду.
Из сообщений на литфоруме «Три Звезды».
Проза. Реализм. Янина Желток. Джузеппе и его любовь

Это было путешествие, к которому я часто возвращаюсь в моих мыслях. Думаю, оно так и останется одним из самых приятных и значительных, потому что это была моя первая поездка в Венецию. И в Италию тоже первая. В тот первый раз мне удалось поселиться в самой Венеции в районе Каннареджо. Мы поехали туда с Вероникой и ее приятелем Карло. Вся семья Карло состояла из поклонников Венеции, они так любили этот город, что несколько лет подряд снимали квартиру на Каннареджо. Карло, ему было тогда за сорок, и его родители жили в Милане и наведывались в "венецианские апартаменты" только время от времени на выходные. Постепенно мысли об экономии перебороли мысли о любви к городу на воде, и семья решила прекратить свое расточительство. Фотограф Карло говорил, что эти выходные — последние в его отношениях с квартирой. В Венеции и так довольно грустно и всегда присутствует особенное, щемящее и острое чувство тоски: то ли по ушедшим временам, то ли по утекшим водам, а может быть, это грусть по неслучившимся любовям и неподаренным подаркам. Особенно остро эту грусть ощущаешь, когда попадаешь туда первый раз.
 
Но пока я не знала про венецианскую грусть, мы ехали в машине Карло из Милана в сторону моря чётко на восток. Внезапно Вероника схватила меня за рукав и зашептала в ухо: «Когда мы приедем, обязательно попроси Карло, чтобы он рассказал тебе историю своего брата!»
Мы познакомились с Вероникой накануне весной, когда я только начала писать мои тексты; я читала ей вслух, и Вероника cтала первым человеком, кто воспринимал меня как писательницу.
 
— Что за история? — спросила я.
— О том, как брат Карло встретил очень богатую женщину. Я не хочу тебе рассказывать, там куча интересных подробностей! Они познакомились крайне необычно.
 
Мы ехали по трассе, вдоль которой тянулся индустриальный пейзаж — заводы, фабрики, гигантские склады. Время от времени вдалеке появлялись синие горы или проносилась мимо старинная колокольня. Никакой сбивающей с ног красоты. Только небо; небо над Италией было выписано тоненькой кисточкой, как на картине старых мастеров.
Когда мы оказались в Местре, уже стемнело.
— Въехать в Венецию на машине нельзя, — объяснила мне Вероника, — машина останется в Местре. Мы сядем в электричку и через десять минут будем в Венеции. Билет стоит один евро.
— Там другое измерение, другая реальность, — сказал Карло, — всё осталось точно таким, как было пятьсот лет назад.
 
Наш поезд с мягкими серыми креслами подкатил к Венеции, мы оказались на вокзале Санта Лючия, просторном и высоком. Мы шагали в полночь по ничем не примечательному европейскому вокзалу. Я уже начала волноваться, что ничего необыкновенного сегодня не произойдет. Открываю дверь вокзала, по инерции прохожу пару шагов и понимаю, что… Удивительным образом мы оказались прямо в первой сцене фильма "Казанова" Феллини (любимый фильм, любимый Казанова)! Перед нами Большой Канал, на той стороне дворцы, в воде отражаются окна и фонари, слева белый мост из фильма! По каналу движется чёрная гондола, и управляет ею гондольер в канотье и матроске. Слева и справа в черноту неба взмывают маленькие синие салютики. Карло и Вероника оглядываются и смотрят на меня. Ты прав, Карло! Другое измерение. Просто кайф!
Мы в Венеции. Шагаем по мостовым, перепрыгиваем через мостики. В памяти всплывает давнишний сон. Мы в Венеции с моим папой. Я захожу в какую-то лавочку, он — в музей. А улицы, мостики и рукава рек начинают двигаться сами собой. Мы теряемся с моим папой. Хочу вернуться, но это невозможно: найтись здесь трудно, зато потеряться очень легко. Это состояние я снова чувствую уже в настоящей Венеции, как только оказываюсь здесь.
В первый же вечер мы попадаем на вечеринку с танцами и напитками в настоящий венецианский дворец, увешанный коврами и старинными люстрами, с выходом на Гранд-канал.
Когда первые восторги улеглись, во второй вечер нашей Венеции в квартире на четвёртом этаже собралась компания приятелей; Карло сварил много спагетти, и я, наконец, спросила его про брата. История действительно оказалась достойной рассказа.
 
Жил-был Джузеппе, старший брат Карло. Джузеппе был не то что аутистом, но очень малообщительным человеком, выраженным социопатом. Какое-то время он обитал в той же квартире в Венеции, где мы гостили.
Джузеппе ничем особенно не занимался. Целыми днями сидел в интернете, хотя было ему уже пятьдесят. Сидел за компьютером и играл в игры. Тут Карло рассказал мне, что есть очень модная игра, воссоздающая реальность. В этой игре люди выбирают себе разные роли, профессии и хобби и живут в образах своих персонажей. Там, в интернете! Они строят дома, делают ремонт, заводят собак, зарабатывают, знакомятся друг с другом и женятся и даже растят детей! В виртуальной реальности. Когда он рассказал про эту игру, мне сделалось жутко. Я подумала: «Неужели это наше будущее? Неужели такая игра скоро будет тут, у нас, на русском языке, и придётся так глубоко погрузиться в несуществующую реальность, чтобы ходить на свидания и рожать там — в интернете — детей?»
Прошло уже семь лет, и ни один из моих знакомых не играет в эту игру. Кажется, пронесло!
 
Но речь не про меня и друзей, а про Джузеппе, старшего брата Карло, который любил компьютеры и был социопатом. Он сидел в Венеции, в маленькой симпатичной квартирке на четвёртом этаже, и играл в игру. Играл уже много месяцев; у него были там друзья и жена, с которой они завели ребенка. Хотя не уверена. Может быть, они завели собаку. Большую часть дня Джузеппе был он-лайн — и счастлив. У него и у его виртуальной супруги, с которой они никогда не встречались в реальности, были чудесные, душевные отношения.
Именно в этот сладкий момент у родителей великовозрастных братьев-холостяков снова заработали счётчики на водомерах. Родители сказали: «Как же так! Джузеппе сидит без дела, нехорошо! Джузеппе должен пойти работать, иначе нам нечем будет оплачивать квартиру в Венеции. Пусть идёт и работает. Пусть найдёт работу официанта». Так славные времена, полные неги, рассматривания зелёной воды каналов и красной черепицы церкви напротив подошли к концу. Джузеппе устроился работать в маленький венецианский ресторан. В зале было шесть столов, их должен был обслуживать Джузеппе; работы не очень много, но с непривычки он быстро уставал и, возвращаясь домой на четвёртый этаж, сразу ложился и засыпал, совсем забросив он-лайн пространство.
 
Но не стоит забывать, что за виртуальной женой Джузеппе скрывалась реальная женщина. Обнаружив, что её любимый супруг перестал приходить домой в игру, она начала бить во все колокола! В этот момент обнаружилось, что и Карло, младший брат, тоже был персонажем игры. Все мои герои были знакомы между собой — Джузеппе, Беата и Карло.
Джузеппе, старший брат Карло, не отвечал на письма супруги много дней. Тогда она написала младшему брату, то есть нашему другу Карло, а если быть совсем точной, она спросила персонажа Карло, что случилось с Джузеппе и как теперь быть. Карло объяснил. Он написал, что Джузеппе, его мудрому старшему брату, пришлось пойти навстречу требованиям семьи и теперь он работает, и очень сильно устаёт, и ему не хватает сил на игру. Но Джузеппе здоров, и всё очень хорошо. Прошло несколько дней. И вот Карло открывает игру и читает удивительное письмо.
 
Я знаю, что некоторые письма обладают волшебной силой.
Я даже читала однажды такое письмо.
Письмо, прочитав которое человек вдруг перемещается в пространстве или начинает играть новую для себя роль.
 
Карло тоже понял, что получил особенное письмо. Беата, жена — по игре — его старшего брата Джованни, писала, что она осознала, что любит Джузеппе по-настоящему, хочет выйти из игры и увидеть его таким, какой он есть, и приехать туда, где уже человек, а не персонаж — реальный Джузеппе — будет её ждать.
— Я позвонил Джузеппе сюда, — рассказывал Карло, обводя рукой комнату с видом на зеленый канал, мостик и красную крышу церкви, — и сказал: «Брат, она любит тебя! Тебе нужно познакомиться с ней в реальности».
 
Дальше была неделя сомнений Джузеппе. Так много раз люди, выбираясь из сетей, смотрели друг на друга — и не находили тех, кого хотели обнаружить под маской. Вдруг они совсем разные — Беата в реальности и Беата из игры? «А вдруг не подойду я?» — терзался Джузеппе. Следующая неделя ушла на переговоры с дамой. Она оказалась испанкой, жила в Барселоне и была готова приехать в Венецию.
 
Дальше Карло рассказал сцену, которую, скорее всего, придумал. Он сказал, что Джузеппе встретил свою Беату на вокзале Санта Лючия. Они сразу понравились друг другу. Они гуляли по Венеции, и их симпатия становилась всё глубже. Джузеппе пригласил Беату домой и...
 
— Он взял её прямо на этом столе! — торжественно объявил Карло. — Они страстно занялись любовью. И он кричал! И она кричала! Они стонали так громко, что внизу на площади собралась толпа, которая слушала их стоны. И когда их голоса слились в финальной прекрасной песне, когда они оба пережили великолепный и лучший в жизни оргазм, люди на площади зааплодировали! Они устроили овацию любовникам, которые обрели друг друга в виртуальном пространстве и наконец встретились тут, в Венеции.
 
