Ула Сенкович
Журнал writercenter.ru

WriterCenter.ru Выпуск 14 весна 2016

От редакции
 
Главный редактор Белка Елена
Литературные редакторыкот ворчун, Михалевская Анна
Дизайн-верстка Ула Сенкович
 
Художники
Колесова Ульяна, Лев Елена, Akrotiri, Argentum Agata

Редактура
Маркевич Елена, Меллори Елена, Михалевская Анна, Найко Елена, Зауэр Ирина, NeAmina, Валеев Иван, Табакера
 
Корреспонденты
Меллори Елена, Галатенко Анастасия, Ула Сенкович, Михалевская Анна, Граменицкая Елена, Gatto Sonja
 
Обложка Лев Елена

 

Слово редактора 

 

Дорогие друзья! На страницах этого номера вы повстречаетесь с героем. Настоящим, или нет — судить вам. Мы подобрали персонажей на любой вкус — некоторые вызывают восхищение, другие улыбку, третьи — протест. Возможно, в декорациях космических станций и несуществующих городов вы узнаете себя, а в великих миссиях увидите собственную жизнь.
Мы оставляем вас на пороге новых путешествий и приключений. Рюкзак в дорогу для вас кропотливо собирали художники, авторы стихов, рассказов и статей, а также мы, редакция журнала.

 
 
Приятного прочтения и до новых встреч!

 

Редакция журнала

 

 
Содержание
ИМХО
Галатенко Анастасия. Через века. Путь героя
Gatto Sonja. Тайна английского пациента
 
Представляем
Ула Сенкович. Интервью с Еленой Граменицкой
Елена Граменицкая. Интервью с Анастасией Черновой
Михалевская Анна. Интервью с организаторами конкурс-семинара "Креатив"
 
На десерт
Меллори Елена. Супергеройские истории Древней Греции
 
Проза
Фантастика 
Пчелинская Ирма. Автобус для мёртвых
Подымски Мишель. Инфинити
Русуберг Татьяна. 257ой или Welcome to Hell
Руденко Евгений. Семь голов Келвера
Медянская Наталия, Ракитина Ника. Терапия
Лемски Лекс. Номер пятьдесят два
Васильев Ярослав. Когда исполняются желания
Богданов Борис. Фильтрационный лагерь "Хайнлайн"
 
Фэнтези 
Оскарова Надежда. Девушка, которая умела рисовать
Гольшанская Светлана. Коршунов след
 
Реализм 
Ситникова Лидия. Крайняя ночь
Гринь Ульяна. Последняя
Бунингит. Боги обмана
Gatto Sonja. Про овцу
Sinatra. Марвелы в Жуковке
 
Сюрреализм. Сказка
Пышкин Евгений. Склероз
Михалевская Анна Левитация
Валеев Иван. Призрак и я
 
Поэзия
Лисовская Виктория
Businka MR
Валеев Иван
Армант, Илинар

 

 

 

 

 

ИМХО. Галатенко Анастасия. Через века. Путь героя

 
Прежде, чем начать разговор о современных героях, необходимо определиться с тем, что мы будем понимать под «героем». Значений у слова «герой» множество, это и герой литературного произведения, и «герой нашего времени», отражающий черты эпохи, но основное значение — в этом сходятся все словари — такое: «Человек, совершающий подвиги, необычный по своей храбрости, доблести, самоотверженности»[1]. «Герой» — греческое слово, означающее «богатырь, полубог» — и это целый класс персонажей в древнегреческой мифологии. К мифологии в последнее время много обращаются и современные авторы. Интересно посмотреть, как изменились персонажи древний историй в наши дни.<a href="http://file///D:/SkyDrive/FurryTail/%D0%9C%D0%9F/%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D0%B8/%D0%A7%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B7%20%D0%B2%D0%B5%D0%BA%D0%B0.%20%D0%9F%D1%83%D1%82%D1%8C%20%D0%B3%D0%B5%D1%80%D0%BE%D1%8F.doc#_ftn1" rel="nofollow"></a>
 
В книге «Тысячеликий герой» Джозеф Кэмпбелл выделяет путь, пройденный героями, описанными в разное время в самых разных культурах. Он отмечает основные вехи этого пути, некую неизменную структуру — мономиф. В самом грубом пересказе мономиф включает следующие стадии: исход (уход героя из привычной среды, сверхъестественное покровительство (героя опекает божество)); инициация (испытания, последний порог (в потусторонний мир)); возвращение (чудесное спасение, вознаграждение в конце пути). Причины, по которым мифы разных времен и народов так схожи, Кэмпбелл ищет в психологии. Он изучает бред душевнобольных и обычные сны, и удивительным образом находит и в них отголоски мифологических сюжетов. Апеллируя к трудам Фрейда, Юнга и многих других, он приходит к выводу, что структура мономифа заложена в человеческом подсознании. Путь героя — это взросление человека, понимание им своего места в жизни, это становление личности. Чудовища, с которыми сражается герой — метафорическое представление страхов человека, с которыми он, взрослея, расправляется. Путь героя — это путь каждого из нас.
 
В книге «Мифы, в которых нам жить», Кэмпбелл пишет о том, что картина мира старых мифов давно устарела, а потому есть необходимость создавать новую мифологию, соответствующую новой, современной картине мира. И такие произведения есть! В таком случае возникает вопрос — чем же отличаются старые герои от новых?
 
Рассмотрим сначала произведения, в которых современные авторы описывают классических богов и героев (в частности, романы Г.Л.Олди «Герой должен быть один» и «Одиссей, сын Лаэрта», а так же Нила Геймана «Американские боги»), а затем и попытки создать именно новую мифологию — это и «Властелин колец» Дж.Р.Р.Толкина, и «Гарри Поттер» Дж.Роулинг и «Голодные игры» С.Коллинз… Чтобы статья не разрослась до размеров хорошей монографии, ограничимся фантастикой конца XX — начала XXI века.
 
На общем фоне произведений, явно или завуалированно ссылающихся на мифологию, ярко выделяются произведения Г.Л.Олди (псевдоним харьковских писателей Олега Ладыженского и Дмитрия Громова). Авторы в своем творчестве обращались к арабской, индийской, японской мифологии, а романы «Герой должен быть один» и «Одиссей, сын Лаэрта» представляют собой переосмысление древнегреческого эпоса. Важным элементом романов является человечность героев. Геракл, сын бога Зевса, в переложении Г.Л.Олди становится человеком. Вернее, даже двумя — братьями-близнецами Алкидом и Ификлом, сыновьями Амфитриона. Весть о рождении героя разнеслась по миру, новому герою приносят жертвы, сводящие с ума старшего, Алкида — и лишь Ификл может удержать брата от бездны.
Одиссей, сын Лаэрта, тоже безумен. Он не хочет быть героем — носителем крови богов. Он просто хочет вернуться. И ему это удается.
 
Отказывается от роли полубога и Тень — герой романа «Американские боги» Нила Геймана. Несмотря на происхождение от одного из древних богов и на повешение на дереве, в котором явно читается распятие, Тень — просто человек, а роман говорит об угасании силы богов в современном мире.
 
Таким образом, новый герой — человек, а вовсе не полубог. Ему не свойственны сверхъестественные способности, но даже если они есть, на первый план все равно выходит человеческая сущность. Новый герой — не только и не столько воин, сколько человек большой силы духа.
 
Роман Дж.Р.Р.Толкина «Властелин колец» создавался как английская мифология. Толкин, большой знаток средневековой литературы и мифологии, восхищался легендой о Беовульфе, она в большой степени оказала влияние на все его творчество. Во «Властелине колец» Толкин ставит моральную победу выше физического поражения. Ведь Фродо потерпел поражение на Огненной Горе, объявив кольцо своим. Толкин признает, что «Фродо действительно не удается как герой, как это понимают простые умы»[2]. Но тем не менее он не считает поражение Фродо моральным поражением. «Фродо взялся за свою задачу из любви: он хотел спасти свой мир от беды за счет себя, если только получится». «Спасти мир за счет себя» — разве это не удивительная, героическая самоотверженность и доблесть?<a href="http://file///D:/SkyDrive/FurryTail/%D0%9C%D0%9F/%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D0%B8/%D0%A7%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B7%20%D0%B2%D0%B5%D0%BA%D0%B0.%20%D0%9F%D1%83%D1%82%D1%8C%20%D0%B3%D0%B5%D1%80%D0%BE%D1%8F.doc#_ftn2" rel="nofollow"></a>
 
Мы видим, что новый герой — не только человек, но человек слабый. Хоббит, ребенок, прикованный к коляске инвалид или хрупкая девушка — физическая оболочка перестает играть какую-либо роль, на первый план выходят моральные качества. Борьба с чудовищем становится борьбой внутренней, и чудовища видоизменяются. Древний герой образовывал с чудовищем взаимосвязанную систему, в которой одно не могло существовать без другого (отберите у Тесея Минотавра — что останется?), но все же внутри мифа они не проникали друг в друга. Теперь же чудовище прорастает в героя, становится его частью.
 
Очень ярко это показано в «Гарри Поттере» Дж. Роулинг, где Гарри является крестражем и содержит в себе часть души Волдеморта. «Гарри Поттер» не претендует на звание «современной мифологии», но вполне соответствует структуре мономифа. Четко прослеживаются все стадии пути героя, включая инициацию, смерть и возвращение. Более того, взросление и становление личности представлено тут как метафорически (борьба с чудовищами в мифе), так и буквально. Кроме того, несомненно, в «Гарри Поттере» множество вопросов, актуальных для сегодняшнего дня.
 
При переносе классических мифических сюжетов в наши дни, в привычную нам реальность, герой становится зеркалом, отражающим актуальные проблемы общества. У Чака Паланика в «Боцовском клубе» чудовищем является общество потребления. Хотя едва ли роман Паланика можно назвать современным мифом, в нем, тем не менее, присутствуют все элементы мономифа: исход (психотерапия), инициация (организация бойцовского клуба), переход порога (самоубийство) и чудесное воскрешение. В «Гарре Поттере» одно из чудовищ — фашизм. В «Голодных играх» — угнетение избранным меньшинством лишенного голоса большинства.
 
Поскольку герой теперь лишен божественного начала или отрицает его в себе, он лишен и внутреннего компаса, позволяющего ему отличить добро от зла. Это делает его итоговую моральную победу более значимой. Герой современности — не столько победитель, сколько нравственный ориентир.
 
С этой точки зрения мифическое божество становится лишним. Диктуя человеку свою волю, оно становится врагом свободного выбора. Тема богоборчества, не новая в мифологии, встает с новой силой. Боги терпят поражение от руки человека. Это хорошо показано и у Олди, и у Геймана, и даже у Толкина — бессмертные покидают Средиземье, оставив его людям.
 
Итак, современный герой — человек, а не полубог. Более того, он отстаивает свою человечность. Храбрость и самоотверженность остались при нем, но физическая сила уступила место моральным качествам — стойкости, верности, милосердию. Моральная победа важнее физического поражения. Поэтому современный герой — в большей степени моральный ориентир в сложных вопросах, которые ставит перед ним — и всеми нами — современность.
Путь же героя, соответствующий структуре мономифа, описанного Дж.Кэмпбеллом, повторяет путь героя древности. Мифическое путешествие — путешествие в глубины собственной души, сражения с чудовищами — удел каждого из нас. Наверное поэтому сюжеты, вдохновленные мифами — то есть, по сути, взятые из самых глубин человеческой психики — так нас завораживают.
 {
}
 
[1] Толковый словарь С.И.Ожегова<a href="http://file///D:/SkyDrive/FurryTail/%D0%9C%D0%9F/%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D0%B8/%D0%A7%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B7%20%D0%B2%D0%B5%D0%BA%D0%B0.%20%D0%9F%D1%83%D1%82%D1%8C%20%D0%B3%D0%B5%D1%80%D0%BE%D1%8F.doc#_ftnref1" rel="nofollow"></a>
[2] Письмо к Эйлин Элгар, 1963 год.<a href="http://file///D:/SkyDrive/FurryTail/%D0%9C%D0%9F/%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D0%B8/%D0%A7%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B7%20%D0%B2%D0%B5%D0%BA%D0%B0.%20%D0%9F%D1%83%D1%82%D1%8C%20%D0%B3%D0%B5%D1%80%D0%BE%D1%8F.doc#_ftnref2" rel="nofollow"></a>
Представляем. Ула Сенкович. Интервью с Еленой Граменицкой
Елена Граменицкая пишет в жанре магический реализм. В феврале 2016 года в издательстве «Рипол классик» вышла ее первая книга «Кроличья нора или Хроники Торнбери», серия «Сказки для взрослых девочек».

 
— Елена, расскажи о своем первомлитературном опыте, был он неудачным или успешным?
— Сразу отвечу, как, наверное, отвечают многие. Я не собиралась становиться писателем — так получилось, хотела быть художником, видела отражение мира на мольбертах и чаще всего в пастельных, зефирно-ванильных тонах. До сих пор думаю «красками», пусть и не всегда светлыми.
Детская мечта осуществилась, но чего-то не хватало.
Все люди связаны условностями: если бы не так, то вот так уже точно…
Если бы учительница литературы не исчеркала мое сочинение по роману «Война и Мир» красной ручкой и не написала на нем — «Не твоё!», и не устроила потом выволочку, что нельзя нагло переписывать хрестоматию, как знать, возможно, все случилось бы раньше, а не в “прекрасном женском” возрасте. Но именно “прекрасный возраст”, какой-никакой жизненный опыт, особенное видение мира и легкая влюбленность наступили общим фронтом и заставили исписать от корки до корки толстенную общую тетрадь, не отпуская ни на день, рисуя сюжет, диктуя диалоги. Через неделю первая Сказка была готова. Странность в том, что я забыла о компьютере, писала днями и ночами от руки. Наверное, в этом таится особое волшебство — первый роман должен быть именно «написан». Исписав тетрадь, села за комп и начала вводить текст, заодно внося первые изменения.
Это и был мой роман “Хроника Торнбери”, потом, в процессе дальнейшей правки, я добавила к названию “Кроличья Нора”.
 
— Твой любимый жанр? Что нравится, что не приемлешь и почему? И хотела бы ты попробовать себя в новом, неожиданном жанре?
— Я, как и многие «семидесятники», росла во время книжного голода, повального дефицита и талонов не только на продукты, но и на книги. И в том было особенное, незабываемое счастье — накопить макулатуру, сдать и купить заветный томик.
Как и мои сверстники я взрослела на приключенческих романах Жюль Верна и Вальтера Скотта, на тайнах Агаты Кристи и Конан Дойля, романтике «нежной ночи» и «узорной вуали», и была очарована мистическим реализмом Мастера. Именно булгаковские фантасмагории стали лейтмотивом моего творчества. С тех давних пор любимым жанром является именно сюрреализм, повседневная, обыденная жизнь, отраженная в кривом зеркале, с примесью чертовщины.
Поэтому в моих текстах реализм всегда в основе ткани, а вышивка разная, мистическая, псевдореальная, в стиле нуар. Но только не фэнтазийная, полностью лишенная земного притяжения, населенная ведьмами и орками. Нельзя сказать, что я не приемлю этот жанр, просто «не умею в нем готовить».
Из неизведанного — меня более всего привлекает психологический детектив, триллер-хоррор. Являясь верной поклонницей Жана-Кристофа Гранже, я восхищаюсь его легким слогом, способностью захватить читателя с первых строк и лишить сна. Хотелось бы сплести подобную паутину саспенса из страха, напряжения, ожидания развязки…
 
— Как возникла идея опубликовать роман? Что тебя на это сподвигло?
— Ответ предельно прост. Роман написан для людей, поэтому я старалась любыми способами его донести до читателей, совершенно не думая о деньгах. Возможно, это неверная мотивация — не думать, как заработать на своих произведениях, а думать — как привлечь больше читателей…
Сначала романы, еще сырые, висели на Прозе и Самлибе, откуда были благополучно сворованы и распространены по сети. Огромная ошибка новичка — вешать неотредактированные версии.
 
— «Кроличья Нора или Хроника Торнбери. Сказки для взрослых девочек» — это твоя первая книга или были произведения до нее? Почему выбор пал именно на этот роман?
— Как я уже упоминала, после злополучного школьного сочинения — это первый роман-сказка. Именно добрая, до дрожи романтическая, порой волшебная история о любви, выдержавшей испытания, интриги, злобу, а, главное, пережившей века. История, случившаяся с самой обычной женщиной, такой как я, такой как ты, как другие простые девочки, уже выросшие, но не переставшие верить в чудеса.
Я слишком люблю миры Остин и Бронте, чтобы не создать на их основе прекрасного главного героя — истинного аристократа, джентльмена, образ, сотканный из внешних черт и характеров мистера Дарси и сэра Рочестера. Его я и подарила своим читательницам.
 
— На твой вкус, что сложнее — написать роман или рассказ?
— Безусловно — роман! Что интереснее — создать целый мир, заселить его и наблюдать, как герои между собой общаются и, мало того, поучают автора, или пересказать короткий эпизод, обычный сон?
Рассказ — это набросок, этюд.
Роман — это обоюдное творчество: автора и оживленных его фантазией персонажей!
Как часто, предварительно набросав сюжет одной из глав, была вынуждена его менять, потому что герой «сам заставил». Как, например, главный негодяй трилогии, точнее, задуманный негодяем, настолько расположил к себе меня, его создателя, что получил отпущение грехов еще на страницах романа.
 
— Как ты училась писать? Кто-нибудь помогал тебе в сети или в реале?
— Я самоучка, как и многие в нашей Мастерской. Не училась на филолога, не посещала курсов писательского мастерства. Пишу — как чувствую, как велит сердце, но имею за спиной группу поддержки — бесчисленные прочитанные под институтской партой, на скамейках в парке, на прогулках с детской колясочкой замечательные истории замечательных авторов.
А также, прошла отличную школу для неофитов — Мастерскую Писателей. Искренне благодарю всех, кто читал меня здесь и делал замечания. Я сильно выросла в техническом плане, участвуя в конкурсах в самой Мастерской и на других литературных сайтах.
 
— Что сейчас более востребовано издательствами? В издательстве «Рипол классик» создана серия «Сказки для взрослых девочек», под которой планируется выход других твоих произведений, расскажи об этом.
— Исходя из моего опыта общения с издательством “Рипол классик”, могу сделать несколько выводов: да, в первую очередь востребованы серии, и если не многотомники одного автора, то подобранные по тематике произведения разных авторов. Это логично с точки зрения маркетинга, продвижения, дистрибуции. Проще получить деньги у инвесторов под серию, чем на один роман, который может выстрелить, а может и нет. Например, сейчас в Риполе запущена новая именная «серия Качалкиной» — руководителя отдела современной прозы, куда войдут произведения новых, не раскрученных авторов, их общим лейтмотивом будет не красивость и велеречивость текста, а его позитивный настрой, жизненность, искренность человеческих чувств, светлое и теплое послевкусие. То, чего очень не хватает в современной литературе, заряженной на боевую НФ и неживое фэнтези. Что касается именно вышеуказанных жанров (НФ и Ф), то Рипол на них не специализируется, приходящие рукописи сразу отправляются в коммерческий отдел, где авторы издаются за свои деньги.
Если говорить о серии «Сказки для взрослых девочек», то в нее войдет продолжение первого романа, вторая и третья части: «Скользящие души или Сказка Шварцвальда», «Игра Стражей или Паноптикум Мотыльков». Это также мистические истории, начинающиеся как реальные, но постепенно все больше запутывающие читателя, замешанные на средневековой охоте на ведьм, на переселениях душ, охоте за загадочными артефактами, на пародии Страшного суда над семью смертными грехами и, конечно, на той самой романтической любви. Каждая Сказка заканчивается, если не хорошо, то точно справедливо.
 
— Договор с издательством. Что бы ты посоветовала?
— Обычно издательства предлагают стандартный договор — пилотный тираж 2000 экземпляров и роялти 10% от продаж. Передача прав осуществляется на срок от 3-х до 5-ти лет, в зависимости от того в серии автор или нет.
Я бы посоветовала обязательно оговорить авторские права на самостоятельный запуск электронной книги и получения доходов от ее продаж.
 
— Были отказы издательств? Или ты сразу попала в разряд издающихся авторов? Получив отказ в публикации, как ты поступала? Посылала рукопись в другое издательство или откладывала ее до лучших времен?
— Моя история совсем не показательная и не образцовая. Поэтому не могу сказать: «Делайте как я». В ней есть много недостатков, подводных камней, но существуют и преимущества. Каждый из нас сам выбирает — как опубликовать и как донести до читателей свою “нетленку”.
Все зависит — есть у человека терпение сидеть и ждать перед закрытой дверью или он встает и эту дверь открывает сам. Я разок отправила свой роман по всем крупным издательствам, но ответа не получила, лишь потом поняла — какой там нескончаемый поток и как сложно происходит отбор. Все, абсолютно все зависит от тенденции рынка и человеческого фактора, от намеченного топовым, проходным жанра и предпочтения самого рецензента.
Все издательства, тем более в кризис, предпочитают брать проверенный, продаваемый материал и раскрученных, прикормленных авторов. Новички, не отметившиеся на конкурсах или питчингах, чаще всего летят в утиль!
Бывают удивительные исключения, по пальцам перечесть, но таких очень мало. И можно всю жизнь просидеть в надежде. А можно оплатить свой пилотный тираж самим. Отдать текст на профессиональную редактуру, корректуру, верстку, оформление дизайнерской обложки, дистрибуцию в книжных сетях. Да, к сожалению, но это так, можно вложить в себя деньги и получить шанс.
Потому что каждая рукопись в таком случае проходит через рецензента и получает аннотацию для редакционного совета — есть ли смысл предлагать автору бесплатный договор или пусть все сам-сам.
Рассказываю о показательных примерах: бизнесмен, сочиняющий социальный роман и заведомо считающий его шедевром. Он принес огромные деньги, чтобы начать его продвижение еще в момент написания. Или психолог с Рублевки, симпатичная светловолосая дива, пишущая для себя и себе подобных, также вложившаяся в рекламную компанию. Первому был дан зеленый свет, второй было отказано в дистрибуции через книжные сети. Так что нет смысла говорить, что за деньги можно все.
Что касается меня, то на этапе оплаты редактуры и верстки в издательстве «Рипол классик», роман прочли, он понравился. Что сработало? Жанр или пресловутый «человеческий фактор»? Если так, тогда спасибо большое этому Человеку! Мне был предложен лицензионный договор на серию.
 
— То есть первоначально твоя рукопись шла как коммерческая, платить нужно было тебе, а в процессе работы над ней, договор пересмотрели и тебе предложили лицензионный, так? Что значит коммерческий и что значит лицензионный договор?
— Все правильно. Сначала я оплатила договор на коммерческой основе, потом его приостановили и перевели на бесплатный (лицензионный).
Помню, я отправляла запросы во ВСЕ московские издательства — везде искала возможность напечатать именно за деньги! Я реально смотрела на мир и понимала, что новичку, никому не известному, скорее всего, откажут! Тем более с таким странным жанром — магический реализм. Он не в тренде! Или пока не в тренде...
Все издательства мне ответили, что у них нет услуг по изданию авторов на коммерческой основе. И только в “Риполе классик” была эта платформа.
Там также можно оплатить распространение книги везде: в РФ, СНГ, за рубежом и даже… не смейся, если роман хороший — запросить заявку на литературную премию. Одна из опций, которая реализуется, когда произведение проходит через самые жесткие редколлегиальные жернова и действительно стоит номинации.

— Как ты считаешь, критика полезна или убивает творческий потенциал? Были случаи, когда конструктивная критика помогала тебе исправить ошибки?
— Сложный вопрос, все зависит от конкретного человека. Я не знаю ни одного, который бы спокойно переносил критику «своего ребенка». Человек может кривить душой, благодарить, но на самом деле — будет переживать. Другой дело — сделает он выводы или опять наступит на те же самые грабли.
Безусловно, конструктивная критика должна помогать, но только человеку, который не болеет сверхзначимостью, способного наступить на горло своей гордыне и расти-расти.
И еще есть один тонкий момент. Я выскажу сейчас сугубо личное мнение, на него не надо равняться. Здесь, в Мастерской лично я воспринимаю положительно критику только от тех людей, чье творчество считаю состоявшимся и достойным примера.
Возможно, я не права.
В остальном работает философия — всем не угодишь. Вкусовщина была и будет. Молодым авторам желаю терпения и всегда помнить, что «не боги горшки обжигают»
 
— Почему пишешь? Что дает именно такой вид творчества? Как литература изменила твою жизнь?
— Как живопись раньше, так и литература сейчас очень много значит для меня. Это не только возможность самореализации, это особая психотехника, терапия, самонастройка на оптимизм, на веру в лучшее. Это зачастую разговор с подсознанием, особая магия. Каждый, погружавшийся хоть раз в воображаемый мир, меня поймет — сила его притяжения поистине великая, сравнимая с легким наркотическим опьянением. Все писатели — волшебники и немного сумасшедшие.

— Расскажи о себе — профессия, хобби, любимое времяпровождение.
— Я обычный человек, москвичка, любящая свой город и людей в нем. Не всех конечно, но большинство. В свете бывшей профессии я много путешествовала, посетила многие страны, общалась с огромным количеством людей, узнавала, запоминала, копила их истории, складывала в сундучок, откуда по надобности достаю и приукрашиваю.
Помимо сочинения “Сказок для взрослых девочек”, коллекционирую карнавальные маски и посещаю Венецию, кажется, всю свою жизнь. Не могу жить без этого удивительного мистического города. Накопила немного — лечу! Знаю почти каждую масочную мастерскую на острове, знакома с мастерами, покупаю лишь те маски, которые «начинают говорить», кому мастер подарил кусочек своей души.

— Как к твоему литературному творчеству относятся близкие?
— По-разному. На самом деле это сложный вопрос. Как может относиться к постоянному щелканью клавиш уставший на работе муж, далекий от литературы? Терпит и гордится.

— Любимые авторы и произведения?
— Их великое множество, список будет огромным.
Если говорить вкратце, то я выросла на русской и зарубежной классической прозе, тренировала нервы на триллерах, а дедукцию на авантюрных и детективных романах, воспитывала чувства на романтических новеллах, расширяла сознание на эзотерических трактатах.
Но каждый год в мае я открываю давным-давно купленный по талону томик Булгакова и снова читаю: «Однажды весной, в час небывало жаркого заката….», а закрыв книгу, еду на Патриаршие.

— Есть у тебя какой-нибудь секрет, уловка, помогающая преодолеть творческий застой?
— Есть. И одна единственная — сесть и писать! Забыть обо всем на свете: сесть и писать. И даже, когда нет вдохновения, знать — оно придет. Цели достигнет только идущий.
А еще — обязательно носить с собой блокнот, для каждого романа — новый, это особая магия — делюсь. Ловить каждую мысль, не лениться записывать интересные находки, фразы, диалоги.
Воображаемый мир должен чувствовать, что он желаем и ожидаем тобой, тогда все чаще будет переплетаться с реальным и будить воображение.

— Как ты считаешь, может ли писатель изменить мир своими книгами? Или литература — это только развлечение?
— Далеко не развлечение, а большая ответственность… Литература — одна из самых мощных сил в моделировании человеческой психики. Поэтому, на мой взгляд, очень важен выбор жанра, в котором человек начинает творить. И именно от авторов зависит — куда ведет читателя их произведение. Уложит на больничную койку или наоборот вытащит из депрессии и подарит надежду! Автор может выпускать своих внутренних демонов, саморегулироваться за счет читателей, делать их почти нарко-зависимыми. Сама поймала себя на мысли о крючке, когда поглощала романы Кинга один за другим и потихоньку сходила с ума. Вовремя остановилась, но темный осадочек остался.
Подсела, хоррор по-прежнему очень люблю. Пытаюсь писать, но страшно перейти барьер, за которым не ты контролируешь, а тебя!
Каждый автор, по сути творец, имеет способность прикоснуться к особому ментальному слою, вытащить оттуда сущности, которые поселит на страницах. А читатели бывают настолько впечатлительные, что заражаются чужими эмоциями. Поэтому, каждый создатель должен нести ответственность за своих «детей».
Или накажут!

— В какой степени ты сама присутствуешь на страницах своих книг? Твои героини похожи на тебя?
— Чаше всего да. Я пишу главных героинь с себя. И они не всегда положительные, как и сама автор. Допускаю различие во внешности, в возрасте, в социальном положении, но создаю мир через призму собственного восприятия. Над образами второстепенных героев работаю отдельно, одни частично походят на моих знакомых, другие полностью вымышленные. Такой фокал помогает мне лучше разобраться в себе, черным по белому описать собственные недостатки и исправить их. Как я уже говорила, творчество — это особая психотерапия.

— Литература должна опираться на реальность или писателю достаточно одной неудержимой фантазии?
— Провокационный вопрос. Во избежание тапок от команды драконофилов, отвечу дипломатично.
На мой взгляд, хорошая литература просто обязана стоять на реальных ногах, а вот голову может держать и в облаках. Это сугубо личное мнение, основанное на пользе от прочитанного, на старой школе, на титанических трудах Федора Михайловича и Льва Николаевича.
И в то же самое время, я преклоняюсь перед мастерами фэнтези, создавшими Вселенную из макового зернышка!
Но каждому — свое.

 
 
— Что для тебя значит «быть счастливой»? Говорят, что только в несчастье человек борется, меняется и создает что-то новое. А счастье расхолаживает человека и делает его самодостаточным.
— Я очень счастливый человек, если честно. У меня есть абсолютно все, что нужно на данный момент. А то, что будет нужно завтра — появится, если это станет действительно необходимо. Счастье — просто ЖИТЬ рядом с любимыми людьми. Это очень просто.
К такому выводу приходишь не сразу, лишь наломав дров, совершив кучу ошибок, выплакав море слез.
Счастье не расхолаживает, его никогда не бывает много, поэтому оно не может сделать человека самодостаточным.
И вообще, вопрос настолько емкий, что можно написать целый трактат «О Счастье».
Счастливых дней было очень много и много еще будет.

— Можно ли заработать писательским трудом?
— Сложно. Очень сложно в свете повсеместно заключаемых договоров, где учитываются интересы только издательств и устанавливается минимальный процент роялти. И это логично и правильно. Их риски должны быть оправданы и оплачены.
И пока автор не сделал себе имя, терпеливым трудом, написанием действительно хороших качественных произведений, о заработках речь не идет вообще.
А если совсем честно, творчество, подчиненное только конъюнктуре рынка— уже не творчество, а рабский труд.

— Над каким проектом работаешь сейчас?
— Планирую все-таки закончить “Маску Анабель” — мистический триллер, хоррор, психологический детектив — вот такой потрясающий букет, совсем не женский. Для чего свое ванильно-зефирное восприятие мира кромсаю садовыми ножницами, поджигаю паяльником и безжалостно расчленяю.
Шучу… На самом деле, чтобы изменить добрым Сказкам, надо произвести серьезную перезагрузку. Ведь это первый роман, где главная героиня — не я.
 
Беседовала Ула Сенкович
ИМХО. Gatto Sonja. Тайна английского пациента

Картина «Английский пациент» по одноименному роману Майкла Ондатже, награжденного Букеровской премий в 1992 году, принесла свои плоды. Совместную работу писателя Ондатже и режиссера Энтони Мингелла отметила Американская киноакадемия: в 1997 фильм был озвучен в 12 номинациях и получил 9 премий «Оскар», а главный герой ленты — граф Ласло де Алмаши — стал покорителем женских сердец.
 
В фильме повествуется о любви венгерского графа к супруге английского барона Клейтона. Трагические события разворачиваются в Египетской Сахаре и Италии в конце Второй мировой войны.
 
Создавая романтического персонажа, Майкл Ондатже взял за основу реальную личность: венгерского аристократа, авиатора и исследователя пустынь Ласло Алмаши, откинув все «ненужное». К последнему Ондатже почему-то отнес и сексуальную ориентацию Алмаши, который был гомосексуалом.
Пролил свет на историю венгра американский журналист, бывший корреспондент Би-Би-Си Джон Бирман. Интерес к исторической персоне был настолько велик, что Бирман начал независимое расследование. Итогом многолетних поисков стала книга «Тайная жизнь Ласло Алмаши».
 
«Поразительно то, что для своей книги «Английский пациент» Ондатже выбрал реально жившего человека, — пишет Джон Бирман. — И в то же время повествование о нем сильно отличается от правды».
 
Голова в облаках
 
Настоящий граф Ласло де Алмаши родился в Янтарном замке в Венгрии в 1896 году. Уроженец Австро-Венгерской империи, сын исследователя Азии и итальянки Елены Питтони. Повзрослев, Алмаши продолжает свое образование в Лондоне. Он поступает в технический Институт в Истборне, где становится членом летного клуба. В 18 лет Алмаши управляет планером. В Англии он знакомится с книгами исследователя Африки Ф.Селоуса, а чуть позже и с ним самим.
 
Во время Первой Мировой войны Алмаши служит в австро-венгерской авиации императорских войск. В межвоенный период он оказывает поддержку королю Австрии Карлу: дважды содействует Его Величеству в Будапеште при попытке вернуть трон. Возможно, это и послужило тому, что король неофициально наделили его графским титулом, который Алмаши использовал только за пределами Венгрии.
После этих событий Алмаши принимает участие в многочисленных автомобильных гонках. Он выигрывает их одну за другой, являясь представителем австрийской автомобильной компании Steyr в венгерском городе Сомбатхей.
Коммерческие интересы компании Steyr приводят Алмаши в Африку. Там он организовывает сафари для европейских туристов в Египте. В 1929 году Алмаши обкатывает автомобили в Ливийской пустыне Сахара по 700 километровой дороге, чтобы показать их выносливость, и проводит первую экспедицию на авто. Руди Маер, кинооператор компании Steyr, создает на основе их путешествия документальный немой фильм. Этот видеоматериал был найден и восстановлен его сыном, Куртом Майером. Фильм длиною 110 минут был показан в 1977 году в Вене, Лондоне и в 1988 г. в Будапеште.
В 30-х годах Алмаши начинает изучение Северной Африки. Ему содействует принц Кемаль эль-Дин. И вот уже в 1932 году вместе с тремя британцами — сэром Робертом Клейтоном, командующим Пендерелем и инспектором Патриком Клейтоном — он собирает экспедицию, чтобы найти легендарный Зензура, который упоминается в письмах XIII века как город «белый, словно птица». Итогом поездки стал каталог доисторической наскальной живописи, обнаруженной в Пещере пловцов в массивах Джебель-Увейнат и Гильф-эль-Кебир (Ливия).
Следующий год уносит из жизни важных людей в жизни Алмаши, которые поддерживали его: барона сэра Клейтона и принца Кемаля эль-Дина. Но это не останавливает исследователя. Он открывает в третьей долине оазис Зерзура, «Оазис птиц», в сухом русле — Вади Таль.

Сердце в песках
 
После начала Второй мировой войны Алмаши не разрешают остаться работать в Египте, и он уезжает на родину. В это время Венгрия, чтобы подтянуть экономику во время Великой депрессии, усиливает торговые отношения с Германией, и уже в сороковом году примыкает к Гитлеровской коалиции. В Будапеште Алмаши, памятуя о его заслугах в период Первой мировой, приказывают присоединиться к Немецкому Африканскому Корпусу как капитану запаса венгерских Воздушных сил.
1941-1942 год. Алмаши работает с немецкими войсками Эрвина Роммеля. Во время операции «Салам», за которую он был награжден Железным крестом, венгр переводитчерез вражескую территорию немецких шпионов. Его влияние и связи (местные бедуины назвали Алмаши «Отец песка») немцы пытаются использовать в разжигании восстания в Египте против британцев и проникновению нацистских шпионов в Каир. Завершающей для Алмаши стала операция «Дора»: в Ливийской пустыне на заброшенной итальянской взлетно-посадочной полосе надо было создать базу для обнаружения немецких агентов. Завершить начатое не удалось: война была окончена.
На фоне заговоров агентуры и военных операций Алмаши старается уделять внимание личной жизни. Еще в юношеские годы, семья Ласло заметила его гомосексуальность: «Он пытался соблазнить брата, Эне, — сокрушались родные. — Позже Алмаши извинился перед ним». Возможно, это и послужило причиной ссылки Ласло в Великобританию. Возлюбленным Алмаши был немецкий офицер Африканского корпуса Ганс Энхольт. Их отношения были сознательными, глубокими, с грустной мыслью о будущем.
 
«Любовь и желание — кажется, что это девиз нашей жизни, Ласло. Если бы это было не ради нашей любви, я бы умер от отвращения», — писал Энхольт.
 
«Ласло, ты думал, что именно я найду кого-нибудь помоложе и посимпатичней, а тебе придется остаться одному. Теперь, Ласло, мне кажется, что произошло наоборот. Просто следуй своему выбору».
 
«Кандидат в офицеры», как Алмаши называл немца в письмах, погиб в 1943 году во время отступления Роммеля из Африки.

Тело в оковах
 
По окончанию войны Алмаши возвращается в Будапешт, а через некоторое время его арестовывают по обвинению в военных преступлениях. Под пытками он признается в работе на подразделение Роммеля, но ему чужды приписываемые африканскому корпусу зверства. Его оправдывают. Но в 1947 году Ласло снова арестовывает Народный коммунистический суд за государственную измену. Британцы подкупают чиновников, освобождая Алмаши.
За эти годы он теряет недвижимость. Чтобы улучшить финансовое положение, продает Porsche — автомобиль повышенной комфортности — египетским аристократам. Но и этих средств не хватает для возвращения в пустыню на поиски потерянной армии короля Кэмбизеса. Алмаши возвращается в Египет по приглашению короля Фарука и возглавляет научно-исследовательский Институт пустынь в Каирском пригороде Матарии. Во время визита в Австрию граф Ласло де Алмаши заболевает и умирает в больнице Зальцбурга. Его хоронят на общественном кладбище.
Годы почти стерли его имя. Могила стала безликой. В 1995 году венгры вспомнили о своем скромном увлекающемся романтике. «Пилоту, исследователю Сахары, открывателю «Оазиса птиц» — гласит сегодня надпись на постаменте общественного кладбища в Зальцбурге.
И как точно отметили в одном из номеров «The Gay & Lesbian Review», возможно, это уже сложившаяся традиция: брать за основу гомосексуала, превращая его в своем повествовании в романтического героя-гетеросексуала? Джон Бирман так и не получил объяснения у автора. Даже встретившись лицом к лицу с журналистом, Майкл Онтдаже не ответил, почему он так кардинально изменил судьбу английского пациента.
Представляем. Елена Граменицкая. Интервью с Анастасией Черновой
Персона: Анастасия Чернова
Шеф-редактор направления self-publishing и редакции «Восхождение» в издательстве «РИПОЛ классик».

 
Вопрос: Настя, расскажите немного о вашей редакции и проекте «Восхождение»
Ответ: Проект "Восхождение" является совместным проектом издательства "РИПОЛ классик" и издательского холдинга Т8. Мы работаем с новыми авторами на условиях как самиздата, так и софинансирования авторских проектов различной направленности и сложности. Предлагаем услуги по изданию, распространению и продвижению книг с сохранением авторских прав. Мы не ставим издания на поток и с каждым автором работаем по индивидуальной схеме и срокам.<a name="_GoBack" rel="nofollow"></a>
С нами сотрудничают:
Крупнейшая в РФ сеть книжной оптовой дистрибуции «Амадеос», интернет-магазины, работающие с технологией «Печать по требованию» (Ozon.ru, Read.ru, MyShop.ru); интернет-магазины электронных книг (INGRAM, Amazon, Abebooks, Alibris, Google Play, Литрес и другие), книжные магазины по предварительному запросу («Библио-Глобус», ТДК «Москва», «Молодая Гвардия», ОЦ «МДК», «Республика», «Дом Книги»), ведущие торговые площадки по продаже аудиокниг (Ozon.ru, Loudbook, Книга вслух, Литрес).
Попасть к нам можно, написав на почту: inform@ripol.ru, посетив сайт издательства http://ripol.ru/, а также зайдя на сайт t8avtor.ru/<a href="mailto:inform@ripol.ru"></a><a href="http://ripol.ru/" rel="nofollow"></a><a href="http://t8avtor.ru/" rel="nofollow"></a>
 
Вопрос: Как Вы пришлив издательство «РИПОЛ классик»?
Ответ: У меня не было цели работать именно в издательстве. Тем более в таком крупном, как «РИПОЛ», которое прочно держится в топе мейджоров российского книгоиздания уже не один десяток лет. Это ко многому обязывает.
Но всегда было понимание того, что я люблю книги: как квинтэссенцию типографики, иллюстративного ряда и тактильного восприятия; люблю хорошую прозу, и мне интересно работать с текстами.
 