Но это не конец. Оказалось, что дама из Барселоны — вдова очень богатого человека, и она ведёт бизнес своего мужа. «Настоящая миллионерша!» — восторженно говорил Карло. Вероника радовалась вместе с ним: «У неё есть миллионы!»
Они решили пожениться и уехать в Барселону.
Эта история была триумфальной и в то же время немножечко грустной. Ведь если бы Джузеппе не уехал из Венеции, продолжал бы там жить и работать, никому не нужно было бы оставлять эту уютную квартиру на четвёртом этаже недалеко от моста Реальто. Дальше фотограф Карло, как настоящий реалист и немножко нытик, перечислил моменты, которые ему не нравятся в браке старшего брата. Джузеппе в его пожилом возрасте пришлось покинуть Италию и поселиться в Барселоне. Там у него нет ни родителей, ни брата, ни хотя бы друзей-соседей-знакомых. Джузеппе может загрустить. Еще, несмотря на кучу денег, оставленных Беате покойным супругом, Джузеппе, как мачо и сексист, не хочет сидеть на шее у жены. «Я его понимаю, — говорит Карло, — Джузеппе не дурак!» И вот всё итальянское семейство ищет для старшего брата небольшой ресторанчик, где он будет работать официантом, теперь уже в Барселоне. «Просто, чтобы он чувствовал себя хорошо и нашёл новых друзей», — говорит Карло. История закончена, Карло собирает пустые тарелки из-под спагетти и уносит в кухню, погружает в мойку и возвращается с криком:
 
— Представляешь? Письмо! А в нем: «Я на самом деле люблю твоего брата!»
— Такая романтическая история, — вздыхает Вероника.
Тут я вспоминаю, как должен вести себя образцовый гость, подскакиваю и несусь в кухню, чтобы мыть тарелки после вкуснейших итальянских спагетти. Мощный напор воды! Горячая и чистая вода Венеции. Такая же горячая, чистая и напористая, как история, которую нам только что рассказал Карло.
 
Все сидят за столом довольные после спагетти и рассказа Карло. «Ван лав», — напевает кто-то. Одна любовь. Одна любовь в жизни Джузеппе, старшего брата Карло. И сама Венеция тоже — одна любовь. Ван лав.
Проза. Реализм. Бунингит. Зуб

 
Рассказ победитель литературного конкурса "Зеркало мира 2017"

 

Чем хороша моя профессия, а в ней, надо сказать, мало приятного, — это возможностью наблюдать. Так я думал в самом начале своей практики в качестве приходящего на дом медбрата. Мне любопытно было разглядывать, распознавать человеческую сущность, которую трудно скрывать, когда человек болен и беззащитен, когда ему уже не до привычных масок, которые мы все непременно надеваем, идя на работу, знакомясь на вечеринке и даже встречая постороннего человека в лифте.
Осознанно или нет, но мы всегда стремимся произвести некое, подобающее случаю, впечатление. Даже для домочадцев у многих из нас припасены личины. И только оставшись наедине с собой, мы наконец-то сбрасываем наросшие за день слои масок, как сухую луковую кожуру.
Ежедневно навещающий медработник очень быстро становится для больного и его окружения чем-то средним между родственником и посудомоечной машиной, к нему привыкают, его перестают стесняться. Да и чего стесняться, если этому человеку позволено заглядывать во все складки и отверстия твоего тела и задавать вопросы типа: «Хорошо ли вы сегодня какали, мистер Хуэрта?»
Со временем это погружение в частную жизнь пациента и его семьи со всеми, порой довольно грязными, нюансами взаимоотношений стало меня всерьез утомлять, и я понял, что это вовсе не достоинство, а еще один, возможно, главный недостаток моей работы. Я стал замечать, что ежедневные скачки́ из одной драмы в другую, выслушивание жалоб пациента и домочадцев на судьбу и друг на друга, мои собственные переливы сочувствия и негодования к концу рабочего дня выпивали все мои жизненные соки. Но работа есть работа. Постепенно я научился отстраняться от чужих проблем, будто оброс вторым слоем кожи, служившим мне защитной униформой. Поневоле продолжая наблюдать за чужой жизнью, я по-прежнему замечал то, что скрыто от глаз посторонних, но делал это почти равнодушно, будто просматривал затяжной сериал…
 
Кто-то выздоравливает, кто-то умирает, некоторые застревают где-то между: болезни мучают их годами, заставляя понемногу привыкать к непрерывному страданию. Таких «долгоиграющих» у меня сейчас трое: Константин, еще не старый горемыка с тяжелой формой псориаза, дед Стефан, страдающий шизофренией и далеко зашедшим остеомиелитом, и миссис Пиггот, семидесятипятилетняя стопудовая старуха с диабетом. Все трое одиноки, ни разу не видел, чтобы кто-нибудь их навещал. Возможно поэтому они обычно радуются моему приходу, хотя расположение своё выражают по-разному.
Миссис Пиггот вечно ворчит и стонет, но всегда перед уходом как бы тайком сует мне в карман яблоко. Всякий раз спрашивает, не женат ли я, и повторяет одну и ту же дурацкую шутку про холостяков. Не всегда помнит, что было накануне, но может восстановить в памяти мельчайшие детали событий многолетней давности.
У Стефана я пользуюсь большим доверием, потому что терпеливо выслушиваю его шизофренический бред, не пытаясь переубедить. Если начнешь перечить одержимому фобиями психу, непременно попадешь в число его врагов, так что я ограничиваюсь поддакиванием и «полезными» советами. Каждый день, прощаясь, он просит помолиться за него и обещает сделать то же самое для меня.
Константин — тип странноватый и замкнутый, но с ним легко ладить. Разговорами он меня не мучает, и я чувствую, что и он признателен мне за то, что я делаю свою работу молча. Первые несколько месяцев мы ограничивались лишь приветствиями и вопросами-ответами медицинского характера, но с недавних пор он иногда заводит со мной короткие беседы. О чем? О звучащей по радио музыке, проезжающем прямо под окнами мусорном грузовике и других незначительных вещах.
Все трое живут в одном районе, что удобно. Миссис Пиггот — через пять домов от Константина, Стефан — подальше, на противоположном конце соседней улицы. Мне нравится этот старинный уютный район. Деревья здесь выше крыш, а узкие, почти примыкающие друг к другу домики, которым давно перевалило за сто лет, плевать хотели на все законы архитектурного дизайна: раскрашенные как попало, они похожи на выстроенных в шеренги старых чудаков, каждый — со своим характером и своей историей… Отсюда никто не уезжает, дома эти не продаются. Кто купит такую развалюху? Разве что на слом, но домишки стоят так тесно, что ни сломать старьё, ни построить что-то новое на таком узком участке, не повредив соседские, просто невозможно. Так и доживают дома-старички свой век вместе с хозяевами, переходя по наследству от одного поколения к другому.
Обход я начинаю с миссис Пиггот, ей необходимо как можно раньше ввести утренние тридцать юнитов инсулина. Сама она уже не справляется, пальцы ее почти потеряли чувствительность. Следующий в списке — Константин, после него я навещаю Стефана. В конце дня, осмотрев всех остальных, «временных» пациентов, возвращаюсь к миссис Пиггот, чтобы снова вколоть инсулин и сменить повязку на ее пораженных диабетическими язвами ступнях…
 
Что заставило меня начать вести записи об этих троих? Не знаю, возможно, понимание того, что они скоро уйдут, не оставив после себя ничего, кроме старой домашней рухляди, которую чужие люди в синих комбинезонах соберут, не глядя, и свезут на ближайшую свалку. Некому будет посетить могилы этих несчастных или хотя бы вспомнить о них, жизни их будут смыты, как дождем смывает с асфальта нарисованных мелом человечков…
Записи я вел нерегулярно, приводить их все нет смысла, но тем, что произошло в последние четыре дня, не могу не поделиться.
 
Понедельник
 
Полное имя старушки — Пегги Пиггот. Да, представьте себе, именно Пегги. В сочетании с фамилией звучит как прозвище поросенка из сказки. Миссис Пиггот и сама похожа на бледно-розового поросенка: вздернутый, утопающий в щеках нос, уменьшенные толстыми линзами очков глаза, хрюкающий смех. Правда, смеется миссис Пиггот редко, чаще жалуется на жизнь, повторяя одно и то же про «бессовестное» повышение цен и нерадивую приходящую уборщицу. Не забывает рассказать о новостях семьи Родригосов. Слушая не слишком внимательно, я поначалу думал, что речь идет о соседях, и только совсем недавно понял, что старушка пересказывает мне содержание телесериала.
В крошечном, в две с половиной комнаты, доме Пегги, как у всех тяжелых диабетиков, пахнет инсулином и мочой. Дело тут не в чистоплотности, так пахнет кожа при плохой работе почек.
— У этой нахалки Присциллы не осталось ничего святого… Что деньги с людьми делают! Ах, да что говорить, мир обезумел. А всё потому, что в Господа верить перестали, у молодежи нынешней бумажки зеленые вместо Бога, — беззлобно бормочет миссис Пиггот.
Измеряю уровень сахара, но и без того вижу, что он сегодня ниже нормы: вялая она, будто хлебнула с утра спиртного. Вместо укола протягиваю ей парочку леденцов.
— Сними ты с меня этот чертов валенок, чешется нога, а почесать не могу. Не болит у меня ничего, только бинты на меня переводишь…
В который раз объясняю ей, в чем смысл повязки и поролонового сапога, но старуха не внемлет.
— До ста лет меня хочешь дотянуть? Я и сейчас-то никому не нужна, а в сто лет кому нужна буду?
Возразить мне на это нечего. Ограничиваюсь дежурным ответом: я всего лишь делаю свою работу…
 
В гостиной Константина, на редкость педантичного человека, как всегда, царит безупречный порядок. У каждой вещи — свое, отведенное специально для нее место. В доме — никаких излишеств, ни живых цветов, ни картин или фотографий на стенах. Если бы не сидящий в кресле у окна хозяин, дом выглядел бы нежилым. Рядом с креслом всегда лежит ручной пылесосик, которым Константин несколько раз в день очищает кресло от собственной обильной перхоти. Константину всего пятьдесят пять, но выглядит он гораздо старше из-за болезни и поседевших до белизны редких волос. Вид у него, прямо скажем, неважный: сухая белесая корка покрывает всю волосистую часть его головы, а также шею, уши и область вокруг носа. Руки и спина — в язвах, которые то немного подживают, то снова разрастаются.
Когда-то он работал кассиром в банке, но при такой болезни находиться в близком контакте с людьми тяжело. Уверен, что он постоянно замечал в лицах клиентов отвращение и страх: «Не заразен ли?» Уволившись из банка и найдя работу надомного телефонного диспетчера, бедняга почти перестал выходить на улицу. Три часа работы в день и пособие по инвалидности вполне покрывают расходы Константина, он из тех, кто довольствуется малым. Всё, что мне известно об этом человеке, я почерпнул из истории болезни, Константин о себе не рассказывает.
Хуже всего то, что его болезнь уже захватила суставы и внутренние органы. Тут уж никакими мазями не поможешь. Константин страдает от одышки, запоров и боли во всем теле, но говорит о своих ощущениях скупо. Я и без его слов знаю, что он чувствует, но обязан расспросить и всё записать.
— День сегодня обещает быть теплым и сухим, я бы вам посоветовал немного пройтись.
— Можно. Покупки у меня на завтра намечены, но кто знает, какая погода будет завтра… Схожу сегодня.
— Не пора ли вам заказать ходунки? Знаю, вам эта идея не по душе, но с ними прогулки были бы легче и безопаснее.
— Пока обхожусь палкой, а дальше видно будет.
Как обычно, измеряю давление и пульс, наношу на пораженные участки кожи Фуцидин и толстый слой гормонального крема. Это всё, что я могу для него сделать.
— Всего хорошего, Константин! — машинально бросаю перед уходом и тут же понимаю всю глупость и невольный сарказм, которые звучат в этой, в данном случае неуместной фразе.
 
Стефан — полная противоположность Константина в смысле домоводства. Такой беспорядок и скопление ненужного хлама редко встретишь даже у безнадежно больных людей.
— Всё пропало, доктор! — старый инвалид хочет подняться мне навстречу, но, не нащупав костылей, которые он обычно опирает о подлокотник кресла, только всплескивает руками. Он упрямо называет меня доктором, а я давно не поправляю его, это бесполезно. Водружаю на место упавшие костыли и надеваю резиновые перчатки.
— Что случилось, Стефан?
Старик крепко зажмуривается. Так он делает всегда, когда начинает говорить. Визуальная информация, видимо, мешает ему думать и преобразовывать мысли в слова. Поднимаю его поврежденную ногу, вернее то, что от нее осталось, кладу её на приставной низкий стул и аккуратно срезаю повязку. Несколько лет назад Стефан наступил на гвоздь и инфицировал костную ткань. С тех пор он пережил две ампутации: сначала ему отрезали пол-ступни, затем, спустя всего год, оттяпали всю ступню по щиколотку. Тем не менее, болезнь не оставляет его, рана плохо заживает, несмотря на мои ежедневные старания. Непрекращающийся процесс некроза в мягких тканях вокруг среза и плохое кровообращение мешают заживлению. В таком возрасте, а Стефану шестьдесят девять, надеяться на полное выздоровление от хронического остеомиелита не приходится.
— Всё пропало. Этой ночью они снова приходили и, знаете, что они сделали? Заменили мои суставы на железные! Вы только посмотрите на мои колени! От боли я так и не смог уснуть! Что мне теперь делать?
— Железные, говорите? А вы смазывайте колени растительным маслом, и боль пройдет. И не забывайте двигаться понемногу.
Стефан кивает и замолкает. Нет, с памятью у него проблем нет, в его голове вместе с болезненными фантазиями отлично помещается всё, что он когда-либо прочел или услышал.
Есть у него еще одна странная аномалия, от которой он не желает избавляться: длинный нарост на внешней стороне левого мизинца. Чуть изогнутый, он делает палец похожим на кактус с отростком. Кажется, старик видит в нем потайной смысл или некую символику.
Стефана уже много лет одолевает страх преследования и другие фобии, но буйным старика не назовешь. Несмотря на причудливость его фантазий, он как-то уживается с ними, считая, что всё «происходящее» — справедливое возмездие за его грехи. Ну и таблетки лития немного усмиряют, конечно.
 
Со стороны может показаться, что, описывая своих подопечных, я сгущаю краски. Не так, мол, страшны на самом деле эти болезни, многие живут с ними долго и даже счастливо. Это правда, но к таким пациентам не приходят медсестры. Мы навещаем лишь тех, чей организм не желает бороться с болезнью, он признал поражение и просто ждет, когда недуг закончит свой разрушительный процесс.
Возможно, такое случается, когда не тело, а душа складывает оружие. Кто знает…

Вторник
 
Сегодня Миссис Пиггот в хорошем настроении и чувствует себя бодрее. Делаю укол и осматриваю подошвы ее ног. Всё как обычно. На одной ступне рана начала затягиваться, зато на другой снова образовалось багровое пятно.
— Как сын ваш, не появлялся? — спрашиваю, разминая ее ступни.
Мужа у миссис Пиггот никогда не было, но, как недавно выяснилось, у нее есть сын-алкоголик. В последний раз они виделись лет пять назад, когда великовозрастное чадо в очередной раз попыталось вытрясти из матери наличные. Наличных оказалось мало, и сынок утащил из дома всё, за что можно было выручить хотя бы пару-тройку мелких купюр.
— Да уж, видимо, не появится. Не знаю, жив ли…
Старушка слез не льёт, если и говорит о сыне, то с нарочитым равнодушием и раздражением, но потрепанный фотоальбом, что лежит на прикроватной тумбочке, всегда раскрыт на снимках белобрысого мальчишки…
— Ты, вот что… Ты бы мне коляску починил, а? Скрипит, и колесо правое расшаталось.
Соглашаюсь, подтянуть и смазать колеса мне не трудно. Беда в том, что в этом доме всё расшаталось, вот-вот развалится…
 
Встречая меня, Константин недовольно смотрит на часы, но помалкивает. Знаю, он любит, чтобы всё шло по расписанию, хотя торопиться ему обычно некуда.
— Извините, я сегодня с опозданием… Удалось вам прогуляться вчера? Как суставы?
— Как обычно.
Да, из Константина лишнего слова не вытянешь. Да и не о чем ему рассказывать. А мне совершенно не о чем его спросить…
 
— Вы представляете, вчера послал Джой за молоком… — начинает Стефан и тут же замолкает. С ним такое частенько случается. То ли пугается, то ли теряет нить рассказа.
Джой — это помощница Стефана, жизнерадостная филиппинка, которая приходит к нему два раза в неделю сделать уборку и снабдить его всем необходимым. Чаще всего она покупает для старика пакет молока, упаковку круассанов и яблоки. Кроме этого, в его ежедневный рацион входит пицца, которую Стефан заказывает по телефону в ближайшей пиццерии.
— Ну, и чем это обернулось? — спрашиваю, уже предвидя очередную нелепую выдумку.
— Что обернулось?
— Поход Джой за молоком.
— Даже не знаю, стоит ли вас втягивать… Но ведь вы никому не скажете?
Вижу, что Стефана терзают сомнения.
— Ни единой душе.
Как все шизофреники, Стефан хитер и подозрителен. Я посещаю его уже пятый месяц, но только недавно он проникся ко мне доверием и начал делиться «сокровенным», впуская в дебри своего больного сознания.
Старик кивает и, поразмыслив еще немного, хватает меня за рукав и шепчет:
— Вместо обычного молока они налили в пакет грудное! Грудное молоко!
— Вы в этом уверены? — задаю глупейший вопрос.
— Что же я, по-вашему, не могу отличить грудное молоко от обычного? А знаете, почему они это сделали? Да потому, что ребенок, которому оно предназначалось, мертв!
— Какой ужас, — как бы негодуя, качаю головой. — И что же случилось с бедным малюткой?
Стефан закрывает лицо руками и трагично выдыхает:
— Я его убил.
Ясно, опять забыл выпить свою психотропную пилюлю. Чтобы успокоить несчастного шизофреника, хлопаю его по плечу и направляю диалог в другое русло.
— Как нога, Стефан? Давайте-ка посмотрим.
— Что? Ах, нога…
 
Среда
 
Миссис Пиггот сегодня была неразговорчива, а пока я обрабатывал ее ступни, и вовсе уснула. Остался я без яблока…
Константин, напротив, был необычно оживлен и даже рассказал о любопытной статье, попавшейся ему в интернете. Что-то о летающих тарелках… Похоже, его интересуют тайны мироздания. Кстати о тайнах, в его доме есть комната, которая постоянно заперта, я убедился в этом, в очередной раз перепутав дверь с туалетной. Под дверью — полоска света, значит, в комнате есть окно. Зачем запирать её, если живешь один? Что за скелеты там прячутся? Хотя, какое мне дело… Возможно, это место, где Константин предается каким-нибудь необычным сексуальным фантазиям. Почему бы и нет, должна же быть у одинокого мужчины хоть какая-то отдушина…
У Стефана, кажется, все-таки идет процесс ремиссии, надолго или нет, но рана затягивается. С психикой у старика, к сожалению, всё наоборот, — явное обострение. Такого нагромождения чепухи я давно от него не слышал:
— С младенцами одни проблемы! Хорошо, что с нами не случилось такого несчастья, обошлось без младенцев… Взять хотя бы цвет коляски! Если она розовая, то понятно, — в коляске девочка, если голубая, то с большой вероятностью можно предположить, что в ней прячется мальчик, — брызгая слюной, выплевывает слова старик. — Но что, если коляска зеленая? Она сливается с листвой и травой… Таким образом, существование самой коляски ставится под сомнение! Если её не видно, то её как бы и нет! А если нет коляски, то нет и младенца!
— Да вы успокойтесь, Стефан. Подумаешь, нет, и не надо. Вы сказали «с нами». Вы были женаты?
Я давно хотел спросить Стефана о его прошлом, да как-то неловко было. Официальный диагноз «шизофрения» был ему поставлен около двадцати лет назад. Вполне возможно, что до пятидесяти лет он был вполне здоровым человеком и даже имел семью. В прихожей висит пыльная фотография, на ней — молодой и вполне симпатичный Стефан за рулем автомобиля, на заднем плане — размытое лицо улыбающейся женщины. Жена? Или мать…
Стефан пристально смотрит на меня, будто в чем-то подозревает.
— Не хотите, не рассказывайте, — пожимаю плечами.
Помолчав немного, старик зажмуривается и в конце концов произносит:
— Ушла она. Удрала. Ну и черт с ней. Я знаю, она догадывалась… Принюхивалась, следила за мной. Это она им всё рассказала. Иуда.
— Что рассказала? — осторожно спрашиваю. Вопрос о том, кто такие «они», лучше не задавать.
— Про зуб! Ведь это зуб во всем виноват! Он вырос из ниоткуда!
— Зуб? Какой зуб?
— Огромный! — Стефан описывает руками широкий круг, — Вот такой! Он крутился и сверкал! Я не мог глаз отвести! Зуб зеркальный, переливчатый… а коляска зеленая… А в ней не то мальчик, не то девочка…
Разволновался мой Стефан, пора закруглять беседу.