Вопрос: Вам 25 лет, и проект Вы ведете не так давно. Справляетесь?
Ответ: Справляюсь! К селф-пабу в России сейчас очень спорное отношение. Отчасти я могу это понять. Но не разделить. Я придерживаюсь максимально прозрачной политики: и в общении с авторами, и с коллегами. Мне интересно искать новые возможности и связи, привлекать их к проекту.
Попав в «РИПОЛ», я получила доступ практически ко всему, что мне действительно интересно: читаю тексты, пишу тексты, согласовываю макеты верстки, оформление, общаюсь с новыми людьми, веду бюджет редакции, стараюсь посещать мероприятия, на которые зовут авторы (что, к сожалению, не всегда получается) — это колоссальный поток информации. Тут не скажешь автору «извините, нет времени» — ведь все мое время принадлежит работе и проекту, за который я болею. Конечно, сложно.
 
Вопрос: Самиздат сейчас есть практически везде и на более лояльных условиях. Почему же стоит идти со своей книгой именно к Вам?
Ответ: У нашего проекта есть то, чего нет ни у кого больше: мы работаем и на заказчика, и на рынок. Часто эти вещи трудно сочетаются, но мы на связи 24\7 и считаем, что нет ничего невозможного.
Мы работаем не только для того, чтобы один раз сделать человеку книжку и отпустить в свободное плавание. Это может кто угодно.
А вот поработать ВМЕСТЕ с автором над изданием, подобрать пул специалистов, которые эту книгу сделают хорошо, потом достойно показать это произведение в реализации, придумать какие-то интересные фишки в плане продвижения, следить за продажами — это сложнее. И мы это делаем.
Для нас селф-паб это, в первую очередь, возможность найти новых талантливых авторов.
 
Вопрос: Вы печатаете всех?
Ответ: Есть несколько вещей, которые мы не принимаем априори. Это книги, которые питают чувство национальной розни, реклама, порнография, издания религиозной направленности, тексты, содержащие плагиат любого характера, проза объемом менее 150 000 знаков. И, да, редакция оставляет за собой право не комментировать отказ.
Не хочу, чтобы меня поняли неправильно: право напечатать книгу есть практически у всех. Другое дело, если автор серьезно рассчитывает на пресловутую популярность и лицензионный договор. Это уже вопрос скорее к самим авторам — насколько они готовы объективно воспринимать свои тексты.
 
Вопрос: А что, многие не способны?
Ответ: Больше, чем можно представить. Часто задаю авторам вопросы: «Вы бываете в книжных магазинах?», для кого написана Ваша книга?», «кого из современных авторов Вы особенно любите?», «есть ли у Вашего произведения аналоги?». Многие не имеют представления ни том, что сейчас есть на книжных полках, ни о существовании мировой литературы после программы 10 класса. Это тоже безответственность. И не думаю, что дело здесь именно в «творческой личности».
 
Вопрос: Может быть немного личное, но чем Вы руководствуетесь, выбирая книгу для себя?
Ответ: Я четко понимаю, какая литература интересна конкретна мне: хлесткая, не скрывающая неприглядных сторон быта и человеческой натуры, не дающая биполярной оценки поступкам героев, разделяя их прямо или завуалированно на черное и белое. И, в то же время, меня всегда привлекал мир замысловатых визуальных образов и оборотов. Многие грешат тем, что стараясь писать правдиво, пишут "грязно" — правда не в подробном изображении физиологических процессов и достоверном цитировании работников стройки. На мой взгляд, любое искусство должно, так или иначе, воспитывать чувственное и образное восприятие, а потому не стоит относить к реализму истории, беспорядочно надерганные из повседневной жизни, главным героем которых является очередная Мэри Сью, и надеяться, что это будет воспринято на "ура".

Вопрос: Какие возможности Ваш проект дает авторам, пробный тираж которых хорошо пошел, и имеющих интересный контент?
Ответ: Мы предлагаем лицензионный договор и значительно увеличиваем тиражи. Не лишая при этом автора возможности участвовать в жизни своей книги. Мы представляем наших авторов на всероссийских выставках, делаем рассылки информационных писем журналистам и критикам. Проект проводит питчинги и конкурсы для молодых авторов. По итогам фестиваля «САМ Издам» (http://sam-izdam.theoryandpractice.ru/#sam-izdam-posts), который проводился при поддержке портала Теории и Практики, мы отобрали больше 70 авторов, получивших бонусные предложения по изданию. Авторы, занявшие первое место в конкурсе и в питчинге, получили абсолютно бесплатное для них издание — это Ирина Маркова и Назим Чеботарев, написавший удивительно откровенную и мотивирующую книгу-тренинг для людей с ограниченными возможностями.
Мы работаем не только с печатными изданиями в России, но имеем доступ к реализации книг по технологии print on demand через INGRAM по всему миру.
Проще сказать, чего мы не можем. Не можем убедить читателей покупать плохие книги и, откровенно говоря, не хотим пытаться.
 
Вопрос: Ваш проект работает только с платными авторами?
Ответ: Не уверена, что это верная формулировка. Наш проект работает с авторами, которые понимают, что качественные вещи и вдумчивый консьерж-сервис не могут быть бесплатными, если у вас на руках только текстовый документ и смутное желание превратить его в книгу и совершенно нет желания околачивать годами пороги издательств.
Сейчас мы развиваем три направления сотрудничества с авторами внутри одного проекта. Любопытным могу посоветовать написать мне на почту: chernova.ripol@yandex.ru. Кроме того, в будние дни я всегда в офисе и можно приехать к нам на встречу. Два условия — не привозить распечатки текстов и назначать встречу заранее.<a href="mailto:chernova.ripol@yandex.ru"></a>
 
Вопрос: Есть книги в Вашем проекте, которыми Вы гордитесь?
Ответ: Начнем с того, что я уважаю людей, которые верят в то, что делают, но не безоговорочно. Я бы не хотела выделять кого-то конкретно, но если вынуждаете: «Черновик» Михаила Нянковского, «Кристиан» Андрея Семина-Вадова, «Танец и слово» Татьяны Трубниковой, «История одной войны» Маргариты Бонер. Все это книги, которые написали безусловно грамотные и одаренные люди — честно забрала домой по одному экземпляру.
 
Вопрос: И последний вопрос: с какими жанрами Вы работаете?
Ответ: Мы выпускаем и художественную литературу, и нон-фикшн, и книжки-малышки, и энциклопедии, и арт-буки, и подарочные издания. В этом плане мы универсальны. Главный критерий все же — качество контента, а не его жанр. И сроки, которые нам ставят.
 
Беседовала Елена Граменицкая

ИМХО. Михалевская Анна. Интервью с организаторами конкурс-семинара &quot;Креатив&quot;
Литературный конкурс-семинар «Креатив» — www.litkreativ.ru — один из старейших сетевых конкурсов Рунета. «Литкреатив» представляет активную конкурсную площадку и в то же время является действующим семинаром, где авторы могут отточить свое мастерство. Конкурс проводится при участии и поддержке таких партнеров как «Астра Нова», «Эдита Gelsen», «Мир фантастики», «Наука и жизнь». В текущем заходе конкурса к этому списку присоединился журнал Мастерской писателей «WriterCenter.ru».
 
Отвечают организаторы «Креатива» Эдуард Мхитарян, Олег Давыдов, Татьяна Россоньери и Андрей Федоров.

 
— Расскажите, пожалуйста, как возникла идея создать конкурс-семинар «Креатив»? Есть ли у конкурса «отец-основатель», или это была задумка группы единомышленников?
 
Эдуард. Да, у конкурса есть «отцы-основатели». «Креатив» и концепция конкурса-семинара были придуманы Олегом Давыдовым (Ubivec) в 2007 году. С самого начала ему активно помогали Владимир Томских (Лучник) и я, Эдуард Мхитарян (Круа-сан). Несмотря на то, что несколько лет назад у конкурса появились новые организаторы, основатели все так же в строю, помогают с подбором тем, поиском партнеров, поддерживают сайт и т.п.
Как возникла идея создать конкурс? Дело в том, что «Креатив» возник на основе другого некогда сверх популярного конкурса Рунета — «ЦарКона». «ЦарКон» проводился два раза в год — весной и осенью. Лето и зима были полностью свободны, и участники постоянно предлагали провести в это время блиц или что-то иное для того, чтобы скоротать время в веселой и непринужденной обстановке. Единственным автором, который всерьез взялся за организацию такого конкурса стал Олег Давыдов.
 
Олег. Идея пришла мне в далеком 2007 году, примерно в феврале. Тогда отгремел осенний «ЦарКон», пахло грядущим весенним «ЦарКоном». Все вокруг бурлило творчеством, и никто не мог представить, что крупнейший литконкурс Рунета уже тихо умирает. Это был пик «Литфорума» и «Цитадели Олмера», последние золотые годы. Мы тогда были далеки от пессимистических настроений и хотели больше конкурсной движухи. Я предложил организовать в междуцарконье небольшой литконкурс, чтобы не скучать. Никто из администрации не был против, и нам выделили для него подраздел форума на базе «Литературного общества». Концепт «Креатива» набросал, сидя в автобусе, за пятнадцать минут. Замысел был в максимальном проявлении фантазии, первая тема обыгрывала описание чуждого человеку разума. Конкурс прошел быстро, всего было прислано двадцать работ. Опыт признали успешным. Затем в чате «Цитадели Олмера» встретились три «ничто», а в будущем отцы-основатели «Креатива»: Ubivec aka Олег Давыдов, Лучник aka Владимир Томских и Эрик Круа-сан aka Эдуард Мхитарян. Мы обсудили свод правил и организационную структуру второго «Креатива». С этого момента можно отсчитывать полноценную историю проекта.
 
— Креатив в свое время поддержал и продолжил традиции литературного конкурса «ЦарКона», что сейчас осталось от этих традиций?
 
Эдуард. Не все традиции «ЦарКона» сохранились на «Креативе» до сегодняшнего дня. Нет ориентированности на жанр фэнтези, давно потеряны связи с фэндомом. Зато сохранилась атмосфера дружелюбного общения и большой, я бы даже сказал, гигантский акцент на критику.
Изначально в «Креативе» участвовали только авторы «ЦарКона», поэтому его традиции автоматически перешли и к нам и с годами никуда не исчезли. Но и «ЦарКон» возник не на пустом месте. Все как с произведениями Толкина. Вы прочитали «Хоббита», потом узнали о «Властелине Колец». Прочитали «Властелине Колец» и обнаружили монументальный «Сильмариллион». Так и «ЦарКону» предшествовали «Драконы», проводимые порталом «Цитадель Олмера». А уж что было до «Драконов» не помнят и старожилы.
 
Олег. Самое главное, что мы унесли с «ЦарКона» — это открытость, доброжелательность и честность. В последнее время хамство и агрессивность стали нормой практически всех сетевых проектов, конструктивная критика подменяется критиканством. У нас всегда новичку можно было получить развернутый доброжелательный отзыв даже на самый плохой текст. Честность и открытость тоже способствовали установлению дружественной атмосферы — никто никогда не мог уличить организаторов в махинациях с подсчетами голосов, хотя шуток на эту тему всегда было хоть отбавляй. Если рассказ выигрывал, то это не означало, что «свои продвинули своих». Просто хороший рассказ, который понравился большинству. А выкладка бюллетеней и таблиц в открытый доступ это только подтверждала.
 
— Какими были первые шаги проекта — что давалось легко, с чем непредвиденным пришлось столкнуться?
 
Эдуард. Мне кажется, что все давалось легко. «Креатив» не задумывался, как серьезный проект, и поначалу не собирался становиться им. Кто знает, что бы было, если бы «ЦарКон» внезапно не прекратил свое существование? Мы бы растворились в нем, или остались простым развлечением на летних и новогодних каникулах? Не знаю.
Наверное, единственным сложным моментом стал четвертый «Креатив», когда я привлек на конкурс авторов из других ресурсов. Притирка между новичками и старожилами прошла не без происшествий, но благодаря этому был дан толчок развитию «Креатива» как большому проекту, не ограниченному рамками междусобойчика.
 
Олег. Трудно пришлось поначалу с численностью авторов и известностью. Никому не был интересен малознакомый графоманский конкурс на задворках литературного форума. Приходилось с боем отгрызать куски аудитории у более раскрученных проектов. Самолично писал письма Перумову, Камше, Лукьяненко и прочим известным фантастам — приглашал в жюри. Оббивал пороги фантастических журналов и издательств на предмет публикаций. Постепенно нас начали узнавать. Вода камень точит…
Легко было писать рассказы на свой собственный конкурс — даже если в финал не выходил. Зато сколько удовольствия — тема всегда под меня!

 
— Как появился сайт «Креатива»?
 
Эдуард. Первые три «Креатива» проходили на сайте «ЦарКона», а потом мы внезапно обнаружили, что такого конкурса и сайта больше нет. Да, это случилось без предупреждения и стало для всех участников неприятным сюрпризом.
Стало очевидным, что «Креативу» нужен собственный сайт, чтобы больше ни от кого не зависеть. Никто из нас не владел языками программирования, поэтому сначала я учил html, php и javasript, потом сделал аж две страницы: на первой автор мог залить текстовый файл на сервер, а на второй участники могли открыть этот файл и вывести текст рассказа на страницу. Постепенно, шаг за шагом, сайт «Креатива» был собран и приобрел нынешний вид. Не самый современный и впечатляющий, но свой, родной.
Впоследствии нам очень помог Вячеслав Веденин (Терри), настоящий программист и профессионал. Он подчистил наши огрехи и буквально соединил сайт и форум в одно целое.
 
— На данный момент «Креатив» использует в качестве площадки форум «Мир фантастики». Когда и как началось сотрудничество? И есть ли желание обзавестись своей форумной площадкой?
 
Эдуард. В 2011 году «Мир фантастики» провел на нашей площадке конкурс «Проект 100». Все прошло без сучка и задоринки. Около 500 участников прислали рассказы, мы провели преноминацию, соблюли все сроки, голосование прошло без единого сбоя… Может быть, наша работа впечатлила редакцию «Мира Фантастики», а, может быть, просто так сошлись звезды, но нам предложили переехать с форума «Литфорум» на форум журнала «Мир фантастики». Кто-то из участников был против, кто-то за, но уже прошло пять лет, и желания вернуться, уйти куда-то еще или создать свой форум не возникло.
 
Олег. Эта история обросла многочисленными мифами, попробую их частично развеять. После очередного «Креатива», в жюри которого участвовала главред «Мира фантастики» Светлана Карачарова, я задал ей нескромный вопрос и получил нескромный ответ. В итоге совместный «Проект 100», посвященный сотому юбилейному выпуску журнала, завертелся. Это было как в сказке — маститое жюри, двухмесячная пиар-кампания в самом массовом фантастическом журнале СНГ… Были побиты рекорды участия за всю историю «Креатива» — более 500 присланных работ! «Литфорум» два раза выходил в аут от наплыва посетителей. Мы зашивались, преноминируя и выкладывая бесконечные тексты. Но это было весело и эпично. Правда, на этом пик нашего сотрудничества был пройден. Вскоре Светлана ушла с поста редактора «Мира фантастики», а новое руководство с прохладцей отнеслось к нашим совместным проектам. Разработанный мною проект ежегодного «Фантазма» не взлетел. Но взаимодействие по мелочам продолжалось — наши победители публиковались на диске «Мира фантастики» и в «Литприложении», сотрудники редакции помогали, чем могли. «Проект 100» выявил слабости умирающего «Литфорума», так как он часто падал и откатывал базы. Поэтому, когда к нам пришел админ сайта «Мира фантастики» Робин и предложил переехать в более удобную гавань, мы недолго тележились. Смена жительства сопровождалась определенными трудностями, но в целом коллектив «Креатива» удачно встроился в коммьюнити ресурса «Мира фантастики».
Желание обзавестись собственной форумной площадкой и обновленным сайтом присутствовало всегда, но каждая такая попытка убеждала нас не бежать впереди паровоза. Как говорится, не ломай велосипед, который едет. Пока нам достаточно раздела на сайте «Мир фантастики».

— Сейчас мы видим «Креатив» как полностью состоявшийся проект — у конкурса есть определенная аудитория читателей и писателей, есть солидные партнеры, в каком-то смысле «Креатив» имеет неповторимый характер, его не спутаешь ни с одним другим конкурсом. Но это, наверное, был долгий путь. Насколько организаторы довольны тем, что получилось в результате? Совпадает ли достигнутое с тем, что было запланировано?
 
Эдуард. Есть предел возможности, но нет предела совершенству. Не помню, кто автор этой фразы, но она очень подходящая. Мы старались использовать все возможности по максимуму, но очень многое из запланированного все еще ждет своего часа для воплощения. «Креатив» состоялся, как конкурс, но он может вырасти в нечто большее, в проект чем-то схожий с СамИздатом, но с упором на критику.
Мы достигли многих поставленных целей. Нам был нужен свой сайт — мы его сделали. Мы хотели выйти за рамки междусобойчика — «Креатив» уже давно один из ведущих литературных конкурсов Рунета. Авторы просили публикаций — мы ищем и, что важнее, находим партнеров, которые публикуют конкурсные рассказы в журналах, альманахах, сборниках.
 
Олег. Всегда хочется большего. Оглядываясь назад, видишь упущенные возможности, несостоявшиеся планы. Однако уникальность и неповторимость «Креатива» зиждется на том, что он прошел именно этот путь, а не другой.

 
— Для новых читателей вкратце расскажите, пожалуйста, как проходит конкурс, начиная от подачи текста и заканчивая финалом. На что надо обратить внимание, чтобы получить от «Креатива» максимум пользы и удовольствия? В какие темы посоветуете заглядывать новичкам?
 
Андрей. Все как и везде по большей части. Сначала участник читает правила и обдумывает их. Да-да, возьмем такого идеального участника. Затем он пишет рассказ и выкладывает его на сайте «Креатива», автоматически на форуме «МФ» создается тема для обсуждения текста. Рассказ проходит (или не проходит) преноминацию — этакий нулевой тур, предварительный отбор, чтобы убедиться, что рассказ действительно подходит по теме и требованиям литературности. Затем начинается голосование. В зависимости от количества текстов, создается определенное количество групп. На этом этапе все, как везде. А вот с номинациями… если честно я такого больше нигде не встречал. У нас довольно сложная для новичка система голосования — нужно заполнить 18 мест в топе рассказами из группы и при этом обосновать свой выбор. Сделано это для того, чтобы минимизировать шанс того, что автор проголосует наугад или смухлюет. К сожалению, такие случаи бывали.
Ну а дальше подводятся итоги голосования, и, исходя из количества групп, набирается некое количество рассказов для следующего тура. И так до победного. В финале остается всего шесть рассказов, которые оценивает уже жюри.
А для новичков есть специальная тема с навигацией по конкурсу. Там очень все подробно изложено: что, зачем, куда и как. В конце концов можно просто попинать оргов, они, мы то есть, отзывчивые, правда.
 
— На «Креативе» параллельно c конкурсом действует семинар для начинающих писателей или тех, кто хотел бы повысить уровень мастерства, получить полезные отзывы. Расскажите, пожалуйста, подробнее, в каком режиме проходит семинар, кто может в нем участвовать, что участники получают на выходе?
 
Татьяна. Идея Семинара как самостоятельной части «Креатива» возникла в связи с тем, что увеличилось количество подаваемых в основной конкурс рассказов — соответственно, увеличилось и число текстов, не проходящих преноминацию. Кто-то не читает правила и выкладывает старые рассказы, хотя «Креатив» всегда позиционировал себя как площадку для «свежего» творчества. Кому-то сложно оставаться в рамках заданной конкурсом темы. Кто-то не укладывается в лимит знаков, пишет самодостаточные миниатюры, но хочет их обсудить с товарищами по перу. Некоторые тексты настолько беспомощны с точки зрения художественности (а порой и «текстовости»), что допускать их до основного конкурса — мучить и автора, и его читателей. А для кого-то обсуждение важнее игры, да и обрыдли все эти конкурсные догонялки. Вот такие рассказы и попадают в Семинар. Конечно, автор обязательно должен заявить о своем участии, чтобы куратор определил его рассказ в группу (обычно это 6 рассказов), а дальше участники обмениваются отзывами, которые выкладываются в ветках обсуждения рассказов. Так как пока Семинар еще молод и не набрал больших оборотов, мы принимаем в его ряды также рассказы из основного конкурса, однако у нас уже есть опыт проведения Семинара в «межкреативный сезон», и опыт в целом удачный. Также мы были очень рады встретиться в ноябре 2014 года в Смоленске на выездном семинаре, где продуктивно провели три дня за обсуждением «теории», подходов к литературному творчеству, разбором рассказов прошедшего конкурса и написанию-обсуждению синопсисов к рассказам.
 
— В рамках проекта проводятся своего рода литературные игры: «Круговая порука», «Домино», «Я вижу тебя таким» и т.д. Как возникла такая замечательная идея? Расскажите подробнее о самих играх.
 
Эдуард. Я постоянно думал над тем, как повысить количество отзывов и качество критики на рассказы. Было много идей, к сожалению, 99% из которых оказались неудачными и не прижились. Не помню, что натолкнуло меня на идею «Круговой поруки», может быть, я ее у кого-то позаимствовал, но она понравилась всем участникам и стала неотъемлемой частью конкурса. Идея же простая: собирается группа из четырех-пяти рассказов, и каждый автор пишет отзыв на рассказы данной группы.
 
Андрей. С остальными играми ситуация более мистическая. Они появились сами. Ну то есть, понятное, дело, что их кто-то когда-то организовал, но с тех пор уже никто и не вспомнит, наверное, как так вообще получилось.
Стоит, правда, отметить, что не в каждом заходе проводится полный набор этих самых развлечений. Все зависит от активности участников — если они не хотят играть, то не будем же мы их заставлять, ведь так?
 
— «Креатив» привлекает и воспитывает на своем проекте немало критиков. Какой режим критики приветствуется организаторами? Что нужно, чтобы привлечь критика на проект? Как удается растить своих критиков?
 
Эдуард. У нас есть номинация «Лучший критик Креатива», которая по важности не уступает победителю конкурса рассказов. Она почетна, а выиграть в ней намного тяжелее, ведь нужно прочитать множество рассказов, написать по ним развернутые отзывы и при этом оказаться лучше другого десятка претендентов.
На других конкурсах критика ограничивается личным мнением или вылавливанием стилистических, грамматических и пунктуационных ошибок. У нас же автору не только укажут на эти ошибки, но и разберут идею, обсудят персонажей, раскрытие темы, найдут слабые и сильные стороны сюжета, логические нестыковки и т.п.
 
Андрей. Это не «Креатив» воспитывает критиков, это они воспитывают «Креатив». Критика трудно воспитать, у человека либо есть желание критиковать, либо нет. Если есть желание, но не хватает техники, то «Порука» или «Блиц критики» — отличный способ усовершенствовать технику. Ну а если нет, тут никакая «Порука» не поможет. Поэтому привлечь критика на конкурс — это такая лотерея. Если есть желание, то он и сам придет. А нет — и палками не загонишь.
 
Татьяна. Очень важно помнить о том, что критическое мнение — это прежде всего суждение, которое возникает по поводу прочитанного. И не всегда это суждение рождается из желания помочь и подсказать сделать так, «как лучше» — иногда критический отзыв скорее крик души: «Автор, что ты заставил меня прочитать?!» Конечно, на «Креативе» такой крик принято приводить в удобоваримую форму, чтобы автор смог его усвоить, не сломав обе челюсти, но если автор изначально не настроен на то, чтобы принимать критику, ему никакая удобоваримость не поможет. Так что, на мой взгляд, уникальность критической составляющей «Креатива» не столько в фигурах критиков, сколько в сонме заинтересованных в критике авторов. Смею надеяться, что отзывы им действительно помогают совершенствовать свое мастерство.
 
Олег. У нас была большая база критиков, оставшихся после «ЦарКона». Этот фундамент мы с каждым конкурсом расширяли, пока не сложилась своя уникальная атмосфера, где быть успешным критиком порой значило больше, чем быть успешным автором. Имена Дмитрия Роя, Дамфира, Ларри, Кошки и Татьяны Россоньери до сих пор внушают священный ужас неофитам.

 
— Есть ли у «Креатива» свои «истории успеха», когда проект давал старт неизвестным, но талантливым писателям? Расскажите об этом подробнее.
 
Эдуард. «Креатив» не является продюсерским центром. С нашей стороны было бы некрасиво приписывать себе успехи авторов, когда-то начинавших или участвовавших у нас. Мы не школа, где есть полный контроль за учащимся, где есть учебный план, домашние задания и контрольные работы. Мы скорее институт, и процесс обучения полностью зависит от желания студента. Ходит ли он на лекции или нет? Участвует ли в дискуссиях на семинарах? Пишет рефераты сам или скачивает из сети? Он сам себе хозяин и историю успеха пишет сам. Мы же площадка, которая дает множество возможностей для творческого роста.
 
Олег. Трудно отслеживать всех авторов, так как через «Креатив» за время его существования прошли сотни. Но самым нашим большим успехом стала Василиса aka Наталья Щерба, которая уже который год бьет рекорды в детской литературе со своим циклом «Часодеи».
 
— На «Креативе» обстановка довольно дружелюбная, принято вежливое конструктивное общение. Как вы поддерживаете такой тон общения в нашем многообразном и порой несдержанном интернет-пространстве?
 
Эдуард. Мне кажется, что любой человек, попадая в определенную обстановку, постепенно начинает приспосабливаться к ней. Даже самые отъявленные скандалисты, пришедшие к нам, быстро понимают, что «тут вам не Грелка» и стараются вписаться в тот стиль общения, который принят на «Креативе». Но не думайте, что у нас все так благостно и сплошной конструктов, взаимопонимание с взаимоуважением. Нет, «Креатив» очень живое место, здесь много юмора, подколов и иронии. Вы легко можете получить отзыв от остроумного критика, который не оставит камня на камне от вашего рассказа. И уже от вас будет зависеть — обидеться или же принять то конструктивное и полезное, что вам написали.
 
Андрей. В ход идет все, как на войне: от увещеваний до угроз и страшных пыток. Шучу. Ситуации на самом деле бывают разные, но за все время, проведенное на различных конкурсах, у меня сложилось ощущение, что подавляющее большинство участников сетературной тусовки — довольно милые и вежливые люди, которые будут и сами поддерживать доброжелательную обстановку, если им не мешать. Так что процентов на 80 приятная атмосфера — дело рук самих участников. Конечно, всегда найдутся смутьяны, хулиганы и тролли, без них никуда. И здесь, как я уже говорил, в ход идет все.
 
Олег. Жесткая модерация и безудержный банхаммер, хе-хе. А если без шуток, то сама атмосфера конкурса не располагает к неадекватному поведению. Когда хамство натыкается на сдержанную вежливость, оно всегда проигрывает. «Не кормить троллей» — наш девиз.

— Есть ли на «Креативе» предпочтения по жанрам? Что наиболее востребованно — твердая нф, фэнтези, сказка, мистика, киберпанк, постап, хоррор, что-то еще?
 
Андрей. В разное время в финал выходили совершенно разные рассказы. От реалистичных военных драм до крышесносных панков. Разнообразие велико. «Креатив» — это «песочница», которая постоянно меняется. В один заход будут популярны «женские» рассказы. В другой публика, уставшая от романтики, предпочтет какой-нибудь жесткий трэшак. Угадать трудно, да и незачем по большому счету. У финалистов чаще всего только одна общая черта — высокий уровень текстов. К этому и нужно стремиться, как мне кажется.
 
Олег. За время проведения бесчисленных конкурсов мы перепробовали практически все жанры. Можно сказать, что мы всегда придерживались фантастической прозы разных направлений. Более того — у нас даже была развернутая энциклопедия по жанрам в рамках семинара.

— Сейчас Креатив сотрудничает с достаточно серьезными изданиями: «Астра Нова», «Эдита Gelsen», «Мир Фантастики», «Наука и жизнь». В чем именно заключается это сотрудничество? Как удалось заинтересовать журналы в совместном проекте?
 
Татьяна. Чем больше расширяется конкурс, тем больше людей к нему привлекается. Заходят к нам поиграть и давно публикующиеся авторы, и издатели. Так на «Креативе-17» мы с удовольствием играли со Светланой Тулиной, а она с не меньшим удовольствием отбирала для сборников понравившиеся рассказы. У «Креатива» есть материал, у «Креатива» есть люди — у «Креатива» появляются сотрудники и соучастники.
 
Олег. Все держится на личных связях — проверено мной. К каждому человеку можно найти подход, заинтересовать. Хотя отказов скопилось все-таки больше, чем согласий. Главное не унывать и продолжать долбиться в закрытые двери — авось откроют. Главреды и известные писатели — не небожители. Они такие же люди и с ними можно найти общий язык.
 
— По результату конкурса редакторы рассматривают работы для печати в журналах. Напрашивается вопрос, который волнует, наверное, всех потенциальных участников конкурса: каким должен быть рассказ, чтобы его выделил редактор? Есть ли какие-то предпочтения по жанрам и стилям?
 
Андрей. Это, наверное, самый животрепещущий вопрос. И, к сожалению, однозначного ответа у меня нет. Поэтому вряд ли скажу что-то такое, чего еще никто не слышал. По личным наблюдениям, помимо достаточного литературного уровня, рассказу, чтобы попасть в печать, нужно, во-первых, попадание в тему сборника/журнала/газеты, а, во-вторых, попадание в нужный объем. Если тематика совпала, уровень подходит, и объем не превышен/не слишком мал, то рассказ примут. Но угадать со всеми тремя позициями — это нужно четвертое, очень важное условие. Удача. Без нее никуда.
Итого: уровень, объем, тема, удача.
 
Олег. Самое главное — вписаться в формат и тему. Ну, и знаки играют свою роль. 25 т.з. — самый оптимальный журнальный объем.
 
— Оказавшись на «Креативе», можно услышать про «дух креатива». Что же такое «креативный дух»?
 
Эдуард. Сложно объяснить. Неуловимое чувство причастности к чему-то хорошему и правильному. Доброжелательность, атмосфера истинного творчества, когда все работают ради одной цели — писать хорошие рассказы, отзывы, помогать новичкам расти, а старожилам доводить тексты до идеала.
Наверное, звучит слишком сказочно, но так оно и есть. Не верите? Приглашаем, убедитесь сами. Особенно, вас впечатлят наши «супер-шоу», когда организаторы в прямом эфире объявляют прошедших во второй тур или финалистов конкурса. Количество позитива, шуток и интриги зашкаливает до небес.
 
Олег. На самом деле Дух Креатива — это модераторский бот. А если брать атмосферу — то это три «В»: взаимопонимание, взаимовыручка, вежливость.
 
Андрей. Неуловимая атмосфера доброжелательности и постоянной «движухи», как мне кажется. Лично я человек толстокожий, поэтому сам с трудом понимаю, что же это такое — «дух креатива». Ощущать на себе его действие — это одно, а объяснить — совсем другое. Поэтому я, наверное, даже не буду пытаться. Это надо испытать самому.
 
Татьяна. Дух, эдакий гений места, есть у любого пространства (пусть оно и вирутальное), где царит творческое общее дело, важное для каждого участника. Дело, которое нужно делать вместе, чтобы оно состоялось. Кажется, нам пока это удается — потому что нам (всем нам) это нужно.
 
— На «Креативе» сменилось несколько поколений организаторов, но при этом проект сохраняет свое лицо. Всему виной пресловутое следование традициям, или что-то еще?
 
Олег. На «Креативе» всегда было развито народовластие, когда рядовые авторы, как могли, помогали проекту, в том числе и по организации. Время выделяло самых активных, которые потом и перенимали бразды правления от уставших предшественников. При этом старшие товарищи не растворялись в небытие, а внимательно следили и помогали советами. За мной до сих пор числится должность «главного идеолога» креативного движения, хотя я в последнее время почти не вмешиваюсь — и так хорошо справляются.
 
Эдуард. Очень важно, что все организаторы «Креатива» когда-то были обычными участниками. Получается так, что они растут в атмосфере «Креатива», а потом сами же стараются сохранить ее неизменной.
 
Андрей. На самом деле, поколения не сменялись. У нас всегда есть пара активно действующих оргов и еще пара «древних», которые внимательно наблюдают за своим детищем и готовы в случае чего вмешаться. Эти самые «активные», они да, меняются частенько. Но «древние» — незаменимы, без них никак нельзя!
 
— Каждый организатор имеет свою историю прихода на «Креатив». Было бы интересно узнать истории современных организаторов.
 
Татьяна. Совершенно случайно, как это чаще всего случается, обнаружила в ЖЖ знакомой ссылку на «Креатив-9»: «Ангелы и демоны». Пребывая в то время в неумолимо творческом настроении, ушла в конкурс с головой, найдя новое удовольствие в том числе в обсуждении чужих рассказов. Ну, и осталась. Периодически, конечно, пропадала, иногда на пару лет, но такие передышки дают возможность ощутить, что «Креатив» мне действительно нужен, даже когда не пишу рассказы на текущий конкурс.
 
Андрей. Как и многие другие участники, я пришел на «Сотке». Это конкурс, который проводился совместно с журналом «Мир фантастики». Кажется, он был приурочен к юбилею журнала, как раз готовился к выходу сотый выпуск, и редакция решила это отпраздновать. Собственно, на страницах я и прочел объявление о конкурсе, пошел по ссылке и окунулся в эту атмосферу. И, видимо, сработал эффект утенка, я распахнул глаза, увидел «Креатив», сказал: «Мама!», и теперь постоянно толкусь где-то рядом. Долгое время был обычным участником, потом однажды помог с преноминацией, а потом Рейстлин подтащил меня в качестве орга. Вот и вся история.
 
— Что бы вы изменили в «Креативе»?
 
Эдуард. «Креатив» постоянно эволюционирует, когда возникает необходимость, то правила меняются. Но не сильно. Во многом мы консервативны, но движение, развитие, перемены, новые участники, критики, организаторы — все это позволяет освежать «Креатив», но при этом оставаться в изначальной форме.
 
Андрей. Я ужасный консерватор и не вижу смысла менять что-то, что и так неплохо работает. Но несмотря на это с каждым заходом вводятся некоторые изменения: в процесс отбора рассказов, преноминации, даже модерации. Формула конкурса постоянно совершенствуется и обновляется. Это конечно, разбивает мне сердце, но, думаю, это необходимо.
 
Олег. Наверное, уделил бы больше внимания пиару, привлечению новых авторов из соцсетей. Не секрет, что форумное общение умирает, посещаемость литконкурсов падает. Но авторов в Рунете не становится меньше. Нужно просто их активнее искать, иначе есть шанс превратится в болотный междусобойчик.
 
— Какие новые цели организаторы ставят перед проектом?
 
Эдуард. Не сбавлять оборотов, привлекать к сотрудничеству больше журналов, сетевых и «бумажных», и, наконец, запустить новый, отвечающий современным реалиям, сайт.
 
Беседовала Анна Михалевская
 
Поэзия.
Лисовская Виктория
Героев больше нет
 
Метет метель. Снега и льды по всей планете.
Холодный шепот звезд… А люди ждут дождя!
Смолкают соловьи, и солнце на рассвете
Холодный дарит свет — и стынет, уходя.
Луна морозный блеск над миром разливает
И замерзают сны, как чистая вода…
Героев больше нет. Но разве так бывает?
Герои не могли исчезнуть навсегда.
Немного вскинув бровь, ты смотришь удивленно
На этот вечный лед, на белые снега.
Ты в книгах ищешь суть, совсем как Гермиона:
Герои не могли исчезнуть навека!
Но нет, их больше нет — ни книжных, ни реальных,
Кругом лишь пустота — героев больше нет.
Ты не находишь их ни в снах, ни в зазеркалье:
Ни сны, ни зеркала не отражают свет.
И кружится земля в своем холодном танце,
Как Френсис Долархайд, ведем борьбу с собой,
Пытаясь убежать — от станций и до станций,
Унять пытаясь боль и дикий сердца бой.
Мы снова ждем весны, тепла и крика чаек
И майского дождя бодрящих теплых струй…
Но лишь снега вокруг. И мы не получаем
Ни света, ни тепла — как Жан-Батист Гренуй.
Ведь нашу колыбель качало безразличье
И темноту души в нас холод воплотил…
А люди говорят: чудовище в обличье
Такого же, как мы! Он дьявол во плоти!
…И снова белый снег, как сахарная вата
Упрямо и легко ложится нам в сердца.
«Героев больше нет!»… Не мы ли виноваты?
И разве же не мы — начало их конца?
 
Оттенки серого
 
Наш мир — не чёрно-белое кино,
В котором не изменишь «плюс» на «минус».
Все в этом мире странно наклонилось,
Слились любовь и ненависть в одно.
И вот, свой взгляд не в силах отвести,
Сгорая то ли, то ли холодея,
Глядишь в глаза героя и злодея,
Чье сердце не разбить и не спасти.
Из парадоксов складывая жизнь,
Сама с собой опять играя в прятки,
Смеясь от боли, шепчешь: «Все в порядке»,
И веришь лишь своей правдивой лжи…
И все на свете кажется игрой —
Предатели с невинными глазами,
Те, кто за мнимой дружбой прячет зависть,
Злодей, который верит: он герой.

 
Businka MR

***
 
Паскуда-осень рябью кроет двор,
Мельчит дождём и растворяет мысли.
А мне бы вдоволь надышавшись высью,
Орать с высотки полупьяный вздор.
Хватать губами влажный воздух крыш,
Прощение прося, прощаться с кем-то.
Взрывная память в шаге до рассвета —
Бессонницы излюбленный фетиш.
И пусть в ослепших окнах вспыхнет свет,
Ночь рассмеётся недовольным в лица.
Могу летать, а хочется разбиться,
Прервав на вдохе лунный тет-а-тет.
 