Четверг
 
Вчера вечером позвонила миссис Пиггот, пожаловалась на почки и попросила перенести встречу на после обеда, утром помощница повезет её на прием к доктору.
Начну обход со Стефана, потом проведаю «временных», а к Константину и старушке зайду позже. Утренний укол ей сделают в клинике.
 
Войдя к Стефану, слышу его голос. Видимо, говорит по телефону. Голос жалобный, плачет он что ли? Или просто носом хлюпает… Вхожу в комнату и вижу сидящего в кресле старика. Телефонной трубки в его руке нет, Стефан беседует… со своей левой рукой, вернее, с тем самым мизинцем, который «дал отросток».
— Доброе утро, Стефан! С вами всё в порядке?
Стефан пугается, как нашкодивший ребенок, застигнутый врасплох. Он тут же опускает левую руку и накрывает ее правой. Поняв, что это всего лишь я, расслабляется.
— Не ждали? Да, я сегодня пораньше. Что с мизинцем, не болит? Дайте-ка, посмотрю.
Старик осторожно протягивает свою чудную пятерню.
Ничего страшного, образование явно доброкачественное.
— Удалили бы вы эту штуку, мешает ведь, наверное.
Стефан сразу же отдергивает руку, в глазах не просто испуг, а прямо-таки дикий ужас.
— Вы… Вы ничего не знаете! Это он! Душа его здесь! Нельзя живую душу убивать! Грех это, грех…
— Ну ладно, ладно, не хотите удалять, не надо. Заставить вас никто не может. Чья-то душа вселилась в ваш мизинец? А зачем?
Старик смотрит на меня выпученными глазами, затем снова закрывает их, съеживается и начинает раскачиваться взад-вперед. Обращаясь, кажется, уже не ко мне, еле слышно бормочет:
— Невинно убиенное дитя… Без умысла, видит Бог… Не заметил я, не успел…
Плачет, черт возьми. Ну что мне с ним делать? Подаю несчастному салфетку и начинаю обрабатывать его рану. Нужно будет поговорить с психиатром, пусть увеличит дозу или сменит препарат, что ли…
 
Странно, но у Константина дверь заперта, на стук и звонки он не отвечает. Мобильного телефона он так и не завел, да и незачем ему. Может, вышел по делам. Нет, он бы предупредил. Утром я оставил ему сообщение, что, мол, приду после обеда. Видимо, не получил. Ладно, загляну после миссис Пиггот, она уже дома.
 
Расспрашивать наших подопечных о других пациентах вообще-то не вполне этично, да я и не задаю никогда лишних вопросов, но сегодня вдруг решил спросить миссис Пиггот о Константине. Соседи всё же, наверняка как-то пересекались раньше, когда были здоровы.
— А как же, знаю. Они с моим Патриком в одну школу ходили. Я и мать его хорошо знала, царство ей небесное. Моника. А жена, как же её звали-то… Забыла. Тоже, вроде, польских кровей. Ей уже за тридцать было, когда они с Константином поженились. Видная пара была… Помню, она всё ходила туда-сюда по улице с коляской зелененькой, всегда что-то напевала… Ох, не приведи Господи никому такое, что у них стряслось.
— А что случилось?
— Так ты не знаешь? Хотя, откуда тебе знать, лет двадцать уже прошло. Оставила она коляску у крыльца, а сама в дом вернулась зачем-то. Может, забыла что. А коляска возьми и скатись на дорогу, асфальт-то перед домом покатый… Ну и прямо под колеса автомобиля. Ох, беда… Так этот негодяй, что сбил ее, уехал! Скрылся с места аварии, так и не нашли его! Потом всё ходили по домам, расспрашивали, не видел ли кто машину.
— И что, не нашлось ни одного свидетеля?
— В середине дня это случилось, время рабочее. Да и что можно разглядеть, деревья дорогу загораживают, кроме зелени из окон ничего не видать… Она, бедная, руки на себя наложила, вены перерезала. Такие дела. А Константин, значит, всё живет тут. Дом его слева от зуба, ведь так? Давно я его не встречала. Да я уж сама много лет из дома не выхожу, разве что к докторам…
Решаю, что ослышался, и переспрашиваю.
— Слева от чего, от зуба, вы сказали?
— Ах, ну это я подзабыла, зуба-то нет давно… Там, перед соседним с Константиновым домом, почти прямо у дороги, стоял огромный зуб на палке. Блестящий такой, вращался… В этом доме стоматолог жил, итальянец. Леоном его звали, а фамилии не помню. Он на дому принимал, вот и сделал себе такую рекламу. Этот зуб никому не нравился, торчал там, как бельмо на глазу. Когда Леон на пенсию вышел, зуб, конечно, убрали, и слава богу.
Чувствую, что меня подташнивает.
 
Изо всех сил стучу в дверь Константина, мне отчего-то страшно… Вот я идиот, не подумал, нужно было сразу попробовать с заднего двора зайти, там наверняка не заперто.
Нахожу моего пациента в кресле, но вижу, совсем плохо ему. Дыхание свистящее, говорить не может, давление и кислород упали, пульс учащенный… Похоже на инфаркт… При тяжелом псориазе этого следовало ожидать. Брызгаю ему в рот нитроглицерин и звоню 911…
Скорая приезжает через пять минут, госпиталь совсем близко. Кажется, обошлось на этот раз.
Проводив машину, проверяю напоследок, выключена ли плита, гашу свет в гостиной…
Дверь в «потайную» комнату Константина сегодня не заперта. Проходя мимо, бросаю взгляд в приотворенную щель. Вижу стоящую у окна детскую кровать и сложенные в нее горкой игрушки. Комната выкрашена светло-зеленым. Так я и не понял, кто был когда-то, двадцать лет назад, ее маленьким хозяином, мальчик или девочка…
Проза. Реализм. Sinatra. Танки