НЕВЗАТЯГ
 
Прикуривая полночь на ветру,
Ты ищешь тишине альтернативу.
Но город затихает сиротливо,
Мечтая не проснуться поутру.
Прохожих неприметные черты,
Неоновые вывески, брусчатка,
Надежды угасающие — шатки
Оковы одиночества — тверды.
Бессилен напускной эгоцентризм,
Случившееся виделось иначе.
Хроническая форма неудачи —
Диагноз, занесенный в эпикриз.
Надломленная вера в доброту
Учить стрессоустойчивости рада,
Подобие прижизненного ада —
Привычка кувыркаться на лету.
Потребность трансформировать отказ
В спасительную розовую призму.
А после, дистанцируясь от близких,
Давать интровертивный мастер-класс.
Запал самоанализа иссяк,
Остатки объективности утратив.
Устроившись удобно на кровати,
Докуриваешь полночь…
невзатяг…

 
 
Проза. Фантастика. Пчелинская Ирма. Автобус для мёртвых

Наверное, каждый хоть раз в жизни хотел «заново родиться» — посмотреть на всё по-новому, молодым, незамыленным взглядом. Мне в этом смысле не повезло. Я в свои двадцать три родился заново каким-то стариком.
Я очнулся на больничной койке. Всё тело затекло, во рту пересохло. Как я сюда попал? Ужасно хотелось провалиться обратно в забытьё, но щемящее чувство тревоги заставило приподняться на локтях, оглядеться. Ко мне уже бежал высокий, худой парень моего возраста, в мятно-зелёном костюме и идиотской шапочке. Как там их — санитары, что ли?
Кряхтя, я опустил на пол трясущиеся ноги, встал и в сопровождении санитара прошаркал прочь из палаты. Он смотрел на меня боязливо, с брезгливостью, и держался поодаль, голосом задавая направление:
— Выходим. Та-а-ак, теперь налево и дальше по коридору. Стоп. Вот сюда, направо. Осторожно, не спеши… — те. Не спешите. Давайте я дверь придержу.
Я остановился и поднял взгляд на аккуратную табличку над дверью. И сразу понял, почему здесь оказался. Внутри всё похолодело. Решение головоломки оказалось простым, страшным и необратимым: я, сказывается, умер.
Табличка гласила: «Отделение постмортальной реабилитации». Эх, любят же у нас лепить красивые этикетки на что ни попадя, будто оно от этого станет чем-то другим. Фанерная доска под углом в сорок пять градусов к асфальту — пандус. Пятьдесят рублей в месяц — пособие по уходу за ребёнком. Теперь вот «постмортальная реабилитация», а на деле — неуютная палата на сорок человек мертвяков, скудное трёхразовое питание и формальный ежевечерний медосмотр.
Унылое это было место. Сосланная к нам по причине молодости и неопытности медсестра целыми днями с тоской глядела в окно. Тосковали и угрюмые пациенты: кто — молча, сжав зубы, а кто — не сдерживаясь, плача в подушку и тихо подвывая по ночам. Противиться этому было невозможно — и я тоже потерянно, бездумно тосковал, сам не зная о чём.
***
В больнице я провёл ещё три положенных дня. Постепенно восстанавливались силы, возвращались воспоминания: огромный плюшевый медведь, привезённый папой из командировки, когда мне было четыре; обклеенная постерами комната в родительском доме в четырнадцать; мой бунтарский побег в Москву в семнадцать; и, конечно, первая волна.
Мне тогда было девятнадцать. Я только-только взялся за ум, и мир был ко мне благосклонен. Я чудом поступил в МГУ на физфак, чудом нашёл там себе девушку. Жил то в общаге, то по впискам, ночами пил и ботал, днём отсыпался на лекциях и вообще склонен был полагать, что жизнь моя удалась, и впереди — только радужное будущее.
Когда в соцсетях мелькали новостные заголовки «Переполох в Лилле: некомпетентные врачи ошибочно признали мёртвыми более сорока пациентов», мы с улыбкой пересылали их друг другу, интересуясь только одним: это глупость человеческая не знает границ или всё-таки наша пропагандистская машина перестаралась в попытках очернить «загнивающий Запад»? Постепенно обвинения в сторону врачей сменились мистическими бреднями и конспирологической чепухой. Мы валялись на полу от смеха и рисовали уморительные комиксы.
А потом в "Nature" вышла та статья. Ни одна научная статья в мире ни до, ни после этого не пользовалась такой всеохватывающей популярностью. Мы беспомощно хлопали глазами, первый раз в жизни жалея, что не стали биологами. Потому что мёртвые восстают. Зомби — это чёртова реальность. И изучать их предстоит не нам.
В статье описывали только что открытый вирус воскрешения человека, сокращённо ВВЧ. Им были заражены все «ошибочно признанные погибшими». Если переводить с научного на человеческий, то в каждой клеточке заболевшего были сотни этих вирусов, которые просыпались сразу после смерти носителя, что-то такое делали с телом и через четыре дня непонятным образом запускали организм заново.
То была первая ласточка. Дальше исследования синдрома Лазаря, как окрестили его журналисты, посыпались градом. Выяснили, что для «воскрешения» подходят только взрослые относительно здоровые люди, умершие быстро, в результате острого приступа или несчастного случая. И чем целее органы, тем больше шанс на возвращение.
Тем временем эпидемия охватила Евросоюз, потом — Америку, начали поступать сообщения о случаях в Китае и России. Года через полтора мир потрясла новая сенсация: стремительно и почти одновременно скончались заражённые «первой волны». Причиной их второй смерти называли всё тот же вирус. Мол, когда его жизненный цикл завершается и он выбрасывает в воздух миллионы новых заразных копий, — поддержание жизни в теле очередного лазаря прекращается за ненадобностью.
Ведущие европейские медики придумывали схемы лечения, и самые успешные из них срабатывали — вирус погибал. А вместе с ним мгновенно отбрасывал коньки хозяин. Безутешные родственники погибших судились с врачами и так часто выигрывали, что правительства повсеместно сворачивали программы по борьбе с вирусом.
Однако все эти новости публика забывала уже через неделю. Всё шло своим чередом — мир жил, мёртвые восставали и ходили по тем же улицам, что и живые, и закупались в тех же супермаркетах. Пока учёные выясняли всё новые подробности «второй жизни», обычные люди успели подустать от мертвяков.
И в это-то время меня угораздило получить по башке арматуриной. Глубоким вечером я беззаботно спешил на очередную товарищескую попойку в очередном стрёмном спальном районе. Плохо помню, чего те ребята ко мне привязались и что я им такое ответил. Знаю только, что в четыре утра меня хватились трезвеющие друзья. Меня нашли недалеко от дома, и я вроде бы даже ещё дышал, когда приехала «Скорая». Скончался я по дороге в больницу, не приходя в сознание.
***
Выписавшись, я полдня бродил по окрестным улицам, пытаясь сообразить, что мне положено чувствовать в такой ситуации. К своим двадцати трём годам я, конечно, знал, что люди умирают, но подспудно ощущал: это не про меня. За всю жизнь я ни разу не сталкивался с гибелью родственника или друга. И уж тем более вирус этот был скорее манящим, но недоступным объектом исследований, абстракцией откуда-то из параллельного мира.
А теперь он стал моей реальностью. Миллиарды крошечных существ копошились прямо во мне — ближе некуда. А я ещё такой молодой, мне совсем не время умирать! Маленькие захватчики, преследуя собственные цели, невольно восстановили справедливость: моя жизнь не должна была оборваться так рано и так глупо, и она не оборвалась.
Прослонявшись так до зябкой февральской темноты, я пришёл к выводу, что должен быть благодарен этому ВВЧ. Мы же с ним теперь заодно. Может, через пару лет ему и понадобится выпустить споры или как там это называется, но моё тело — молодое, крепкое, — явно сможет послужить ему ещё не раз и не два. И я, снова и снова помогая ему, проживу насыщенную, яркую, долгую жизнь, — какую и заслуживаю.
Моё весьма скудное представление о вирусе, усугублённое эйфорией, взорвалось серией волшебных, идиллических картин. Вот я сутками не вылезаю из лаборатории, работая над прорывным открытием, а ВВЧ щедро дарит мне высокую работоспособность несмотря на бессонные ночи. Вот мы с микроскопическим партнёром отправляемся покорять Эверест без проводника, и я с лёгкостью переношу холод, голод и разреженный воздух. А вот я старческим напутственным лобзанием передаю вирус потомкам, чтобы мои дети и дети моих детей навсегда были защищены от болезней и несчастных случаев.
Сейчас мне самому смешно от того, что я тогда нафантазировал, но к язвительному смеху примешивается и зависть. Воодушевление моё размахом уступало только моему невежеству. Меня просто распирало от восторга. Захотелось срочно, сию минуту обсудить с друзьями светлые перспективы, что открывало передо мной это чудесное спасение.
Кошелька в кармане не оказалось, — уже не разберёшься, достался он моим убийцам или нашим доблестным медикам, — зато на проездной никто не позарился. Предвкушая, как меня встретят (Лида, моя девушка, наверняка всплакнёт на радостях), я всю дорогу улыбался. Пассажиры иногда скользили по мне взглядом, но ни один из них не обратил на меня особого внимания. Никто не кричал «Спасайся! Зомби идут!» и не жаловался машинисту. А в давке меня пихали под рёбра наравне с остальными — окончательное подтверждение того, что досадный инцидент с арматуриной просто вычеркнут из моего персонального «долго и счастливо».
***
Жил я тогда на Комсомольской, у одногруппника Паши. Он делил со мной стол, кров и мечту о создании собственной рок-группы, в которой мне отводилась роль вокалиста.
Тихо-тихо, чтобы не испортить сюрприз, я открыл дверь своим ключом. На цыпочках вошёл в прихожую. Постоял, прислушиваясь — кто дома? Паша с Аней о чём-то болтали на кухне. Я всё так же осторожно разулся. Сделал два аккуратных шага. Стремительно распахнул дверь и от переизбытка чувств беспечно заорал: «А вот и я!».
Аня страшно завизжала и выставила вперёд руки. Паша быстро сориентировался, швырнул в меня кружку с горячим чаем и схватился за нож. Такой реакции я не ожидал. Не обращая внимания на стекающий по брюкам кипяток, я захлопнул дверь и жалобно прокричал:
— Да вы чего?! Это же я, Костя!
За дверью молчали, но через мутное стекло было видно, как два силуэта отчаянно машут друг другу руками.
— Ребят, извините, что напугал! Я сейчас открою дверь, окей?
Жестикуляция продолжилась с новой силой. Через несколько секунд Паша с деланным спокойствием произнёс:
— Заходи.
— Слушайте, я ещё раз извиняюсь… — начал я, зайдя на кухню, но Аня меня перебила.
— Ты же умер!
— Ань! — Паша встал за спиной у сидящей девушки и положил руку ей на плечо. — Значит, ты теперь лазарь? — обратился он уже ко мне.
— Выходит, что да, — я расплылся в улыбке и протянул руку в приветствии, но ответного движения не дождался.
— В больнице нам сказали, что травма обширная, и ты вряд ли поднимешься.
— Значит, ошиблись! — бодро констатировал я.
— Да, значит… — он снова опустился на стул. — Ну, садись.
Я сел, ожидая неловких, жадных распросов. Если бы. Аня смотрела на меня большими испуганными глазами и молчала. Паша разглядывал собственные пальцы и тоже не произносил ни слова. Мне стало не по себе. «Наверное, боятся ненароком меня обидеть», — с надеждой подумал я и решил показать, что ничуть не изменился:
— В универ завтра как обычно, ко второй?
— Ко второй, — подтвердил Паша, не поднимая глаз. — Только… только тебя на факультет не пустят.
— Чего это не пустят? У меня вон и студак с собой.
— Приказ же был, — упрямо проговорил он. — Я же тебе рассказывал. Шестнадцатого первокурсник какой-то погиб. Тоже потом вернулся, как ты — а всё уже. Федеральный закон был — после смерти никого не восстанавливать. Так что не пустят.
— А в выходные ребята приходят, — отстранёно заметила Аня. — Мы собирались тебя поминать...
— Ань, не сейчас! — повысил голос Паша и тяжело вздохнул. — В общем, Кость, мы тебя не гоним. Оставайся, сколько надо. Чай вот себе сделай, только что заварили. А мы — он притянул Аньку к себе и подтолкнул к выходу — К себе пойдём, на завтра дел много. Рад был тебя видеть.
Руку он мне так и не пожал.
***
На следующий день я созвонился с Лидой и настоял на встрече, хотя по её тону всё было и так понятно. «Костя, я не мать Тереза. Я не могу быть с тем, кого оплакала» — чинно говорила она, держа меня за руку и пуская из глаза одинокую, идеальной формы слезу. Наверняка всю дорогу репетировала.
Она вся была в этом — красивые слова, киношные жесты. Будь я посмелее, я бы её ударил. Хорошо хоть, хватило гордости не унижаться, не упрашивать, а просто развернуться и уйти.
А вот съехать от Паши с Аней или хотя бы не таскать их еду гордости уже не хватило. Каждый раз, когда мы ненароком сталкивались в дверях, я чувствовал, как они оба тяготятся моим присутствием. А что изменилось-то, если по существу? Я всё тот же, разве что неделю в больнице провалялся. Друзья, называется. Внутри копилась злоба, но идти мне было некуда, поэтому я малодушно старался поменьше мозолить им глаза.
Тот же страх, который подавил мой гонор, заставил на полную катушку работать мозг. Я днями напролёт сидел в Сети, собирая информацию. Её было много, и вся как на подбор весьма неутешительная.
С мечтой о долгой жизни пришлось попрощаться сразу — за всё время не было ни одного случая повторного воскресения. Более того, учёные уже доказали, что это невозможно: чего-то такого в нашем организме хватало ровно на один их цикл.
К тому же была установлена точная длительность цикла — шестьсот четырнадцать суток. Только так, не больше и не меньше. Потом — смерть. Вторая. Окончательная. Я стащил с тумбочки в коридоре карманный календарик, чтобы отмечать все прошедшие дни, и с каждым зачёркнутым числом внутри меня нарастала паника. У меня оставалось немногим больше шестисот дней, и я всё ещё понятия не имел, как мне теперь быть.
Разочаровавшись в научных исследованиях, я решил копать в направлении социальной защиты. Студентом я получал стипендию. В больнице меня кормили за счёт государства. Не может быть, чтобы теперь Родина оставила меня одного в таком отчаянном положении.
И она не оставила. Хотела бы оставить, да не смогла: у многих лазарей были живые родственники с избирательным правом, поэтому просто отмахнуться от внезапно появившихся граждан не вышло. Пришлось решать проблему новых голодных ртов — и сделано это было, надо признать, со своеобразным топорным изяществом.
Ассоциативный ряд был простой и понятный: «смерть — старость — недееспособность — пенсия». После реабилитации каждый пострадавший мог получить пенсионное удостоверение с гарантией выплат за выслугу лет. Или, в моём случае, путёвку в светлое ничего, потому что проработать я успел ноль лет ноль месяцев.
В Интернете писали, что теоретически можно по суду выбить из родного государства хотя бы прожиточный минимум. И даже рассказывали, сколько и каких бумажек надо собрать по бесчисленным инстанциям, в какое время куда приходить и как лучше вести себя в очереди. Курс молодого борца с бюрократией.
Поначалу подробная инструкция вселила в меня некую уверенность. Я честно просиживал часы в очередях военкомата, бухгалетрии университета, поликлиники, к которой был прикреплён. Дотошно проверял все печати, заполнял все бланки начисто только с черновика, читал все примечания, написанные мелким и ультрамелким шрифтом. В общем, очень старался вместо того, чтобы зависеть от друзей, стать зависимым от государства.
Пока как-то вечером, после очередного штурма паспортного стола, не поглядел на свой исчёрканный календарик. Три недели. Я потратил на эту имитацию полезной деятельности три недели, а добился только того, что папка документов стала на четыре сантиметра толще. Я представил, как умираю с метровой охапкой макулатуры в руках, и психанул. С утра, пока никого не было дома, сжёг всё на газовой плите — листок за листком, наслаждаясь трепетанием пламени. И решил, что больше ни минуты не потрачу на очереди.
Однако ничего лучше я придумать тоже не мог. Все мыслимые варианты кончились. Я мучился бессонницей, ночи напролёт ревел в подушку и в конце концов задумался о самоубийстве. И, как настоящее дитя цифровой эпохи, отправился искать подходящие способы всё там же, в бездонном Интернете.
Тогда мои намерения казались мне крайне серьёзными, но сейчас-то я могу быть с собой честен — я бы не осмелился наложить на себя руки. Вирусу Лазаря вообще очень повезло с носителем. Любую другую тварь заразил — так она бы встала, отряхнулась и как ни в чём не бывало пошла дальше вести совершенно обычную жизнь. Она бы не стала церемониться, ходить по стеночке, проявлять осторожность. Но с человеком всё просто. Мы так боимся смерти, так дорожим своим бесценным опытом, своим сознанием… мы гарантированно проживём все нужные месяцы, — особенно зная, что они последние. Будем трястись от страха, цепляясь за каждый отпущенный нам день и бережно храня своё тельце, а с ним — и жаждущую размножения заразу.
Так что поиски шли вяло, я постоянно отвлекался и в какой-то момент наткнулся на форум Проснувшихся, как они себя называли. Ребята декларировали единство и взаимопомощь среди лазарей, предоставляли психологические консультации новичкам, помогали с жильём и работой, а также организовывали сходки в Коломенском. С бесплатной едой.
Я сразу ощутил требуемое единство. Вот где меня точно примут. Запихнул в рюкзак ноутбук, оставшееся место забил одеждой, в пакет кинул пачку печенья и пару шоколадок — пообещав себе, что в последний раз беру чужое без спроса. Хозяев дожидаться не было терпения, да и видеть их не хотелось. Ключ я оставил на столе, чтобы наверняка отрезать себе путь назад.
Я чувствовал себя прожжённым циником, познавшим предательство и разочаровавшимся в жизни. Даже гордился своими «взрослым», «взвешенным» истеричным побегом. Так что от Лиды я недалеко ушёл. Дурак малолетний.
***
Поначалу Проснувшиеся напоминали мирную, не от мира сего секту, типа кришнаитов. Все были тихие, вежливые, ухоженные. Я с удивлением узнал, что многих лазарей поддерживали друзья и члены семьи. Чьи-то родственники даже продолжали считать всех остальных лазарей чудовищами, но убеждали себя, что именно их сын или дочь — это совсем другое. Люди вообще хороши в создании двойных стандартов, и уж тем более — когда дело касается близких.
Одиночек вроде меня было немного. Нам сочувствовали и старались поддержать. До мая я ошивался у товарищей по тусовке, перебиваясь случайными подработками в стиле «подай-принеси». С кем-то даже почти подружился. Жизнь, казалось, налаживалась.
Однако с розовыми очками довольно скоро пришлось распрощаться. Среди безобидных лазарей стали всё чаще попадаться насмотревшиеся фильмов Ромеро и Родригеса, которые взаправду думали, что поедание мозгов продлит им существование.
Они рассказывали новичкам всякий коматозный бред про древних царь-зомби, живущих уже сто лет в обед и не думающих вторично умирать: а всё потому что правильно питаются — только свежим мозгом Спящих (это мы так пафосно называли обычных живых). Отчаявшиеся неофиты верили. В итоге несколько раз такие «радикалы» собирались в группы по пять-шесть человек, отлавливали и убивали Спящего, неумело разбивали ему череп, из-за чего большая часть мозга вытекала, и, подавляя рвотные позывы, пытались заглотить ценное серое вещество.
Тогда у меня в запасе оставались ещё сотни и сотни дней. Я горел праведным гневом и называл радикалов не иначе, как «мерзкими ублюдками». Сейчас больше склоняюсь к «неисправимым оптимистам».
Естественно, начались расследования. Проснувшиеся раскололись на два лагеря. Одни настаивали на исключении преступников из сообщества и сдаче их властям. Другие ссылались на постулаты о взаимовыручке и готовы были стоять «за своих» до конца. Последние, к сожалению, были в большинстве. Адекватные люди уходили, и Проснувшиеся из мирной секты превращались в секту криминальную. Коломенское местные жители приучились обходить стороной.
Популярности лазарям это не добавляло. Общественность справедливо негодовала, за неимением конкретных виновных ненавидя нас всех скопом. Правительство раз за разом принимало законы, ограничивающие лазарей в правах.
Крайне оперативно (сельское хозяйство бы так поднимали!) ввели практику чипирования: теперь всем новым лазарям под кожу в районе запястья в обязательном порядке вшивали радиочастотную метку. Старых тоже старались выловить: массово проводили диспансеризационные рейды и принудительно брали кровь на анализ. Сокрытие своего «жизненного статуса» стало уголовно наказуемым деянием.
В течение одного лета лазари превратились из причудливого феномена во врагов государства. Устроиться на нормальную работу без метки теперь было невозможно. Мы стали новыми гастарбайтерами — пришлые чужаки из страны мёртвых берутся за любую работу, лишь бы платили. Даже общественный транспорт для нас закрыли — помимо билета, турникет проверял и наличие метки.
***
Пока у нас творился этакий беспредел, из-за рубежа просачивались обнадёживающие, хотя и не слишком достоверные новости. В Европе лазарей вроде уравняли в правах с живыми, квоты установили: сколько мертвяков работодателю нужно принять в штат, чтобы получить налоговые льготы. В Америке ввели термин «resurramerican», то бишь «воскресо-американец». За невовремя сказанное слово «зомби» теперь можно было получить реальный срок.
Многие из бывших Проснувшихся уезжали туда в поисках лучшей жизни. Я бы, может, тоже уехал, но мне никто не предлагал. Так что оказался «патриотом». Те, кто остался, приходили на чипирование добровольно, чтобы откреститься от радикалов и продемонстрировать благие намерения. Я был среди них.
В этой суматохе я умудрился сохранить какие-то знакомства, так что осенью меня полулегально устроили ночным сторожем-уборщиком в детский сад. Жил там же, в подсобном помещении, которое мне разрешили обустроить по своему вкусу.
Там я успокоился — не напоказ, по-настоящему. В голове было просторно и светло, я много гулял, много читал, держался особняком. Иногда днём слушал через стенку детскую болтовню. Они быстро прознали, что в саду работает мёртвый дядя. Я стал у них чем-то вроде местной легенды. На тихом часу они пугливо перешёптывались: «А я сегодня утром видел дядю лазаря!» — «А чего его так зовут?» — «А он из могилы вылазит, вот и лазарь».
Вполне возможно, что все они уже тогда были инфицированы. Хотя заразными лазари становились только после второй смерти, вирус распространялся очень быстро. Предсказывали, что скоро не останется ни одного человека без ВВЧ. Так что у каждого живущего будет надежда на воскрешение. У каждого, кроме тех, кто уже воскрес.
Насмотревшись на то, как маленьких обитателей сада забирают домой мамы с папами, я иногда думал, что можно бы поехать к родителям. Такого меня, беспомощного и жалкого, они, конечно, примут и простят.
Но каждый раз я силой себя останавливал. Я ведь знал, как это будет. Нет, купаться в океане из соплей и жалости к себе — не так я хотел провести оставшиеся дни. Это малодушие какое-то — всё равно что за месяц до смерти внезапно трусливо уверовать в Бога. Раз уж я тогда решил, что всё могу сам, — значит, надо мочь.
Тем более что в столице мне не грозило остаться совсем одному. С лазарей ещё можно было получить немного денег, поэтому на десять магазинов, в которые нас не пускали, всегда находился один, в который прямо зазывали. Об альтернативном метро нечего было и мечтать, но какой-то ушлый предприниматель закупил по дешёвке старые, раздолбанные Икарусы и организовал несколько маршрутов «Lazarus only». Святой человек, дай-то Бог ему прибыли!
Именно поэтому сегодня, в свой последний день, я трясусь в этой дребезжащей, чудом и молитвами праведников не рассыпающейся на ходу развалюхе. Полупустую канистру всю дорогу приходится прижимать ногой к сидению, чтобы не громыхала. С другой стороны, мне не пришлось тащиться с ней пешком. И вообще, чёрт возьми, это моя последняя в жизни поездка. Так что она прекрасна. И ты, милый добрый Икарус, прекрасен.
***
Метка под кожей — крошечная, совсем незаметная. Смерть не меняет нашу внешность, характер, воспоминания, но всё равно лазаря на улице теперь видно сразу. Тусклый, затравленный взгляд, направленный вниз, вниз, под ноги. Плечи ссутулены, прошмыгнуть бы побыстрее да забиться в угол. Оно и понятно, почему: отовсюду гонят, не туда подошёл — тут же заходится в писке очередной датчик. Это непросто выдержать.
Я всегда заставлял себя ходить прямо. Смотреть — в глаза. Сначала — чтобы что-то там себе доказать, а потом уже появился спортивный азарт. Выходит не всегда, но тем приятнее, когда всё-таки получается. А то что это такое? Вон, молодняк завалился в автобус — два парня и девушка. Как же их угораздило-то? Наверняка из новеньких, без чипа никогда на улицу не выходили. Робко жмутся друг к другу, сбились стайкой на передней площадке. Ещё и водитель попался, мать его, юморной:
— Проходим, проходим, не задерживаемся! Товарищи мёртвые, ну что вы как неживые, честное слово?!
Молодые стушевались, сели через сидение от меня. Девушка готова была разреветься. Я поймал её взгляд, улыбнулся ободряюще:
— А вы знаете, какой у «Lazarus only» девиз?
— Не-е-ет… — озадаченно протянула девушка, забыв про обиду. Парни молчали, но тоже с интересом прислушались.
— «Мы нанимаем только отборных идиотов!..»
Хреновый из меня юморист. Но они всё равно смеялись.
***
Станция метро «Коломенская». Моя остановка. До парка идти минут пятнадцать, потом полчаса до обрыва — хорошо, что полную канистру догадался не брать. Кто из местных увидит — решит, что очередной охотник за мозгами явился. Но я-то знаю, что радикалы тут давно уже не собираются.
В Коломенском тихо и пусто. Вечер выдался прохладный. Дело к закату. Как же тут красиво! Пока иду, упоённо гляжу на жёлтые деревья, на меняющее цвет небо. И одновременно копаюсь в самых глухих углах памяти — не пропустил ли я чего? Вспомнил ли всё, что мог, пока ехал? Потому что сегодня мне понадобится вся доступная информация.
Вот и обрыв — моё любимое место в мире. Наверное, потому что не так уж много я и повидал. Можно встать на самом краю, лицом на запад, и смотреть на солнце, на реку, на город за рекой. Но расслабляться рано — у меня ещё осталось неоконченное дело. Я набрал воздуха в грудь, раскинул руки театральным жестом:
— Ну что же, господа присяжные заседатели, они же — обвиняемые-паразиты. Вот полканистры бензина, а вот — зажигалка. У вас там уже всё готово, и самосожжение — единственный оставшийся способ испортить вам праздник, так? У вас есть ровно час: убедите меня этого не делать. Если сможете. Говорить вы, конечно, не умеете, но ведь клетки моего мозга тоже заполнены вами до отказа. Вы — буквально в моих мыслях. Вот и вещайте оттуда. Время пошло.
Итак, что же я в итоге получил за эти шестьсот четырнадцать дней? Пора разобраться. Научился ли я не бояться? Возлюбил ли я вирус Лазаря, как самого себя? Или я должен отправить его в преисподнюю за то, что заставил молодого, глупого парня пытаться понять жизнь? Подарил немного времени взамен, конечно, но я-то не просил такого подарка!
Может быть, мы, заражённые, прокляты. А может, это — благословление. Дар, который наше поколение получило первым: возможность осознать, взаправду, по-настоящему, что ты смертен. Даже безнадёжные больные могут каждый день надеяться — ещё не сегодня. Я ещё успею исправить всё, что делаю неправильно. Но не лазари. Мы слишком хорошо знаем, когда уже поздно что-то менять, а потому лишены этого блага и проклятия — самообмана.
Я вот думаю, что по собственной воле решил с собой быть честным. Горжусь этим. Но, может, на самом деле я просто не смог придумать подходящую ложь? И это вы, вы мне помешали! Может, тогда, перед арматуриной, я был по-настоящему счастлив? А теперь даже и вспомнить не смогу, каково это.
Но для вас память вообще не существует. Всё, что вы знаете, — это размножение. Ваш принцип: «Живи и дай жить другим». Вы же только это и делаете: живёте и нам даёте. На самом деле дарите жизнь. Может, будет честно, если я тоже подарю вам, что смогу, в ответ.
Может, счастье — это когда отдаёшь? У меня никогда не будет детей, но так ли это важно, кто после тебя останется — будущий великий математик или тысячи вирусов, которые не дадут умереть раньше срока миллионам человек?...
Я посмотрел на часы и ужаснулся — столько времени прошло! Потом расстегнул ремешок, кинул их на землю и от души потоптался на циферблате. Не хватало ещё считать последние минуты вместо того, чтобы их прожить.
Не могу стоять спокойно. Что бы такое сделать-то? Как бы хватануть напоследок побольше этой самой жизни? Мне внезапно захотелось грызть землю. Я опустился на четвереньки, уткнулся носом в холодную, слежавшуюся почву и стал хватать зубами комья дёрна вместе с травой.
Я и трава — на земле. Земля, трава и вирус — во мне. Земля, трава, я, вы — всё из одной звёздной пыли. И даже после сожжения ею и останемся. Между нами нет разницы, нет границы. Эх, надо бы завязывать с пафосом, но могу я позволить себе удовольствие побыть напыщенным идиотом в последние секунды жизни? Я жадно рассматриваю последний закатный луч, откидываюсь на траву. Я всё понял, я — это мы. Мне страшно, но я готов. Забирайте.
 
Проза. Фантастика. Подымски Мишель. Инфинити
Победитель конкурса "Океан необычайного — 2016"

 
«Дьявол уничтожает транспортное судно "Трансгалактики"».
«Неизвестное существо атакует корабли в районе червоточины Максвелла!»
«Планета Бейкера обитаема? Институт космических исследований ответов не дает».
Звезда Еленина — «Мой принц с планеты Бейкера»…
Даже любовный роман про эту чертову планету написали! Раздули миф из ничего. Подумаешь, пропали несколько кораблей! Они повсюду пропадают. Только потом выясняется, что система навигации глюкнула, и корабль долбанулся о метеорит. Производители софта молчат, конечно, но мы-то знаем!
А тут… целую легенду сотворили! Все только и говорят, что о червоточине Максвелла, планете Бейкера, черной дыре Инфинити: мол, там поселилось непонятно что. Ничего. Узнаем, что там и как, да сделаем нормальную статью, а не эти домыслы черт-те кого.
Там, конечно же, никаких инопланетян и — уж тем более! — дьяволов нет. Ох, чует мое сердце: все эти байки придумывает и распространяет «Альтер». Все остальные верят и летят в обход, а эти спокойно доставляют грузы через Максвелла и становятся самой быстрой грузоперевозочной компанией во вселенной. Хотелось бы посмотреть на их физиономии после моей разоблачающей статьи!..
Квантовый передатчик на панели тихо пикнул.
Кто там еще чего хочет?
Я ткнул пальцем в голограмму, приказывая передатчику включиться, и откинулся в кресле. Пока эта квантовая пара преобразится, пока сработает расшифровщик передачи в звук...
Но на этот раз все произошло быстро.
— Ты где сейчас? — послышался голос шефа.
— Где, где… У Форнегута.
— Чего ты там забыл?
— Решил провести выходные на Бейкере.
— Сдурел?
— И ты — туда же? — громко рассмеялся я.
Шеф у нас молодой — младше меня — но думает, что знает и умеет все на свете. Вот и он уверовал в инопланетян с Бейкера.
— Марину Мустафину знаешь? Из «Новостей галактики»?
— Как не знать? Самая красивая баба на головидении.
«И самая тупая», — добавил я уже про себя.
— Заметил, что она уже месяц в эфир не выходит?
— Больше мне делать нечего, как их передачки смотреть! Муть да и только!
— Она месяц назад слетала к Бейкеру. За репортажем. Сейчас — на Марсе вместе с пилотом, которого она наняла.
— И что с того? — перебил его я.
— В марсианском психиатрическом центре. Оба бормочут про какое-то сияние.
— Ну и?.. Тронуться рассудком при пролете через червоточину — не редкость.
— Ты бы их видел! Оба седые, глаза, как...
— Слушай, чего ты обо мне так печешься? — снова прервал я шефа.
— Я же за тебя отвечаю...
— Ты и за себя ответить не можешь, молокосос. Если не я, то кто туда полетит? Кто сделает репортаж и разоблачит этот чертов миф?!
— А если это не миф?
— Послушай, среди штатных сотрудников кораблем умею управлять только я. И у меня есть, черт подери, этот корабль! Так что или репортаж сделаю я, или конкуренты успеют раньше нас. Жди материал к понедельнику. Всего хорошего.
Я отключил связь.
Достали! Все в последнее время будто свихнулись на этом мифе!..
Нет, оно понятно: люди выбрались в космос, а там — никого. Никаких инопланетян и никаких доказательств, что они вообще когда-либо существовали. А человеку постоянно надо что-то придумывать: инопланетян, Бога, дьявола — не важно. Лишь бы пофантазировать. Ничего, я докажу всем, что они ошибаются!
Яхта, доставшаяся мне в подарок от старшего брата, медленно становилась на траекторию входа в червоточину. Вот она, дырка в пространстве. Сияет, словно внутри миллиард светлячков копошится. Будто реально оболочка порвалась, а из-под неё голая вселенная видна. Наверное, она привлекательна, вселенная. По крайней мере, когда вижу эту дырку, всегда чувствую возбуждение.
Ну, вперед! Как сказал Гагарин: «Поехали!»
Я ткнул пальцем в голограмму управления, и яхта устремилась вперед.
Мгновенье — и червоточина исчезла, а звезды на небе рисовали совсем другие картины. Переход — это всегда доля секунды. Раз — и ты на другом краю галактики. Но каждый раз в память будто что-то добавляют. Какие-то замысловатые мыслеформы, которых не может существовать в реальности и которые невозможно описать. Что-то похожее на лица, какие-то совершенно чуждые мысли вроде «где мой галстук?» при том, что галстуки мне никогда не нравились. Или «как решить теорему Файзера?» при том, что математику я никогда не понимал.
Говорят, что внутри червоточины свойства пространства такие, что она собирает в себе мысли всех, кто через неё проходит, а потом раздает их тем, кто летит через неё после. Может, кто-то и мои мысли поймает? О придурке-шефе, о надоедливой бывшей, о планете Бейкера и репортаже?..
Вот она, сине-красная красавица. Инфинити. И вправду ассоциируется с бесконечностью. Она распростерлась прямо подо мной и, казалось, заняла собой всю вселенную. Красный аккреционный диск уходил вдаль и формировал что-то наподобие горизонта в бесконечном космосе. Ближе к центру он становился фиолетовым, затем синим, а посредине — абсолютная, беспросветная тьма, поглощающая все и не щадящая ничего.
Три звезды, каждая из которых раз в десять больше Солнца, на фоне черной дыры выглядели маленькими и никчемными шариками для гольфа, стоящими на своих золотистых подставках в ожидании, когда Инфинити выпьет их до конца.
Я проверил противорадиационные щиты и снова взглянул на центральный монитор. Ни Форнегут, ни Келайла, ни другие черные дыры и рядом не стояли с Бесконечностью. Где-то там, на орбите одного из батареек-солнц, покоится Бейкер. Как бы приблизиться по максимуму, но при этом не влететь во временной сдвиг? А то вернусь назад, а мой двадцатипятилетний шеф уже помер от старости.
Я ввел данные в компьютер и дождался, пока тот просчитает все переменные и выдаст результат. Оказалось, что вполне возможно подойти достаточно близко, чтобы наделать снимков, доказывающих, что планета действительно необитаема.
Да блин, какие здесь инопланетяне?! Радиационный фон такой, что кто угодно откинет копыта! А если бы на Бейкере кто-то и жил, то из-за временного сдвига они сейчас были бы на уровне развития питекантропов.
Так, по показаниям приборов можно подойти к планете даже ближе, чем я думал. Тогда поехали!..
Клик по голограмме управления — и одно из маленьких на фоне черной дыры солнц медленно поплыло на меня. Этим можно было любоваться вечно: величием вселенной перед крохотным человечком, решившим познать её тайны. И пусть говорят, что я бесчувственная сволочь, думающая только о работе, но здесь, рядом с бесконечностью, что-то внутри будто просыпается и рвется наружу. Что-то древнее, забытое, дикое.
Глаза начали слепнуть, и я установил затемнение, затем приготовил зонд с камерой и дал ему сигнал на отлет.
Синее свечение резко ударило по глазам. Что за хрень?! Откуда оно взялось?! Герметичная обшивка способна защитить от любых излучений, но вспыхнуло, будто внутри корабля.
Неужели поломка? Если противорадиационный щит сдох, мне гарантирован конец.
— Диагностика! — прошептал я, пытаясь открыть глаза.
— Все системы корабля в норме, — ответил приятный женский голос компьютера, — но неизвестная магнитная аномалия притягивает судно к планете Бейкера.
Что? Если хоть на пять минут попаду под временной сдвиг — там, в остальной вселенной, пройдут годы, а то и десятилетия!
— Выбирайся! — мой голос сорвался на фальцет.
— Не могу, — ответил не умеющий волноваться корабль. — Для преодоления притяжения мощность двигателей недостаточна.
— Двигатели на полную мощность!
— Они уже запущены на полную мощность. Не считай меня идиоткой!
Зачем было грузить в бортовой комп эти человеческие фразы?..
Ладно, не важно. Главное — выбраться. Я медленно открыл один глаз, затем второй. Весь обзорный экран занимала звезда. Красная, горячая, разбрасывающая протуберанцы. Её поверхность постоянно двигалась, и только теперь я услышал звук. Он уже долгое время царил в ушах, но воспринять его удалось только сейчас. Тихий шепот, пронизывающий макушку и проникающий напрямую в мозг.
«Ты нужен нам».
Нет, меня глючит. Точно глючит! Зараза! Гравитация, радиация, чужие мысли, запутавшиеся во вселенском потоке? Черт его знает, что это! Но не говорит же со мной звезда!
А если попробовать отстыковать кабину, скинуть лишнюю массу? Может, так получится выйти из гравитационной области? Что скажет на это компьютер?
Я повторил запрос вслух.
— По моим расчетам кабина не сможет покинуть область притяжения, — ответил комп.
Зараза! Но ведь должен быть выход!
Тем временем на экране появилась планета. Совсем необычная планета. Она имела вытянутую форму и походила больше на мяч для регби, чем на шар. Гравитация звезды и Инфинити тысячелетиями растягивали её. Вот только почему не разорвали? Одно существование этой чертовой планеты противоречит законам физики!
И почему меня тянет именно к ней? Не на звезду, не в черную дыру, а на планету?
Единственный вариант, пронесшийся в мозгу, шокировал и обнадежил одновременно.
Планета обитаема! Причем её обитатели настолько развиты, что смогли подчинить себе гравитацию черной дыры!
Значит, они все были правы. Здесь, черт его дери, действительно что-то есть! Как же я ошибался! А ученые из-за временного сдвига так и не смогли нормально исследовать Бейкер.
Стало страшно. Какие они, эти существа? Агрессивные? Нет, это вряд ли. Разум с таким уровнем развития не может быть агрессивным, а будь он таким — уже давно уничтожил бы человечество. Но если он есть, почему мы никогда не находили их следов во вселенной? Они по каким-то причинам не могут покинуть эту систему? Или не хотят?
Голова закружилась, начало клонить в сон. Все стало таким далеким: и сдвиг во времени, и эллипсоидная планета, и её возможные обитатели. Как бы эффективно ни защищали экраны, организм чувствовал изменение течения времени и изо всех сил пытался отключиться.
— Нельзя спать! — я с размаху хлопнул себя по щеке и почти не почувствовал удара. Рука была словно сделана из поролона. Если усну — точно не выберусь. А впрочем, даже если не усну — шансы на то, чтобы покинуть это место, равны нулю.
Все вмиг стало до лампочки. Хотелось лишь закрыть глаза и распластаться в кресле. А планета приближалась. На экране возникла её изборожденная оранжевыми жилами поверхность. То здесь, то там что-то вспыхивало.
Вулканы. Сплошные вулканы! Что могло здесь выжить? Вспомнилась казавшаяся раньше бредовой теория какого-то ученого, который говорил, что в черной дыре есть область, где течение времени равно нулю и законы физики не работают. Там, по его словам, могла быть жизнь, но настолько отличная от всего известного человеку, что нам не дано её понять.
Да, прежде это казалось полнейшим бредом. Но сейчас, когда неизвестная сила тянула мой корабль к планете, которой в принципе не должно существовать, представления о реальности менялись с каждой секундой. И маленькой, незначительной песчинке — человеку — не дано понять её суть.
Перед глазами все размылось, поплыло. В ушах воцарился белый шум. Веки медленно наползли на глаза, скрывая за собой пейзажи планеты. Наступил покой.
А затем я резко вскочил. Все произошедшее — путешествие через червоточину, синее сияние, зловещее притяжение — на мгновение показались сном. Но взгляд тут же упал на голограмму монитора, которая демонстрировала виды чужой планеты.
Лава, повсюду лава. Много лавы. Она вырывалась из-под растрескавшейся земли и оранжевыми ручейками поднималась ввысь. Небеса были покрыты серым клубящимся дымом, но даже через него отчетливо просматривалась Инфинити.
Сине-красный аккреционный диск, простирающийся через все небо, был размытым и нечетким, но дыра виднелась хорошо. Будто зависший в небесах глаз, она смотрела со своей высоты и ожидала, что сделает маленький человечек, попавший в плен к самой вселенной.
А человечек тем временем ругался матом и с силой ударял руками по приборной панели.
Посылать сигнал о помощи — бессмысленно, снаружи — радиация и вулканы, запасов пищи хватит от силы на месяц, а батарея щита сядет еще быстрее, отдав меня на потребу чертовой радиации!
— Блин! Зараза! Да сдохни же ты! — мои руки раз за разом ударяли по коленям.
Моя яхта превратилась в маленький металлический гробик на планете, к которой вряд ли кто-либо когда-нибудь прибудет!
Даже если мне удастся отсюда выбраться, за часы, проведенные мной здесь, там пройдут десятилетия! Хренов временной сдвиг! Хреново мое упрямство! Надо было слушать шефа и всех остальных! Зараза!
Выплеснув гнев, я откинулся в кресле и отрешенно смотрел, как ручьи лавы медленно поднимаются в небеса. На горизонте горел огромный оранжевый солнечный диск, а от него к Инфинити шла тонкая оранжевая струя.
Черная дыра все пожирает и никого не щадит. А меня угораздило стать её очередной жертвой.
Но меня посадили на эту планету. Не отправили в Инфинити, а посадили. Значит, тут должен быть тот, кто это сделал, и он явно не хочет моей смерти.
— Корабль, мы можем взлететь?
— Двигатели в порядке, но взлет невозможен по неизвестным причинам.
Я поднялся с кресла и прошелся по кораблю, разминая ноги. Главное — не паниковать. Может, стоит надеть скафандр и выйти наружу? Вера в то, что здесь кто-то есть, усиливалась с каждым мигом. Казалось, что нечто наблюдает за мной сквозь корпус корабля, из черной дыры над головой, с плавящейся поверхности планеты.
Черт с ним! Все равно сдохну!
Я снял комбинезон, забрался в прозрачную кабинку, поднял руки и почувствовал, как густая жидкость медленно обволакивает мое тело, а затем твердеет, превращаясь в скафандр. Нано-роботы этой субстанции анализировали работу систем моего организма и создавали условия, необходимые для их поддержания в норме в условиях агрессивной внешней среды. Если, конечно, их самих не убьет чертова радиация!
— Формирование скафандра завершено, — сообщил компьютер.
Что ж, пора поздороваться с Бейкером.
Я прошел в круглую пустую кабинку переходного шлюза, дверь которого герметично закрылась за мной. Щиты изменили форму, насосы откачали в корабль драгоценный воздух, а затем в обшивке открылся люк…
И меня чуть не бросило вверх.
Твою ж систему! Хоть скафандр и изменял массу, подстраиваясь под притяжение планеты, но находиться под действием такой высокой гравитации он явно не был рассчитан. Центр тяжести сразу переместился, удерживая меня на поверхности планеты.
Дождавшись стабилизации, я сделал шаг вперед, и звук его разлетелся по округе оглушительным рокотом. Никогда прежде я не слышал такое громкое эхо! Оно не стихало, а нарастало с каждой секундой, уносилось ввысь, а там множилось в миллионы, миллиарды раз.
Стало жарко. Системы жизнеобеспечения скафандра трудились во всю, всасывая мой пот и перерабатывая его в кислород.
А как тут не вспотеть? Под ногами — растрескавшийся базальт, вокруг, сколько хватает глаз — вулканы и ползущие вверх потоки лавы, создающие впечатление, будто планета кровоточит, а над головой — самый большой исполин во вселенной. Выглядывающее из-за горизонта огромное солнце слепило глаза.
Я поднял взгляд и замер.
Что это? Может, меня глючит? Не бывает же таких случайностей! В дыму над головой виднелось лицо. Огромное человеческое лицо взирало на меня с туманных небес. Размытое, расплывчатое, но ничуть не похожее на клубящуюся тучу. Вот рот, вот глазницы, нос...
Лицо не двигалось. Тучи вокруг него клубились, а оно застыло, как каменное.
Может, у меня действительно начались галлюцинации из-за временного сдвига, гравитации или чего-то еще? Все-таки планета не исследована…
— Есть здесь кто? — закричал я, сам не зная почему, и мои слова ухватила гравитация, унося их вверх.
Ответа не последовало. Лишь показалось, что треск и хлюпанье лавы в ушах усилились. А может, я попал в черную дыру, и то, что сейчас перед моими глазами — агония тела, медленно разрывающегося на части в пространстве без времени?
Захотелось вдруг вернуться на корабль, пойти на кухню, вкусно поесть, пока запасы не кончились, а потом спокойно прилечь и все обдумать. Я повернулся… и не увидел своего корабля.
Черт возьми, где он?!
Невесомый скафандр внезапно стал слишком тяжелым. Испуг вмиг парализовал горло. Глаза лихорадочно забегали в поисках яхты… и нашли её. Точнее, то, что от неё осталось. Разум до последнего не хотел верить, что это она, но бортовой номер, все еще видимый на коричневой, ржавой обшивке, лишил меня последней надежды.
Впечатление было таким, словно корабль простоял здесь сотни лет. Ржавчина проела огромные дыры в блестящем еще минуту назад фюзеляже; растрескавшийся, развалившийся на части корпус прямо на глазах обращался в пыль, которая поднималась высоко-высоко в небо.
Но это невозможно! Не может в одной точке пространства пройти минута, а в двух метрах от нее — несколько сотен лет! А раз не может, значит, собственное зрение меня обманывает. Все это — действие гравитации! Даже через скафандр силы тяготения черной дыры, звезды и планеты делают свое дело, заставляя глаза и разум ошибаться.
Корабль все еще должен быть цел. Вот только глаза видели разбитую кучу ржавого железа, которая даже отдаленно не походила на космический корабль.
Я сделал осторожный шаг к нему, включил чувствительность датчиков скафандра и прикоснулся к тому, что когда-то было моим судном.
Жесткий, горячий металл больно укусил меня.
Ну, не может же этого быть! В самом деле, не может! Я то открывал глаза, то закрывал, то оглядывался по сторонам, пытаясь избавиться от видения, но ничего не помогало.
— Боже!..
Хоть я никогда не верил во Всевышнего, но больше обращаться было не к кому. Может, это он? Его лицо смотрит на меня с небес и словно насмехается? Оно обрело цвет, стало более четким, местами на нем даже появились морщины. И от этого оно выглядело еще более угрожающим. Огромная маска висела на фоне красно-синего аккреционного диска, будто издеваясь надо мной.
— Выпусти меня! Выпусти, тварь! — закричал я, пятясь назад.
Удар — и мир перед взглядом кувыркнулся. Скафандр мгновенно затвердел, не давая мне расшибиться. Я оказался лежащим в потоке красной лавы, а мой взгляд столкнулся с чужим взглядом. Не знаю, чьим, но ощущение было такое, словно нечто смотрит на меня отовсюду. Кто-то наблюдал за мной, как за цирковой обезьянкой, проникал в голову, перелистывал мысли, потом на миг отпускал, чтобы вновь взяться за свое.
— Нет, ребята! Кем или чем бы вы ни были, меня вам не получить!
Не представляю почему, но мне вдруг стало смешно. Я сидел в потоке лавы и хохотал, как сумасшедший, отлично понимая, что это — последний смех в моей чертовой жизни, а потому стоит посмеяться вдоволь.
На периферии зрения промелькнула серая тень, но она меня больше не волновала. Что бы здесь ни обитало, забавляться со мной, как с подопытной крысой, я ему не позволю!
— Выродки! — во весь голос крикнул я и поднял средний палец к небесному лицу. На миг мне показалось, что, завидев неприличный жест, оно исказилось. — Отключить радиационный щит!
Хотелось бы видеть их лица, когда радиация убьет меня за доли секунды. Если, конечно, у них есть лица. Любимая игрушка сломалась! А-я-яй!
Но смерть не приходила. Несмотря на то, что радиационный датчик на руке зашкаливал.
— Вы мне и сдохнуть не дадите?! Придурки!
Лицо в небесах словно усмехалось. Теперь оно стало совершенно отчетливым. В пустых глазницах возникли глаза, оформились губы, появились брови, проступила легкая небритость. Оно было мне знакомо, но я ни на секунду этому не удивился. За проведенное здесь время разучишься удивляться чему угодно.
Именно это лицо мне приходилось каждый день видеть в зеркале. Это самое лицо.
Может, ребята, живущие здесь — вселенские художники? И пригласили меня в качестве модели? Вот не думал, что гожусь для подобной работы...
Теней, мельтешащих за пределами поля зрения, становилось все больше. Не хотелось смотреть на них — не знаю почему, — а они обступали со всех сторон, множились, застилали взгляд. Лицо в небесах, клубы дыма вокруг, кровоточащая лавой планета — все это медленно исчезало, заменяясь сплошной чернотой.
Ну, и что теперь?! Что вы со мной сделаете?! Конечно, смысла всего происходящего мне не понять, но то, что вы меня не отпустите, я знаю точно!..
На долю секунды мне послышались голоса. Тысячи разных голосов — человеческих и нечеловеческих — проникали в сознание и путали мысли. Я куда-то летел. Несся по бесконечному коридору, в котором не было ни стен, ни пространства, как такового. Ни цветов, ни звуков, ни запахов… но вместо этого было что-то иное, непонятное и пугающее.
— Ты и есть Разум? — спросил я, сам не зная, кого и зачем. Просто почему-то понял, что должен был это спросить.
— Разум. Время. Пространство. Пустота. Бесконечность. Бог. Все и ничего. Какая разница? — ответили мне. — Там, где нет ни пространства, ни времени, появляется что-то иное.
— Ты и есть черная дыра? Инфинити? — я не говорил. Звука здесь, в полнейшем ничто, не могло существовать. Это было что-то другое. Не мысли, не запахи. Нечто непонятное.
— Черная дыра — лишь моя одежда, — ответили мне.
— Тогда что ты есть?
— Разум. Время. Пространство. Пустота. Бесконечность. Бог. Все и ничего, — вновь донеслось в ответ.
— Ты живое?
— Жизнь, смерть… В пустоте нет таких понятий. Не может быть жизни там, где не существует пространства и времени.
Так и есть. Прав был тот ученый. В черной дыре, вне времени и пространства, что-то живет. То, что человеку понять не дано. Но что оно от меня хочет?
— Что тебе нужно?
— Развитие. Эволюция. Продолжение.
— От меня? Тебе это нужно от меня?
— От всех. До людей жили многие. После людей будут жить многие. Во время людей живут многие. Это эволюция.
— Почему ты со мной говоришь? — спросил я.
— Потому что мы — единое целое. По сути, ты говоришь сам с собой. Я создал твою копию в своей памяти очень давно.
То лицо в небе… Это и была копия? Но почему — давно?.. Я ведь только что смотрел на неё!
— Потому что в человеческом восприятии времени это было миллионы, миллиарды лет назад. С тех пор появилось и погибло множество цивилизаций. Вы все нужны мне. И люди, и другие. Мне нужно через кого-то набираться опыта во времени и пространстве, через кого-то понимать время и пространство, которых я лишен. Поэтому я сохраняю всех в своей памяти. Благодаря вам, живущим во времени и пространстве, мне доступны любые точки во времени, потому что все вы — во мне. В моей памяти.
— Миллионы лет назад?.. Я погиб?
— А ты мог выдержать радиацию вблизи черной дыры, когда отключил скафандр?
— Нет, не мог. Не мог, черт возьми!
— Ты смог лишь немного отстрочить свою смерть, замедлив течение времени через меня.
— Значит, это — загробная жизнь?
— Это всего лишь память. Моя память. И твоя — тоже. Потому что ты — часть меня. Мое воспоминание. И я раз за разом прокручиваю свои воспоминания. Это помогает мне развиваться, прикасаться к пространству-времени, управлять ими.
— Значит, я — лишь воспоминание?
Стало холодно, хоть до этого я почти не ощущал собственное тело.
— Одно из любимых воспоминаний, проигрываемое снова и снова. Ты был одним из немногих, кто хотел знать, кто приблизился ко мне, попытался разгадать тайну, не испугался, как многие другие. Ты даже сам изменил течение времени, когда слился со мной. Подсознательно ты этого боялся, и это произошло.
Мир вокруг закружился, начал приобретать очертания. Появились какие-то фигуры, невозможные формы, мысли...
Черт его дери! Подсознательно! Уничтожил корабль! Зараза! Да, черт его дери! Я всегда чего-то боялся! Был неуверенным в себе человечком, который пытался что-то доказать всему миру. Даже останься целым корабль, выжил бы я? Сомневаюсь.
— Но ты притянул меня к этой планете! Кем бы ты ни был, это сделал ты!
— Нет, — ответили мне. — Это сделал ты сам. Оказавшись рядом со мной, ты смог управлять временем-пространством. Потому что я — нулевая точка, и чем ближе ты ко мне, тем больше можешь влиять на окружающий мир. Я не могу управлять процессами, ведь я — пустота. Это можете только вы, существа, живущие в пространстве-времени. Моя изначальная роль — лишь интерфейс, которым вы могли овладеть. Но, в отличие от вас, я вечен, поэтому существую за счет вас в своей памяти и принимаю решения за счет бесконечных вариаций в ваших разумах. Подсознательно ты хотел узнать больше и был готов ради этого на риск. Ты — очень хорошее воспоминание. Я еще не раз вспомню тебя…
Это был уже голос. Он раздавался отовсюду. Казалось, будто он заставляет вибрировать череп.
Черт, я же не пил! Почему так паскудно? А впрочем… какая разница?
Какого дьявола мне в голову лезут мысли о каком-то всемогущем существе, в памяти которого мы все существуем? О пульте управления вселенной, которым люди могли овладеть, но не овладели. Вместо этого он овладел нами.
Я взял инъекционный пистолет с приборной панели и сделал себе укол. Спустя мгновенье боль развеялась.
Так, а теперь — за дело. Достали своей байкой про пришельцев.
Я откинулся в штурманском кресле своей космической яхты, посмотрел на обзорный экран, где едва заметно мерцали звезды, зевнул, включил компьютер и начал изучать газетные заголовки.
«Дьявол уничтожает транспортное судно "Трансгалактики"».
«Неизвестное существо атакует корабли в районе червоточины Максвелла!»
«Планета Бейкера обитаема? Институт космических исследований ответов не дает».
Проза. Фантастика. Русуберг Татьяна. 257ой или Welcome to Hell

 
— Вервольф, я Ведьма. В жилом отсеке чисто.
— Понял тебя, Ведьма.
— Верфольф, Упырь на месте. В камбузе все тихо, даже тараканов нет.
— Понял, Упырь. Эфир не засоряем.
— Есть не засорять…
— Верфольф, я Шайтан. У меня пока чисто. Двигаюсь к командному отсеку.
— Понял, Шайтан, продолжай движение.
Щиток шлема потеет. Чего, он, мать его, потеет? Жизнефункции на экран. Так, пульс в норме, гипервентиляции нет. Значит, техподдержка напортачила. Ладно, вот вернемся, я им покажу, как палец из задницы вынуть и куда его приложить… А я уж было на нервишки начал пенять. Оно и понятно: первый раз на «решке» в качестве ведущего. На мне — ответственность за группу Хелл и за выполнение задачи. Но разве я не этого хотел, разве не к этому стремился все три гребаных года в академии?!
— Орк, это Вервольф. Как у тебя? Обозначься.
— Верфольф, я в служебном. Иду к топливному. Все чисто.
— Вервольф, я Баньши. Массозаборник в норме. Вижу Орка.
— Орк, Баньши, понял вас.
Нет, с такими ребятами работать одно удовольствие! Мы вместе прошли самый жесткий отбор, те восемьдесят процентов, что обычно отсеивает академия, уже давно отправились домой к маме и папе. Те, кто остался, понимает друг друга с полуслова, с полувзгляда… Так что задачу мы выполним, причем в рекордный срок. Цель-то простенькая: найдено пропавшее карго-судно типа Ганимед, стратегический груз, экипаж не выходит на связь… Утрем нос этим соплякам из Альфы и Чарли. На сколько они нас опережают в командном зачете? На десять очков?
Эх, темнотища, а то бы поднял на хрен щиток. Но без инфракрасного тут, как в жопе у Шайтана. Черный он, Шайтан-то, как есть негр. Только на негра не отзывается, а в зубы бьет. Так, в кают-компании тишь да гладь. Такой порядок, тошно даже. Что там дальше по плану? Чертеж на экран.
— Верфольф, это Гремлин и Сайко. Мы в блоке аварийного спасения. Видим гипотермические камеры.
— Понял, Гремлин, Сайко. Проверьте камеры. Аккуратненько.
Хорошо бы, если бы экипаж был там. Тогда, считай, мы готовы. Проверить системы жизнеобеспечения. Начать вывод из анабиоза. Начать эвакуацию. Процесс по схеме. Но навряд ли все будет так гладко. В «решке» никогда не бывает гладко. Какую же засаду нам на этот раз приготовил лейтенант Вий?
— Всем, это Вервольф. Не расслабляться. Иду вниз, в грузовой трюм. Морлок, ты там где?
— В навигационном. Провожу проверку систем. Вижу Шайтана.
— Понял. На хрен приборы, ты не пилот. Давай на твиндек.
— Системы работают, Вервольф. Напряжение есть. Жизнеобеспечение в норме. Только освещение накрылось, даже аварийка. Тебе не кажется это странным?
— Морлок, если кажется, креститься надо. Дуй на твиндек. Шайтан, за тобой рубка.
— Морлок понял.
— Шайтан понял.
Знал я, нутром чуял, что наберусь с этим Морлоком хлопот! Его к нам сунули неделю назад, из расформированной группы «Крыло». У них там на последней «решке» троих выбило, и группу пополнять уже не стали. Ну, что путного можно ожидать от бывшего Луня?!
Лифт. Так, дохляк, заклинило. Ищем лестницу. Опа! Вот она, голубушка. Не нравится мне все это. А мы «змеем» ее. Щиток, собака, как в тумане. Движение внизу!
— Всем, это Верфольф. Движение на уровне — 1.
— Упырь понял. Я ближе всего к тебе. Поддержка нужна?
— Источник неорганический. Возможно, бот. Я проверю. Сам.
— Понял.
Лезу вниз. Потихонечку, полегонечку… «Серпент» изгибает дуло, вынюхивает цель. Потому и зовем его нежно «змеем»… Мать твою! Если б не роса на щитке, меня бы ослепило к ядреной бабушке. А всего-то мигает светлячок… Бот. Точно, бот-грузчик. Чего он тут мотается? Щас мы его успокоим.
— Вервольф на уровне — 1. Тут бот, будь он неладен. Я его пацифицирую.
— Орк понял.
— Баньши поняла.
— Вервольф, это Морлок. Сайко и Гремлин молчат.
— Что значит «молчат»?
— Не отвечают на вызов.
А тебе-то чего от них понадобилось, Лунь недобитый, в восемьдесят процентов по ошибке не записанный?
— Морлок, проверь интерком.
— Уже. Функция сто.
— Понял.
Хрен моржовый, я понял. Вот парням навешаю! Кого они там нашли, Мисс Вселенной 2...48 без бикини?!
— Гремлин, Сайко ответьте Вервольфу. Что там у вас?
Тишина шуршит в наушниках. На трехмерной карте две точки… Нет, две зеленые и четыре синих! Экипаж в полном составе, выходит из анабиоза. Правда, что ли, Мисс Вселенная?
— Гремлин, Сайко ответьте Вервольфу, мать вашу!
Тишина. Смотрю на лестницу. Нет, Морлок ближе к ним. Только не этот недоумок! Тогда Шайтан. И Упырь. Тишина…
— Вервольф, Сайко тут.
Ёклмн трассирующими! Вот теперь стеклышко точно из-за жизнедеятельности потеет — у меня аж за шиворот течет. Щекотно, блин!
— Где Гремлин?! Почему молчите?!
— Я Гремлин, Вервольф. Экипаж найден в полном здравии. Не слышали вас, помехи на линии.
— Понял, Сайко, Гремлин. Закончим осмотр корыта, и к вам.
Техподдержку лично приволоку под добрые очи Вия. Чуть всю операцию нам не завалили, хомяки клонированные! Теперь быстро смотаться, груз проверить и — наверх.
— If you wanna fuck the sky,
You may teach your penis fly.
Это что еще за?..
— Вервольф на связи. Кто гадит в эфире?
— Верфольф, Ведьма вызывает. Вижу свет.
Какой тут свет? Или аварийка таки заработала?
— Ведьма, обрисуй ситуацию.
Надо проверить груз, это часть задачи. Вот в грузовом коридоре, по-прежнему, как в прямой кишке, ни лучика. Только ящиков каких-то навалено — наверное, бот постарался.
— Я вижу этот свет,
Неуловимо-тонкий,
Материю любви и сущность бытия,
И он то есть, то нет,
Струится лучик ломкий,
Тот хрупкий мост, где только Он и я.
И это Ленка?! Она же лирику не переваривает!
— Вервольф, я Шайтан. Иду к Ведьме.
— Вервольф понял. Даю добро.
Молодец, Шайтан. Умница, хоть и в темноте не отсвечивает. Заглянем-ка за этот контейнер, «змей». Ничего. Вот и шлюз, за ним грузовой трюм.
— Вервольф, я Морлок. Прошу разрешения отключить интерком и перейти на автономный режим.
Нет, предчувствия меня не обманули. Ну, и что этот… пернатый теперь удумал?
— Вервольф не понял. Аргументируй запрос.
— Подозрение на атаку делирианцев. Это ловушка, Вервольф. Запроси статус у состава и прикажи перейти на автономный…
— Ты теперь ведущий, Морлок? Тогда у тебя, и, правда, бред. Запрос отклонен. Работай по схеме.
Тишина. Шлюз не открывается. Гидравлика, что ли, полетела? Или питание?
— Морлок, подтверди прием.
Тишина, только дышит эфир.
— Вервольф, это Склеп, — ага, центр прорезался. — Морлок отключил коммуникатор и телеметрию.
— Понял.
Все, парень подписал себе приговор. Прямое неповиновение приказу! Этот сын хромой козы вылетит из десанта со скоростью в десять варп. Почему мне от этого не легче?
— Верфольф всем. Морлок перешел на автономный режим. Связи с ним нет. Всем, доложить статус.
Тишина.
— Вервольф, я Сайко. У нас пять красных объектов. Двое заходят справа, остальные пока далеко. Жду команду на поражение.
— И вырвав из души остатки зла и тлена,
Я вижу свет — я в этот свет войду.
Характерные хлопки. «Запомните этот звук», — говорил Вий. Серпент. Кто слышал его в работе один раз, уже не ошибется. Но вот у меня на экране только зеленые точки и синие.
— Сайко, это Вервольф. Красных объектов нет. Повтори, как понял?
— Не понял, Вервольф. Один красный движется прямо на тебя, направление четверть шестого.
Где? Где же ты, сволочь?! За контейнером? На щитке только зеленая мгла. А что серпент? Да, вот! Органический объект! Хлоп — и нету его. Близко подкрался, б…
— Один готов, Сайко. Как у тебя? Сайко?.. Серега, слышишь меня?!
Ладно, глянем, что там за леща газированого «змей» положил. Надо было бы станнером, конечно, по-аккуратному, но уже времени не хватало… Щиток гребаный, как марлей, затянуло. Все, снимаю на хрен. Мне надо видеть, надо… А-а-а! Ленка! Леночка… Я вижу свет…
 
Первое, что бросилось в глаза, когда я вывалился из кокона симулятора ВБП, была Ведьма. Она сидела у стеночки под серым казенным пледом и пожирала меня ненавидящим взглядом. Я ее не винил. Виртуальное Боевое Пространство коконы нового поколения создают — дай боже: укус серпента чувствуется, как удар электрошоком. Ничего приятного. В первый раз я с непривычки даже обоссался. Вот смеху ребятам было. Но теперь мне не смешно, совсем не смешно…
Соседний симулятор с тихим шипением раскрылся. Эта гнида, Морлок, выполз оттуда на четвереньках без всяких зазрений совести. Он, что, думал, я не запомнил его глазастую морду, когда он меня, своего ведущего, из станнера мочил?! На подгибающихся ногах подковылял к гаду, благо тому тоже было худо, на полу его так и корчило. Схватил за горло:
— Что, сволочь, саботировать группу решил?! Мол, я не прорвусь, никто не прорвется? Ты там всех положил, а, с… ка? Всех?!
— Я должен был запустить аннигиляцию, лидер… — хрипит, глаза закатываются, а хрипит. — Корабль был заражен. Делирианцы…
Тут я не выдержал и вмазал ему на память. Он так кровью и захлебнулся. Делирианцы, как же! Кто их видел-то?! Зато вот я гада у плазменного инжектора своими глазами видел!
Вокруг начали открываться оставшиеся коконы. Медики ходили вокруг, проверяли состояние. Все-таки ребят даже не на атомы растерло, на нейтрино. Тени на стене, блин, даже не осталось, потому что не осталось и самих стен. На собственной шкуре я чувствовал, что такая кончина с нервной системой делает. Гремлина из симулятора тащили двое: незнакомый медик и Орк. Кореец у нас в группе самый щупленький, вот ему и досталось. За Гремлина я Морлока отдельно пнул, но тут меня Зомби, наш сардж, взял под ручку и заорал в ухо, будто я был контуженным:
— Вервольф, к Вию с докладом! Немедленно!
Я выхватил у хиляка из медперсонала термокружку с «добрым утром» — пойло еще то, зато в себя после сеанса «решки» приводит за пять минут — и попер наверх. Даже из «пижамы» вылезать не стал. Раз немедленно, так немедленно. Под анатомическим вирткостюмом каждая мышца просвечивает, но я не стеснительный — пусть Вий мучается. Одного я не учел. Коридор, ведущий к «Склепу», был пустынным, но не совсем. Мне навстречу радостно валила к лифту группа Чарли, почти полностью состоявшая из девчонок. Они были следующими на «решку» и, видать, уже прослышали о нашем провале. Я лучезарно улыбнулся ведущей Габриэле всеми тридцатью двумя зубами. Обычно мой оскал сражал слабый пол наповал, но девчонки смотрели ниже.
— Эй, волчонок, уже не терпится снова в бой?
Прикрываться было поздно. Ну, забыл я о побочном последствии «доброго утра», да и не всегда оно, последствие то есть, вставало на повестку дня. Но именно сегодня эта повестка была особенно напряженной.
— Да не будет никакого боя, — хихикали тем временем наглые «чарли». — Вий его наверняка спишет, вместе со всей командой неудачников!
— А то приходи после отбоя, мы тебя утешим.
Тут уж я не выдержал:
— Go to hell!
Это не просто ругательство, а боевой клич нашей группы. Хотя, судя по обстоятельствам, скоро к черту на кулички пошлют именно меня. Постучался в кабинет Йовича: так лейтенанта на самом деле зовут — Виктор Ильич Йович. Но Вием его не только за инициалы прозвали. Любит, нечистая сила, в гляделки играть.
Вот и теперь ответил на мое приветствие по уставу и уставился буркалами своими из-под обвисших век, гипнотизирует. Я стою, не дышу, не моргаю. Вся заготовленная на пути в лифте речь у меня улетучилась — спасибо девочкам «чарли». Помню только: надо держать каменную морду и ждать — Вий сам разговориться. Так оно и случилось:
— Двенадцать минут! Двенадцать минут и тридцать две секунды! Вот сколько понадобилось, чтобы уничтожить Хелл.
Голос у лея совсем не командный — хрипатый такой, сорванный. Это Зомби орет как оглашенный: сержанту по званию положено. А Вий сипит, нагнетает обстановку. Как будто у меня и так уже сердце не упало в желудок, ну, и все остальное…
— Как объясните случившееся, ведущий Вервольф?
Эх, объяснил бы я тебе, дорогой, но я сама политкорректность.
— В группе ненадежный элемент, сэр. Кадет Морлок переведен к нам из расформированного «Крыла» всего неделю назад, но уже показал себя как асоциальный тип. На реалити-тренинге отказался повиноваться прямому приказу. Отключил интерком и связь со «Склепом». Напал на своего командира и, предположительно, нескольких товарищей. Уничтожил объект, чем окончательно саботировал выполнение боевой задачи. Сэр.
Вий прикрыл веки, кивает. Плохой знак.
— Какова будет Ваша рекомендация, ведущий?
— Отчислить кадета Морлока из Академии, сэр.
— Угу. Угу-угу.
Ё моё, ну, чего ты разгукался, как филин? Йович пошел к письменному столу, пробежал пальцами по панели. В воздухе повисла голограмма «решки», изображение раскололось надвое. Так, вот моя собственная рожа за вспотевшим щитком. Вот Морлок — бледненький, зрачки по полтиннику. Обкурился, что ли? «Вервольф, я Морлок. Прошу разрешения отключить интерком и перейти на автономный режим...» Да я склерозом пока не страдаю, чего запись-то зря гонять?
— Почему не среагировали на подозрение рядового Морлока о делирианцах, ведущий? — нацелился на меня веками Вий.
— Подозрение было ничем не обосновано, сэр, — жму плечами, изображаю невинность. — К тому же в сложившейся обстановке…
— В сложившейся обстановке, — прищурился лейтенант. — Скажите-ка мне, Верфольф, почему вы все еще тут и общаетесь со мной на профессиональную тему, вместо того чтобы паковать свои подштанники?
Я сглотнул. Глянул на экран. Нет! Твою срать! Не может этого быть, просто не может… Вот Гремлин и Упырь палят друг в друга. Шайтан бормочет о том, что хочет оттрахать небо. Баньши сама лезет в гипотермичку. «Экипаж», вооружившись нашими же станнерами, шарится за Морлоком по темным коридорам. Да, тяжело признаваться в том, что у тебя вместо мозгов тормозная жидкость.
— Это, действительно, была… — облизнул губы языком, все пересохло, — симуляция атаки делирианцев?
— Как по учебнику, — Вий, чмо, в первый раз за весь разговор растянул губы в улыбке. — Главу назвать?
Трясу головой. Спасибо, не надо, мне и так погано. Тем более, учебник этот мы еще на первом курсе читали… То есть, вот Лунь пернатый, явно, читал…
— Благодря действиям кадета Морлока, боевая задача — настоящая боевая задача: не допустить вторжения делирианцев — выполнена. Группа «Хелл» будет по-прежнему обременять Академию своим присутствием… По крайней мере, до следующего тренинга, — Вий отвернулся от моего убитого вида и снова заковырялся у себя на столе. Голограмма сменилась таблицей командных зачетов.
— Из-за того же Морлока группа была уничтожена, причем в полном составе. За провал снимаю у Хелла сто очков.
Перед моими неверящими глазами зеленая строчка с названием нашей восьмерки спустилась с третьей на предпоследнюю позицию. Полный унитаз! Но это было еще не все.
Командный зачет сменился по мановению Вия таблицей индивидуальных.
— Кадет Морлок за проявленные аналитические способности и решительные действия в критической ситуации награждается десятью очками.
Вупти! Имя крылатого хорька подпрыгнуло на пару строчек вверх и замигало на одном уровне с моим. Тут меня перелило через край:
— Какие решительные действия, сэр?! Это своих-то мочить?!
— А Вы оставили парню выбор? — Вий глазищи распахнул и стал морозить меня взглядом. — Вы же слышали: по крайней мере, двое Ваших подчиненных невменяемы. Где же Ваши выводы?
Ну вот, теперь я у него крайний.
— После происшедшего я очень сомневаюсь, Вервольф, что назначение Вас ведущим группы было правильным решением.
Все, приехали. Долго же ты, братец, проходил в лидерах. Целую неделю, двенадцать минут и … сколько там секунд? Вот говно!
— Мне стоит сомневаться?
— Никак не стоит, сэр! — стою навытяжку, ем паразита глазами.
— Тогда докажите, что можете держать ситуацию и подчиненных под контролем. Поднимите уровень интерн-коммуникации в группе. Интегрируйте Морлока. Думаете, справитесь?
— Так точно, сэр! Справлюсь. Только… Кадет Морлок — замкнутый индивидуалист, интеграция э-э… потребует решительных методов.
Вий прищурился на меня довольно, а сам стоит так, чтобы собственный позор на доске почета-зачета глаза мне колол:
— Ну, вы же пока еще ведущий, Вервольф, вам и определять методы.
Не веря своему счастью, осторожненько спрашиваю:
— А что, если Морлок, хм… не выдержит давления?
Тут лей, вообще, стал похож на удава, чувствующего тяжесть кролика в желудке:
— Кадет существует только как часть группы. Слабое звено рвется, и его заменяют. Помните об этом, Верфольф. В академии незаменимых нет.
Ощущения у меня от этой фразочки были, как от коктейля Млечный Путь: холодные по бокам с горячей спиралью в центре. Интуиция подсказывала, что Морлок где-то когда-то нагадил в лейтенантовы щи, и теперь Вий пытается прищучить хорька моими руками. С другой стороны, и мой завтрак крылатый успел основательно подпортить. Так что, в принципе, я с большим удовольствием выступлю в роли Виевой соковыжималки… Вот только слова про незаменимых мне не понравились, ой, как не понравились. Даже волоски на спине встали дыбом, будто против шерсти погладили. Но стою, улыбаюсь, мол, у нас полное взаимопонимание.
— Соберите группу в десять пятнадцать в аудитории 3428. Будет разбор полетов. Свободны.
Так и вышел я от Вия с улыбочкой, завязшей в зубах, и горячей спиралью внутри. Даже про халтуру техподдержки забыл. Посмотрим, из чего Морлок сделан.
 
А Морлок, видно, почуял неладное. Остаток дня хорек, по возможности, прятался по углам. Уже после ужина Сайко обнаружил его в спортзале, что было очень удачно: парень качался там один одинешенек. Когда группа Хелл появилась в дверях в полном составе, штангу Морлок не бросил, надо отдать ему должное. Ну, окружили мы его. Он по лицам ребят видит, что они готовы, но бровью не ведет. А группу и уговаривать особо не пришлось: им таблица зачетов уже все сказала. Только Ведьма поартачилась: она, мол, за справедливость. «За справедливость — мы, — говорю. — А ты — за смазливую мордаху». Хотя после того, что мы с ним сделаем, Морлок нравиться девчонкам надолго перестанет…
Наконец, не выдержал крылатый, вскочил на ноги. Глазки сверкают, по взгляду вижу: без драки не дастся. Вот так бы и размазал эту ухмылочку по его морде и татуировку в виде крыла вдавил в бритый череп! Ну, я к нему подошел и говорю:
— Давай, вмажь мне, сволочь. Ударь старшего по званию. Тогда тебя уже завтра тут не будет.
Молчит, взглядом меня сверлит. Глаза у него серые такие, прозрачные, как вода.
— Твоя учеба в академии все равно закончена. Выскочки, которые на спинах товарищей в рай въезжают, Хеллу не нужны. Лучше ты сам, прямо сейчас, документы заберешь и домой отправишься. Потому что иначе мы тебя отправим, срочным карго. В такой упаковке, что мама родная тебя не узнает.
Тут у Морлока зенки вообще белые стали. Думал, он на меня бросится. Но нет, кулаки только сжал, набычился:
— А как насчет на спине товарища «решку» сдать?
— Слыхали, ребята? — говорю. — У нас тут герой, спаситель человечества.
— Ты нам не товарищ! — это Шайтан. Сказал, как отрезал.
— Короче, — показываю на дверь, — выход там. Это твой последний шанс. Если после отбоя в блок Эйч припрешься — пеняй на себя.
Смотрю, глазки у Морлока забегали. Понял серьезность ситуации, гад, печенью понял. Шайтан с Орком расступились, он мимо них протопал.
— Думаешь, настучит? — забеспокоилась Баньши.
— Кому? — усмехнулся я. — Вию?
— А если кому повыше? — вот Гремлин всегда соломки подложит, подстраховщик.
— Да хоть майору Симонсону. Кто ему поверит?
Гремлин только молча ткнул в потолок, где подмигивала зеленым камера наблюдения. Я также молча ткнул за спину, где стереоустановка как раз орала «Звездную пыль». Хрен начальство что на записи разберет.
— Спорим на пиво, что Морлок подожмет хвост? — предложил Упырь.
Что ж, почему бы не смочить удовольствие?
— Принимаю. Если крылатый притащится в казарму, ты ставишь всем.
 
Никто так не «радовался» появлению Морлока в блоке Эйч, как Упырь: еще бы, Робин вечно был на мели, а тут ему на всю группу раскошеливаться. После отбоя лежали, как договорились, час. Тянули время, давили на психику, прислушивались. Крылатый делал вид, что спит: имитировал ровное дыхание. Ровно в 23.00 я встал, врубил свет и как заору прямо у хорька над ухом:
— Подъем, кадет! Смирно!
Он так с койки и скатился, выпрямился:
— Я не заберу документы. Хоть что делайте.
— Это мы посмотрим.
Ребята не спешили — в спальном блоке видеокамер нет. Подождали, пока подойдут со своей половины девчонки. Морлок стоял, вытянувшись, таращился в воздух над моим плечом, будто надеялся, что оттуда спасение придет. Мне его жалко на мгновение стало, ей-богу: тощенький, в гусиной коже, то ли со страху, то ли от того, что у нас по ночам температуру снижают до физиологических семнадцати градусов.
— Еще не поздно, — говорю. — Обещай, что утром твоего духу здесь не будет.
А он мне:
— Go to hell!
Ну, меня и заклинило. Он с первого удара лег.
— Стоять! — ору. — Смирно!
Крылатый поднялся. Выпрямился. Глаза аж белые, но на меня не смотрит, не мигает.
— Он ваш, — говорю ребятам.
У нас в академии плоская структура групп. Демократическое управление. Решение о том, как быть с Морлоком, принимали сообща, били его тоже вместе. Работали молча, сосредоточенно, по корпусу, чтоб следов на виду не было. Уступали друг другу место: договор был, что каждый должен приложить хорька хоть один раз. Крылатый сгибался, кряхтел, падал на колени, но выпрямлялся снова. И снова. И снова. Стоит, трясется, по подбородку мазнуло красным — видно, губу прокусил. Но рот кривится в улыбочке. Ему, что, начинает это нравится? Приголубливаю гада прямо в печень. Нет, не железная она у него. Добавляю еще, пока он корчится на полу. Ага, вот теперь проняло Морлока. Глазки закатились, веки с длинными ресницами трепещут, изо рта — пена. А я ласково так над ним, как ангел из ада:
— Скажи, что сдаешься. И все кончится. Прямо сейчас.
У него взгляд стал чуть осмысленным. Смотрю, руку от живота отцепил и вверх тянет. С поднятым средним пальцем. У меня аж зубы свело:
— Ну, все, чмо. Ты сам напросился. Шайтан, тащи скотч!
Руки мы замотали контейнерной лентой, рот ею же от греха заклеили. Когда отдирать будут — бесплатное бритье. Тут Ведьма мне шепчет:
— Может, не надо, а?
— Почему? Ты что, путь не расчистила?
— Что ты! — отводит глаза. — Я камеры перевела на циркулярный режим и тепловые датчики в коридорах заглушила, как договаривались. Только…
— У тебя что, с этим?.. — показываю взглядом на крылатого. Он на меня пялится черными глазами, жилка на виске, там, где татуировка, пульсирует, щас кожу прорвет. Ребята глазеют на Ведьму. Она вспыхнула вся, к Морлоку порхнула и как засветит ему пяткой в челюсть. Тот потух, как свечка.
 