Когда человек говорит о том, что действительно в нём болит, он делает это короткими фразами, самыми простыми предложениями. Чтобы успеть сглотнуть ком в горле, чтобы боль не лишила дара речи. «Шерман» разговаривает сейчас так же — короткими судорожными очередями: каждая пятая пуля — трассирующая, каждая третья — в тёплое, мягкое. Йоганн там, внутри, наверняка поливает противника матом гораздо активнее — и жмёт, жмёт на гашетку: каждая пятая — как светлячок, третья — в мясо… Танк его подбит, полуслеп и совершенно глух — связь с ним давно потеряна.
Вспышка! Меня отбрасывает от перископа, в глазах круги, красные на сером. Но когда снаряд ложится рядом, самое подлое — звук. Броня совсем от него не спасает, а напротив — хапает, как пустая консервная банка, наполняется им. И я наполняюсь. Танк проглатывает гром, тот прокатывается по обшивке и, тяжко ворча, уходит в землю. От вибрирующего гула начинает мутить. Сглатываю и, пытаясь проморгаться, кидаюсь к видоискателю… У «Шермана» начисто снесена башня. Йоганн, дружище...
Сейчас эта сволочь возьмётся и за нас, оставшихся. Два танка от взвода — я и Лара. Противнику досталось жёстче, но последняя вражеская зараза окопалась в такой позиции, что хрен достанешь. Рельефы местности, будь они неладны. Мы у него как на ладони, а он… Вражий «Тигр», едва различимый в кустах, уже ведёт расчёт, приценивается, кого из нас проще достать. Так… ориентир на восемь часов, шестьсот метров.
— Лара, готова? Заходишь справа, там прогалина, он будет почти открыт.
— Да, командир…
Послушная девочка, стойкий оловянный солдатик… Ни мур-мур о том, что до этой прогалины надо ещё доползти, а «Тигр» дремать не станет. Впрочем, я найду, чем его занять. Должен найти, хотя уже еле шевелю гусеницами — крепко мне влепили.
Исторический, чёрт подери, момент — гибель «непобедимой роты». Вечные везунчики. Но, кажется, и наше везение закончилось. Для Славки, Йоганна и Ситха уж точно.
Боевое задание было из разряда «не разбери поймёшь» — то ли для камикадзе, а то ли, напротив, для детсада на прогулке. Мы только вошли в этот маленький городок с непроизносимым немецким названием, только Йоганн договорился с какой-то фрау «об организации комфортного расселения героев-танкистов в условиях боевого затишья», как приказ по рации испортил нам всю малину. Самолёт-разведчик заметил некие вражеские силы, двигающиеся на запад, в нашу сторону. Но по нему начали стрелять, и он свалил, ничего больше не выяснив. Нас — единственное воинское подразделение в городке, направили удерживать перекрёсток, надеясь, что речь идёт только о пехоте. «За вами город — не просто город, а важный стратегический пункт. Потеряем его — провалим всю операцию», — полковник в наушниках шелестел усталым, совсем некомандным голосом. Мы выдвинулись на позицию.
Да, пехота там точно была, хоть и немного. А вот танков — вдвое больше нашего. И если мы с Ларой сейчас, спустя несколько часов непрерывного боя, ляжем под гусеницы единственного уцелевшего врага — это будет хуже, чем поражение. Это как оступиться перед финишем.
Лара это понимает, потому и не спорит. «Да, командир…» — и без всяких охов-вздохов. И вообще, она умница, никакого нервяка в бою. Это странно… Нежный человек, говорящий почти шёпотом. Наверное, у неё что-то со связками. Но даже сквозь толкотню помех и наши обычные победные вопли он слышен, тихий призрачный голос.
Откуда я знаю о её нежности? Без понятия. Но знаю так же твёрдо, как устройство гусениц родного Т-34. За кадром её голоса еле слышно звенят колокольчики, и почему-то очень приятно представлять, как в башне стальной махины позвякивает какая-нибудь глупая «музыка ветра» и переливаются тихие всплески их совместного шёпота — голоса и колокольчиков.
Мат со стороны её серенькой «девочки», её «Чаффи», большая редкость. Не знаю, как она держится, когда мы в пылу боя ругаемся, не соблюдая калибра, принятого в приличном обществе. Я сдерживаю ребят, но иногда срываюсь и сам. Ларка нас извиняет — да просто заранее выдаёт нам индульгенцию на всё: мы ведь вместе с самой первой, африканской кампании. И всё ещё живы. Иногда кажется, что знаем друг друга лучше, чем собственных родственников — все закидоны, особенности, привычки.
Ситх в бою всегда напевает-похрипывает. И всегда одно и то же:
«Йожин з бажин мочалем се плижи,
Йожин з бажин к весници се ближи…»[1]<a rel="nofollow"></a>
Припев допоёт — и опять заново, но мы уже привыкли: не бесит, даже какой-то ритм бою придаёт.
А сегодня… Вот только что пел-пугал врага этим своим Йожином — болотным чудовищем, и… Ситха срубило, как мяч срубает кеглю. Попадание было прямым, танкист — будто пластиковая фигурка, — чпок! — и нету, пусто на башне. Только кровавые потёки и ошмётки Ситха. Никогда не привыкну к такому…
Стоп. Об этом буду думать после. Если это «после» со мной случится. Начинаем движение, огибаем останки одного из наших танков. Покорёженная громада боевой машины, борт вскрыт. «Ох… мальчишечка», — Ларкин вздох увлажняет эфир. Да, только ты его так и называешь. Славка всегда вскидывается, если кто-то из батальона напоминает ему о возрасте — пацан, вчерашний школьник, хотя и воюет неплохо. От тебя ласку эту терпит, изображает снисходительную усмешку, но чувствуется — греет его это. Грело.
— Отставить! Лара, орудие на восемь часов. Огонь!
Мимо. «Тигр» не смущён, тут же отвечает — обшивка гудит, голова тоже.
— Командир?
— Рикошетом пошло, я в порядке.
«Тигр» кладёт снаряд чуть левее. Зарраза… Пристрелялся. Лара уже вышла к прогалине, крадётся к вражьей зверюге.
— Вижу его!
— Заряжай…
— Готова!
— Выстрел!
Опять мимо.
— Миша, крутись быстрее, он к тебе разворачивается!
— Да вижу я, вижу!
— Воткни ему! Бронебойный, пятьсот метров! Огонь!
Мы с «Тигром» стреляем одновременно. Меня накрывает мощной звуковой волной. И вдруг словно выбрасывает из боя: я на минуту обретаю сторонний, будто бы незаинтересованный взгляд. С каким-то неожиданным удивлением смотрю на батальную сцену, на танки — свои и чужие. Они всегда напоминают мне животных. Как их гусеницы наползают на молодую траву — жрут её, молотят дёрн, подминают под себя. Как по-слоновьи танки втюхиваются в заболоть, копошатся в вязкой грязи, задирая ствол-хобот повыше. Как умирают. Впрочем, умирание для всех одинаково — для животных, людей, механизмов.
Нет, про умирание человеков я наврал. Ух, как паршиво… И без того влажные наушники, кажется, наполняются горячим, мокрым. Кровь? Да ну, не может быть… И с глазами непорядок: в смотровой щели — нулевая видимость, то ли туман, то ли дым.
И тишина. Когда смолкает бой — тишина невозможная. Только в ушах стучит. Но через багряный прибой начинают проступать звуки, кто-то пытается перекричать ток моей крови, стукот сердца. Ларка…
— Командир! Командир! Миша! Ответь, приём!
— Тихо… Я в порядке. Как там «Тигра»? Это от него столько дыма?
— От него. Миша, мы живы…
Миша — только ты зовёшь меня так. Остальные — «Батя» и «Командир». Звали. Отвоевались братцы-кролики. Как же вас найти теперь?
Виртуал отрицает смерть. Когда тебя убивают, ты просто вываливаешься из игры и тут же заходишь в новый бой: в стандартных «Танках» дискретные сессии. Но мы же нестандартные, мы же крутые до «не могу». И эта новая пилотная версия игры придумана для таких же. Тут всё по-честному. Ну, почти. У каждого — три жизни. После третьей своей гибели в игру не войдёшь. Можно новый диск купить, но там взвод будет другой, машины, люди… всё другое. А мы почти год вместе: новая версия «Танков» — это бесконечная череда кампаний и очень крутые симуляторы движения, запаха, текстуры, звука… Даже чересчур крутые, голова до сих пор звенит… Трое из моей роты выбыли. Думал ведь: надо хоть телефонами обменяться — мало ли что… Но мы такие удальцы были, так у нас всё получалось, что боялся сглазить. Казалось, запишем номера — и везение закончится. Вот и закончилось. Теперь Славка — в Москве, Ситх — в своем Визовице, а Йоганн, наверное, всё ещё матерится в Казани… И ищи-свищи, даже имён настоящих не знаю. Только Ларка со мной. Пока со мной…
Я вдруг испугался. А если в засаде ещё какой вражина ждёт — и как жахнет! И подруга моя боевая чего-то затихла. Всполошившись на ровном месте, почти кричу в микрофон:
— Лара, ты где? Нос пудришь, что-ли?
Вдруг в динамике — всхлипы.
— Лар… — я аж немею от неожиданности. Вот так новость: Железная Кнопка расплакалась… — Чего ты?
Всхлипываешь:
— Испугалась… Думала, попали в тебя…
Чёрт… а я испугаться не успел.
— Ну-ка, отставить! Отчиняй башню, выбирайся — назначаю тебе свидание на поле боя!
Господи, чего не придумаешь, чтобы успокоить женщину… Никогда этого не умел. Но тут главное — бодрого тона не потерять.
— Причипурься! Форма одежды — летняя, парадная. Синие мундиры с золотой оторочкой. Рукав вшивной. Лацканы широкие. Талия на 10 см ниже, чем в мирное время.
Слезами полнится эфир, но узнаёшь цитату, подхватываешь игру:
— Ниже?
— То есть выше.
— А грудь?
— Что, грудь?
— Оставляем на месте?
— Нет, берём с собой![2]<a rel="nofollow"></a>
Смеёшься невесело. В наушники дует вентилятор — как будто ты тихонько дышишь в ухо. И от этого дыхания вдруг сжимается сердце.
 