Вначале план был — запереть крылатого в холодильнике. Но там всего плюс пять. К тому времени, как мы гада туда приволокли, Морлок прочухался, и по глазам его я понял, что оставь мы его тут, всю ночь нам без толку кувыркаться.
— В морозильник его, — говорю. Ребята без дальнейших слов все поняли. Быстренько отбуксировали нашу мумию к свиным тушам и на крюк за руки подвесили. У всех изо рта пар валит, ну, кроме Морлока, у того — из носа. Красота. Баньши подошла и футболочку на крылатом как рванет — и пополам. Моя девочка. Орк притащил шланг, которым холодильник моют, проявил инициативу.
— Что-то ты у нас запылился, — вот какой, б..., заботливый.
Морлок забился под струей, зафыркал. Что, не нравится, гад, холодная водичка? Смотрю, Ведьма стоит напряженная, как струнка, но не говорит ничего, только глаза переводит с крылатого на меня и обратно. Ну, я Орку кран завернул, подошел к Морлоку и скотч со рта сорвал:
— Что, — говорю. — Домой хочется, в тепленькую постельку?
Молчит, сволочь. Ну, молчи-молчи. Посмотрим, как ты у нас через полчаса запоешь. Положил сендер ему под ноги:
— Когда захочется, нажмешь. У меня бипер в кармане.
Уходя, мы свет за собой погасили. Только коробочка сендера в темноте мигать осталась — найдет, не ошибется. Пока назад шли, передо мной все глаза крылатого стояли: как он мне вслед смотрел — прозрачные и презрительные. Но ничего, я еще увижу в них страх, увижу…
— Спорим, он час продержится? — забежал вперед Упырь. Пиво назад отыграть хочет.
— Полчаса максимум. Ты еще захрапеть не успеешь.
— Да я, вообще, не храплю…
 
Через полчаса бипер молчал. Молчал и через час. Спать я не мог: в голову лезло все, что я когда-то читал по гипотермии. Может, у него уже третья степень? Сознание тогда мутится. Или, может, сендер накрылся? Мы батарею в нем проверяли? Не помню. Ведьма его притащила, она знает, но спрашивать ее?! Да я, скорее, язык себе откушу. Может, пойти проверить, как он там? Девайс, не Морлок.
Выскользнул из спального блока, как тень, шмыгнул по коридору, вот и кухня, дверь холодильника… В морозилке свет ярко-голубой, как в морге. Туши висят рядками. Вот и крюк, где крылатый… был. Крюк есть, хорька на нем нет! Я глазами по сторонам — шмыг-шмыг. Слышу — сзади босые ноги шлепают. Обернулся — он. Бледно-синий, иней в глазах, пальцы в пятнах меня за горло — цап!
Проснулся я с диким воплем. Вашу срать, приснится же такое! Народ с коек повскакал, кто-то сунул мне часы под нос. Электронные цифры у меня перед глазами расплылись в зеленую муть, снова сошлись. 04:23! Бипер молчит.
— Что делать будем, командир? Подъем скоро.
— Пойдем, посмотрим, что от крылатого осталось, — пытаюсь, чтоб голос звучал беспечно. — Орк, Шайтан, со мной.
В морозильнике я решил, что сон мой был вещим. Крюк есть, хорька на нем — нет. Вообще ничего нет. Ни сендера, ни скотча, ни обрывков одежды. Только потеки заиндевевшего льда на полу — там, где вода к стоку бежала.
— Эй, Вервольф, что-то я не понял…
— Стой, где стоишь! — но поздно уже. Орк своими лапищами протоптался по следам. Их две пары было — от босых ног и от ботинок стандартного комплекта, навскидку — тридцать восьмого размера. Так, а это уже мятеж на корабле!
По коридору обратно я рвал так, будто у меня выросли крылья. Сразу влетел к девчонкам. Ведьма скрючилась под одеялом, типа спит.
— Ты что, — ору, — дрянь, тут выделываешь?!
Она глазами испуганно захлопала на меня, на ребят, которые в проходе столпились. А я дальше жму:
— Где он?
Ленка по лицу моему поняла, что я знаю. Сникла вся, чуть не плачет:
— В медчасти. У меня там подружка работает. Она никому не скажет.
— Когда? Как ты могла?! — это мы с Упырем одновременно спросили.
— А как ты мог?! — у Ведьмы слезы в глазах блестят, радужки стали зелеными-презелеными. — Как ты мог заснуть, когда Меллвил там…
— Ах, значит, уже Мелвилл!
— Да он чуть не умер! Надя сказала, еще немного, и у него бы остановка сердца…
В блоке Эйч стало очень тихо, только Ленка всхлипывала.
— Придурок сам виноват! — отрезал я. Еще не хватало, чтобы группа начала сомневаться. — Ему всего-то и надо было — нажать на кнопку.
— Ты ничего не понимаешь! — блеснула глазами Ведьма и закусила дрожащую губу. — Он такой же упрямый, как и ты! Поклялся десантником стать, своей семьей поклялся…
Тут я кулак ей под нос сопливый сунул:
— Ты меня с этим дерьмом не сравнивай!
Обернулся назад. Ребята переминаются с ноги на ногу, глаза круглые у всех, Баньши сама себя обнимает.
— Всем спать.
— Но, Вервольф… — подал было голос Сайко.
— Вы же слышали? Эта, как ее… Надя никому ничего не скажет. Ну, может, простуда у парня, с кем не бывает. Завтра мы Морлока проведаем. А сейчас — спать!
 
Остаток ночи глаз я не сомкнул. Думал. Наверное, Ведьма сглазила. После ксенологии зажал Ленку в угол. Она аж вся напряглась, типа, живой не дамся. А я ласково так:
— Чего ты там про семью Морлока ночью трепалась?
— Ничего я не трепалась! Если интересно — у него самого спроси!
— А я и спрошу. Только мне хочется сначала твою версию услышать.
Ну, Ведьма, конечно, еще поломалась. Сначала она вообще ничего не знала, потом знала, но сказать не имела права, мол, личное это дело.
— Знаю я, — говорю, — Какое личное. Я файл его видел. Сынуля богатеньких родителей, которого папочка пропихнул в академию, и теперь хорьку стыдно домой возвращаться…
Тут Ведьма вся вспыхнула, руки в боки, челка на глаза:
— Да класть я хотела на то, что ты там в файле видел! Родители и сестра Мелвилла погибли на Миранде-8! — тут она поняла, что проговорилась, захлопнула рот, нахмурилась. Глазами по сторонам стрельнула и понизила голос: — Его дядя в 12 лет усыновил. Разве парень виноват, что приемный отец сделал деньги на зеленой энергии? Морлок, кстати, и в академию поступил против дядиной воли. Он за смерть родителей поклялся отомстить. А ты!.. — Ленка махнула рукой и зашагала прочь по коридору, презрительно покачивая бедрами.
Ндя. Миранда-8 — это, случайно, не та планета, которая подверглась оккупации делирианцев?
К визиту в медпункт я подготовился. В учебнике о делирианцах было всего полторы страницы, но кое-что полезное удалось выудить и оттуда. Десять лет назад чужие молниеносно захватили колонию людей на уютной планетке земного типа. Космический флот в течение первого года оккупации предпринимал безуспешные попытки отбить Миранду, но после массивных потерь на нее просто наложили карантин. Развить успех делирианцы, к счастью, не пытались. На пятый год военными был перехвачен кодированный сигнал, оказавшийся сообщением партизан с Миранды-8. В сотрудничестве с подпольщиками флот провел успешную атаку и освободил планету почти так же стремительно, как люди потеряли ее. Шокирующей новостью оказалось, что из колонии, насчитывавшей полмиллиона человек, выжило не более пары сотен. Сами захватчики испарились без следа.
Название «делирианцы» изобрели пережившие вторжение, от которых и были получены все известные сведения о пришельцах, к несчаcтью, очень противоречивые. Было ясно одно: атака начиналась с того, что люди начинали бредить, становились невменяемыми и совершали неадекватные поступки. Некоторые убивали себе подобных, другие кончали жизнь самоубийством. Эффект делириума, или попросту бреда, подавлявшего сознание, вроде как вызывался ЭМИ, передаваемым через бытовые источники: радио, плазмоэкраны, коммуникаторы, даже компьютеры. Некоторые ученые предполагали, что чужие — это существа импульсной природы, что-то вроде торсионных полей, входящих в спектр электромагнитного излучения. Но это была только ничем не подтвержденная теория…
Чувствуя себя страшно умным от всей этой информации, я отправился навестить больного.
— Как самочувствие? — вежливо начал я беседу. Крылатый, укутанный одеялом по самый подбородок, выглядел бледно. Покосился в мою сторону и снова уставился в потолок:
— А шприц где?
— Какой шприц? — вопрос несколько сбил меня с толку.
— Да я думал, ты пришел сделать мне смертельную инъекцию…
Во, блин, шутник!
— Не, это не сегодня, — говорю. — Скажи мне лучше, что у тебя с Вием?
— Горячая любовь и взаимопонимание.
Остряк, твою срать.
— Такая горячая, что Йович любыми средствами хочет от тебя избавиться?
— С чего ты взял?
Ага, удостоился-таки я полного внимания. Даже голову Морлок повернул, дабы лицезреть мою особу.
— Я скажу, с чего взял, если ты поведаешь, отчего Вий тебя так любит.
Крылатый созерцал меня мгновение, а потом снова стал потолком любоваться, будто там Секстинская, мать ее, Мадонна была нарисована:
— Это старая история, и она между нами. Тебе в нее лезть незачем.
Эх, знал бы ты, дорогой! Я в нее уже влез, причем по самое не могу.
— Эта история, случайно ли, не на Миранде-8 началась?
Молчит. В потолок глазеет, не мигает даже. Глазки пуговичные, как у бритого плюшевого мишки.
— Ндя. Думаешь, я сложить не смогу два и два? Вот кадет, у которого семья стала жертвой делирианцев, и который, ясен пень, живет и видит этих самых делирианцев в гробу в белых тапках… Выражаясь, конечно, метафизически…
— Метафорически, — поправил Морлок, но глаза на меня скосил.
— А вот доблестный лейтенант, просиживающий штаны на тихой должности с весьма средней зарплаткой, вместо того, чтобы, скажем, майорствовать где-нибудь в Солнечной системе…
Крылатый крыло свое над ухом навострил, но сам изображает полное безразличие.
— И вот наш лейтенант посылает нашего кадета на «решку» с задачей этих самых делирианцев обнаружить и уничтожить. И у нашего кадета капитально сносит крышу…
— Во-первых, это простое совпадение, — Морлок завозился под своим одеялом, одна рука высунулась наружу, запястье сине-красно-полосатое, как американский флаг, только звезд не хватает. — Во-вторых, крышу ни у кого не сносило. Я рванул антиматерию, когда вся группа уже была захвачена. Без «эшек» это — единственный способ предотвратить распространение атаки, накрыть весь рой. Ведь именно поэтому чужих так трудно уничтожить. Убей одного носителя — и захватчик чужого тела вливается обратно в рой, пока не найдет себе новое. Даже представить себе не могу, на сколько единиц он может делиться… Возможно, это величина стремящаяся к бесконечности…
Перехватив мой взгляд, крылатый заткнулся. Но поздно было.
— А вот про рой в учебнике ничего не было, — подытожил я. — И про «эшки». Это электронные бомбы, экспериментальное оружие? Интересно, откуда у тебя такие сведения?
Морлок прищурился недобро:
— Тебя что, Вий послал вынюхивать? Ты на него шестеришь? Тогда иди в «Склеп» и передай ему вот это. — Он сунул мне под нос уже знакомый кулак с вытянутым средним пальцем.
— С большим удовольствием, — фыркнул я. И тут же, без плавных переходов: — ты был на Миранде во время оккупации, так? Ты — один из 257 выживших.
Морлок направил свой средний палец на дверь:
— Прощай, Шерлок Холмс.
— До свидания, — поправил я, вставая со стула. — Тебя завтра выписывают.
Я был уже у выхода из палаты, когда в спину мне донеслось напряженное:
— Я не заберу документы, не рассчитывайте!
Полуобернувшись, я растянул губы в как можно более злобной ухмылке:
— А никто на это и не рассчитывает. Добро пожаловать в ад.
 
Вместо эпилога.
Удивительно, как много информации можно обнаружить на страницах желтой прессы пятилетней давности. Например, о скандале с сиротами — мирандцами, незаконно удерживаемыми секретными службами в карантине на базе «Лето». Об опытах над людьми. О Тео Мэйзе, «короле ветра» с Фионы, раскрывшем преступные нарушения. О его племяннике Мелвилле, существование которого пытался скрыть проект «Просперо», объявивший мальчика пропавшим без вести вместе с тысячами других колонистов Миранды-8. Имена работников проекта найти мне не удалось, зато вот начальник базы Лето, давший ему приют, по странной случайности был однофамильцем родного нашего Вия — майор Йович. Или, вернее будет, бывший майор?
Во всяком случае, до старшего лейтенанта он так и не дослужился. Говорю же, в группе у нас плоская структура власти. Демо, блин, кра-ти-я. А в академии незаменимых нет.
 
Проза. Фантастика. Руденко Евгений. Семь голов Келвера

Осень водит по листве багряными мазками. Яблоня, груша и шелковица стряхивают свои пышные убранства на серые изгибы пустынных улочек. По небу начинает разливаться предрассветное чириканье воробьёв. Из труб дожига вторичного биоматериала густо валит дым. Он тянется жёлтой лентой, укрывая квартал вонью сожженной органики. На ломанных прямоугольных домах, выполненных в стиле деконструктивизма, следы коррозии и биолизиса. Некогда блестящие хромом высокоэтажки потеряли лоск и превратились в опасный лабиринт с ржавеющим скелетом.
Я смотрю на трёхэтажный дом по улице Генома. Чего ждать от хозяев — не знаю, поэтому немного нервничаю, тереблю ручку информационного ящика. Ящик раскачивается, стукаясь о мою ногу чуть выше колена. Неприятно, но успокаивает. Весь этот регион кажется чужим и далёким. "Пятно Симбиониоса" — так говорят об этих трущобах в Биозене — фирме, где я числюсь переносчиком второго класса защиты. Благо, под твидовым пальто прячется пятизарядный "Подавитель", а за поясом брюк короткоствольная "Надежда". Оружие заряжено и снято с предохранителей.
Взбежав по лестнице, ставлю ящик на порог, одна рука ложится на спусковой крючок "Подавителя", а другой приветливо машу в сканер. Знаю, что на той стороне мои приготовления видны как на ладони, и, тем не менее, осторожничаю.
Дверь, сверкнув решёткой лазерных лучей, растворяется.
— Входите, — сторонясь, говорит мужчина в домашнем халате, в плисовых штанах… и с неприятным липким взглядом. Его аккуратный пробор на чёрных вымазанных гелем волосах, отдаёт плектрантусом. Лицо, слегка вытянутое книзу, напоминает о тех временах, когда люди покупали домашних животных, похожих на хозяев, и пестовали их, закармливая до смерти. Уставшая от охоты такса подошла бы хозяину дома лучше всего.
Я морщусь: с франтами дел не иметь! Никаких. Никогда. Но деньги не пахнут, а у таких денег — куры не клюют.
— Спасибо, господин Хаспар Фитч, — слегка киваю и, подхватив ящик, прохожу внутрь.
— Гаспер Фитч.
— Извините, Гаспер.
— Проходите в гостиную, присаживайтесь. Оружие можете оставить в прихожей.
— Не положено, — чеканю, глядя на пустые полки со специальными углублениями.
Гаспер пожимает плечами.
— Тогда просто проходите, нас ожидает долгий разговор.
В гостиной пара кожаных кресел и низенький диван, изогнутый как серп, толстый ковёр с короткими ворсинками и окна в медной окантовке; возле полок с ветхими корешками книг круглый столик с хрусталём в виде лебедей, прогоняющих уток с озера. В их толстых брюшках сатум — синтетический наркотик на основе трупного яда. У наркотика разный цвет из-за концентрации. Молочная белизна стен прикрыта двумя пёстрыми полотнами, изображающих странных тварей: безликие, шестилапые, со стёртыми лицами и с кожей, словно рыбьей чешуёй — они пугают и в то же время притягивают.
Сажусь в кресло и ставлю ящик рядом с собой. За второй год службы переносчиком я ещё не попадал в более неприятное место. Обстановка обычная — ничего выдающегося, но вот картины… Сам пишу в свободное от работы время и знаю, что в каждом пропорциональном теле должно быть семь голов — это первая заповедь художника. А тут, помимо жуткости тварей ещё и на заповедь наплевали.
— Итак, приступим, — говорит Гаспер, звеня хрусталём. — Будете? — И тянет щепотку сатума на мизинце. — Очень хороший, собственная выработка.
— Нет, спасибо, у нас не принято.
— Ах да, вы же из Биозена — лучшей фирмы по переносу инфы. "Доставляет всегда!" — так говорите?
— Именно так. В наш комплекс услуг входит сохранение информации, доставка её в полном объёме, в любую…
— Подождите, господин…
— Меня зовут Максим Келвер.
— Максим, расскажите лучше о себе.
— Не понял?.
— Как вы стали переносчиком? Сами согласились на операцию или основатели Симбиониса помогли?
Я щурюсь, как от яркого света, застываю на мгновение, фокусируясь на переносице Гаспера, а потом снова принимаю безразличное выражение, какое бывает, когда говорят о постороннем предмете, абсолютно тебя не касающемся.
— Граждане нашего города всегда процветают.
— Очень хорошо, значит, это был не ваш выбор.
— К чему вы клоните?
— Не мне вам объяснять последствия работы переносчиком… Через десять — пятнадцать лет у вас начнутся провалы в памяти, а через двадцать перестанете узнавать знакомых, семью…
— У меня нет семьи, господин Гаспер.
— Тем более с мозгами, как у младенца, вы её вряд ли заведёте.
Гаспер нюхает сатум. Его голова дёргается, спина выгибается дугой, а пальцы начинают быстро шевелиться, словно лапы паука, в сетях которого запуталась жертва.
— У меня нормальные мозги. Последние тесты показали коэффициент интеллекта равный ста тридцати девяти баллам, — говорю я и отвожу взгляд. Всегда презирал наркоманов.
— Это пока что, раньше ведь было больше?
— Сто шестьдесят три.
— Вы хотите это изменить, Максим?
Я задумываюсь. Что мне может предложить этот франт? Убить кого-нибудь? Скорее всего. Всем известно, что только переносчикам разрешено носить оружие для собственной защиты. Перенос информации опасное занятие, впрочем, как и перенос оружия. А может, что-нибудь другое?
— Да, я хотел бы это изменить, господин Гаспер. Но как?
— О, не думал, что мы так быстро поймём друг друга, она не ошиблась. Что вы знаете о Геноме и его проекте?
— Об идеальном городе?
— Именно.
Задумываюсь ненадолго вспоминая.
— Некогда группа учёных решила создать совершенное общество. Эту группу возглавил профессор Геном. Он, как и его коллеги, не был жителем нашей планеты, он прилетел из Солнечной системы на корабле "Странник". Неизвестно, было ли это его настоящее имя или псевдоним и где сейчас этот корабль, но Геному удалось создать такой город. Его жителям не надо было работать, потому что команда профессора синтезировала еду, одежду и прочие товары в лабораториях совершенно бесплатно...
— А дальше знаете, что случилось? — перебил Фитч.
— Кто-то из учёных проговорился и жители узнали о том, что и они, и город, и товары из одного и того же биоматериала, который профессор Геном называл органиком.
— Всё верно. Генома и команду учёных убили.
— Да, и жители покинули "идеальный город" навсегда, построив вокруг новые жилища.
— Но ушли не все.
Гаспер приближается, застывает, хватаясь рукой за подбородок, как будто у него вдруг заболели зубы, и садится в кресло. Вид у него менее самодовольный, чем перед приёмом сатума, движения резкие, обрывочные. Его руки порхают, выписывая причудливые формы, губы дрожат, а язык заплетается. Сатум заставляет чувствовать.
— Я тоже органик, — говорит он надорванным голосом. — Нас осталось немного и мы уже не бессмертны, какими были раньше, когда заправлял всем Геном. Сейчас, по прошествии более двухсот лет, мы умираем. Не все смогли отказаться от своих корней и переселиться в Симбионис, став симбионтами. Мы не смогли породниться с кремниевыми аборигенами. Нам это чуждо, мы хотим жить как прежде.
— Вы органик?! Двести лет… А "Пятно Симбиониса"?
— Бывший город Генома. Не знали? Да вы ещё совсем молоды… Сколько вам? Двадцать? Тридцать?
— Что вы от меня хотите?
— Я хочу, чтобы вы помогли нам. Есть одна информация, которая поможет замкнуть цикл, и мы сможем снова стать самодостаточными, но она у одной госпожи…
— У кого? — спрашиваю.
— У Алексис Инди.
— Это невозможно...
— Я знал, что вы так ответите, но цена будет тоже немаленькой. Вы станете свободным и независимым. Во-первых, я дам вам корабль "Странник", на котором вы сможете улететь куда угодно — галактика большая, а вы, уж поверьте — я знаю, где он. Во-вторых, помогу избавиться от следящего чипа, встроенного в вас, когда вы согласились стать симбионтом…
— Я не соглашался!
— Сейчас никто не знает: соглашался или не соглашался. Но я не закончил… И, в-третьих, вы получите полный расчёт Генома для собственного восстановления, а это— бесконечная жизнь!
Я поднимаюсь и медленно шагаю к окну. На улице темно. Неяркий голубоватый свет пульсирует возле двухэтажного дома с разбитым крыльцом. Предложение франта очень заманчивое, но Алексис Инди — одна из основоположников Симбиониса. Поговаривали, она даже была любовницей самого Генома… К ней нереально подобраться человеку моего статуса. Без шансов! Долго стою, ничего не говоря, раскачиваюсь с пятки на носок.
— Мне надо подумать, — наконец выдавливаю. — День.
Гаспер откидывается, кладя голову на спинку кресла, и вытягивает ноги. Протяжный стон, как стонет зверь, когда добыча, вильнув хвостом, убегает вдаль.
— У нас мало времени, она говорила…
— Кто она? — Нотки раздражения сыплются из меня, словно песок с ожившего бархана. — Что говорила?
— Сейчас это неважно. Когда решитесь, тогда всё и узнаете. Прощайте. Жду вас завтра.
Лазерные лучи входной двери медленно превращаются в дифракционную решётку. Мысли тяжёлыми цепями звенят в голове, не давая сосредоточиться. Кто такая "она" и почему этот разговор произошёл именно со мной, а не с более опытными коллегами? Почему? Что во мне особенного? Два года работы переносчиком — ничего выдающегося… А может, выставка моих картин в прошлом месяце как-то повлияла на выбор франта? Творчество человека, у которого в голове скрипят чужие байты, и который не помнит, что было десять лет назад… Хм, возможно, возможно… Но причём здесь картины, когда они никому не нужны кроме меня и Анны?
И что делать? Соглашаться?
 
***
 
У Анны Ройтес белоснежная шея, как лёд на вершинах гор западее Симбиониса. Она хрупкая и нежная. Она — само совершенство. Не все это понимают, но и не всем дано это понять. Далеко не всем.
Я размашисто рисую контуры будущего портрета. Графит короткими штрихами превращает белое в чёрное. Оживляет пустоту, заставляя её дышать полной грудью.
Обнажённая Ройтес лежит на софе едва прикрытая шёлковой простынёй. В руках у неё чёрный "Подавитель" — длинное ружьё с подствольным накопителем частиц, — отлично контрастирует с её кожей. Смертоносный тандем.
— И ты не согласился? — спрашивает Анна, глядя на меня сквозь паутину ресниц. Её зелёные глаза жмурятся, то сверкая язычком торшерного света, то растворяясь в полумраке.
— Пока нет, — рассеяно отвечаю, меряя вымазанными сажей пальцами расстояние на холсте.
— А согласишься?
Кусок графита замирает в воздухе.
— Это ты говорила обо мне с Фитчем?
— О чём ты?
— Он два раза повторил "она говорила"…
— Не знаю.
Её тело выгибается, и Анна соскальзывает с софы. "Подавитель" с громким стуком падает на пол. Она идёт, плавно ступая. Её шаги еле слышны, а тело излучает чистую энергию, которая завораживает, уносит прочь из реальности. Душно. Ночь, холодная осенняя ночь вдруг становится жаркой до невозможности. Пот слезами тающего ледника обжигает грудь. Как же она прекрасна! Рука Анны отталкивает недорисованный портрет. Тот валится на пол, разлетаясь на мелкие осколки.
— Извини, — говорит она.
Её губы пахнут виноградом.
 
***
 
Сочные груши гниют, источая запах забродившего мёда, который пропитал всю рощу. Из-за полысевших веток неуверенно выглядывает солнце. Его лучи пронзают рваные облака. Внизу, под плотным ковром тумана, в наспех вырытых траншеях, копошатся люди в военной форме. Кожаные коричневые шинели сливаются с вспенившейся глиной полигона. Вспышки лучевых ружей, истошные крики, суета.
Взрывная волна проходит совсем близко, разбрасывая остатки кремниевой породы. Хлопок и новая граната протоплазмы летит под ноги кремниевому великану. Вспышка с ядром из жидкого синего теста откалывает новые куски — великан качается, опасно кренясь вбок — того и гляди упадет. Я стою за прозрачной сверхпрочной оградой тренировочного полигона. Боекомплект на нуле.
— Как успехи? — подходя, спрашивает Анна. Её "Подавитель" раскалён, а на правом рукаве, где должны быть отличительные нашивки — четыре орла — грязь. Волосы собраны в тугой узел. — Всех истуканов завалил?
— Смеёшься, — улыбаюсь. — Ты посмотри на них внимательнее. Плотные, здоровые, как скалы на морском побережье… всего три манекена, а уже два отдела отстрелялось. Пятьдесят человек! Шутка ли…
— Сейчас не до шуток.
— Почему?
— Будет война. — Она на удивление спокойна.
— С кем? — продолжая улыбаться, спрашиваю.
— С кремниевыми.
— Но они же…
— Глупые?
— Ну да — истуканы.
— Кхм… на самом деле они используют нас, а не мы их.
Остывающая волна адреналина после учений начинает разгораться с новой силой. Разве?.. Но все эти чипы памяти насильственно встраиваемые каждому симбионту, такими же симбионтами…Это по указке кремниевых? Аня бы не стала так шутить. У неё четвёртый класс и она может быть в курсе того, о чём не знаю я. Но как же остальные жители? Они ведь ничего не подозревают!
Моё лицо застывает.
— Да не может быть!
— Может, — вздыхает Анна. — Ты многого не знаешь.
— Так расскажи.
— Ты примешь предложение Фитча?
— Ты о…
— Да, это я с ним говорила.
Я смотрю на Анну в замешательстве. Неужели она не понимает, что это опасно? Не только для меня, но и для неё, да и для всех людей, с которыми я когда-либо общался. Если я похищу данные из памяти Алексис Инди и это вскроется, то всех убьют.
— Я не...
— Почему?
— Пожить бы ещё хотелось.
Анна подходит вплотную, и раскалённый ствол её "Подавителя" упирается мне в плечо. Она молчит, разглядывая меня в упор. Мне неловко. На мгновение кажется, что глаза у Анны становятся влажными. Но это только кажется, потому что лицо у неё каменное, словно у кремниевого манекена.
— Я в тебе ошиблась, — говорит она и разворачивается, чтобы уйти.
Пытаюсь поймать Анну за руку, делая шаг вперёд, но она дёргает плечом, и мои пальцы сжимаются в кулак. Я не верю: так не бывает.
— Прощай. — Её слова бьют наотмашь. — И забудь.
Теряюсь и не знаю, что же сделать. Догнать и остановить? Попытаться удержать силой, убедить, доказать? Не знаю… Анна уже всё, по-моему, решила. Быстро и безвозвратно.
 
***
 
Дни проходят в беспросветной тоске: учения, пустой дом и снова учения. Анну видел несколько раз. Попытки поговорить пресекались на половине моего приветствия. Чувствую себя скверно. Шатаюсь вечерами по улицам, смотрю на праздных жителей. Все готовятся к зиме, только мы как дураки ползаем по полю на окраине Симбиониса. Слова Анны не подтвердились — кремниевые не стали на нас нападать. Переноску инфы временно отменил совет основателей, хотя, по большому счёту, я жалею, что именно сейчас нечем загрузить мозг. Я бы хотел больше не думать об Анне, вспоминать наши скоротечные вечера… Хочу этого, но трясусь над её портретами, которые остались мне, как напоминание о времени, когда всё было по-другому. Эти противоречия терзают, не дают спокойно спать. Живу, как вареный…
Взвесив все "за" и "против" — понимаю, что долго так не протяну. Просто не смогу. Решаюсь на встречу с Фитчем. Будь что будет!
"Пятно Симбиониса" получило своё название не зря. Через пару домов от последнего блокпоста Симбиониса, вижу группу органиков. На них лохмотья: бывшие добротные пиджаки и платья, штаны и юбки, котелки и шляпки превратились в бесцветные лоскуты. Восковые лица, оплывшие то ли от болезней, то ли от сатума; дряблые кособокие движения, будто тело застыло на изломе. И бормотание. Невразумительное, безостановочное, бесконечное. Оно не останавливалось, даже когда я проходил мимо на расстоянии вытянутой руки. Умирающие безумцы! И дома под стать органикам, такие же болезненные и беспомощные. Когда я раньше приходил по поручению фирмы, времени рассмотреть это захолустье во всех подробностях не было. Да и, по правде говоря, встретить органика на улице большая редкость. Мы знали, что они есть, но я никогда не думал, что их так много.
Солнце делится остатками тепла, пробивая плотную вату облаков. Крутые повороты улочек открывают новые картины разрухи, деградации и новых органиков. Иногда я цепляю кого-нибудь из них плечом — никакой реакции. Некоторые просто лежат на пороге своего дома. Думаю, греются. По возможности стараюсь не переступать их, а обходить. Но возможность бывает не всегда.
Возле дома Фитча до меня доходит: нет детей! И подростков тоже нет! Никого, кто мог бы наполнить улицы смехом, визгом, плачем — хоть какими-то эмоциями, жизнью. Наконец подхожу к сканеру — квадрат с оранжевой подсветкой на стене возле входной двери — и машу рукой. Прождав минут пять, слышу шевеление с той стороны, ещё через минуты три дверь начинает растворяться.
— Здравствуйте, мистер Гаспер, — говорю я франту, когда он с недоумением смотрит на меня через решётку лазерных лучей. — Я подумал и решил принять ваше предложение.
— Что же, — кивает Фитч, — проходите в гостиную. Вы, как я погляжу, несильно торопились.
Вхожу и по привычке нащупываю спусковой крючок "Подавителя". Становится спокойнее. С первого моего визита к Фитчу почти ничего не изменилось: кресла, столик и полки стоят на своих местах, окна продолжают отражать свет медными рамами, а вот картины… Они эволюционировали! На мерзких безликих мордах появились клыки и чёрные провалы глазниц. Из туловищ выросли кости, обтянутые лентами сухожилий, а из обрубков пальцев — когти. "Как живые!" — подумал я и вздрогнул: кажется, одна из тварей шевельнулась.
— Вам нравятся мои картины? — спрашивает Гаспер, подталкивая меня легонько к креслу. — Присаживайтесь, пожалуйста.
— Нет, — говорю, — они отвратительны.
— Не все, далеко не все. Вам, как художнику, должно быть известно, что мастерство приходит не сразу, а с опытом и практикой.
Застываю как вкопанный.
— Откуда вы знаете, что я рисую?
Фитч пропускает мой вопрос мимо ушей, увлечённо звеня хрусталём. Подцепив мизинцем щепотку сатума, он оборачивается и спрашивает:
— Не желаете?
— Нет! Гаспер, ответьте на вопрос.
— На какой? — продолжает увиливать Фитч, засовывая мизинец в ноздрю. Короткий вдох, судороги. — Вы согласны украсть у Алексис Инди…
— Да согласен я! Откуда знаете про моё увлечение?
— Она сказала.
Чувствую, как злость поднимается от колен, и жжёт раскалённым металлом тело, рождая желание достать из-за пояса "Надежду" и прострелить Гасперу голову.
— Кто она???
Медленно-медленно Фитч отходит от столика с наркотиком в хрустальных лебедях и присаживается в кресло напротив меня. Его веки полузакрыты, а на лице бродит блаженная улыбка. Прокашлявшись, начинает пальцами отбивать на подлокотнике кресла марш. Проходит минута, затем другая, моё терпение обрывается, и я достаю "Надежду".
— Я спросил… — говорю и запинаюсь.
В гостиную впархивает хорошенькая блондинка в белом прозрачном плаще поверх длиннющего свитера и бросается мне на шею. Её объятия застают меня врасплох. Коленка, обтянутая углеводородной тканью, упирается мне в живот. Полноватая в талии, как пчела, набравшая мёда под завязку — она, тем не менее, проворна и стремительна. Быстро чмокнув меня в щёку, блондинка успевает поправить короткую прядь волос за ухом, печально улыбнуться полными губами с белым росчерком шрама в уголке нижней; вздохнуть, снова улыбнуться, сходить к столику и налить себе стакан воды, отпить немного, а потом, приблизившись ко мне, тихо говорит:
— Это я сказала Фитчу о том, что ты любишь рисовать, Максим.
Сижу как ошарашенный, не зная, что ответить.
— Я тебя не знаю, — выдавливаю.
— Мы знакомы, я Анна Ройтес.
В голове что-то хлюпает. Такого не может быть! Анна Ройтес — брюнетка с зелёными глазами и талией с ноготок.
— Кто? — переспрашиваю.
— Твоя напарница.
— Ты врёшь!
— Макс, тебе промыли мозги, — говорит блондинка. — Ещё месяц назад мы были вместе. — Запинается и уточняет: — Работали вместе. Ты должен знать: переносчики сами не работают в целях безопасности. Если одного захватывают — напарник стирает свою часть информации, если с напарником случается беда — товарищ обязательно приходит на помощь… — Слеза прокатывается по пухлой щёчке. — или они гибнут вместе.
Долго молчу, а потом хмыкаю. Это настолько невероятно, что мне становится интересно: что же выдумает эта "Анна" ещё? Прячу "Надежду" за пояс — обстановка мирная, хоть и, несомненно, дурацкая, — и говорю:
— Переносчик работает сам.
— Ты мне не веришь. Хорошо. Откуда, тогда, по-твоему, я знаю, что ты всё своё свободное время после работы тратишь на рисование? Пишешь натюрморты, пейзажи, портреты, а? И не красками пишешь, а исключительно куском графита?
— Потому что мой отец писал графитом, поэтому… Постой! Да об этом все знают.
— Какой отец?.. — спрашивает блондинка и подмигивает Гасперу.
Тот никак не реагирует, продолжая смотреть на меня затуманенными глазами. Или в этот раз он принял другой наркотик, или просто устал. "Скорее всего — первое", — думаю и обращаюсь к "Анне", как к человеку, чей интеллект понизился до уровня переносчика с двадцатилетним стажем работы.
— Мой отец.
Блондинка начинает смеяться, словно я сказал шутку. Она топает ногами и хватается за живот, правда, недолго. Её эмоции так же быстро меняются, как и у меня. Уже через мгновение она подбегает к уткам и набирает ещё один стакан воды, протягивает мне. Её лицо становится серьёзным.
— Макс, поверь: мне тебя обманывать ни к чему! Я просто расскажу правду, а ты уже сам решишь, что с ней делать. Готов?
Я киваю, делая большой глоток.
— Значит так, — говорит она, — отца у тебя никогда не было. Ни у кого из нас, если не считать Генома и его учёных родителями. Это они нас создали. Мы все органики: и ты, и я, и Гаспер, и те люди, которые живут в "Пятне Симбиониса", и те, кто живёт в самом Симбионисе. Органики — ни больше ни меньше!
— Хорошо, а как же…
— Не перебивай! Симбионты появились, когда часть мятежных органиков, убивших учёных, решили создать собственный город. Они сумели договориться с кремнивыеми, чтобы те поделились с ними технологиями. Взамен обещали оказывать всякого рода услуги. Но, по сути, стали рабами.
— Интересно, — не удержался я. — Как же мы могли стать рабами, когда мы путешествуем по всей вселенной и свободно владеем оружием?
— А ты уверен, что ты путешествуешь? А ты уверен, что у тебя настоящее оружие, а не дубинка примата?
— Конечно, путешествуем, я вот был…
— Макс, нигде ты не был, уж поверь мне. Все воспоминания записаны на твой кремниевый чип. Они его перезаписывают по своему хотению, ты даже…
— А зачем им это? — удивляюсь я.
— Кому, кремниевым? Мы для них, что-то типа домашних животных — развлекаются. А, если ты об Алексис и её команде, то — власть.
— Допустим, ты не врёшь, Анна, но как это связано с тем, что я уже знаю одну Анну Ройтес и она — не ты?!
— Что? — У блондинки округляются глаза.
— Именно.
— Я Анна Ройтес! Они… они подменили тебе воспоминания, может… может, для того, чтобы… Не знаю, зачем они сделали это! Но это и неважно! Сейчас главное сосредоточиться на Алексис Инди и её памяти. Нам нужны её воспоминания. Она в них хранит все научные исследования Генома. Ты должен достать их, от этого зависит наше будущее.
Её тирады звучат неубедительно. Сижу и думаю, как быстрее свалить из этого дома. Наркоман Гаспер и сумасшедшая блондинка… Как Анна могла с ними связаться и пойти против Алексис, втянув и меня в это? Да, век у переносчиков недолог, но не обрывать же его в самом расцвете из-за утопичных идей о возрождении предков… Предков? Что за чушь я несу! Ну, какие нам органики предки? Посмотреть на них и на нас — ничего общего! Полуразвалившиеся, опустившиеся… Силуэты — не люди! И мы: здоровые, молодые, сильные. И зачем блондинка назвалась Ройтес? От всей этой истории у меня в животе неприятно закрутило, а возле сердца закололо холодом. Хорошо, чёрт с ними и с их бредовыми идеями. Меня волнует только Анна. Настоящая. Она моя единственная семья. Человек, ради которого можно пойти на преступление, ради которого можно рискнуть собственной жизнью, лишь бы быть рядом, вместе.
Я поднимаюсь и потягиваюсь. Спину слегка заломило от долгого сидения. Стряхнув с пальто невидимую пылинку, подхожу к блондинке вплотную и в надежде отделаться от неё и от этого места побыстрее, спрашиваю:
— Скажи, что нужно?
Блондинка приходит в движение: она подбегает к картине с огромнейшей тварью серебряного окраса в полный рост и её руки начинают носиться стрижами над холстом. На секунду "Анна" отходит в другую комнату и возвращается со стулом. Я вижу, как часть картины изменилась, где шаманила эта сумасшедшая, появилось (вместо ног твари) поле с металлическим диском, точно инкрустированная бриллиантами тарелка на обеденном столе. Бриллианты мигают разноцветными огоньками, а по краям стола шевелится трава, напоминающая карликовую хвою. Я никогда не видел ни такой странной техники рисования, ни такого чудного рисунка. Но блондинка залазит на стул и продолжает. Через пару минут на меня смотрит с картины одна серебряная голова монстра. На продолговатых височных долях порядка тридцати глаз. Мне становится не по себе, и я отворачиваюсь.
— Что ты… рисуешь?
— Я не рисую — это портал.
— Что?
— Это портал, выводящий на корабль Генома "Странник". Это единственный корабль на всей планете, которым могут воспользоваться органики, чтобы улететь отсюда.
— И…
— Я хочу, чтобы ты знал, где он, если со мной или с Гаспером что-то случится и наша операция провалится.
— Зачем он мне?
— Ты возьмёшь его и ещё десяток своих картин на выставку.
— Какую?
— Выставка творчества симбионтов, которая будет проходить в конце следующей недели. Алексис Инди, как и остальные основатели, будут на ней. Сто процентов, когда они увидят "Странника", они заинтересуются тобой и пригласят на беседу тет-а-тет. Предположительно, Алексис лично захочет залезть тебе в мозги, чтобы найти корабль. Как открыть портал — знает только первый органик созданный Геномом, так что Алексис ничего не светит, но ты сможешь пошарить в её мозгах при помощи одной программы.
— Какой программы?
— Вот этой, — говорит сумасшедшая и протягивает мне кусочек картины. — Приложи его к своей коже. — Она сует мне его чуть ли не в лицо. — Смелее!
Я на автомате прикладываю его к запястью левой руки. У меня начинает кружиться голова. Мне уже всё равно, какой бред дальше будет нести эта женщина. Хочется закончить и уйти. То, что я влип основательно не вызывает никаких сомнений. "Чем ближе ионы, тем быстрее шваркнет!" — так говорил отец. Мои ионы были всё ближе и ближе…
Кусок картины намертво прилипает к руке и расходится спиралями синих нитей по предплечью. Я не вижу этого, но чувствую, сквозь пальто и свитер. Мои инстинкты обостряются. Чёрт, я совсем не то думаю…
Громкий хлопок и скрежет неожиданно разносятся по гостиной.
— Возьми картину, — быстро говорит Анна. — Тебе пора.
— Хорошо, — отвечаю и снимаю осторожно картину. Запихнув её под мышку, выхожу из дома.
Соображаю обрывочно. На улице холодно и лужи. Ночь будто залепила по глазам вязкой глиной. Шлёпаю по лужам, замираю, оборачиваюсь в испуге, и снова продолжаю идти. Органиков нигде не видно, но боюсь я не их. Внутри меня происходят метаморфозы. Из пустоты рождаются блеклые наброски графитом, а потом впитывают в себя краски из моего прошлого. Странно. Будто и не было у меня этого прошлого, будто всё обман и кем-то нарисовано.
Кем-то, но не мной.
 
***
 
Наконец, череда картинок замирает, и я чётко вижу людей. Я их знаю. Это мои коллеги переносчики. Они бегут ко мне, продираясь через толпу скрюченных тел. Органики пытаются остановить их, хватают за одежду, виснут на шее. Анна впереди. Её глаза сверкают, словно звёзды. Она наотмашь бьёт прикладом "Подавителя" жёлтую рожу. Та, чавкнув, падает в гущу тел, но оттуда появляется новая и преграждает Анне путь.
— Защищать, Алексу, — кричит мясистый парень, с бычьими плечами и стреляет в органика.
Другие переносчики следуют его примеру и разражаются зелёными вспышками. Органики падают скошенной травой в грязные лужи. Я прислоняюсь к серой стене дома и достаю "Надежду". "Подавителем" работать не могу из-за картины — мешает, но органики пока не нападают на меня. Они бьют и валят моих друзей в конце улицы. Их сотни, если не тысячи, как сошедшая с горы лавина они сыплются и сыплются из всех домов. "Подавители" не справляются, и в ход идут гранаты. По улочке прокатываются взрывные волны. Треск, шум, крики, кровь — рвутся и лопаются чужие жизни. Лучи прожигают тела, оставляя запах горелой плоти.
Возле меня взрывается граната и всё в одно мгновение переворачивается. Картина вылетает из рук, а я впечатываюсь в фасад дома. Нога хрустит ломаемой спичкой, в груди же трещит, будто поленья в костре топчут ногами. Задыхаюсь от боли, теряя сознание.
В сгустившейся тьме перевёрнутого мира вижу изумруд Аниных глаз.
 
***
 
— Убивать никого не будем — незачем, в любой момент можно переписать память, — говорит здоровый мужчина, с глазами-пузырями, бакенбардами и козлиной бородой. В его могучих руках дымится "Подавитель". — Мы уже знаем достаточно.
— Ну, кроме Гаспера, у него-то чипа нет, — возражает моя Анна. — Зачем нам этот наркоман?
Я лежу на полу в гостиной Гаспера. Всё тело ноет тупой болью, а сломанная нога непроизвольно подёргивается. Ничего не могу с ней поделать. Ещё минуту и они сообразят, что я в сознании. Осматриваюсь украдкой, стараясь не шевелить головой, и замечаю настоящую Анну Ройтес и Фитча. Они лежат недалеко от меня, возле книжных полок. Им крепко досталось. На Анне живого места нет, по-другому и не скажешь. Лицо в ссадинах, царапинах и кровоподтёках, пальцы на руках неестественно вывернуты, а в ноге торчит пластиковый штифт, каким мы обычно чистим стволы ружей. Дела у Гаспера не лучше: он похож на полигонный манекен. А изо рта у него сочится струйка крови и капает на халат.
Совсем плохи.
— Чип всегда можно вставить, Алекса, да и знания у него есть. Всё-таки вместе с Геномом работал. — Мужчина непреклонен.
— Хорошо, — соглашается Алексис Инди, и недовольно тряхнув россыпью каштановых волос, указывает на меня. — А как быть с художником? Он мне всё дело чуть не завалил. То буду, то не буду, ещё немного и мы ни за что бы не нашли корабль.
— Мы его ещё не нашли.
— Но продвинулись.
— Согласен, продвинулись, но этого мало. Кремниевые недовольны нами. Они знают, что творится в "Пятне Симбиониса" и хотят помочь. Предлагают чипизацию органиков, хотят сделать их более совершенными, чем мы…
— Можешь мне этого не рассказывать, Касиус. Лучше скажи: кто ответит? Наших осталось полтора десятка. Фитча ты, значит, не хочешь убивать, Келвера, как я понимаю тоже. Может, тогда Ройтес? Это ведь она виновата в том, что органики сейчас хотят восстановить работы Генома. Это ведь она подговорила Фитча нанять Келвера — первого органика, выращенного непосредственно из ДНК учёного, — чтобы свалить нашу власть. Хотела получить все воспоминания Генома… Зачем мы делали переворот? Зачем ты убил Генома? Зачем мы кланялись кремниевым? Зачем мы просили у них технологии? Зачем, если кучка мятежных органиков опять готова разрушить мой идеальный мир?
— Как ты сказала?
— Наш, наш мир!
Здоровяк Касиус подходит к Алексис и берёт её тонкие музыкальные пальцы в свою лапищу. На его лице играет снисходительная улыбка. Он нежно приобнимает её за талию.
— Ты, действительно, хочешь найти крайнего? Ладно… Возьми тогда художника. Мне кажется от него и вправду мало толка. Его только как прослушку можно использовать, а кого спрашивается прослушивать, если все злодеи схвачены, а?! — ещё шире улыбается Касиус и становится похожим на кота.
Алексис вторит ему, заливаясь искристым смехом, и меня окатывает ледяной водой. Уколы ревности, бродившие во мне, растворяются, как предрассветная дымка ранней весной. Да как она смеет с этой обезьяной выбирать: кому жить, а кому умирать? Кроме того, что столько людей поубивала, так ещё и упивается властью! Жизнь человеческую ни в грош не ставит, а ведь я ради неё был готов на всё. И мне даже неважно было, что она обманывала меня, выдавая себя за другую. Крутила мной, как ручной собачкой… Не зря я не выводил собак, чтобы они не мучались в этом грязном мире. Никаких животных. Этот мир недостоин… Недостоин! Рука под куском картины жжёт ещё сильнее, чем когда Анна впервые приложила его. Несомненно, этот кусок картины — ключ — содержит генетически запрограммированную информацию. Это воспоминания. Мои воспоминания, которые я припрятал на всякий случай… Или не мои. Кто я?
— Кхм-кхм, — прокашливаюсь. — Можно сказать?
Алексис хватается за "Надежду", а Касиус, вздрогнув, наводит на меня "Подавитель". Пружинистой походкой, обходя кресла и столик с сатумом, они кружат надо мной словно два стервятника над жертвой.
— Говори, — шипит Алекса. — Только быстро. Считай, что это твоя предсмертная речь, так что давай без сантиментов.
— Вы хотели узнать, где "Странник"? — спокойно спрашиваю я.
— Да, — отвечает Касиус и замирает на месте. В его взгляде сталкиваются удивление и заинтересованность. — А что ты о нём знаешь?
— Сперва ответьте, зачем он вам.
— Ты посмотри, каков нахал! — возмущается Алекса, но тут уже улыбается. Правда, её улыбка больше похожа на оскал, чем на искреннее проявление чувств. — "Странник" нужен для налаживания отношений с внешним миром. Сатум в обмен на технологии. С кораблём Генома кремниевые нам не указ. Мы их в порошок сотрём! Говори, где он, если ещё хочешь пожить, или как ты там заикался…
— Да именно так и говорил, — вздыхаю, а сам думаю: "Пора с этим заканчивать. Я-то ещё ладно, сам эту кашу заварил, но вот Аня и Гаспер… Как же я был неправ, когда втянул их в этот проект! И Алекса… Касиус… Четыре выдающихся учёных-генетика и один отважный капитан покоряют вселенную, создают свой идеальный мир..."
— Картина — это портал.
— Без тебя знаем. Мы уже это слышали через твой чип. Знаешь, сколько раз мы тебя перезаписывали, чтобы получилось? Шесть раз… Шесть! — говорит Алексис.
— Семь, — автоматически поправляю, — но это неважно. Повесьте картину обратно, я знаю, как открыть портал.
Касиус с Инди недоверчиво переглядываются, как бы решаясь: можно мне верить или нет. Когда Алексис снова поворачивается ко мне я ловлю её странный взгляд. Такой взгляд, будто она увидела кого-то другого вместо меня, а может, просто померещилось… Всё-таки безобидность просьбы пересиливает страх неизвестности и здоровяк, прислонив ружьё к стене, берёт картину и водружает её на место.
— Что дальше? — спрашивает Инди. Она не сводит с меня "Надежду" — опасается… И не зря!
Мысленно прощаюсь с Анной и Гаспером вряд ли мы снова увидимся. Мне ещё неизвестны последствия моего решения, но то, что они будут плохими — это однозначно.
— А теперь пусть здоровяк повернёт корабль против часовой стрелки на девяносто градусов, — говорю. — Там есть специальные углубления в картине…
Касиус осторожно ощупывает полотно, скользя по нему открытыми ладонями. Наконец находит выемки и поворачивает корабль. "Странник" становится хвостовой частью и показывает три сопла. Тут же на трёх соседних картинах оживают твари. Литые мышцы на шести лапах, будто сплетённые из канатов, обретают объём, начиная лосниться жиром под светом ярких потолочных ламп. Твари спрыгивают на пол, разрывая когтями ковёр. Касиус не успевает ничего сделать, как два сокрушительных удара ломают его тело напополам, сминая в гармошку. Алекса с разворота стреляет. Жёлтые трассеры секут бугристые тела одно за другим, но третья тварь прыгает и прикладывается когтями к животу Алексы. Кровь веером брызг заляпывает книжные полки надо мной.
Я в это время, собрав остатки сил, ползу к "Подавителю" Касиуса. Успеваю схватиться за него и повернуться к противнику, как живучая тварь достаёт и меня. Острые ножи когтей вспарывают мою ногу. Морда твари совсем близко и я чувствую её зловонное дыхание. Ещё полметра и она откусит мне голову. Не целясь, стреляю наугад. Два зелёных луча прошивают тварь и цепляют Алексу, не давая ей осесть на пол, швыряют на противоположную стену. Её "Надежда" уже реагирует в автоматическом режиме, вспахивая туловище твари новыми дырками и разнося мой "Подавитель" в щепу.
— Изыди, — говорю я и ощущаю немеющими ногами, что сижу в тёплой луже. Кровь толчками выходит из ноги, смешиваясь с белесой кровью твари. Задета артерия, и жить мне осталось недолго — перетянуть её сам не смогу.
— Ты… ты… — хрипит Алекса. Её истерзанное тело почти не видно из-за туш тварей, но я знаю, что ей осталось недолго.
— Люблю тебя, — говорю и сам не знаю, верить ли своим словам.
— Ты… — продолжает хрипеть Алекса, и её голос становится всё тише и тише.
— Да, это я, — вкладываю в свой шёпот остаток сил, чтобы она услышала, — твой Геном.
Алекса замолкает. Она ещё недолго часто дышит, как акула, выброшенная цунами на берег, а потом, сделав редкие булькающие вздохи, затихает навсегда. В углу Анны и Гаспера происходит какое-то шевеление. Я его слышу, но не вижу. Чернильная темнота затягивает моё сознание в воронку будущей расплаты за содеянное. Нельзя безнаказанно играть в Бога. Не знаю, понимала ли это Алекса, но я теперь знаю, как не должно быть.
А что до Анны и Гаспера?
Без нас их будущее должно стать чуточку светлее…
Мысли уходят, оставляя за собой змеящийся след из гниющих груш. Тяжёлый дух. Смрад. Он забивает сознание, заполняет всё пространство гостиной Гаспера и идёт дальше, обволакивая Симбионис тугой удушливой пеленой. В ней тонут ломанные прямоугольные дома органиков, высокоэтажки симбионтов и горные хребты — жилища кремниевых. Сладость, пропитавшая воздух, сменяется вонью разложения, картинка теряет резкость, мельтеша широкими полосами, и когда она возвращается, заметно потеряв в контрасте, вижу кремениевого с моим лицом и симбионта, тоже очень похожего на меня. Они стоят друг напротив друга соединённые в одно звено цепи гибким канатом цифр. Цифры текут спиралями из раскрытого информационного ящика — это Пи в функции нПи — оживший хаос!
Как я был слеп! Изменить уже ничего нельзя. Толпы безвольных, подчинённых чужой воли людей, не станут меньше, нет, они, ведомые сквозь терния собственных заблуждений, лишились самого ценного, что делало их настоящими…
Последняя мысль обрывается и тяжёлым якорем со сломанным остриём, разрывая причинно-следственные связи, пробивает хрупкие слои реальности, опускаясь на самое дно моего угасающего сознания, туда, где в маленькой чаше — сплетённые пальцы двух рук: мужской и женской, — плещется зелёное озеро цифр. Это Пи — разумное число.
Меня больше нет, я умру, растворюсь, а оно будет всегда… как и переносчики Генома, как и чудовища, как и структура ДНК, отстраиваемая разумным числом… Кто контролирует Пи? Этот вопрос вспыхивает яркой точкой и уносит в бездну мерцающих цифр, превращая меня в семёрку...
Контуры и параметры предопределены.
Выбора не существует.
Проза. Фантастика. Медянская Наталия, Ракитина Ника. Терапия

"Вкалывают роботы, счастлив человек!" 
Х/ф "Приключения Электроника"

Эти гады меня бросили. Одного. В каменистой пустыне. Мне холодно, боязно и страшно. Какая-то тварь трется о мою опору. А вдруг как перевернет? И буду я лежать, беспомощный, одинокий… И никто не подрисует мне на борту пять звездочек и гордое название "Бессмертный".
Хотя… это я, конечно, загнул. Потому что на самом деле ношу дурацкое имя "Парацельс-12", а мои нынешние подопечные зовут меня "Няней". И плевать им на то, что голос у меня мужской, а душа отважная. Это если допустить, что у программы душа бывает. Я попробовал однажды обсудить это с "Парацельсом-11", с которым мы целую неделю стояли бок о бок в ангаре родительского судна, пока летели на эту чертову планету. Сосед долго не отвечал, гудел, мигал лампочкой над шлюзом, а после заявил, что его микросхемы настроены на исцеление души человеческой, а все остальные измышления на тему он считает ересью и сбоем настроек.
Хорошо ему говорить. Моего собрата делали специально для Великой Миссии — способствовать терапии Потерянных. Великая Миссия сомнений не приемлет. А я...
Я родился в одном из научных педагогических центров, в цехе начального воспитания особо одаренных детей. И корпус у меня был другой — веселый селезень из ультрастойкой пластмассы, с разноцветным искусственным оперением, изящным алым клювом и добрыми глазами из световолокна. Дети меня любили. Во всяком случае, я так считал, пока в моей жизни не появилась Она — Ирма, младшая дочь главного координатора проекта "Парацельс". Мелкий гений с вечно вымазанными шоколадом руками и постоянно распускающимся синим бантом в косичке. Умом и организаторскими способностями Ирма пошла явно в папочку, а изворотливостью не иначе как в ужей-мутантов с планеты Лакоонь. Иначе как бы девчонка умудрилась отвлечь внимание Главного компьютера и всей бригады детсадовских роботов — да, я уверен, что именно она впустила в группу компанию лабораторных мышей! — и коварно изъять мою микросхему? Чертовка просто залепила куском пластилина сенсорный датчик и, пока я стоял, ошарашенный свалившейся на меня тишиной, сняла предохранительную панель.
Вот так и аукнулись мне манная каша да молоко с пенками...
Очнулся я уже в лаборатории проекта, среди других роботов, с ужасом осознавая, что вместо любимой уточки подсунули мне не то что тело — здоровенный космический челнок. Хорошо, хоть автопилот понятливый оказался — за всю дорогу на Терра-Пию [1] молча выполнял свою работу и не лез с соболезнованиями.
Мои новые подопечные — четверо мужчин и одна женщина — проспали всю дорогу. Ну и правильно, кому захочется рисковать, выпуская Потерянных из кубрика?
Не понимаю я это человечество, ведь все-то у них есть. И здоровье — последняя вспышка насморка была ликвидирована лет триста назад, и благополучие — экологически чистая пища, предметы обихода и даже недвижимость: все производится автоматизировано, с учетом новейших технологий. Проблема перенаселения решилась с изобретением сверхскоростных двигателей, покорение космоса идет вперед семимильным шагом. Даже развлечения — и те поданы на блюдечке. Уникальные программы что ни день дарят счастливому человечеству очередной шедевр искусства. Живи и радуйся! Так нет же. Двести лет назад статистическая программа зафиксировала рост самоубийств, неуклонно увеличивающийся с каждым десятилетием. Тогда впервые и прозвучала идея терапевтического проекта. Не тела — души.
Из недр электронных библиотек были вытряхнуты заархивированные по ненадобности медицинские труды, а проекту дано гордое имя какого-то типа эпохи Первого Возрождения. Суть терапии, как выразился однажды детсадовский охранник ДМ-4, сводилась к выражению "сытый голодного не разумеет". И потянулись космические корабли высаживать зажравшихся сынов человеческих на суровые ландшафты едва освоенных планет. Дабы осознали и прониклись, от чего носы воротят.
Само лечение занимало около недели, к концу которой пациентов начинала мучить неодолимая тоска по оставленным благам цивилизации.
Программы-лекари направляли мысли пациентов в нужное русло, проводили проникновенные беседы, а также собирали информацию, отслеживали графики душевного состояния, вносили коррективы в процесс лечения и т. д., и т. п.
И пусть навеки будет проклят недоумок-конвейер, впихнувший в космический челнок искусственный интеллект детсадовской няни! Хотя, чего уж тут… программа у него такая.
Когда я в первый раз влез в файлы подопечных, то испытал легкий шок. Меня аж скукожило от всех этих фрустраций, мотиваций и персонификаций. Это потом уж я разобрался, что имелось в виду — счастье, что в информационную систему корабля была внесена целая библиотека. Итак, на момент отлета на борту собралась дивная, отчаянно депрессирующая компания.
Пациент № 1. Густас Пулле, 42 года, свободный домохозяин.
Особые увлечения — резьба по дереву.
Не выдержав ежедневных попыток создать шедевр, превосходящий продукцию домашней программы "Буонаротти-5", бедняга получил нервный срыв. А также вызов в суд за вандализм — несчастная машина-созидатель была зверски изувечена при помощи резца и стамески.
Пациент № 2. Эмилия Томкуте, 36 лет, свободная домохозяйка.
Особые увлечения — поэзия.
Была найдена в бессознательном состоянии на собственной кухне после попытки суицида, сунув включенный миксер в раковину с водой. Причина — разрыв с мужем.
Пациент № 3. Андрюс Гринюс, 40 лет, инженер корпорации "Творец".
Особые увлечения — риторика.
Был снят полицейским роботом с опоры моста Мегаполиса в приступе параноидального бреда. Кричал о всепланетном заговоре машин против человечества.
Пациент № 4. Йонас Гинтаутас, 19 лет, студент факультета информационных технологий Центрального института Мегаполиса.
Особые увлечения — музыка.
Был задержан на концерте группы "Механическая волынка" в попытке перерезать себе вены струной, выкраденной у временно отключенного гитариста.
Пациент № 5. Каспер Петкивичус, 37 лет, свободный домохозяин.
Особые увлечения — отсутствуют.
Вызванная обеспокоенными родственниками коррекционная группа диагностировала у пациента полную потерю интереса к жизни, двигательную пассивность и отказ идти на контакт с внешним миром...
Я помню, как впервые увидел их через видеокамеры — не безвольные фигуры, точно куклы, лежащие в лечебном сне, а вполне живых людей. Только проснувшиеся, испуганно хлопающие глазами, всклокоченные и помятые, они остро напомнили моих одаренных детишек из прошлой жизни. Я встрепенулся и привычно бодро продекламировал:
— "Встаньте, детки, умывайтесь, петушок пропел давно!".
Они отреагировали вполне адекватно своему тогдашнему состоянию, то есть, не удивились, не стали возмущаться, а покорно побрели принимать душ.
Первый значимый контакт случился у нас после завтрака. Штудируя документы с предписаниями настоящих Парацельсов, я уяснил, что значимым пунктом терапии являются душеспасительные беседы. Ужасно, но я понятия не имел, о чем следует говорить с этими мрачными типами, рассевшимися в креслах и недоверчиво косившимися друг на друга. Я решил импровизировать и предложил поиграть в "горячо-холодно". Ну, вы знаете, это когда каждому нужно угадать любимое занятие соседа. В результате все страшно переругались: Андрюс стал язвить, Эммочка закатила истерику, а я, движимый раскаянием, ретировался и запустил на мониторы веселый мультик про котенка Шнырика.
Пациенты как-то разом замолчали и расползлись по кают-компании. Андрюс углубился в чтение старых журналов, Каспер и малыш Йоник прилипли к иллюминатору, Эмилия принялась ощипывать увядшие листья фикуса, а Густас — сворачивать из газеты птичку. Надо бы дать им кубики и пластилин… Одно хорошо, к обеду подопечные перезнакомились, вот только Каспер молчал и пристально созерцал инопланетный пейзаж.
 
— Горы. На горизонте. А вокруг — камень и песок, да небо, тусклое какое-то. Или это пыль? Мерзко и ветрено. И, наверняка, там, снаружи, песок в зубах застревает… Как же мне неуютно. Впрочем, кому какое дело до тебя, Каспер? Они все, все до единого заняты собой. Прыщавый пацан наконец-то свалил. Дышал мне в ухо, а это, между прочим, страсть как неприятно. И девка — мерзкая, пожалуй, только сиськи хороши. Вот ведь развизжалась — не иначе, внимания требует. Интересно, какой дурак назвал этих змеюк слабым полом? Ненавижу. Всех. А себя в первую очередь. Кому нужен неудачник и тряпка? Разве только псине своей, да та месяц, как издохла...

После обеда я собрался с духом и огласил новое задание. На этот раз группе доверялось ответственное дело — установить на Терре маячок. Откровенно говоря, связь с родительским кораблем и так работает круглосуточно, но, как я понял из того же плана реабилитации, Потерянные должны ощутить важность возложенной на них миссии. Наверное. На всякий случай я дал им дополнительное задание — сочинить стишок о планете — и скомандовал идти облачаться. Скафандры сели идеально — тщательно подгонялись еще на родительском корабле. Устроив проверку связи, получил в ответ не слишком уверенное "здесь" от Андрюса, Йонаса и Густаса, тихое "алё" от Эмми, и невнятное сопение Каспера.
Минут пять я придирчиво оглядывал каждого, командуя наклоняться, сгибать конечности и крутить головой — вспомнил привычку пятилетнего Яника натягивать на ноги рукава. Вообще-то еще на Земле при помощи гипноза в головы Потерянных были вложены основные навыки обращения с космическим оборудованием, но не очень-то я этому доверял. Ведь если гипноз не мог излечивать, мало ли в чем еще состоит его несовершенство?
По моей команде они гуськом отправились в шлюзовую камеру и там терпеливо пыхтели, дожидаясь, пока тонкая автоматика постепенно увеличит давление. Терра-Пия отличается от Земли размером, и ходить там куда тяжелее, чем внутри челнока. А чтоб ребята не скучали, я им музыку включил. Героическую. Наверное, от того они, хоть и Потерянные, страха поначалу не показали. Даром, что цифры жизненных показателей всполошено метались на моих мониторах. Вот только Эмма тихонько пискнула, когда разошлись двери, да Йоник заметно побледнел, увидев, как к нему тянется рука манипулятора. Нежно, бережно, почти по-матерински я приподнял скафандр со студентом за шкирку и мягко опустил под одну из своих опор. А вот потом началось...
 
— На пыльных тропинках далеких планет, трам-пам-пам… Это ужас, ужас, нет, надо вот так: УЖАС! Меня хватать? Встряхивать? Выпихивать? А-а-а! Не хочу! Ма-ма-а! Я боюсь…
Под кораблем было тенисто. И пусто. Кроме камней, ни-че-го. Йоник придушенно пискнул, молясь, чтобы рация не оказалась включенной. А она оказалась.
Вот черт! Позор на всю вселенную. Отважный исследователь, покоритель чужих планет, визжит, как детсадовец, наступивший на ужа. Хотя… попадаются ли детсадовцам ужи? Там же вроде все стерильно?
Йоник потряс головой в объемном шлеме. Голове было пусто и неуютно. Может, кислорода не хватает? Спросить у кого, что ли? Впрочем, тот, бородатый, Каспер, кажется… или Еспер? Неважно. Так глянул, точно убить хотел. Они тут все психи, ни к чему не способные. А вот он не псих! Он сам выбрал вольный полет! Потому что Анка…
Тут Йонас получил ощутимый удар в спину и, обернувшись, увидел затемненное стекло шлема очередного пациента.
— Прошу прощения, — прозвучал в ухо знакомый голос, и женщина — Эмилия, он вспомнил, — покачнувшись, вцепилась в руку.
— Дор-рогу! — прорычал раздраженный бас, и рядом плюхнулся, неуклюже ударившись о стену челнока, еще один космонавт. Корпус загудел, а встревоженный бархатистый голос в наушниках раздельно и медленно произнес:
— Не толкаемся, осторожно огибая опоры, поднимаемся на поверхность и строимся в пары.
Усатый замахнулся, но, по здравому размышлению, челнок бить раздумал и только злобно пробурчал:
— Нянька. Как пить дать коррекционную программу бабы делали… Пошли, что ли?
И тяжело полез из ямы. Потом все же обернулся и, протянув руку, помог выбраться товарищам. Весьма кстати, потому что в шлемах завибрировал очередной нервный голос:
— Вот так, нежно ставим, осторожно, я вам не коробка какая, не ящик, не контейнер. И в последний раз предупреждаю: не зовите меня Дюшей! Я Андрюс, Ан-дрюс! До всех дошло? Да, я ко всем обращаюсь… Что вы молчите, Каспер? Что вы толкаетесь?!
— Пошел ты… — мрачно откликнулся последний член экипажа, а Андрюс неожиданно разрыдался.

Не скажу, что первая высадка на Терру оказалась удачной. Хотя место установки маяка предполагалось на нашем плато, буквально в сотне шагов, Потерянные тащились туда битый час. Во-первых, сама планета тянула силы из непривыкших тел, ну и, конечно, обособленность тоже сыграла роль. Поначалу пациенты не могли договориться, кто какое оборудование будет нести. Хорошо, хоть, в Густасе проснулся рыцарь, и он, дабы освободить и без того спотыкающуюся на каждом шагу Эмилию, взвалил на себя двойной груз. Потом они долго спорили, в каком именно месте следует долбить поверхность для фиксирующих опор. Каспер, похоже, просто из вредности зажилил полученную на корабле карту с меткой. В результате, после кропотливой работы, сдобренной нытьем и руганью, одна из установленных опор рухнула, с силой впечатавшись в грунт, и треснула.
Никогда не слышал, чтобы люди ругались так много и так единодушно. Я же, боясь по неопытности навредить их хрупкой психике, сделал вид, что отключился. Жалко, что не смог видеть лица, возможно, их выражение пригодилось бы для анализа и отчетов.
К слову, об отчетах. Да, я повел себя некорректно и, наверное, по возвращению на родительский корабль меня отстранят от дела, а то и вовсе предадут аннигиляции. Это, конечно, если раскроется подлог. Как бы там ни было, я самым недостойным образом перехватывал послания других Парацельсов, комбинировал данные, подставлял имена своих подопечных и даже придумал пару собственных психологических ситуаций, чем несказанно горжусь. Но что мне оставалось делать? В случае разоблачения мою группу сразу же отозвали бы обратно, что затормозило бы процесс терапии, а этого я допустить не мог. Программа нянечки диктует защищать подопечных до последнего.
Но это было позже. А в тот момент, глядя на медлительные фигуры и слушая возмущенную торопливую речь, я был готов сдаться. Если бы не Эмилия...
 
— Боже мой… куда я попала. Это же не мужчины, это просто самцы. Злобные, остервенелые, над тушей убитого зверя выясняющие, кто из них круче, мечтающие уцепить самый лакомый кусок… Ох, Эмма…
Женщина тяжело опустилась на камень — желтоватый, чем-то похожий на известняк, но в то же время твердый, точно гранит, и стала неуклюжим пальцем комбинезона чертить в пыли волнистые линии. Мужчины продолжали вопить, двое, точно лоси в гон, уперлись друг в друга лбами шлемов. Еще один пытался пинать рухнувшую железяку, другой смешно приседал, плавно двигая руками — кажется, хотел подпрыгнуть. Замедленные, точно в толще воды, движения выглядели нелепо, гротескно и в тоже время страшно.
Эмилия отвела взгляд — обезличенные комбинезоны, пусть их попрыгают. Но куда спрячешься от бьющих в уши звуков? И тогда она, сначала вполголоса, а после все громче и громче стала читать нараспев:
— Людям может показаться, будто я смеюсь на солнце,
Будто весело живу я. Мне же, слабой, не до смеха,
Веселюсь порой от скуки, глупая, от горя плачу…
Точно ведунья, покачиваясь из стороны в сторону, крепко зажмурившись, она не сразу поняла, что стихли яростные голоса, а мужчины повернули к ней бликующие стекла шлемов.
— Как не плакать мне, бессильной, не томиться, бесталанной…
Подошли ближе, обступили молча, точно присутствуя на странном обряде зарождения хрупкого ручейка жизни на этой суровой земле. Слушали.
— Перестань грустить, береза, полно плакать, белый пояс…
Тихий мужской голос вплелся в повествование, и, опустившись рядом, один из них положил руку в грубой перчатке ей на запястье:
— Скоро ты дождешься доли, лучшей доли, жизни новой.
Ты от счастья плакать будешь и смеяться от веселья...[2]

Они возвратились ближе к вечеру — усталые, мрачные, но истерик больше не закатывали. Части маяка так и остались лежать на плато — поломанная опора ремонту не поддалась. Хорошо хоть мы — да, я снова включился в работу и, по мере сил, пытался советовать — решили закатать оборудование в брезент, подальше от вездесущей пыли, и заложить валунами — мало ли какие зверюшки водятся на Терре? Тащить все это обратно оказалось уставшим людям не по силам, а электронный метеоролог бурь не обещал.
Выслушав приветственную речь и похвалу за отлично выполненное задание со стишками, первопроходцы устало поплелись в душ, а я, растрогавшись, ввел в программу ужина дополнительные порции печенья. Даже для Каспера.
По поводу провала первой части поручения я не переживал. Процесс терапии включал три крупных задания — установку маяка, исследование флоры и фауны и геологическую разведку. На выполнение каждого отводилось по три дня, со сроками мы вполне успевали, так что следующую ночь я занимался сканированием эфира, анализом отчетов других терапевтических групп, а также словарем жаргонизмов. Некоторые выражения из дневного лексикона Потерянных меня заинтересовали, и, проштудировав словарь, я невольно восхитился изобретательностью человеческого разума.
Следующие два дня дело медленно шло на лад. Обязательные беседы я решил строить вокруг поэзии и упивался собственной удачей, глядя, как розовеет от возбуждения Эммино лицо. Она, наверное, часами могла говорить о поэтах Второго Возрождения, о классицизме Старого времени, об эпосе. Мужчины вежливо слушали, а Йоник, краснея, даже зачитал сонет собственного сочинения.
На следующий день поэтическую идиллию разрушил Андрюс, ворчливо заявив, что предпочитает болтологии хорошую трансляцию спартакиады. Так нашлась еще одна тема для разговоров.
Предложенные кубики команда возмущенно отвергла, однако пластилином не на шутку заинтересовался Густас. Отобрав у остальных пациентов коробки, он уселся в углу и принялся ваять. Я был готов наказать воспитанника за жадность, однако, жаловаться никто не стал, и я решил оставить все как есть.
К третьему дню они вполне освоились с выходами на планету, мне даже показалось, что их медленные движения приобрели особую плавность и грацию. Поначалу различать пациентов на расстоянии было трудно — схожие светлые комбинезоны, примерно одинаковый рост, из них из всех только Йонас выделялся долговязостью. И тут я очень кстати вспомнил шкафчики в детском саду и всю следующую ночь гонял хозяйственный манипулятор, воплощая в жизнь гениальную идею. На складе оборудования нашлись разноцветные фликеры, из которых мы и вырезали забавные фигурки. Зеленая елочка получилась кривоватой, рыжая морковка больше напоминала треугольник, но я все равно предвкушал радость подопечных и чувствовал, что работаю не зря. И пусть даже возмущенный Андрюс попытался отодрать от рукава золотую бабочку, василек пришелся Эмме по душе. Во всяком случае, она улыбнулась и поблагодарила. Густас по привычке что-то пробасил в свисающие к подбородку усы, Йоник нервно захихикал, а Каспер и вовсе красную белочку проигнорировал. Их можно было понять — впереди ждал последний день установки маяка. И они справились! И даже улыбались за ужином, звонко чокаясь бокалами с земляничной шипучкой.
Второй этап программы заставил меня изрядно поволноваться. И дело даже не в том, какие опасности могли подстерегать моих подопечных на Терре — в конце концов, родственники пациентов устроили бы бучу, вздумай координаторы бросать Потерянных куда-нибудь в жерло действующих вулканов. Меня стал настораживать Андрюс. Может, всему виной фликер? Еще накануне оживленный и разговорчивый, мужчина внезапно замкнулся в себе, то и дело нервно пощипывал отрастающую бородку, а на сеансе групповой терапии вскочил из кресла и стал раздраженно мерить шагами комнату.
 
— Это невыносимо… Там, на Земле, после срыва, я почти убедил себя, что был неправ, что всему виной работа и постоянные придирки главного инженера. Жирная свинья, машинный прихлебатель. Глумится, приравнивая нас к творцам, а по сути — мы рабы! Рабы собственной лени, рабы цивилизации! Ведь это мы обслуживаем ИХ! Программы, роботы — они заполонили все. Творят, созидают, умеют, во сто крат лучше нас. А что осталось человеку? Прислуживать, изобретать все новые программы? Мы черви, блохи на стальном корпусе машинного прогресса!
Андрюс резко остановился перед выросшим на его пути Густасом. Угрюмые серые глаза усатого смотрели холодно.
— Прекрати.
— Вы! Вы все не понимаете! Этот полет — заговор, очередная попытка подчинить нас системе! Нас, посмевших поднять головы, посмевших протестовать!
— Ты пугаешь мальчика и женщину.
— Я не боюсь! — возмущенно дал петуха Йонас.
— Да люди вы или кто!? Неужто не видите, что с вами сталось? Безвольные тряпки с заплывшими жиром мозгами! Вот ты! Ты! — Андрюс ткнул перстом в грудь оппоненту. — Что ты сделал в жизни такого, чем мог бы гордиться!? Может, посадил сад? Построил город? Повернул реку? Молчишь?!
Густас, бледнея от злости, сжал кулаки, но тут раздался негромкий женский голос.
— А он вчера слепил лошадь. Красивую, длинноногую; смотришь, и кажется, что вот-вот побежит.
Спорщики растерянно обернулись, к испуганному лицу Йоника стали возвращаться краски, и он примирительно забубнил:
— И вправду, ребята, зачем нам ругаться? Нам еще сегодня зверей ловить и цветочки собирать.
— Цветочки! — выплюнул Андрюс, однако, кричать больше не стал и, резко развернувшись на пятках, вышел из кают-компании.

Если бы у меня были локти, я бы постарался их покусать. Способна ли машина испытывать обиду? В тот момент я не задавался этим вопросом, а спешно копался в медицинских файлах, пытаясь диагностировать состояние бедолаги-инженера. Самым ужасным в тот момент мне казалось, что, прибегни я к насильственным действиям, пусть даже во благо, Андрюс, отойдя от успокаивающего укола, утвердится в своих мыслях. И в чем-то будет прав. Но мой мальчик меня не разочаровал. Он постоял некоторое время в сортире, впившись пальцами в хромированную раковину, после облегчился, поплескав водой в лицо, вернулся и присоединился к остальной группе. Сидел, мрачно уставившись в журнал, а на выходе даже не пытался освободиться от фликера. В любом случае я решил видеокамер с него не спускать. Жалко, что вне корабля Потерянные оказываются так далеко от манипуляторов...
Вскоре вооруженная контейнерами группа снова высадилась на поверхность и медленно двинулась по направлению к горам — туда, где угрюмо щетинились неведомые блеклые кустики. Вчера ночью мои сенсоры зафиксировали там движение, и я отметил соответствующий сектор. Карту на этот раз я вручил Йонасу. Малыш даже плечи расправил от гордости, и я долго наблюдал, как его долговязая фигура плыла во главе процессии.
Они остановились внезапно, ткнувшись друг в друга, чем напомнили мне поросенка Пятачка из старинного мультика.
 
— Надо же, она — первый человек, похваливший мою работу. Вроде, конь как конь, у меня и лучше выходило… Сначала думал — подлизывается или, может, за помощь так благодарит? Случается же такое, вроде как неудобно человека обижать, ну вот и ляпаешь, что тот услышать хочет. Но, похоже, сегодня она была искренна, ишь как ринулась заступаться, и психа этого не испугалась. Эмилия. Так звали мою бабку по отцу, красивое имя. И глаза у нее красивые — темные, будто кофейные зерна, такие же матовые. Дьявол!
Задумавшийся Густас чуть не врезался в спину резко остановившегося студента.
— Что там?
ТАМ была яма. Небольшая, подозрительно правильной круглой формы. А еще в нее, точно в воронку с муравьедом, стекали песчаные ручейки.
— Что это?! — панически прошептал Йонас и сделал шаг назад. Густас, наоборот, чуть продвинулся вперед, ближе к застывшей фигуре Эмилии.
— Приготовьте парализатор!
Андрюс дрожащими руками потянул с пояса похожее на бластер устройство, а в это время на дне ямки показался бугорок.
— Слоник, — задумчиво сказала Эми, когда на свет появилась крупная голова, а вслед за ней и крепкое тельце. Существо действительно напоминало слона, вот только ростом было чуть выше колена землянину, да еще имело внушительный хвост, как у ящерицы. Упитанное, зеленого цвета, с боками, измазанными неприятной слизью. Зверушка выпучила на пришельцев лягушачьи глаза и повела хоботом.
— Слоны зеленые мерещатся! Мама!
Эмма завизжала натуральным ультразвуком, от которого заложило уши. Йонас чуть не свалился, вовремя ухватившись за Каспера, Андрюс направил на существо парализатор, а слоник, напуганный суетой, потерял килограмма три слизи и начал закапываться в свою ямку с феноменальной скоростью.
— Дура!
Эмма захлопнула рот, а всегда молчаливый Каспер неожиданно ловко ухватился за дуло:
— Опусти оружие! Вы его напугали, идиоты!
— Напугали — это, наверное, хорошо, — неуверенно отозвался Йонас. — По крайней мере, оно уяснило, кто тут главный, и не будет нападать…
— Тоже мне царь природы нашелся!
Каспер отпихнул плечом студента и, присев над ямой, сокрушился.
— Упустили… такого красавца.
— Не упустили, а помешали, — сварливо отозвался инженер. — Я вполне бы мог всадить в него ампулу, и мы бы взяли образец.
— Иди мух налови, — буркнул Каспер. — Этот, может, разумный? Живодеры…
— Наверное, оно тут живет, — виновато отозвалась Эмилия. — Простите, я ненарочно.
— Может, и живет. — Голос успокоившегося молчуна оказался приятным. — Завтра и проверим. Пошли уже. Время.