Наши фигурки ковыляют через пространство монитора. Да нет, это мы сами пробираемся по полю навстречу друг другу. Ведь вот удушливый чад — выгорает топливо. Вот огонь с обшивки перекидывается на сухую траву — топчу её ботинком. На танк Ситха до сих пор лучше не смотреть, башня уляпана бурыми пятнами. Это симуляторы или жизнь? Или наша жизнь — сплошная симуляция?
С востока наползает грозовой фронт. Свинцово-синие тучевые полки надвигаются линейным боевым порядком — и ни просвета меж их тел. В кучевой плотной массе что-то ворочается, порыкивает, пока невнятно, на грани слышимости. Изредка фотовспышками фронтовых корреспондентов мигают зарницы. Земля замерла в предчувствии битвы небесных полчищ.
Срываюсь на бег, будто очень важно добраться до тебя, пока не хлынуло — очень-очень важно, а потом — поздно, не встретимся! И ты, запыхавшаяся, — вот она! Бежишь, перескакивая через рытвины, волосы светлым облаком на фоне тёмного неба. Глаза испуганные, грозовые-серые. В них тоже дождь. Хватаю тебя за плечи, ты вцепляешься в меня — замираем, будто ждём грома. Дисконнект? Нет? Выдыхаем напряжение — встретились! Первые капли оставляют пулевые отверстия в пыльной траве.
Оглядываюсь в поисках укрытия. Рядом — сорванная и вывороченная чуть не наизнанку башня вражеской «Пантеры». Рывком разворачиваю стальную скорлупу:
— Прошу, миледи, под сень… гм… киске в пасть.
По обшивке застучал дождь. Шёл и шёл. И где-то шли бои — кажется, везде-везде, во всём мире. Мы сидели, укрытые бронёй, тесно, как в раковине, выброшенной на побережье, и слушали гул. Гул остывающего под дождём металла — не океана.
Дождь усиливался, непрошенные твои слёзы высыхали. Вглядываясь в мокрую пелену вокруг, бормочу:
— Пусть враги умоются… Хотя мы их сегодня уже умыли.
Ты, не смаргивая, также смотришь в дождь, и шепчешь, будто стихами:
— И враги, нами умытые, выйдут на свет, со злыми, склеенными в стрелы ресницами, на которых дрожат светлые капли, росная влага. Умойтесь, враги мои. Как вы прекрасны….
— Ты чего? Лар?
— Ничего, — вздыхаешь смущённо. — Иногда кажется, мы их по-настоящему ненавидим. А они — такие же, как мы. Обычные люди: служащие, учителя, менеджеры — просто по ту сторону монитора. А мы — здесь. Вот и вся суть конфликта. Войны нет, но она нам почему-то нужна.
Нужна — не то слово. Я прихожу домой, включаю компьютер, захожу в игру. И вот только в этот момент чувствую: я дома. Здесь меня ждут, здесь я нужен и что-то могу. Мой дом — эта война.
— Нужна. Нам же Иваныч уже всё объяснил, помнишь?
Робокоп Иваныч — знакомый из соседнего взвода — явился как-то в ангар пьяным. У нас был техдень — ну, продать трофеи, купить новых ништяков для апргрейта, подлататься. Иваныч — мужик хороший, но как выпьет, становится нудным до чёртиков. В тот день, видимо, что-то совсем его в реале размазало… Он сидел и трындел. О том, что нам целого мира мало, мир для нас — как садок для рыбы, реальность обмелела для таких левиафанов, как мы. Даже в стихи впал:
"Душе от скуки нестерпимо гадко,
А говорят, на рубежах — бои…"[3]<a rel="nofollow"></a>
— Там — бои! Понимаете! Где-то там, а мы-то здесь! Сидим… Это только в детстве верилось, что всё будет: и битвы, и подвиги, и прекрасные женщины, и ты — титан мысли и гигант действия… И нет ничего. Вот ты какие книжки в детстве любил? — Робокоп вдруг пристал к сидящему рядом старлею.
— Ну, капитана Блада… И этого… Крузо.
— Крузо-кукурузо… А я бредил тремя мушкетерами! Ну, реально бредил. Атос — лучший из героев, близкий, родной человек был. И до слёз хотелось — в седло, за подвесками, в драку, чтобы один за всех! Вот позови они тогда, мушкетеры, — всё бы бросил и помчался. Столько сил души своей пацанячей в эти мечты вкладывал… и где это всё? Почему не сбылось?
Иваныч бормотал всё тише, потом умолк, так и не выйдя из игры. Наверное, догнался тогда с расстройства да заснул. Печаль его догнала.
Ты ёжишься рядом.
— Да, помню. В детстве у всех, наверное, это было — такая вот невостребованная эмоция. Очень сильная, на всю жизнь. А может, кто так мечтал, на самом деле рождены для большего? Но в реальности для нас не нашлось войны. Робокоп Иваныч тогда еще сказал, что, мол, есть вот двигатель внутреннего сгорания. И сами мы уже — внутреннего сгорания от этой невостребованности своей.
— Наверное… Мне кажется, что человеку, чтобы не умереть слишком рано, приходится умирать постепенно. Частями. Вот выгорает отзывчивость, потом благодарность, потом совесть. Когда умирает вера в людей, человек уже сам не рад жизни. Не знаю… Мне иногда кажется, что, благодаря нашим боям здесь, я ещё жив — почти полностью. Здесь есть и героизм, и братство, и…
Вот дурак… реально дурак. Точнее, виртуально. И ты смотришь, как же ты смотришь… Надо перевести разговор, сдержать слова, что так давно пытаются сорваться с языка, не перейти черту. Хотя в мечтах столько раз уже переходил. Но ты в Питере, я в Иркутске: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись…»
Чувствую, как броня моя мягчает, как траки вязнут в непрошенной нежности. Усилием каким-то неимоверным мысленно грохаю перед собой заграждение, тяну колючую проволоку. Тысячи километров от меня до тебя прорастают противотанковыми ежами. И пока они не распались прахом над полем нашего боя, надо что-то делать, отвлечь. Отвлечься. Спрашиваю быстро:
— Как думаешь, найдём наших? Лимит жизней у них исчерпан, да и у нас осталось по одной всего.
— Попробуем. Они обязательно новый диск купят, куда они без «Танков»! Надо в первой локации их искать, в Алжире. Первая же никогда не меняется, это потом кампании тасуются произвольно.
— Не знаю, можно ли скатиться с нашего уровня на первый. Но попробуем. Если получится вернуться в Алжир, встретимся у мэрии, в нашей кальянной. Поищем ребят. Это трудно, но, наверное, можно…
Ты вдруг тихо, губами одними:
— Не хочу у мэрии…
Ресницы мокрые, мокрые волосы — прядками плакучей ивы. Твои колокольчики звенят у меня в ушах, проговаривая тайное, на что сам я так и не решился:
— А ты… хочешь? В реале?
Броня моя тает, как воск. Отвечаю, не раздумывая — слишком много потрачено на раздумья!
— Очень хочу. Я так давно тебя не видел.
Смеешься:
— Никогда! Миш, я ведь только ник твой знаю. Ты правда Миша?
— Михаил Шайтухин. А ты, лейтенант Лара Пэра?
— Лариса Перова. Я думала…
Вдруг вспышка справа и свист, потом грохот. Что? Мы же победили! Не всех?!!
— Телефон! — кричу я. — Твой телефон?!
— 8-953-514 … ты перекрикиваешь войну. Мчимся к своим машинам, я лихорадочно повторяю про себя номер, врезаю в память. Не успеваю: пулемётная очередь срезает меня на лафете — как символично. Game Over.
Стягиваю влажные наушники, тру ладонями глаза. Комната кружится — передоз виртуала. Поднимаюсь, бреду до кровати и падаю, не стянув влажной от пота футболки. Темнота…
 
Утром я не вспомнил телефон. Последние четыре цифры потеряны где-то там, в бою за маленький немецкий город с непроизносимым названием. Лара, прости, я не могу позвонить. Но это ничего, я теперь знаю, что делать.
Мы все сидим у мониторов, а солнце проходит свой круг, деревья лохматятся в небо и реки текут, огибая и преодолевая, свершая вечное волшебство жизни где-то там. Без нас.
Хватит. Я куплю новый диск — жди меня, Алжир! — я поселюсь на сопутствующих форумах, найду Ларку — и не отпущу больше. И будет гул океана, и шелест колокольчиков, и мы остановим внутреннее сгорание… Мы обязательно разыщем ребят и замутим что-нибудь в реале, вместе.
Game Over. Пора открывать глаза.
Проза. Боевик. kxmep. Проект &quot;Альфа&quot;

 
 
Часть 1.
Дератизатор.

"Если раны посыпать солью — они дольше остаются свежими".
(Ёклизиаст)

Умирать всегда больно.
Вот ты шёл, весь герой и в белом арморе, и судьба кокетливо подмигивала тебе весёлым глазом, и скромно ныкалась в кустах окрестная монстрячья шваль, но вдруг — оно всегда бывает вдруг, как первый триппер — башка взрывается изнутри, и всё, и ты лежишь, хорошо если мёртвым трупом в красивой голливудской позе, а то и просто мокрым пятном мозгов, кишок и говна.
Когда-нибудь меня убьют в последний раз...
 
***
 
Сидим это мы в баре Сальери: так — Ганс, фашистская морда, ну сейчас, правда, не фашистская, а, скорей, прозрачная от выпитой контрабандной бурботени, так — Семён про девок врёт, в уголку нанятый лабух гитару щиплет — "…дождик каплет на рыло… и на дуло шотгана..." — тихо так, уютно… Публика вся своя, но культурная аж до икоты, странно как-то они без бит смотрятся… неестественно, это босс, конечно, ерунду удумал — биты в оружейку сдавать, братку без биты — как фримену без монтировки — что остаётся? одна кобура на босу ногу… сидят, однако, шеями в галстуках ворочают… и Сара, рыбка моя, меж столиков с белыми льняными скатёрками порхает около, ладная такая, ласковая и со всеми приветливая — и как у неё получается?.. мне, например, цензурно выразиться, мысль свою без мата сформулировать — лучше три километра селёдки сожрать, не говоря уже о Гансе, тот вообще: сперва стреляет, потом фамилию спрашивает, нибелунг хренов… а с другой стороны — спас он меня тогда в замке этом долбаном волчьем, когда девки-валькирии взяли ветерана за жопу...
 
Сидим, да. Один только Луиджи стоит за стойкой, стакан трёт тряпкой. Полчаса уже один стакан — хорошая работа...
А мы тоже трём различные базары — дела давно минувших дней, Церберон, На-Пали, зачистки и карательные рейды по тылам слепых Зон, шрамы показываем, за малым пиписьками не меряемся… Господа офицеры, мля. В обозе мемуары кропать да в каптёрке портянки проветривать...
И тут просквозила по залу какая-то гнусная зябкая рябь, лампочки блымнули, захлебнулись светом и заткнулись навечно, оба кореша моих странно так припухли, смотрю я на Ганса, тот — на Семёна, а морда у Сёмы, камрады дорогие, ну совершенно как у срущего кота!..
Вы шо, смеюсь, хлопцы, скаарджа побачили? — а они молчат и бледнеют, и бара никакого уже нет, а есть серый стерильный Предзонник, есть мёртвое время и отсутствие тени, и солнце в зените, как клоп, впивается в темя, высасывая остатки разума, и неотвратимо, развратной походкой пьяной смерти, идёт на нас чёрный кармак.
 
Вот когда меня спрашивают, "за что ты их так не любишь, кармаков?", я честно отвечаю — боюсь. Любить можно только то, о чём знаешь, что в любой момент можешь это убить. Или хотя бы имеешь представление, что оно такое, и есть ли это самое оно вообще. Тут как с богом: вроде нету, не видел я его, да и не нужен он мне сто лет в туалет, мне пара лишних обойм в подсумке интересней бога в иже его еси, однако ж кто-то замутил весь этот бардак — жизнь: земля крутится, реки текут куда попало и впадают во всякие моря, бурботень опять же — без всевышнего какого-нибудь вмешательства тут явно не обошлось, а люди откуда, майор Кашалотыч в частности?.. от мамы с папой?.. ну-ну… это кто господина майора вблизи не видел, тот может думать как хочет, а я вам прямо скажу — таких мамы не рожают!..
 
И с кармаками та же ботва: есть Зоны, в которых творится непонятная пакость, есть команда "Ебут-Ребут" (это мы уже промеж себя так грубо шутим, на самом деле, конечно, подразделение NUL, а то некоторые боевые подруги на "ребут" сильно обижаются...), герои, джедаи, специально обученные терминаторы, непобедимые и легендарные, в общем, говоря словами господина майора, есть такая профессия — Зоны зачищать!.. Вот так вот. Зоны есть, профессия есть, а кармаков как бы и нет, однако если б вы хоть пару минут пообщались на расстоянии прицельного выстрела со строггом младшего сержантского состава, то чисто автоматически помянули б несуществующего кармака каким-нибудь словом. Его самого, всех его родственников и прочих присных. Если б успели.
 
А я сейчас не то что слов — маму вспомнить не могу, потому что так не бывает, не ходят кармаки по жизни аки посуху средь простых смертных, и не поверит никто: ага, скажут, там исчо билл бледный должон был быть на коне рыжем гейтсе… лечись, брат-боец, а то загремишь в штрафбат — и в Мастдай, на самое дно, с одним ножом в железных зубах… Бес его знает, стою и смотрю, молча… Совесть болит почему-то, не брат — браток, урка, крышей работаю, да… Гоп-стоп, мы подошли из за угла, обрез шотгана под полой — какой там, к богу, Марс!..
 
Я не пойду, сказал Семён. И ты не ходи.
Ты туда не ходи, ответил я, ты сюда ходи: глюк в башка попадёт — совсем глупый будешь...
Глюпый, поправил Ганс. Глюпый и мёртвый.
 