Дальнейшее знакомство с планетой привело моих подопечных к ряду волнующих открытий. Во-первых, растительность, несмотря на свой жухлый вид, оказалась вполне жизнеспособной. Мелкие листочки, похожие на земную толстянку, Потерянные осторожно обмахнули мягкой щеточкой, а после шумно радовались их блеклому, но все же зеленому цвету. Эммочка даже задумчиво предположила, что отряхни Терру от лезущей во все щели мелкой пыли, та тоже окажется зеленой. Йонас тоже слегка порассуждал насчет местной флоры, но почти сразу замолчал, высмеянный за предположение, что давешняя зверюшка была местным кактусом.
Во-вторых, к всеобщему восхищению, прямо за кустиками обнаружился мутноватый извилистый ручеек, змейкой сбегающий вниз, в затянутую туманом долину предгорья. Вдоль его русла группа и решила вести дальнейшую разведку.
К слову, я сопротивлялся, как мог. Если на плато мои камеры еще могли фиксировать передвижения людей, спуск подразумевал, что компания выйдет из поля зрения. Впрочем, что я мог сделать, один, против пятерых и задания? Исследовательский дух настолько захватил моих подопечных, что на вечерней беседе они яростно потрясали упакованной в прозрачный контейнер веточкой, взывали к долгу пред земной наукой, а в итоге снова обозвали меня консерватором и нянькой. Я возмутился и ушел читать эфир, предоставив этих чокнутых самим себе. Странно, куда только делась присущая землянам осторожность, чувство самосохранения, в конце концов? Может, это Терра так на них влияет? Хотя вряд ли. По отчетам остальных Парацельсов, в других группах бунтов не намечалось. Значит, вина полностью моя, и я на всякий случай решил удвоить на завтрак порции овсянки и рыбьего жира.
Как оказалось, отводить бдительное око от Потеряных чревато еще большими осложнениями. Короче, в эфир я ушел зря, потому что потерял нить разговора, а когда вернулся, Андрюс с пеной у рта отстаивал новую идею.
По его рассуждениям, природные условия Терры вполне могли оказаться подходящими для жизни землян. Тыча пальцем в образец, инженер поминал хлорофилл и фотосинтез, воодушевлялся наличием воды, а под конец особо напирал на то, что в случае непредвиденной катастрофы координаторы были просто обязаны оставить пациентам шанс для выживания. Он даже предложил полить взятой из ручейка водой фикус в кают-компании, на что Эмма заявила, что в гробу видала такие эксперименты и даст в нос любому, кто покусится на несчастный цветок. И уж лучше засунуть в нашу воду иноземную толстянку, по крайней мере, это будет куда патриотичнее.
Обеспокоенный, я ринулся в разговор, точно рыцарь, увидавший дракона. Пугал их смертельными вирусами, выпущенными в воздушную систему корабля при открытии контейнера, зловредными испарениями, выделяемыми неизвестным растением, непредсказуемой реакцией инопланетного организма на H2O и прочими доводами. Они притихли, задумались и, кажется, согласились.
А теперь представьте себе весь мой ужас, когда, оторвавшись поутру от составления отчета, я увидел в кают-компании ту самую веточку. Воткнутую в пластиковый стакан для мытья кисточек и небрежно прикрытую куполом от контейнера. Конечно, я тотчас протрубил тревогу, а система безопасности после уничтожения образца долго анализировала наличие вредных показателей в помещении и стерилизовала воздух. Из-за этого высадка на Терру задержалась, пациенты дружно возмущались идиотской выходкой, однако перед тем, как Андрюс натянул шлем, я успел заметить победную улыбку на его заросшей щетиной физиономии.
Позже я лишил его киселя, и мне пришлось постоянно отражать мстительные атаки. Инженер то требовал показать отчеты настоящих космонавтов по разведке Терры, то пытался пробраться в лабораторию, оправдываясь тем, что нужно обязательно провести пробы воздуха. Я устал ему объяснять, что эти вопросы в программу терапии не входят.
Зато Каспер явно шел на поправку. И пусть мои пациенты считали меня бездушной машиной, я по-настоящему радовался его оживлению и даже делал вид, что не замечаю, как мужчина прячет в кобуру парализатора печенье. В те дни Каспер взял привычку становиться в хвосте группы, а потом отставать, ненадолго задерживаясь у загадочной ямки. И я готов поклясться, что однажды заметил мелькнувший там зеленый хобот.
Дальнейшие поиски особых успехов не принесли, если не считать пару сдохших жуков, которых мои подопечные поместили в контейнер без вентиляции. Наученный горьким опытом, перед входом в челнок я строго-настрого велел избавиться от гадости. Ну, как примутся препарировать непонятную фауну на обеденном столе? Так что мы ограничились рисунками слоника, еще одной веточкой, емкость с которой я надежно запер в трюме, и диктофонной записью впечатлений подопечных.
Последние дни им предстояло провести вдали от меня, у самого подножия далеких гор. Задача была — дойти, собрать несколько разновидностей каменных пород и доставить образцы. По моим расчетам, добраться до места группа могла уже к вечеру, там переночевать и, потратив сутки на исследования, поутру двинуться в обратный путь.
Взвалив на себя оборудование и дополнительные баллоны с кислородом, Потерянные медленно потянулись по плато, а я, наблюдая, как постепенно уменьшаются и пропадают с экранов мониторов знакомые фигурки, то и дело сжимал манипуляторы и нервно мигал лампочками. На три долгих дня между нами предполагалась исключительно аудиосвязь.
 
— Интересно, если я сейчас засмеюсь, это будет выглядеть сумасшествием? Наверное, будет. Уставшая, издерганная баба… Хотя, могло ведь быть еще хуже, если бы, допустим, Густас не разглядел мою слабость. И пусть он делает суровый вид, на самом деле он добрый. Не может же черствый человек лепить таких красивых зверюшек. Не то что Лео… Лео был… так, Эмма, ты обещала закрыть эту тему. Раз и навсегда. Лучше еще раз посмотреть на Густаса. Ему ведь, наверное, самому тяжело, так нет, снова взвалил на плечи мой рюкзак. Хорошо, хоть кирка у нас одна на всех, и тащат ее мужчины по очереди. Сейчас, вон, Йоник. Идет, пыхтит, и все равно умудряется что-то намурлыкивать. О, кажется, узнала…
— We are the champions — my friends
And we'll keep on fighting Till the end…
Осипший женский голос присоединился к невнятному бормотанию, а студент обернулся и приветственно поднял руку. Нарукавебликнулазеленаяелочка.
— No time for losers 'Cause we are the champions of the World.[3]
Мы все здесь чокнутые…
— Привал!
Рюкзак тяжело шлепнулся в желтую пыль, а Андрюс дал отмашку. На этот раз карта была у него.
— Еще метров сто, и можно ставить лагерь.
Гора протянула гостеприимную теневую лапу в нашу сторону, а вон та здоровая каменюка может основательно защитить от ветра. Но сначала хорошо бы перекусить, передохнуть, а уж потом и делать последний рывок. Гречневая паста из тюбика, конечно, не ресторанная еда, но спасибо, нянька овсянкой нас в дорогу не снабдила. Или снабдила? Странная программа, иногда мне даже кажется, что она на нас дуется. Глупости, видать, ты, Эммочка, вовсе сбрендила от одиночества, ежели тебе в машине человечность мерещится. Ладно, пусть даже овсянка, зато есть шанс похудеть...
Погруженная в мысли, женщина не сразу поняла, что произошло. Дружное "ах" прокатилось в эфире, а потом она увидела, как на нее падает Густас, роняет за камень, заслоняя от неожиданного грохота, донесшегося даже сквозь толстое стекло шлема. Эмма пискнула, и тотчас уши заложило от яростного ора.
— Проклятье! Все живы? Где этот неуклюжий идиот?!
— Я… я нечаянно!
— Цел?!
— Ну…
— Группа, группа, прием! Что там у вас?!
Женщина неуклюже приподнялась, опираясь о плечо своего защитника, и удивленно огляделась.
Каспер, ошеломленно мотая головой, сидел на земле чуть в стороне от всех, Йонас стоял на четвереньках неподалеку от сваленной в кучу поклажи, а из-за соседнего камня выглядывала голова Андрюса.
— Остальные баллоны не пострадали?
— Не… — студент уселся и ногой отпихнул кирку. — Его как раз в сторону дернуло перед тем, как рвануть…
— Просто чудо, что никого не задело.
— Да что случилось-то? — Эмма подтянулась к своему камню.
— Прынцесса не в курсе, — презрительно выплюнул Андрюс, но негромкий голос Густава тут же пояснил: — Мальчик решил потренироваться махать геологическим молотком и нечаянно попал по баллону с кислородом.
— Я ненарочно!
— Не-ет, ты не пацан. Ты обезьяна с гранатой! — продолжал разоряться инженер.
— Брэк!
Приятный голос Каспера прервал перепалку.
— Сейчас уже неважно, как это случилось и кто виноват. На три дня запаса воздуха на всех не хватит, поэтому предлагаю возвращаться.
— А… как же задание? — голос Йонаса задрожал от обиды. — Завалим последний этап, и нас ни в жисть не признают излечившимися.
— Лучше пройти еще один курс терапии, чем быть мертвым.
— Я слышал, что тех, кто не поддается лечению, направляют в изоляцию, — студент всхлипнул. — А я не хочу один… Слушайте, господин Гринюс, а вы ведь давеча что говорили.
— Что я говорил? — насторожился инженер.
— Говорили, что планета может для нас живой оказаться. То есть, пригодной.
— Мальчик, это лишь предположения.
— А если нет? Может, пришло время проверить?
— Пацан, не дури, — Каспер хрипло кашлянул. — Мы можем оставить мужчин взять образцы, а тебя и женщину отправить на корабль. Все равно, толку с вас. А тут ситуация чрезвычайная.
— Вдвоем? А если нападет кто? — озабоченно предположил Густас.
— Кто? Жуки? Впрочем, можешь пойти сопровождающим, мы и с Андрюсом справимся.
— Нет!
Йонас медленно покачал головой. — Так нечестно. Вы все время считаете меня молокососом и трусом. А я не такой!
— Ладно, не такой, — небрежно согласился Каспер и повернулся к инженеру. — Сделаем так…
Йоник охнул обиженно, всхлипнул, а потом закричал:
— А я-то думал, господин Гринюс, что вы действительно… настоящий человек! А вы! Ежели вы не хотите, тогда я сам!
И стал неловко шарить себе по горлу.
— Э-эй, ты что?!
— We are the champions… — пропел в ответ Йонас дрожащим голосом. — Я, я докажу вам, что не трус!
И парнишка, отползая на попе от протянувшего к нему руки Андрюса, дернул защелку шлема. Эмма зажмурилась, чтобы не видеть агонии.
— Не-ет! — заломил уши отчаянный визг нянюшки, а потом на минуту воцарилась тишина.
— Черт… это, это…
Женщина осторожно приоткрыла один глаз.
Четверо мужчин замерли в нелепых позах, а ветер Терры, сухой и теплый, ерошил русые кудри студента.
— У меня получилось! Видите, вы!
Эмма больше не слышала в наушниках его голос, но отчетливо читала по губам. А потом изумленно наблюдала, как Потерянные, один за другим, стаскивают шлемы.

Это бунт, да? Нет, я признаю, что не столь профессионален, как настоящий Парацельс, но я же учился! Я прилагал все усилия, чтобы сделать из Потерянных самостоятельных, сильных личностей, и вот, кажется, перестарался. И теперь они меня бросили...
Невесть откуда взявшаяся роса стекает по наружным стенкам, а, может, это я плачу? Да, нет, что за глупости, такие способности в меня не заложены. Но отчего так тянет где-то в недрах машинного отделения? Если б я был живой, решил бы, что это болит сердце...
Когда анализатор жизнеобеспечения показал, что Йонас лишился шлема, я думал, что у меня опоры треснут — так вцепился в каменистый грунт этой чертовой планеты. И больше всего в тот момент сожалел, что не имею ног, а то так бы и рванулся на помощь, бежал бы, чувствуя корпусом ветер, и...
Автопилот вовремя прервал мою истерику и в первый раз после посадки подал признаки жизни, мигнув лампами на пульте навигатора. Я спохватился и принялся поспешно вводить координаты для перелета к лагерю. А через минуту понял, что датчики все так же фиксируют жизненные показатели малыша. Я долго смотрел на монитор, потрясенно понимая, что больше не слышу голосов и что случилось то, чего я так боялся — проклятая Терра забрала моих подопечных. Они живы — вот же, мечутся по экрану зеленые линии, отсчитывая пульс, давление, мозговые импульсы. Только люди больше не хотят говорить со мной...
Единственный раз они вышли на связь — на следующий день после того, как скинули шлемы. Сказали, что приняли решение идти в долину, искать подходящее место для поселения. И я понял, что Андрюс снова заразил их своими дурацкими идеями, и неизвестно, до чего они там договорились в мое отсутствие. Я честно пытался их образумить. Перечислял возможные опасности, пугал голодом и болезнями, зачитывал графики погодных условий — тщетно. Йоник — мой робкий малыш — сказал, чтобы я один возвращался на Землю, что всю вину они берут на себя, а я, дескать, работал честно, и доказательством будет эта запись. А они больше не желают продолжать никчемную земную жизнь, и что Терра — это единственное место, где они наконец-то почувствовали себя людьми.
Связь оборвалась, а я, оскорбленный и возмущенный, решил возвращаться на родительское судно. Эти глупцы не понимают, что им не позволят рисковать, что сразу же после моего отчета сюда явится спасательная группа. Но это уже будут их трудности и их выбор. Я принялся вводить автопилоту координаты базы, на чем свет стоит костеря пациентов, и тут мой взгляд упал на неуклюжую фигурку из пластилина, оставленную на столике в кают-компании. Очертания показались знакомыми, и, приглядевшись, я узнал приземистый корпус, тонкие, чем-то похожие на ноги кузнечика, опоры, закругленный купол-нос, гордо устремленный в зенит, почему-то украшенный аляповатыми цветочками. Это что, я?
Манипулятор осторожно приподнял фигурку и поднес к видеокамере. На борту пластилинового корабля красовалось крупное синее слово. "Няня".
На следующий день я послал на родительский корабль краткий отчет, в котором говорилось, что неизвестный вирус проник в воздушную систему корабля, в считанные часы выкосив жизнь. В целях защиты остальных пациентов Парацельс-12 предлагал срочно отозвать оставшиеся на планете группы, а саму Терру для проведения терапии закрыть, как непригодную. Отключая мониторы, я еще раз вспомнил лица подопечных и мысленно пожелал удачи. Пусть я разорвал последнюю ниточку, связывающую нас, надеюсь, я дал им шанс начать новую жизнь. А я? Я — нянька, и я буду ждать — а вдруг понадоблюсь?
Кстати, давеча юная крыска — помните Ирму? — соединилась со мной по дальней связи, виновато запиналась и жалобно объясняла, что она ничего такого и не нарочно. Что жутко извиняется и готова пойти каяться в Управление Освоения и Центр Психологической реабилитации, чтобы меня вернули, потому что я лучше, чем нянь современной модели. А вот фигушки ей. У меня теперь есть зелененький слоник. И, между прочим, он обожает манку с комочками.
 
1 — Игра слов. «Теrra» — земля, «Pia» — честно.
Вольный перевод с лат. и греч. — "Правдивая земля".
2 — «Рождение Кантеле» (эпос «Калевала»), перевод Маршака.
3 — Песня группы «Queen».
Проза. Фантастика. Лемски Лекс. Номер пятьдесят два

 
Пятьдесят второй. Этим все сказано. Уже четыре года, как два этих безликих слова заменили ему имя, фамилию, возраст и даже всю жизнь. Уже четыре года все его существование заключается в бездумном служении Корпусу, исполнении приказов Старших и бесконечных тренировках, периодически прерывающихся на сон, прием пищи и душ. И все эти четыре года единственным его верным другом был сияющий от постоянного ухода снайперский комплекс "Винторез", а привычной валютой — патроны 9х39, которыми он периодически расплачивался за чужие жизни.
Четыре года назад израненного бойца регулярной армии, снайпера Дениса Стрельникова, измученного долгой жаждой и отсутствием пищи, выковыряли из-под обломков ДОТа, накрытого прямым попаданием из миномета. Продержавшись три дня в тесном гробу с изломанными стенками хаотично нагроможденных бетонных блоков и торчащими на манер шипов испанской вдовы зубами арматурных прутьев, с придавленными конечностями, лишившись даже минимальной свободы передвижений, вынужденный вдыхать воздух, густо напитанный тяжелым красным запахом сначала свежей, позже — начавшей протухать крови своих товарищей по боевой группе, он едва не сошел с ума. Возможно, промедли инженеры еще хотя бы час, так бы и случилось, и вместо Дениса они бы откопали пустую бездумную куклу, но ему повезло. Все эти три дня он нечеловеческим усилием воли держал свой разум в себе, концентрируя все без остатка внимание на маленькой белой бабочке. Попала она сюда до взрыва, и если да — как выжила? — или же забралась в спонтанный саркофаг позже, и если так — то зачем? — это осталось для Дениса загадкой. Но бабочка действительно существовала, и в тонких лучах проникающего сквозь узкие щели света она сначала билась о бетонные стенки ловушки, а потом уснула на груди солдата, неизбежно, однако, просыпаясь от малейшего движения и от слишком глубокого, до боли в помятых ребрах, вздоха.
Когда прибыли и загрохотали наверху инженеры, чуткая белая красавица в панике заметалась по узкому коробу бывшего ДОТа, натыкаясь на арматуру и бетон, раня крылья и сбивая с них пыльцу, ломая тонкие лапки. Денису безумно, до красных кругов перед глазами, хотелось остановить ее, поймать в ладонь, да хотя бы просто громко закричать, чтобы напугать ее и заставить, притворившись мертвой, снова упасть на грудь солдата. Но возможности сделать хоть что-то из этого он был лишен: руки были намертво придавлены огромными бетонными валунами, а в горле за три дня стало суше, чем в пустыне.
Спасатели возились недолго: может, десять минут, может, полчаса. В любом случае, когда маленькая белая бабочка в очередной раз сверкнув в узком луче света, снова ударилась о бетон и упала на грудь Денису, подергивая лапками и тихонько трепеща изорванными в лоскуты крыльями, время для него все равно что остановилось. Прошла вечность. А может, две. Денис лежал, до хруста сжав зубы и моля все известные ему высшие силы только об одном.
Высшие силы услышали его молитвы, и когда Стрельников понял, что обломок бетонной крыши, придавивший, но почти не повредивший правую руку, подался вверх, он быстрее молнии выдернул ее из холодного плена. Затекшие мышцы не слушались, но через десяток секунд вновь стронувшегося с мертвой точки времени он нащупал и осторожно сжал в ладони бабочку.
Как только его откопали, ему принялись светить фонариками в глаза, бинтовать левую, насквозь пробитую отколовшейся от приклада приписанной к Стрельникову СВД щепой ладонь, попеременно совать фляжки то с водой, то с водкой, а он стоял, глядя перед собой, ни на что не реагируя и прижимая к изорванному камуфляжу правую ладонь.
Когда спасатели попытались разжать его правую руку и отобрать мертвое насекомое, время вновь изменило себе, но уже в обратную сторону — понеслось так стремительно, что картинка перед глазами смазалась в одно неясное пятно, и в памяти остались только отдельные обрывочные кадры. Окровавленное лицо инженера, воющий и держащийся за выломанную под неестественным углом руку боец в полной полевой выкладке, дуло автомата, направленное ровно в глаза, липкая от крови арматурина в руках, вырванная, судя по всему, из обломков того самого бывшего ДОТа...
Лейтенант регулярной армии Денис Стрельников, по специализации — снайпер, в тот же день был приговорен трибуналом к смертной казни через расстрел за убийство двух офицеров инженерных войск и тяжкие телесные повреждения, нанесенные еще дюжине. Через неделю приговор был приведен в исполнение.
В тот же день в Архивном Оборонительном Корпусе появился новый молчаливый боец с забинтованной левой ладонью и потухшим взглядом, за порядковым номером пятьдесят два.
— Пятьдесят Второй, — раздалось в наушнике гарнитуры.
— На связи.
— Тебя страхует тринадцатый, его позиция выше, но обзор хуже. Основная часть работы на тебе.
— Понял, — буркнул Пятьдесят Второй.
Ему категорически не нравилось это недоверие, с которым до сих пор относились к нему Старшие, хоть он и не раз показывал себя профессионалом высшего уровня, умудряясь в самых критических ситуациях не только сохранить свою голову, но и лишить головы цель. В чем-то они шли ему на уступки. Год назад они наконец-то перестали снабжать его пятью дополнительными магазинами для "Винтореза", вняв его словам о ненужном весе и профессионализме, позволяющим гарантированно тратить на одну цель один патрон. Ведь правда — сколько ему ни давали патронов на задание, тратил он всегда только один.
Но даже здесь они шли на уступки не полностью: вместо запрашиваемого одного патрона 9х39 в руку Пятьдесят Второму всегда падали два свинцовых цилиндрика со стальным сердечником. "Для подстраховки, вдруг что..." Что уж говорить о том, что каждое задание одновременно с ним выполнял еще какой-нибудь снайпер Корпуса, неизменно находясь выше Пятьдесят Второго, но при этом всегда имея меньший сектор обстрела. И можно было не сомневаться: уж его-то Старшие от души нагрузили всей полусотней патронов, а может случиться, что так и не взятый боезапас Пятьдесят Второго тоже оказался у него в подсумках.
В магазин "Винтореза" влезает десять патронов. Десять самых мелких единиц общей для всего мира валюты номинальной стоимостью в одну жизнь. В винтовке Пятьдесят Второго всегда был только один патрон: тот, что в патроннике. Второй он всегда перекатывал по изуродованной шрамами, но, благо, не потерявшей ловкости левой ладони. Была у него такая привычка: перебирать маленький цилиндрик с острой головкой пальцами в ожидании цели. Конечно, стой над ним кто званием повыше, он бы не упустил возможности дать леща бойцу за халатность по отношению к оружию и боезапасу, но сейчас этому не бывать. К тому же, зачем вставлять второй патрон, если знаешь, что первым все закончится?
Ствол винтовки удобно располагался на пыльной стеклянной бутылке, аккуратно уложенной в щель между кирпичами, ограничивающими пространство когда-то существовавшего окна. Бутылок и прочего мусора в помещении брошенного дома было мало, значит, здесь редко кто бывает. Потому Пятьдесят Второй и выбрал для засады именно его, заранее нашел подходящую тару, и, только-только заняв огневую позицию, пристроил "Винторез" на нее, глядя поверх прицела на пустую улицу, но не снимая, тем не менее, пальца со спускового крючка. Левая рука сама собой выудила второй патрон и принялась катать его в ладони. Как только придет время стрелять, он аккуратно ляжет меж пальцев, нисколько не мешая, а скорее, даже помогая схватить цевье.
— Пятьдесят Второй, цель движется к выходу.
— Принято.
Левая ладонь прирастает к цевью, глаз приникает к наглазнику оптики, соблюдая, однако, оптимальное расстояние между головой и трубкой прицела — семь сантиметров. Руки быстро и точно находят цель, а легкие сами собой начинают делать мерные и глубокие вдохи, накачивая в кровь побольше кислорода, чтобы в момент спуска смерти с цепи внезапно не дрогнула от нехватки воздуха рука.
Цель шла в окружении трех телохранителей. В белом пиджаке, с зализанными назад седыми волосами, такой же седой бородкой и в белоснежном костюме. На носу цепко сидели маленькие темные очки, ровно между линз которых и должна была лечь пуль. Пятьдесят Второй сделал еще один вдох и больше не выдохнул. Руки отвердели, ствол перестал едва заметно покачиваться из стороны в сторону. Тонкая чайка дальномерной планки, отвечающей за отметку в триста метров на линзе оптического прицела, клюнула цель меж глаз, да так и залипла там. Спустя полсекунды сместилась чуть правее — поправка на ветер.
— Пятьдесят Второй, доложи готовность.
— Готов, — тихо ответил снайпер.
И внезапно оптику на короткое мгновение заслонило что-то темное. Рефлексы сработали быстрее мозга: Пятьдесят Второй молнией вскинул голову, глядя мимо прицела, и глазами выискивая неизвестного врага. Задачи убивать кого-то, кроме цели не стояло, но надо было, как минимум, знать, откуда прилетит пуля, чтобы иметь хоть какой-то шанс ее избежать.
Но врага не было. А на стволе "Винтореза", почти на краю дульного среза, сидела и задумчиво похлопывала крыльями маленькая белая бабочка-капустница. Пятьдесят Второй замер и сам не заметил как тихо, чтобы не спугнуть насекомое, выдохнул.
Бабочка, однако, и не думала улетать. Ей, видать, понравился слегка нагретый за полчаса ожидания солнцем ствол "Винтореза", и она пристроилась на нем, начав деловито умывать свои усики лапками.
— Пятьдесят Второй, готовность номер один.
Но Пятьдесят Второй никак не мог оторвать глаза от бабочки. Он смотрел и смотрел на нее, как на настоящее чудо. А ведь это и было чудо — именно она, именно белая бабочка-капустница спасла его в том бетонном гробу, каждое воспоминание о котором резало сознание чище опасной бритвы.
— Пятьдесят Второй, готовность номер один! Подтвердить!
Снайпер поморщился от крика из наушника, мотнул головой, вновь обретая контроль над своим сознанием.
— Принято, — проговорил он.
Бабочку на стволе Пятьдесят Второй оценил как хороший знак, как свой личный живой талисман. Снайпер снова задержал дыхание и нагнулся к оптике. Прицел располагался намного выше ствола, и бабочку в него видно не было, но он знал: она все еще сидит там. Черная чайка снова клюнула белого старика в голову.
— Пятьдесят Второй, огонь!
Палец мгновенно выбрал слабину спускового крючка, и, как превозмогая натяжение пружины, начал взводить курок. Так же туго и медленно в голове Пятьдесят Второго проползла мысль: "Если я выстрелю, ствол мгновенно обожжет ей лапки, несмотря на пламегаситель..." И еще не дожав спуск до конца, но уже понимая что выстрел не остановить, он дергает винтовку вверх, разрывая несуществующую еще линию огня, и выбрасывая половину своего сегодняшнего денежного капитала на ветер. Дергает просто для того, чтобы сбросить бабочку со ствола.
Но за мгновение до этого, почувствовав нарастающую дрожь натягивающейся пружины ударно-спускового механизма, бабочка испуганно взлетает сама. Отрывается от поднимающегося ствола "Винтореза", выигрывает у него несколько десятков сантиметров, но, спустя еще два мгновения, оказывается ровно перед дульным срезом.
Тем и хорош снайперский комплекс "Винторез", что стреляет он практически бесшумно и практически без вспышки. Тяжелые пули 9х39 со стальным сердечником эта машина смерти выбрасывала с дозвуковой скоростью, поэтому при выстреле с небольшой дистанции жертва даже не успевала понять, что она уже мертва. Уклониться не успевала тем более.
Пятьдесят Второй все это знал и знал, что не успеет, но он все равно дернул ствол вправо, стараясь разорвать тонкую и невесомую, но нереально прочную свинцовую нить, соединившую повисшую в воздухе бабочку и торец ствола-пламегасителя. Конечно, он не успел. И никто, слышите, никто бы не успел на его месте!
Тяжелая пуля прошла вскользь, не задев бабочку, но от чудовищной температуры пороховых газов и самой пули одно крыло насекомого мгновенно обуглилось и рассыпалось черной пылью, по широкой спирали бабочка начала падать вниз, прямо на холодный и мокрый после недавнего дождя асфальт.
Конечно, Пятьдесят Второй промахнулся. Пуля прошла мимо, зацепив одного из телохранителей. Те обработали и проанализировали ситуацию моментально: уронив старика на мостовую, сами встали на одно колено и вытащили пистолеты. Все это было проделано за полсекунды, поэтому вторая пуля, выпущенная страхующим снайпера Тринадцатым тоже прошла мимо. Зато профессионалы-бодигарды зафиксировали его огневую позицию и обрушили на нее настоящий свинцовый шквал своих автоматических пистолетов. В дробном стуке пуль по бетону был ясно слышен тихий вскрик, а потом новый едва уловимый ухом щелчок "Винтореза" тринадцатого. Судя по всему, его слегка зацепили, но он все равно намеревался довести дело до конца.
— Пятьдесят Второй, промах! Еще огонь! Уничтожьте цель! — верещал наушник.
Но снайпер просто стоял и смотрел вниз, туда, где, невидимая с его высоты, лежала на мокром асфальте белая бабочка-капустница, убитая бойцом за порядковым номером Пятьдесят Два. Убитая, как было убито огромное множество других людей, убитая из того же оружия и теми же патронами. Ее жизнь была просто-напросто куплена за маленький кусочек правильно отлитого свинца с холодной бездушной сталью внутри.
Да, эта валюта едина для всего мира. Но жизнь одной бабочки не стоит даже целого железнодорожного состава, полностью набитого патронами 9х39. Жизнь человека — тем более. И нет прощения тем, кто убивает людей десятками, сотнями, пусть даже и чужими руками, пусть даже и из каких-то своих самых добрых побуждений.
Все это Пятьдесят Второй думал, пока его руки автоматически заряжали в патронник второй и последний патрон. Щелкнул затвор, Пятьдесят Второй бесстрашно выпрямился в окне в полный рост, поставил правую ногу туда, где должен был быть подоконник и, высунувшись из окна, направил ствол вверх, где едва заметно высовывался из окна пламегаситель Тринадцатого.
Все же Пятьдесят Второй был прекрасным снайпером. Пуля ударила точно в дульный срез ствола, заставляя "Винторез" Тринадцатого прямо в руках владельца описать полную окружность вокруг своей оси, выламывая пальцы держащих его рук и вырывая из горла его негромкий вскрик. Тринадцатый был неплохим бойцом, он сразу постарался поймать вырвавшуюся из рук винтовку, но он был именно неплохим, поэтому его голова показалась над краем оконного проема.
Кирпичная кладка взорвалась тысячами осколков от мгновенно накрывшего ее шквала свинца. Телохранители успели перезарядить свои пистолеты и напряженно держали огневую позицию Тринадцатого на прицеле, ловя каждое, самое микроскопическое движение. И, поймав, мгновенно его остановили.
"Винторез" упал вниз на асфальт. Тело Тринадцатого, видимо, осталось лежать на месте. Увидев это, телохранители еще несколько секунд рыскали стволами по пустым окнам брошенного здания, а потом резко подняли старичка на ноги и поволокли к машине. Тот, что был ранен в самом начале схватки в левое плечо, держал тылы, не сводя ствола пистолета с мертвого дома.
Пока все это происходило, Пятьдесят Второй по полуразрушенной лестнице бездумно поднялся на три этажа выше и нашел комнату, из которой стрелял Тринадцатый. Стены были избиты пулями, сам стрелок лежал на спине. Не раненый — убитый. Глупо убитый — всего одно ранение, зато точно в правый глаз.
Тем лучше.
Пятьдесят Второй присел возле его тела и расстегнул карман разгрузочного жилета бывшего напарника.
"Для подстраховки, вдруг что..."
Для подстраховки, как он и думал, все подсумки Тринадцатого были набиты заранее снаряженными магазинами к "Винторезу", ко всему прочему из набедренной кобуры торчала рукоять "Стечкина", а рядом с самой кобурой на широких ремнях, крепящих ее к бедру, находилось три кармана для запасных обойм. Тоже не пустых.
Рассовывать магазины по карманам своей разгрузки Пятьдесят Второму не хотелось, да и не хватило бы их. Он снял жилет с Тринадцатого и начал натягивать на себя. Что-то мешалось около шеи, и, нашарив это странное нечто, снайпер вытащил из-за ворота камуфляжной куртки наушник гарнитуры. Надо же, он у него умудрился выпасть.
— Пятьдесят Второй, доложите обстановку! Тринадцатый не отвечает! Цель уходит от огневого контакта, приказываю немедленно начать преследование!
Все это Пятьдесят Второй пропускал мимо ушей, до тех пор пока кобура со Стечкиным не переселилась к нему на правое бедро, а к левому не прицепились рукоятью вниз ножны с мощным черным клинком с резиновой рукоятью.
Пятьдесят Второй снова поморщился от крика в наушнике, а потом тихо, но глубоко вдохнул.
Его услышали. Голос тут же оборвался на полуслове и уже спокойнее сказал:
— Пятьдесят Второй, ответьте.
— Ошибся, друг, — грустно улыбнулся Денис, вытягивая нож. — Меня зовут Денис Стрельников.
Тонкая режущая кромка без труда перерезает провод и заткнувшийся наушник падает на бетонный пол. Денис убирает нож на место, выщелкивает пустой магазин из "Винтореза", вставляет в него новую толстую стальную пачку бесценных смертей, передергивает затвор и делает первый шаг.
В том направлении, которое приведет, если идти около получаса неспешным прогулочным шагом, в маленький сквер практически в самом центре города. В сквере часто играют дети и гуляют молодые парочки, и никто не обращает внимания на маленькую вентиляционную пирамиду из бетонных блоков прямо посреди клумб. И никто не знает, почему белые бабочки-капустницы никогда не садятся на эту пирамиду, как бы ни прогрета солнцем она была. И никто не знает, что это единственный вход в Архивный Оборонительный Корпус.
Вентиляционная пирамида по сути похожа на узкий бетонный гроб… С изломанными стенками хаотично нагроможденных блоков и торчащими на манер шипов испанской вдовы, прутьями арматуры...
 