Семён сказал ещё раз — громко. Что он меня, пионера, знает. Что задолбало этот Марс чистить, по третьему уже разу, пусть молодые идут. А крыс — этого говна на всех хватит, в рот им потные ноги...
Хороший мужик, Сёма Угрюмов, лихой, конкретный, но после зачисток Луксора и Вавилона — малость двинутый, и чувство юмора у него весьма своеобразное… мм… перпендикулярное здравому смыслу вообще и реальности в частности. С его, блин, подачи нас всякие штатские умники называют дератизаторами. Если успевают, ага.
 
Это альфа, сказал Ганс. Секретный проект. То есть даже не слепая Зона — мнимая. Мы её работать не должны, и никто не должен, нет её — нихт ферштейн?..
 
А что я?.. Я всегда нихт. И про тягучую, как сопли манкубуса, мнимость альф — нихт. И про то, что никакого приказа нет, не будет Контора светиться на таком гнилом деле — тоже нихт. А главный нихт у меня уже был десять лет назад, когда едва унёс свою простреленную задницу с космодрома подскока на Фобосе...
То есть по старому Марсу один я спец и остался. Да.
 
Ладно, сказал я скучным голосом кармаку. Крути свою шарманку, криэтор.
И мы стали смотреть.
 
***
 
Обычно я эту пургу пропускаю мимо глаз, потому как реальной пользы там — ноль, сплошная замануха, пугалово для салаг, это только Кашалотыч, конь педальный, называет её "предварительной развединформацией", да ещё и дрючит, если уходишь в рейд без этого кина… ходят слухи, что сам господин майор сильно любит это дело, коллекционирует и, запершись ночью в кабинете, смотрит, тараща крабьи зенки, как член на бритву...
 
Но тут — зацепило.
 
Значит, Марс. Традиционно красный и без каналов, я их ещё в прошлый раз засыпал, чтоб импы в окопах не ховались.
Заходим на глиссаду. Только подлёт кривой какой-то: пилот Солнце протабанил, о чём ему матерно сообщила разноцветная навигационная автоматика.
 
Надпись: UAC. И тут же, для тупых — перевод: Объединенная Аэрокосмическая Корпорация.
Ясно. Опять полный Марс ботаников напустили...
Заранее расстроился.
 
И, словно в подтверждение моих опасений, закадровый доренка прозрачно намекнул насчёт науки, ейных неизведанных путей и неотвеченных вопросов...
Знаю я эти пути. Они все или в тюрьму ведут, или в морг. А уж как начнёт Марс на вопросы отвечать — только успевай памперсы менять. Если успеешь, конечно.
 
Доренка сделал паузу и раскололся: дверь таки открыли. В неведомое. С-суки...
 
Летим дальше. База, пока целая. Штаб-квартира типа офис. Камера сильно тормозит при входе в плотные слои грядущего неведомого.
Два бойца типа часовые. Как живые. Пока как живые… Чешут стриженные репы и, в нарушение УГиКС, бакланят на посту за тяжёлую службу, дорогое привозное пойло и изменённые коды доступа. Странно, на кой рядовому охраняльщику коды? Кто, какой дебил ему их рассказал?..
 
И тут мимо, даже здрасьте не сказав, шмыгнул дохлый ботаник с лицом непохмелившегося Иуды и — прямиком в секретную дверь. Нда… режимная база, блин...
А Иуда — прыг за компутер, и по клавишам! по клавишам!.. Гнида. За одну только морду лица можно его расстреливать в извращённой форме, тем более — компутер, ведь даже самому зелёному салаге известно: ботаник за компутером — всё равно что больной поносом ядерный заряд.
Я, говорит, за поля беспокоюсь стабилизационные, а вообще — всё путём… ждём-с.
 
И — голос, знакомый такой, отвечает: клал я на твои поля!..
И стало мне совсем нехорошо.
 
Потому что на поля класть нельзя, чревато это, заискрились проводники, свободно текущие электроны вырвались на свободу и начался всеобщий трах, бздынь и хуюм-буюм!.. И сквозь кроваво-красный, клубящийся отравленной эктоплазмой портал попёрли в мир старые знакомцы — lost souls, я их ещё с прошлого рейда терпеть ненавижу, какие они к такой матери "потерянные души"? собаки гадские кусючие… Одна заложила вираж и на полной скорости воткнулась в одиноко стоящего с разинутым хлебалом секьюру, просквозила его навылет и, клацнув хищной челюстью, отвалила вбок, а секьюра обмяк, почернел лицом — вмиг умер брат-боец и открыл после смерти бывшие глаза. Но уже был мертвец и глядел как мертвец. Так страшно не глядит ни живой, ни воскресший. Ворочал он по сторонам мёртвыми глазами и увидел поднявшуюся нежить от Марса до Строггоса, как две капли воды схожую лицом на него. Бледны, бледны, один другого выше, один другого костистей, жилистая синяя плоть, слюна из пасти, распятая на пентаграмме жертва — Чёрная Месса!..
Или Страшная Месть?.. А-а, какая разница...
 
Ну что… ад так ад.
Как говорится, добро пожаловать в сабж!..
 
Часть 2.
Чьи в лесу шишки?

"Чем дальше в лес — тем толще партизаны".
(Фоменко)

С чего начинается война?
Это бледнолицые теоретики из штаба предполагают своими компутерными соображалками всякие стратегии да диспозиции, просчитывают из кабинетов количество вражьих трупов по хитрой формуле от выпущенных зарядов на квадратную единицу площади, замполиты ещё, а как же!.. Один вовремя и идеологически грамотно выпущенный боевой листок — эквивалентен тактическому фугасу напалмовой антиматерии: помню, как Рин из пятой женской элитной спецавиагруппы психовала, когда её из центра нагибали листовки с дракона разбрасывать неграмотным троллям на ихние тупые тыквы...
 
Война начинается с кухни и сортира. Если солдату нечего жрать и негде срать, то не боец он, а какое-то муму.
У нас ведь как? Кинут в ровном поле без палатки или в чистом вакууме без скафандра — и воюй. И воюем, что характерно. Даже чудеса героизма проявляем: голой грудью на амбразуру, с рогаткой на Макрона, по Марсу на велосипеде. Без педалей.
 
Десантный модуль — гроб в обтяжку, даже чихнуть тесно. Ни тебе бустеров, ни тормозного парашюта. Железо. Ибо на Марсе сила тяжести — тово… меньше таки земной, падать будем не спеша и, может быть, не разобьёмся. Проверено электроникой: типа симулятор типа просчитал. Зар-разы… Вернусь — всех пересчитаю, подмывайте куркуляторы заранее.
 
Сел почти живой, но задом приложился неслабо. Поэтому, пока перелазил через чёртов комингс да скрёбся по сплавленному песку до лифта, всех мыслей было — как куда какой ногой ходить. Такой себе раскоряченный арнольд. Кто садился мягким модулем на жёсткий грунт — тот поймёт.
 
Лифт хрюкнул и с ядовитым шипением пошёл вниз.
Ну… я вам покажу, где у рака срака!..
 
***
 
Приехали.
 
Тесный ржавый тамбур. Лампочка. Качается, сволочь.
Шарахаются тени от гнутых лееров.
Перебрал стволы: пистолет, помповый дробовик, автомат с циферблатом. Негусто.
 
И снова, как десять лет назад, голова отказалась думать осмысленно, и пришли инстинкты, звериная настороженность, готовность стрелять на каждый шорох и звяк.
 
Сунул башку в каску и — вперёд. А кому сейчас легко?..
 
Каска, кстати, тоже — не форсу для. Чрезвычайно полезная штука. Есть тут некоторые ухари из молодых, пренебрегают… Чтоб, значит, ветер приключений дул навстречу, кудри развевая. До первой лысины, ага. Или, как говаривал старый мудрый сержант из киберфайт-учебки: "Хочешь сохранить своё унрыло в целости и турнальности — юзай каску, а то упадёт на голову гранитная плита — легче будет тебя закрасить, чем отковырять..."
Стандартный боеприпас каску не берёт, ночной прицел опять же, да и от дождя хорошо помогает.
 
Двигаюсь дальше скрытным шагом туземного следопыта.
Дверь, видимо, на фотоэлементах: при подходе едет вверх, сама. Это гут.
Открывание-закрывание дверных дивайсов — в этом месте дядька сержант значительно поднимал вверх сломанный в трёх местах корявый указательный перст — есть причина неожиданных ранений, ранней инвалидности и трагической импотенции. Стакан и шотган, камрады! не отвлекайте руку на пустяки!..
 
База затаилась. Вкрадчивые металлические стуки, шёпот летучего эха и сводящее с ума мелькание теней… Сзади в спину посыпались коробки...
Вогнал в одну из них контрольную пулю — коробка подскочила и перевернулась.
Физика, однако...
И тут, пока я соображал, как сам буду в случае чего вот так же кувыркаться, сбоку, вхрапнув нутряным рыком, объявился первый зомбак и пошёл на меня, загребая воздух кривыми лапами.
 
Я так понимаю, у них УКВ-связь, у зомбаков, или телепатия по меньшей мере. Подтянулась банда, повылазила из шхер — общим числом четыре гада. Морды такие синие, что аж фиолетовые, и прут тупым буром, как бессонный алкаш, перепутав реальность и время, подрывается среди ночи в магазин за живой водой — жадно, слепо и безмолвно...
 
Для удобства отстрела и классификации скальпов кармаки сотворили два типа местных зомбей: толстый и тонкий. Толстый тип — плешивый пузатый мужик, вполне, вроде, приличный, солидный даже, идёт так себе не спеша вперевалочку, не рычит, не пугает и вообще не производит никаких, "преступных, несовместимых с дальнейшей жизнью действий" согласно Устава, на вид — нормальный актёр Леонов, замаскировавшийся под урку-пахана… это я так думал, пока он не дохромал в зону прямого контакта и — с левой, без замаха, чугунно засадил мне в ухо. Мама дорогая!.. как тёща сковородкой...
Ну, тут я его, конечно, и успокоил из шотгана, разделил на дробь без остатка. Как поётся в старой солдатской песне про Барона Ада: "Чтоб не творил ты больше зла — я замочу тебя, козла!.." Козырная штука шотган, младший брат флаки, суровая и честная, безо всяких этих плазменно-лазерных понтов, а — решает! И многое решает, и многих.
Но уже наползает нежить поддержки, тощие, жилистые, шустрые не по чину, в больничных каких-то пижамах мучительно-коричневого цвета блевотины обкурившейся Аэлиты, чуть не падая вперёд от слепой упёртости, идут — топ-топ-топ — пасти оскалены, глаза белые, брюхо ножиком почикано, и кишки оттуда свисают красиво. Я давай их укладывать из автомата скупыми очередями, а сзади бывший пузан уже оклемался, встал тишком и мне — вторично в бубен левою своей кувалдой… поплыл я малёхо… но — вспомнил мать-старушку, любимую жену, растерзанную и замученную… ээ… детей тоже… хотя и не было их у меня, как, впрочем, и жены, однако порядок воспоминаний в последний смертный миг — это вам не хухры-мухры и не жук начихал! всё строго определёно Уставом вообще и ценными указаниями майора Кашалотыча в частности… как то: близкие родственники женскаго полу, равно как и не родственники, но состоявшие с военнослужащим в близлежащих интимных отношениях, а также близкие родственники мужескаго полу (братья простые, двоюродные и прочие), равно как и не родственники, но состоявшие с военнослужащим в дружеских отношениях (предпочтительно — военнослужащие одной части (подразделения), специально умерщвлённые проклятыми врагами незадолго до..."
 
И я — запел.
 
Отстреляли пушки
Нашего полка,
И враги сожгли родную хату...
Эх! в железной каске — 
Бритая башка,
А в башке — ни мысли и ни мата.
 
И я стал их убивать.
Я стрелял раз за разом, медленно и методично, как на полигоне, хладнокровно уходя вбок и перезаряжая шотган — патрон к патрону — а эта бледная сволочь валилась и вставала, валилась и вставала, и шла, шла, шла. Нежить. Мёртвое мясо, движимое злобой. Не будь меня, они б друг друга рвать стали, собственные локти грызть гнилыми чёрными зубами.
 
Нас осталось мало,
В общем, я один.
Жизнь моя! ты мне приснилась, что ли?..
В этой блядской жизни
Счастья нету, блин!
Счастья нет, но есть — покой и воля!..
 
Дикий монстр ходит по Зоне хозяином и думает, что он — главный. Он тут родился и напитался ненавистью, он знает каждую подлянку, он безмозгл, но неотвратим в своём яростном стремлении пожрать весь окрестный мир.
Мы учим его умирать.
Мы объясняем ему — чьи в лесу шишки!..
 
Руки на затворе,
Ноги в сапогах,
Все в крови по самое по это...
Мы не оставляем
Сзади ни фига,
Это нехорошая примета.
 
Завтра сюда высадится зелёный молодняк, пацаны-кадеты, путающие миниган с Мичиганом, а Зона уже будет закатана в асфальт, симметрично развешаны предупреждающие таблички "Болота не топтать!", "В лаве не плавать!", "Осторожно, злой вервольф!", и местный (г)адский контингент будет бодро ходить строем по периметру.
Но это будет — завтра.
А сегодня по Зоне идём мы — чистильщики и волкодавы, дератизаторы без страха и упрёка, идём, прорубая тропу сквозь зловещую мнимость локаций, мы — безвестные рейнджеры теневого мира; поэты не сложат о нас легенд, сонетов и баллад, и юная дева не уронит светлую слезу печали над павшим прахом героя… мы — простые бойцы, офицеры спецназа морской пехоты подразделения NUL, и наше дело — солдатское: живой вернулся — радость, с неповреждёнными гениталиями — удача, всё остальное — судьба...
 
Смерть взмахнёт своею
Ржавою косой,
Небеса на головы обрушит.
Белая машина
С красной полосой
Увезёт в приют святые души...
 
Пел, стрелял и плакал.
Так увлёкся, что не заметил, как монстры кончились. Вот так всегда: патроны есть, а стрелять некого, всех убил — один остался! пиши теперь объяснительную на кажный заряд… Тут, можно сказать, на собственном здоровье экономишь, а всё с трудом нажитое и по крохам собранное уплывает потом… куда оно уплывает? Есть, говорят, такой хитрый подземный, подводный и невидимый склад, "Хранилище неизрасходованных боеприпасов" — хотел бы я там пошуровать, прибарахлиться слегонца...
 
Расслабился.
Сунулся было вперёд, в очередную дверь, но слева хорошо так зарычало, по-взрослому, сам не заметил — как назад отыграл… Присел и стратежно затаился в тенёчке. Посмотрим...
 
Посмотрел, да.
Огромадная тварь, вся из мускулов, когтей и скользкой шкуры, прогибая плиты настила, демонстративно продефилировала мимо, как топ-мандель на подиуме, прошла этак враскоряку и — сгинула во тьме.
 
Это что, она меня изображает? Глумится типа??
Пойду, однако, поздоровкаюсь.
 
И пошёл. Делов-то.
Поэзия

 
 
Капелька

В плену игры

В коньках и с клюшкой на футбольном поле
Он метил в баскетбольное кольцо...
Старался, пыжился, сжимал в кулак всю волю,
Чтоб только не ударить в грязь лицом!
 
Играл он чересчур самозабвенно —
Соперника видал едва-едва,
А тот… весьма легко, непринужденно
Метал на стол и всё из рукава!
 
Мораль проста: уж коль играть пристало,
Не ввязывайся в драку до поры —
Весьма полезно будет для начала
Узнать: в чём суть и правила игры?

 
Дешико Виктория

Я — дерево, я — шкаф, я — табуретка
 
я — дерево, я — шкаф, я — табуретка,
я — разложившийся по полкам Бодрийяр
между бесчисленного сколпища балеток,
комбинезонов, шорт и прочего шматья.
 
я гипертекст, я гиперграфика и вёрстка,
я книжный червь, точащий звуки изнутри.
я нелинейные эковские увертки,
пространственно-интерактивный трип.
 
я скульптурированное пространство.
я Девид Линч внутри блюющих мужиков,
я бабочка, я бабушка, я панцирь,
я цвет, вуалирующий раскол.
 
я арт-декор сарая Роберта Вентури,
а я бульдозер, что представил Меламид.
великолепное наследие культуры!
инсталяцируем, друзья! несите спирт.

 

 
 
Бумеранг возвращается

Бумеранг возвращается в чистые души раскаявшихся,
Кого давеча батюшка выслушал и причастил.
Чем ты долбишься, милая, чем ты всерьез увлекаешься,
Если крови не видишь, залившей твой призрачный тыл.
 
Из погожего дня из-за тучки исходит сияние —
По пути бумеранг трансформировался в сюрикен.
Ты же ловишь звезду, ты загадываешь ей желания —
С твоей легкой руки он по небу летит налегке.
 
В ходе скверного мира сторон зараженное прошлое
Опустилось на головы зрячих заринным дождем.
Ты стоишь посреди, а вокруг ходят нищие, тощие,
Неспособные вырвать у смерти ни жизни, ни дом.
 
Траектория делает петли и вихри забавные,
Умудряясь в сердцах лучезарное небо вспороть.
Ты не можешь понять ничего, да и это не главное —
Уклоняйся, чувак, пусть поможет нам всем твой Господь.
 
Посмотри, всё прошло как было

Посмотри, всё прошло как было —
Фото, видео лентой алой.
Слышен шорох лавровых крыльев:
Это лидеры для финала.
 
Победившие приступ дрожи
Нервно дёргающихся пальцев.
Как по нотам сценарий сложен —
Перемазан блестящем смальцем.
 
Разукрашены, разодеты,
Отшлифованы под заставку.
Эксклюзивность приоритетов
С ссылкой,
С видимостью,
С поправкой.
 
Демонстрация мастер-класса,
Каждый на отведённом месте.
Как солдатики из пластмассы.
Скучно.
Бесперспективно.
Пресно.
 
Эх, вернуть бы меня в начало,
В тот мандраж перед зовом бездны,
В эту панику за плечами,
В абсолютную неизвестность,
 
Стопроцентную обречённость
На отчаянные поступки,
В кровь сознания рассечённость,
В зыбкость,
Шаткость,
Туманность,
Хрупкость.
 
Где из тысячи кандидатов
На кусочек интимной суши
Отбираются непредвзято
Те, кто вскоре заполнит пустошь.
 
После долгих боёв из сотен
Нас останутся единицы.
Эшафот под арену соткан,
Зритель полнится вереницей.
Словно пугала из соломы,
Мы стоим на шикарной сцене.
Мастера,
Намбер Ваны —
Кто мы?
Где нашивка на нас и ценник?
 
Шоу красочных? Цирк уродов?
 
Три-четыре.
Эфир.
Свирели.
 
Мы лишь топливо для народных
Крематориев высших зрелищ..
На десерт. Меллори Елена. Правила игры

Правила игры
 
Всю жизнь мы живем по правилам. В детстве это: «Брось каку», «Не сутулься», «Не кричи», «Не бегай», «Не реви» и так до бесконечности. Когда мы подрастаем, правила усложняются: «Не дружи с ним, он хулиган», «Возвращайся до одиннадцати», «Не кури», «Учись хорошо». Рамки разрешённого расширяются, но кажется, только на миллиметры.
Мы вырастаем, а новые правила только прибавляются. Идешь в церковь — «Надень платок», «Крестись правильно», «В брюках нельзя». Устраиваешься на работу — «Не опаздывай», «Не спорь с начальством», «Не носи миниюбку», «Сиди за рабочим столом целый день», «Зарплата только в конце месяца». Выходишь замуж — «Уборка — женское дело», «Дети превыше всего», «Ужин должен быть на столе ровно в семь», «По утрам с собакой гуляешь ты». Казалось бы, пенсия и делай, что хочешь, но нет: «В вашем возрасте это нельзя», «Внуки на лето на тебе», «Нужно экономить на всём».
И только когда жизнь переворачивается на 180 градусов, ты понимаешь: нет никаких правил, нет никаких лимитов, нет никаких границ. Есть только жизнь, которая далеко не игра, и поэтому выигрывают в ней не те, кто соблюдает придуманные самими людьми правила, а те, кто их нарушает. А особенно те, кто не бросил каку, сутулился, бегал и ревел!
Анонс следующего номера