Проза. Фантастика. Васильев Ярослав. Когда исполняются желания

Касьян проснулся от кошмара. Кошмара, который преследовал его все эти годы. Хотя война с Консулатом Дайто закончилась больше десяти лет назад. Вот только не стереть из памяти, как пронзительно-голубое, совсем земное небо Стефании внезапно становится малиновым — это взрываются стратосферные станции, прикрывавшие кусок побережья с космопортом, через который шла отчаянная эвакуация. И сквозь беснующийся атмосферный пожар врывается звено штурмовиков, чтобы через мгновение сбросить свой смертоносный груз вниз, туда, где на огромном поле толпы беженцев обезумевшим морем текут к прямоугольным коробкам наспех переделанных для перевозки людей барж. Нет, на землю летят не обычные бомбы: смерть от осколка или в огне для тех, внизу, будет слишком лёгкой. Поле накрывает биологический аэрозоль. Люди, кому на кожу попала хотя бы капля этой дряни, кричат истошно, дико. Ведь бактерии аэрозоля мгновенно размножаются, покрывая жертву пеной, которая превращается в кислоту…
День выдался унылый, окружающий мир будто облили одной и той же пепельно-серой краской. Безрадостны тона земли, неба, бараков Грязного города. Впрочем, здесь, на Сюркуфе, такая погода скорее норма. Касьян стоял, притулившись под нависающим козырьком маленького крыльца, чтобы не выходить под дождь. Противная морось наполнила воздух влажным хлюпаньем и шуршанием, забралась под истрёпанную, давно потерявшую свой цвет куртку. Касьян задрожал от сырости и холода, но так и не вернулся обратно в барак. Слишком хорошо он помнил, что его ждёт с другой стороны двери: тот же серый цвет, только ещё более тусклый, влажный воздух, полный тлена и плесени, узенькие комнатки-пеналы, где помещаются только нары и небольшой шкаф для вещей, и ощущение множества людей, давно потерявших надежду, как и он. Временный лагерь для беженцев. Наспех поставленные бараки из сварных листов, внутри отделанные самым дешёвым пластиком. Теперь — гетто под названием Грязный город, обиталище бродяг и отребья. Жилой угол здесь бесплатно предоставляли власти планеты, а на большее никто и не рассчитывал.
«Мы все давно стали мёртвой статистикой экономических потерь, сноской в отчёте в пыльном архиве. Явлением, о котором сытые обеспеченные граждане Терранской Федерации после окончания войны тут же постарались забыть», — с тоской подумал Касьян.
Он машинально потёр изуродованное лицо, потом руки от кисти до локтя — привычка, которую уже не замечал. Когда-то он стеснялся своих шрамов, но и это давно прошло. И вообще надо бы радоваться. Он тогда стоял у самого шлюза, и кто-то из экипажа успел втащить Касьяна внутрь и залить герметик-пеной из аварийного комплекта. Обожгло лишь грудь и лицо. Самое главное — остались целы кисти рук, рук инженера-наладчика интеллектуальной кристалоники, которые принято сравнивать с руками пианиста или хирурга. Но он все равно попал в Грязный город.
Когда его лечили, сквозь пелену боли он даже пытался отвечать на вопросы: кто такой, какая у него редкая специальность. Вот только получалось невнятно. А когда он снова смог говорить, оказалось, что перегруженным работой чиновникам не до него: проще человека оставить неопознанным беженцем без рода занятий, чем вносить изменения во все базы данных. Касьян надеялся — это временно. Ведь на Стефании он был великолепным инженером. Вот только здесь, на Сюркуфе, Касьян остался безродным и бесполезным нищим. Обезображенное лицо не располагало к беседам с потенциальными нанимателями, диплома у него тоже не было, как и денег, чтобы пройти повторную сертификацию. Замкнутый круг.
Внезапно на краю поля зрения мелькнула тень. Касьян резко повернул голову. Так и есть. За угол соседнего барака метнулся человек. Явно старается перемещаться незаметно. Все спят, что ему в такую рань надо? Сейчас в этом полушарии зима, сезон дождей. А на охрану района отбросов муниципалитет денег не даёт. Поэтому от заката и до рассвета каждый обитатель Грязного города барака не покидает, на улице в это время года можно запросто нарваться на забредшую стаю хордов. И пусть восход был час назад — не стая, но одинокая тварь ещё может рыскать по окрестностям, а не убраться обратно в Лес. Только ведь не просто так кто-то пробирается по улице?
В прошлой жизни Касьян никогда бы за непонятным чужаком не пошёл. Но теперь не раздумывал ни секунды. Ведь любая тайна — это деньги. А деньги — возможность выжить ещё какое-то время. Ради такого легко можно рискнуть единственным, что у него есть. Прозябанием в здешнем отстойнике. Судя по сохранившей цвета одежде, в Грязный город заглянул посторонний. Не заметит: за долгие годы Касьян успел превратиться в настоящего доку по части маскировки. Да и одинокий хорд страшен лишь для чистеньких горожан. Достав молекулярный нож, Касьян привычно подставил кромку лезвия на свет, убедился, что радуги там нет и, значит, лезвие ещё не затупилось. И бесшумно последовал за чужаком.
Чужак прошёл до конца района и остановился перед закрытыми дверями серого бетонного куба Центрального склада, где хранилась гуманитарная помощь от благополучных обывателей и разных фондов. Её раз в неделю распределяли среди всех обитателей Грязного города. Конечно, формально среди всех, большая часть давно попадала в руки главарей местных банд и теневых хозяйчиков бараков. Но сейчас Касьяна волновало другое. Из своего укрытия в груде мусора он хорошо видел, как чужак достал из кармана коробку, наклеил на дверь и тут же подцепил к чёрному ящику плёнку карманной клавиатуры. Касьян подался вперёд, потом выбрался из укрытия, подобрался ближе (чужак всё равно его не заметит, слишком увлечён) и ахнул: универсальная электронная отмычка! Да она наверняка стоит больше, чем хранящиеся внутри продпайки с просроченным сроком годности и замызганное бельё, которое вместо свалки отправили сюда. Но зачем? Додумать не успел. В голове взорвалась вспышка, в следующую секунду он стремительно погрузился в непроглядную тошнотворную тьму…
Касьян лежал на твёрдой, но удобной поверхности. До боли знакомой поверхности больничной кровати. Он хорошо изучил эти стандартные ложа, в мгновение ока способные опутать пациента проводами датчиков и шлангами капельниц. Страшно болела голова, мысли прыгали, сосредоточиться хоть на чём-то никак не получалось. А ещё чувство тошноты странным образом концентрировалось в ногах, и как такое могло быть, Касьян не понимал. Хотелось осмотреться, где он, но глаза были плотно завязаны чем-то вроде повязки. Издали донеслись приглушённые голоса и вместе с ними долетел слабый, неуловимо знакомый запах. Что-то ароматное… Чай! Чай с Терры! Но откуда он здесь, на Сюркуфе, который даже не столица сектора?
Он попробовал пошевелиться, но обнаружил, что руки и ноги схвачены медицинскими зажимами. Так делали, если опасались, что непроизвольные движения пациента ему повредят. Открытие было не из приятных. Но то, что он до сих пор жив, говорило о многом. Например, что кому-то он нужен живым, иначе его бы прикончили прямо там, возле склада.
Звук приближающихся шагов заставил его замереть. Шаги остановились совсем рядом, и кто-то снял повязку. Яркий после долгой темноты свет ударил по глазам. Когда Касьян проморгался, то увидел, как на него пристально смотрит самый настоящий чернокожий. Ослепительно белые брюки и просторная рубаха усиливали эффект. Иссиня-чёрный цвет — верный признак, что это в самом деле негр с Терры, у всех чистокровных землян-афроколонистов уже во втором поколении кожа приобретала оттенок пепельности. Или какая-то из локальных мутаций, но эту версию Касьян тут же отмёл. Черты лица выглядели типично негроидными, у колонистов же в ходу обычно смешанные браки. Гладко выбритую голову незнакомца украшал хохолок волос, казавшийся на расстоянии белым пером птицы. Стоило незнакомцу заметить, что человек на кровати его уже видит, как губы сразу же тронула доброжелательная улыбка, чёрная рука ловко расстегнула все зажимы.
— Не волнуйтесь. Через пару минут Вы будете в полном порядке.
Тело и в самом деле начало обретать чувствительность, руки и ноги покалывало, боль прошла. С помощью незнакомца Касьян встал, сделал несколько шагов и неуверенно опустился в стоявшее рядом с кроватью кресло. Незнакомец устроился по другую сторону невысокого столика в таком же кресле. И выжидающе глянул на Касьяна. Но тот не торопился, предпочитая сначала осмотреться. Комната, где он оказался, была небольшой, освещалась мягким рассеянным светом. На полу пушистый, чуть пружинящий красный ковёр, стены завешаны драпированной тканью. А воздух буквально переполнен ароматами чая из небольшого стеклянного чайника на треноге. Причём подогревался чайник самой настоящей зажжённой свечой… Здешний хозяин — человек очень не бедный. И зачем ему нищий из Грязного города?
Чернокожий проследил за взглядом Касьяна, кивнул, налил в обе чашки на столе рубиновый напиток и подал одну гостю.
— Угощайтесь. Я знаю, вы любите именно этот сорт. И раньше могли себе его позволить.
Касьян взял предложенную чашку, пригубил благоухающий напиток. Мысли в голове крутились вокруг одного: его притащили сюда не просто так, собеседник о нём знает очень многое.
— Я что-то должен для вас сделать?
Хозяин сначала поставил чашку, лишь потом ответил вопросом на вопрос:
— Любите брать быка за рога?
Касьян мысленно сделал зарубку: про его образование неведомый хозяин комнаты тоже знает. Ведь немногие сейчас поймут эту старинную идиому.
— Предпочитаю не тратить время зря. Вы бы не стали меня сюда волочь, потом лечить да ещё поить чаем, если бы вам что-то не было нужно. Денег у меня нет. Значит, вам нужна какая-то услуга.
Хозяин кивнул:
— Вижу, годы не притупили ваш разум и аналитические способности. Хорошо. И заодно для начала хочу принести извинения за такой несколько варварский способ доставки. Но мы знали, что вы любите стоять на крыльце по утрам, и что кто-то может вас там увидеть. А нам нужно, чтобы вы просто исчезли.
Касьян усмехнулся уже открыто. Вот вам и извинение пополам с намёком: откажешься — можешь и в самом деле исчезнуть. Хозяин тем временем закинул ногу на ногу и продолжил:
— Не знаю, увлекаетесь ли вы политикой, скорее всего, нет. Но наше дело связано именно с ней. Не ошибусь, если скажу, что последнюю космическую войну нельзя считать законченной. То есть все эти столкновения эскадрилий, бомбёжки планет и тому подобная чушь безусловно подошли к концу. Но в остальном всё продолжилось. Кстати. Как вы относитесь к Консулату Дайто?
Касьян надеялся, что его голос звучит ровно. Ведь именно из-за нападения Консулата на Федерацию он потерял всё.
— Никак не отношусь. Я подданный Терранской Федерации.
И тут же закончил свою мысль, примерно ожидая, что именно от него хотят услышать.
— К тому же я человек. А жители Консулата, как всем известно, людьми себя не считают.
Лицо хозяина на этих словах засветилось белоснежной улыбкой.
— Хорошо. Хорошо, потому что наше дело будет связано с одним из Великих Консулов. Но сперва ответьте ещё на один вопрос. Как Вы отнесётесь к сотрудничеству с нами?
Негр достал из кармана кольцо, надел на безымянный палец камнем вверх. И положил левую руку на стол. На Касьяна уставился рубиновый череп: знак Синдиката, или, как они себя называли, Гильдии Танатоса. Самого разветвлённого полукриминального сообщества Галактики. Где-то организации, конечно, довольно уважаемой… Но в Федерации запрещённой. Когда-то, в прошлой жизни, Касьян бы горячо отказался даже разговаривать с членом Синдиката. Сейчас лишь молча налил себе ещё чаю и принялся смаковать его мелкими глотками. Посмотрим, у кого выдержки больше? И лишь когда решил, что собеседник достаточно понервничал, ответил:
— Правительству я ничем не обязан. А заказчик есть заказчик. Так что вы заказываете?
Негр несколько раз быстро моргнул, скрестил руки на груди и совершенно довольным тоном продолжил:
— В любом случае Ваша совесть и чувство патриотизма могут спать спокойно. Наше дело будет направлено против Консулата.
Хозяин вытащил из кармана брюк пластинку объёмной фотографии, кинул её на стол. Касьян вгляделся в голограмму. Ландшафт, какого он не видел никогда в жизни: холмы изумрудного цвета, упирающиеся в жёлтые небеса, меж песчаных берегов вдаль к горизонту извивается, течёт напоминающая по цвету клубнику река. На берегу реки стоит темноволосый юноша лет четырнадцати, ножом готовится содрать шкуру с огромного пресмыкающегося. Желтоватый свет играет бликами на пряжках и металлических частях комбинезона паренька, за спину закинута винтовка незнакомого образца.
— Фотография сделана год назад во время сафари. Имя — Акира, старший внук Великого Консула Саратоги. Я интересовался вашей жизнью в последние годы, знаю Ваше неприятие мести и то, что иметь дело с любителями без нужды лить кровь Вы всегда отказываетесь. Поэтому оговорюсь сразу: убивать или калечить ради мести мы Акиру не собираемся. Он нужен нам живой и невредимый. Год назад из-за некоторых внутрисемейных сложностей Саратога решил запрятать внука подальше, на одну из окраинных планет, находящуюся в личном владении.
Касьян сделал ещё один глоток чая, поставил опустевшую чашку на стол, легонько щелкнул ногтем так, чтобы дорогой фарфор отозвался чистым звуком, и равнодушно бросил:
— Мне всё равно. Только сразу: почему именно я? Уверен, в Гильдии немало своих профессионалов. Да и в остальной галактике можно найти немало готовых рискнуть за звонкую монету. Зачем вам никчёмный нищий из Грязного города?
Представитель Танатоса разлил по чашкам остаток из чайника, потом забрал голограмму и сунул обратно в карман.
— Не стоит так уж увлекаться самоуничижением. Всё-таки не каждый может похвастаться, что выиграл Тройные гонки в классе малых космических судов. А здесь, как и на соревнованиях, вам придётся маневрировать на грани фола, входить и выходить из атмосферы на предельных скоростях. К тому же стационарные точки входа в гипер охраняются, кораблю придётся входить и выходить через временную точку. А чтобы через неё проскочить, мало пилотского опыта: управлять должен ещё и хороший инженер. Это резко снижает число кандидатур. Особенно если вспомнить, что Великие Консулы отличаются изрядной мстительностью и злопамятностью.
Касьян при этих словах непроизвольно стиснул зубы и сжал подлокотники кресла. Два поколения Консулы ждали, пока получится отомстить системе Кёнсан за то, что она переметнулась к Терранской Федерации. К смерти приговорили не только родителей, но и детей, которым ещё предстояло родиться. А когда подвернулась возможность — Консулы, не испытывая жалости, развязали войну, в которой выжгли и сам Кёнсан, и все соседние миры: ведь туда за прошедшие годы мигрировало немало выходцев с мятежной планеты. Гильдеец понял состояние собеседника правильно.
— Да-да. Готовы рискнуть немногие. И среди них нет ни одного порядочного человека.
Увидев, как его слова ошеломили Касьяна, хозяин рассмеялся. Искренне, не стесняясь, от души.
— Я прямо готов повторить ваши мысли. «Гильдия Танатоса и порядочность несовместимы». Я вполне понимаю, почему нас изображают именно такими. Но сами подумайте: кто будет иметь дело с существами, нарушающими своё слово и готовыми переметнуться к конкуренту, если тот больше заплатит? Наши правила и нормы отличаются от принятых в Федерации, но определённая мера порядочности любого члена Гильдии или приглашённого со стороны специалиста — необходимое условие и для нас.
— Хорошо. Так что вам нужно от порядочного бродяги?
Лицо гильдейца тут же превратилось в маску. Жили на ней лишь глаза.
— Нас интересует похищение господина Акиры. Ненадолго. Мы организуем, чтобы его потом нашли и освободили. Но в промежуток между похищением и спасением мы проведём определённую психообработку. Я откровенен, так как операция должна сработать как часы. И на вашу долю придётся не только похищение во время очередного сафари, но и подготовительная работа во время полёта до нашей базы. Все пять дней парень будет в состоянии искусственного сна, за это время установленное на корабле оборудование проложит в его память дорожки, по которым через блоки проберутся наши специалисты. А из-за ограниченных размеров жилой кубатуры медкомплекс будет на кристалонике. Второго же человека в экипаж не введёшь. Через защиту проскользнёт только двухместная яхта, и второе место зарезервировано под пассажира.
Касьян не колебался с ответом ни секунды. Он согласится, согласится в любом случае. Лишь бы не возвращаться обратно в Грязный город. И собеседник это знает. Осталось лишь выторговать награду побольше.
— Что я получу за свою работу?
— Корабль будет зарегистрирован на ваше имя. Через тагини. С нашей базы вы улетите с полной заправкой.
Касьян молча сжал правый кулак и выкинул вверх большой палец: он согласен. Древнейшая раса в Галактике была самым надёжным гарантом любого соглашения. А имея свой корабль, можно спокойно начинать новую жизнь.
— Кроме того, — продолжил гильдеец, — в корабельном сейфе будет лежать сертификат на предъявителя. Десять миллионов в одном из банков тагини, сертификат зарегистрирован через них же.
— Я согласен.
Касьян надеялся, что его голос не дрогнул. Слишком уж царские ему предложили условия: за такие деньги он купит себе и новое лицо, и диплом.
Три месяца спустя Касьян отчаянно маневрировал среди астероидов и мысленно клял богов жадности всех рас Галактики за то, что принял предложение. Временная точка гиперпрыжка вывела яхту внутрь обширного каменного поля. Активную защиту включать нельзя, вместо системы раннего предупреждения и автоматического уклонения стояла маскировочная аппаратура. Оставалось только маневрировать на грани возможностей яхты и пилота.
Проскользнув между двумя астероидами, яхта сделала сумасшедший кульбит, чудом разминулась ещё с одной каменюкой и вдруг оказалась в чистом пространстве. Касьян перевёл дух и обнаружил, что плавает в собственном поту, не помогло даже впитывающее пилотское бельё. Да, во время Тройных гонок на кубок сектора трассы попадались и посложнее, проходили их тоже на время. Вот только во время соревнований везде дежурили спасатели, пилота вытаскивали чуть ли не раньше, чем он поднимет тревогу. А здесь на сигнал «SOS» в лучшем случае прилетит ракета, в худшем — чёрные трибуны Службы дознания. Касьян позволил себе расслабиться не больше чем на минуту. Дальше предстояла посадка, не менее сложная, чем манёвры в астероидном поле.
Агенты Гильдии сработали хорошо, да и маскировочная аппаратура действовала отлично. Корабль падал на поверхность, неотличимый от большого метеорита. Яхту трясло, каждая переборка вибрировала, как струна. Снаружи безумствовал огненный шторм, яростно старался прогрызть тепловую защиту. Касьян, не отрываясь, смотрел на альтиметр, беззвучно со злобой ругаясь и на Консула Саратогу, выбравшего планету с такой коварной атмосферой, и на Акиру. Восемь километров. Шесть километров. Четыре. Пора!
Пилот взял управление на себя, двигатели заревели плазменным факелом. Вокруг бушевал не только огненный, но и воздушный океан, атмосфера отозвалась на вторжение бешеным зверем урагана. Яхту бросало из стороны в сторону, грозило подхватить и разбить о горы, у подножия которых и охотился наследник Акира. Касьян держал штурвал железной рукой, пальцы порхали по клавиатуре, как у пианиста, исполняющего особо сложный вальс. Слишком грозный вызов был сегодня брошен его пилотскому искусству… Но и награда выходила королевской. Яхта сумела невредимой проникнуть в самое сердце владений Великого Консула Саратоги.
Акира терпеть не мог, когда охрана дышала в затылок, особенно во время сафари. Какой тогда выходит поединок со зверем? Поэтому флаеры сопровождения обычно висели в нескольких километрах в стороне: и на помощь успеют, и молодому господину глаза не мозолят. Касьяну это было на руку. Он перешёл звуковой барьер прямо над флаерами, разметал их, как ветер сухие листья. И тут же сбросил газовые бомбы. Ещё несколько секунд — и яхта приземлилась возле внука Великого Консула. Всё вокруг уже залил особый газ, так что Акира встретил гостя счастливой улыбкой дебила. Безропотно последовал за ним, позволил усадить себя в кресло и пристегнуть. Яхта тут же рванулась в небо. Маскироваться больше не было смысла… оставалось унести ноги до того, как их сумеют перехватить.
Едва судёнышко пересекло границу измерений, Касьян с облегчением откинулся в кресле. Получилось! И тут же сморщился: у парня началась вторая фаза воздействия газа, его рвало, на комбинезоне расползались дурно пахнущие пятна. Касьян только вздохнул, набрал команду очистки рубки, а сам поволок Акиру в медотсек. Заодно вколоть снотворное и сунуть в капсулу медкомплекса.
По-хорошему, мытьё парня тоже стоило поручить автоматике. Но Касьян слишком крепко запомнил эти бездушные манипуляторы и даже грузу не пожелал бы их прикосновения. К тому же, привёл он сам себе аргумент, наверняка Консул Саратога спрятал в тело внука жучок. А Касьяна перед полётом подлечили, рукам полностью вернули прежнюю чувствительность. И следы инородного предмета он отыщет лучше любого робота.
След на боку Касьян обнаружил именно руками. Кожа в этом месте, как и по всему телу, была гладкая, холёная. Сканер тоже не выделял эту точку на боку никак. Но руки подсказывали хозяину — что-то здесь не так. Касьян запустил углублённое сканирование подозрительного участка. А когда на экране замерцали строчки анализа, то не поверил своим глазам и прочитал их несколько раз. Диагноз никуда не исчез. Когда-то парень получил в это место рану молекулярным ножом. Но куски керамики с режущей кромкой толщиной в несколько молекул — оружие уличной шпаны!
Касьян устало смотрел на прозрачный саркофаг, внутри которого лежал псевдо-Акира. Отражение самого Касьяна, только в зеркале Консулата. Саратога их перехитрил. Знал о похищении и подсунул свою пешку. Подделка была исключительного качества. Не ищи Касьян так старательно и не знай он, что искать, не увидел бы ни одной старой травмы или раны.
Медкомплекс запищал: из тела удалён последний маяк. Мысли тут же переключились на другое. Пусть формально, но работу Касьян выполнил. Гильдия вряд ли останется довольна результатом. Поэтому нужно хорошенько пораскинуть мозгами, чтобы выйти из дела живым и с прибылью.
Решение напрашивалось простое — сделать вид, будто ни о чём не догадался. Топлива в баках на один бросок, да и вектор прыжка автоматически устанавливался в сторону базы Гильдии Танатоса. Но для специалиста его уровня за пять дней полёта несложно запрограммировать новый скачок. Главное — заправиться. Пока медкапсулу довезут до базы, пока просмотрят медицинские файлы, Касьян давно будет на орбите.
Паренька, конечно, немного жаль. Но сам виноват, сопляк ещё, а уже полез во взрослые игры. В любом случае он не жилец. Даже если Гильдия не обнаружит фальшивку, его уберёт сам Саратога. Чтобы никто не догадался о подмене и провале покушения. Да и с какой стати ему жалеть о судьбе двойника Акиры? Всё равно они не люди… Мысль обожгла кислотой. А кто сказал, что перед ним лежит не человек? Сам Касьян? Вот этот мальчишка, поставивший на кон свою жизнь, лишь бы вырваться из трущоб своего Грязного города? Или Великий Консул Саратога, его внук Акира, сенат Федерации? Убери глупые границы — и не отличишь федерала от подданного Консулата, ведь у всех в жилах течёт одинаково алая кровь, подарок солёных океанов древней Земли.
Самый простой способ — отдать мальчишку на растерзание. Совесть промолчит, за годы в Грязном городе она привыкла сносить и не такое. Да и внутренний голос твердит, что, получив диплом и работу, своими умениями Касьян спасёт сотни таких же мальчишек. На раздумья у него целых пять дней. Но как надо поступить, ясно уже сейчас. Вот только почему-то не хочется смотреть на себя в зеркало…
Атмосфера здесь была хоть и кислородная, но густая, как суп, с бешеными штормами, всё равно не способными разорвать сплошную пелену густых туч. Про аккуратные манёвры с помощью поляризаторов гравитации можно было даже не думать. Только грохотать на много километров вокруг факелами плазменных двигателей. Впрочем, прятаться здесь всё равно не от кого — Касьяна ждали.
Лязгнул входной люк, в лицо пахнул влажный горячий воздух с каким-то гнилым запахом. И темнота: большая часть излучения местного солнца приходилась на невидимую часть спектра, остальное поглощали облака. Касьян быстро спустился по лестнице трапа на бетонное посадочное поле. Дышалось на планете тяжело, не побегаешь. Касьян поправил на глазах очки ночного видения и огляделся. Гильдия Танатоса не стала выдумывать ничего особенного. Типовая база исследователей, в начале карьеры ему довелось побывать на таких. В призрачном сером свете, которым ноктоскоп-сонар рисовал картинку, было видно, как к кораблю уже подцепились трубы автоматического заправщика. Но топливо поступать ещё не начало, сначала должны забрать Акиру. Вдалеке, со стороны тёмной громады жилого купола, показались часто вспыхивающие и гаснущие огоньки, похожие на свет покачивающегося в руке фонаря. Приближались к кораблю. Минут через десять стало понятно, что это и в самом деле хозяева. Тележка для капсулы, два инженера и четверо охранников. Старший группы поздоровался, покосился на винтовку за спиной — Касьян взял для представительности заодно и оружие парня — после чего достал пульт, включил заправщик и отдал устройство управления хозяину яхты. Касьян кивнул: всё как договаривались. И отошёл к опоре корабля, сопровождаемый взглядами охранников. Не враждебными, просто профессиональная осторожность. Тем временем оба инженера сняли ноктоскопы, чтобы не ослепнуть внутри, и начали подниматься по трапу.
Едва первый из инженеров поравнялся с открытой дверью, всё вокруг озарила яркая вспышка! Касьян успел зажмурить глаза, потом тут же их раскрыл и начал стрелять широким лучом, не заботясь о сохранности батареи разрядника, быстро, пока остальные в шоке: смонтированное устройство давало не только свет, но и мощную помеху в сонары. Поэтому никакие фильтры глаза не спасут. Тут же кинулся за опору, сорвал со спины винтовку и открыл огонь по второй группе охраны, которая пряталась в темноте. Пусть их яркая вспышка почти не задела, и бойцы в страхующей группе ему не чета — у Касьяна было преимущество в дальнобойности. Да и от систем наведения безумно дорогого охотничьего ружья не скрывали никакие маскирующие костюмы.
Когда противников в поле зрения не осталось, Касьян почувствовал боль в боку. Провёл рукой. Точно, профессионалы. Даже вслепую зацепили. Наспех прилепленная аптечка тут же залила рану гелем, впрыснула обезболивающее и тревожно запищала, оповещая, что действия лекарства хватит всего на час. Дальше пациента накроет болью с удвоенной силой… Касьян усмехнулся. Хватит с лихвой. У Гильдии арсеналы здесь не хуже, наверняка есть и снайперы. Стоит Касьяну выйти из-под защиты опоры, он окажется в прицеле как на ладони. Его пристрелят. Вот только возвращаться на яхту Касьян не собирался. Корабль стартует в автоматическом режиме и сам доберётся до ближайшей из планет тагини. Когда парень очнётся, он найдёт депозит и прощальное письмо. Всего двадцать минут. Главное — не дать испортить заправщик. Поэтому Касьян будет охранять внизу до самого старта. Его выбрали за то, что он даже в Грязном городе сумел сохранить остатки порядочности? Что же, он останется порядочным человеком до конца.
Проза. Фантастика. Богданов Борис. Фильтрационный лагерь &quot;Хайнлайн&quot;

Монстера — название из давнего детства. У Алексеевой прабабушки в дальнем углу зала стояла кадка с монстерой, и оттого там всегда царил полумрак. Алексей устраивал за кадкой штаб, залезал туда и рассматривал мельтешение взрослых сквозь ладони листьев.
За спиной чиновника в горшке тоже сидела монстера, но какая-то мелкая, худосочная, и создавала она не мрак, а просто пыль.
— Не понимаю, — сказал чиновник, глядя в документы. — Как вы сюда попали, господин хороший? Это филькина грамота, а не повестка!
— Ну, знаете! — возмутился Алексей. — Вас надо спросить, что я тут делаю! Мне уйти недолго. Отдайте бумагу!
— Зачем? — ответил чиновник, шуруя в конторке. Оттуда запахло ванилью. — Вы не капитан флота, вы не воевали. Но ворота вас пропустили, значит, вы наш клиент. Да и не уйти вам, при всём желании. Назад — только через Мембрану.
Алексей оглянулся: позади, на месте солидной двери, через которую он вошёл несколько минут назад, теперь белела обычная стена. Наискось змеилась старая трещина, желтели протечки с верхнего этажа, зияла круглая дыра из-под выключателя. Древнего электрического выключателя, какой можно найти иногда на свалке или увидеть в музее старого быта. Откуда они такой взяли?
Алексей мигнул. Вид разительно изменился. Теперь стену без стыков закрывала пластиковая панель, а вдоль потолка расположились светильники в виде подков. Точно так, как рассказывали вернувшиеся.
Чиновник, впрочем, остался прежним, как и лиана, и конторка, и металлическая стойка, и даже кусок стены за спиной чиновника.
— А вы? — спросил Алексей. — Как уйдёте отсюда вы?
— Через дверь, — сказал чиновник. — Не знаю, что вы там видите, и надеюсь никогда не узнать. Моё рабочее место, — показал он рукой, — находится вне лагеря. Алексей Сергеевич! — чиновник встал и заговорил деловой скороговоркой: — Взяв в руки оружие, вы осознанно поставили себя вне общества. Вы лишаетесь основных гражданских прав: права избирать и быть избранным, права занимать государственные должности, права на работу, семью и отдых. Добро пожаловать в фильтрационный лагерь «Хайнлайн»! Желаю вам глубокого погружения и скорейшего осознания!
— Погружения куда? Осознания чего? — спросил Алексей, но чиновник уже исчез вместе с конторкой и монстерой.
На мгновение закружилась голова, мир потерял материальность, размылся и вновь собрался — изменённым.
Алексей стоял в центре большого круглого зала, пересечённого множеством радиальных коридоров. На нём была пижама из мягкой ткани, похожей на фланель, состоящая из свободной куртки и штанов, однотонная, без рисунка, такая же голубоватая, как и свет, падавший с низкого потолка. Алексей потянул за ворот, и куртка впереди распахнулась. Он сложил полы: ткань срослась, стала вновь единым куском. Да, он на месте… Разобраться бы, что это за место. Опять бес-непоседа, сидящий внутри, толкнул его на авантюру. Будто у Агентства не хватает полевых сотрудников!
«Нет, брат! — одёрнул себя Алексей. — Недостаток кадров тут ни при чём. Ты сам хочешь разобраться. Ведь хочешь, правда?».
Выбрав наугад один из коридоров, он пошёл вперёд. Слева и справа стены разрывали арки, за которыми были комнаты. В них сидели и лежали люди. Когда Алексей проходил мимо, они бросали на него короткие взгляды и снова погружались в себя. Погружение и осознание. Алексей хотел спросить, что они делают, но понял, что ещё рано, что это не его двери, и он узнает, когда можно свернуть.
Кроме дверей, в коридоре не оказалось ничего интересного, и Алексей стал считать проходы слева и справа, пытаясь найти в их расположении какую-то периодичность. Сначала арки встречались поровну и в шахматном порядке — одна слева, следом одна справа, потом это строгое правило сломалось. На третьей сотне комнат, когда новый закон расположения, сложный, но логичный, стал выстраиваться в голове, Алексей вышел в кольцевую галерею, за которой был чёрный космос, населённый мириадами звёзд.
Мембрана.
Свидетели, которые согласились дать показания в Агентстве, описывали Мембрану по-разному. Кто-то видел бескрайний океан, кто-то — пустыню, уходящую вдаль до горизонта, но всегда это были стихийные природные пейзажи, и ни разу город или распаханное поле. Кроме того, никто из них не запомнил Мембрану такой, какой она показалась им в первый раз, по прибытию в лагерь.
Алексей протянул руку: ладонь ощутила упругую плёнку, холодную, словно впитавшую в себя мороз межпланетного пространства. Алексей посмотрел по сторонам: внутреннее чувство, возникшее у него в коридоре, молчало. Тогда он пожал плечами и свернул влево: для него, как и для лагеря, все направления одинаковы.
Пол, вымощенный уже знакомыми панелями, пружинил под ногами. Слева то и дело открывались проходы радиальных коридоров; прямые как стрела, далеко впереди они пропадали в тумане. По правую руку поворачивалась Вселенная.
Неужели он тоже забудет эти звёзды?
— Новенький?
У одного из проходов стоял пожилой и полноватый, но крепкий на вид мужчина с седой головой.
— Мне сообщили, что будет пополнение, — сказал он и протянул руку: — полковник Старых, Генштаб. Я староста в нашей когорте. Можете называть меня Виктор Иванович, можете — полковник, так мне будет приятнее.
Алексей тоже назвался и спросил:
— Кто сообщил? И почему — когорта?
— Барак — звучало бы лучше? — ответил Старых. — А кто сообщил… У Ходоков, капитан, для этого много разных способов. И пусть вы не капитан флота...
— Почему, полковник? Или центурион?
— А?.. — Виктор Иванович удивлённо поднял брови, потом понял и широко улыбнулся. — Или так, мне почему-то не приходило в голову… Это интересно. Но, всё же, лучше — полковник. Договорились? Вы не капитан флота потому, что… — Виктор Иванович пожевал губу. — Встречая полковника генштаба, флотские капитаны ведут себя не так.
— Я в запасе.
— Да? — полковник подумал и кивнул. — То есть уже и до вас добрались… Неважно. Вы здесь и должны познакомиться с остальными. Не надо, — он зло посмотрел на Мембрану, — терять время. Что вам этот издевательский туман? Идёмте.
— Туман?
— Вы не готовы. Я давно перестал считать дни, но я тоже не готов. Не стоит травить душу. Идёмте же! — Виктор Иванович развернулся и нырнул в арку коридора.
— Вы их видели? — спросил Алексей по пути в «когорту».
— Кого?
— Ходоков.
— Нет. Я хотел спросить об этом у вас. Ещё вопросы?
— Да. Что значит «погружение и осознание»?
— Это просто, — полковник кинул на Алексея насмешливый взгляд. — Это значит, что мы должны покаяться перед Ходоками в своих грехах. Я так думаю. Больше мне ничего не приходит в голову. С какой, скажите, стати я буду виниться перед непонятными монстрами, к которым даже не имею отношения? В Генштабе я работал по другим направлениям, и про Ходоков услыхал, когда уже всё произошло. Вы там, на воле, — он упёр в Алексея палец, — знаете про них куда больше. Разве нет?
— Нет. Ничего, кроме того, что людям стали приходить повестки, и что где-то есть лагеря.
— Повестки-то я застал, — сказал полковник. — Тем более, чего перед ними каяться? Проходите, мы на месте.
Алексей шагнул вслед за полковником — и словно попал в большой пузырь внутри куска сыра! Стены зала, подобного центральному, только меньше, источили дыры и ходы. На уровне пола, чуть ниже или чуть выше, и тогда порог нырял или плавно взбирался на приступочку. За ходами располагались комнаты, невысокие, но довольно длинные. Слева, в полушаге от входа в зал, висело мутное зеркало, неправильной формы, в рост высотой.
Зеркало? Нет, такая же нора в стене, прикрытая мягким прозрачным лепестком! Казалось, коридор и темноватая комната занимали одно и то же пространство, но не путались и как бы не замечали друг друга. Алексей на мгновение поплыл и лишь усилием воли заставил себя отвернуться.
Генштабист сидел по-японски посередине зала около невысокого помоста и похлопывал ладонью рядом с собой — сюда, мол!
Алексей неловко опустился на пол. От непривычной позы сразу заныла спина: купание в ледяном океане Европы до сих пор давало о себе знать. Алексей потянулся вперёд — встать, но под ним возникло движение. Тёплая волна взбежала по спине почти до плеч, пол хитро изогнулся, и Алексей оказался в удобном кресле.
— Как в варенье упал, — сконфуженно сказал он полковнику.
— Да, — ответил Виктор Иванович, внимательно глядя на Алексея. — Что у вас со спиной? Ранение? Не сочтите за пустое любопытство, я тут давно, насмотрелся. Вам соорудили особенное кресло.
— Застудил когда-то.
— Интересно, где? — полковник задумался. — Нет, не говорите, — он махнул рукой, — я хочу вспомнить сам.
— Вы не знаете, — сказал Алексей.
— Даже так? — удивился Виктор Иванович. — Но это в бою? Не на огороде и не в турпоездке?
— Без сомнения.
— Значит, вы наш. Рассказывайте.
— Что?
— Всё. Мы ждём новостей. Любых новостей.
Вокруг стояли и сидели люди и жадно смотрели на Алексея.
— Я не всем интересуюсь, — развёл руками Алексей, — не стараюсь запоминать… Я не рассчитывал… Но спрашивайте!
Скоро Алексей понял, что человек запоминает гораздо больше, чем осознаёт. Он не мог и представить, как много деталей незаметно оседает в голове. Его спрашивали о футболе и симфонических концертах, о транспортировке астероидов на лунные станции и биржевых котировках на сахар, о новинках кино и последних изысках кулинарии. Он потерял представление о времени и едва ворочал языком.
— Всё, всё, друзья! — шутливо скомандовал полковник. — Дайте отдохнуть человеку, или он невесть что подумает.
Алексей закашлялся. Он уже почти уверил себя, что подвергся хитро обставленному и тщательно продуманному допросу. Скоро нечто странное привлекло его внимание:
На помосте вырос бугор, как если бы под полом сидел великан и дырявил его пальцем. Бугор задрожал, лопнул и оттуда, как шампиньон сквозь асфальт, вылезла глубокая пиала, затянутая сверху полупрозрачной плёнкой.
— Что это? — посмотрел на Виктора Ивановича Алексей.
— Пайка, — ответил полковник. — Лагерь взял вас на довольствие, капитан.
Алексей нерешительно протянул к пиале руку; плёнка лопнула. Внутри оказалось серо-зелёное «тесто» с запахом дрожжей.
— Не жульены и даже не жареная со шкварками картошка, — подмигнул Виктор Иванович, — но тоже не противно. Ешьте. И торопитесь, скоро на работы. Кстати, ячейка ваша тоже готова.
Алексей оглянулся. Лепесток у входа, который закрывал невозможное помещение, разделился на несколько частей и втянулся в стену. С опаской, не понимая, чего ожидать, Алексей переступил овальный порожек.
Основное пространство узкой кишки занял невысокий топчан, близнец подиума в центральном зале когорты. У самого порога к потолку прилипла подкова светильника; она слабо тлела, не освещая дальнего конца ячейки, и там копился мрак. Осторожно обойдя топчан, Алексей заглянул туда и обнаружил, что за выступом стены скрывается другое помещение. Стоило ему сделать ещё один шаг, как разгорелся новый светильник. Запахло влагой. Справа с потолка свисали какие-то лохмотья, похожие на очень грубую марлю или дерюгу, и с них медленно капала вода. Слева, в углублении пола зияло отверстие. Что это ещё, как не уборная? Алексей хмыкнул, вернулся, пятясь, назад и примостился на топчане — перекусить.
Солоноватое на вкус «тесто» в пиале было вполне съедобно и сытно. Пока он не обнаружил ничего из тех ужасов, которыми пугали его аналитики Агентства. Либо Ходоки понимали категории наказания и кары совсем иначе, чем человек, либо, устраивая лагеря и рассылая повестки, они преследовали иную цель.
Какую?
Он должен ответить на этот вопрос. Но сначала нужно найти директора Агентства и попытаться вывести его из лагеря. Или хотя бы выйти самому.
— Стр-ройся! — раздался снаружи голос полковника.
Люди покидали норы и занимали места в шеренге посредине зала, лицом к выходу. Примерно шесть на десять, действительно, почти полная римская когорта. Алексей пристроился ближе к хвосту.
— Новичок здесь? — Виктор Иванович прошёл вдоль колонны. — Шагом, песню запе-вай!
Офицеры и нижние чины вокруг зычно грянули:
— Там, где пехота не пройдёт!
— И бронепоезд не промчится!
Что за чертовщина?! Откуда энтузиазм? Крутить головой ему не дали: «Пой, новенький!» — прошипели в ухо и для верности саданули кулаком под рёбра. И он заорал со всеми вместе, удивляясь, откуда всплывают в голове раритетные слова:
— Суровый танк не проползёт!
— Там пролетит стальная пти-ица!
Густо пахнуло корицей.
Входная арка растянулась, коридор стал невероятно просторным тоннелем, замостился брусчаткой, и когорта пошла по нему, гремя сапогами и ботинками! Теперь строй сиял парадной формой всех родов войск, орденскими планками и золотой вязью аксельбантов. Алексея снова стали подталкивать в спину, теперь уважительно, предлагая выдвигаться в первые ряды. На него косились. Немудрено, он и сам забыл, как выглядит его мундир, какие погоны стискивают плечи, как звенит при ходьбе медальный иконостас на груди.
— Могли и намекнуть, экселлент-капитан, — проворчал Виктор Иванович, когда Алексей вышел в первый ряд. Немыслимо импозантный, полковник чеканил шаг, держа стек как саблю и тряся брылями.
Ногу вверх, рискуя распороть в паху брюки — и резко опустить вперёд! Чтобы звон в ушах, чтобы в крошку гранит! Чтобы пятки ныли от ударов, и дрожь бежала по телу. Выше, выше!..
Капля повисла на кончике полковничьего носа. И как не сорвётся? Мундир потемнел от пота. Виктор Иванович со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Он устал. Все устали. Как трудно держать локоть!.. Ёкает в груди, воротник трёт шею, в подмышках горячо от пота. Изысканное издевательство — маршировать в парадной форме, тянуть, как на смотре, носок! Отвратительное, бессмысленное убийство времени и сил. Особенно для ведущего эксперта…
— Держись, когорта! — стеганул по нервам голос полковника. — Недолго осталось, скоро поработаем…
Больше всего сейчас Алексею хотелось упасть возле лесного ключа и пить, пить, пить студёную воду! До ломоты в зубах, до онемения в глотке, до холода в кишках. А потом перевернуться на спину и смотреть в небо сквозь редкие кроны. А тут — работа?
Он украдкой оглянулся на соседей: глаза бравых майоров и подполковников горели нетерпением! Словно труд — именно то, что нужно после изматывающего марша по бесконечной дороге. Почему?
Повеяло мятой, и стены тоннеля прыгнули в стороны.
На огромной площадке стояло в полной готовности к взлёту звено тяжёлых штурмовиков проекта «Плутон». В новейшей модификации! Определённо, из всей когорты правом просто видеть эти машины обладали не более двух — трёх человек, считая Виктора Ивановича и самого Алексея. Да и то не факт, что у полковника есть нужный допуск. Ох, не факт!..
— Инструмент разбира-ай…
Хриплая команда оказалась лишней. Когорта рассыпалась по площадке. Обмирая от радостного предвкушения и закатывая рукава удобной спецовки, Алексей побежал к дальнему краю. Там он схватил из ящика универсальную монтировку — массивный агрегат с удобной ручкой, похожий одновременно на пилу и отбойный молоток. Точь в точь как в старой хронике. И скорее назад — пока не опередили!
Походя срезав пилоны, Алексей вгрызся в центроплан. Монтировка гудела и дрожала в руках, рассыпая вокруг искры, визжал, сдавая позиции, усиленный композит фюзеляжа. Атмосферная плоскость, вылущенная, как куриное крылышко из сустава, тяжело рухнула на щербатый бетон. «Плутон» покачнулся и перекосился, задрав рваную рану корпуса в слепое небо: это срубили левое шасси, ведь машину ломал не он один.
Алексей с упоением рубил, кромсал и резал. В воздухе носился чад от жжёного металла и пластика, летели под ноги броневые листы обшивки. С гулом обвалился двигатель. Набежали соратники, подхватили и унесли. Скоро от боевой машины остался несущий каркас, но и он пал в неравной схватке с разрушителями. В каком-то угаре Алексей мельчил оставшиеся фрагменты, так, чтобы никогда и никто не смог собрать штурмовик вновь. Рядом ожесточённо орудовал монтировкой ещё один чернявый лагерник. Потом работа внезапно кончилась, и появилось время обратить друг на друга внимание.
— Павло, — сказал чернявый и протянул руку.
— Лёха, — в тон ему ответил Алексей.
— Будем знакомы, экселлент-капитан, — оскалился Павло и достал из-за пазухи маленькую фляжку. — Пей. Сделаешь себе такую же, к поясу привяжешь, тогда не пропадёт в чёртовом этом маскараде!
Алексей сделал глоток. Саднило сорванное горло. Похоже, он ещё и кричал от восторга. Стыдоба…
— Что это было?
— Воспитывают, трудом. Мы раздолбали к чертям орудие убийства. И вот, — махнул рукой Павло, — смотри!
Пока они с Павло ломали и крушили, соратники построили ажурный мостик. В балках и перильцах угадывались части каркаса и обшивки штурмовика. Смертоносная машина превратилась в мирное, пасторальное сооружение. Такому положено стоять в старом графском парке, над заросшим прудом с зеленоватой водой. Закрыв глаза, Алексей почувствовал даже запахи тины и нагретой солнцем краски перил.
— Когорта! — голос полковника разрушил наваждение. Несуразная конструкция напоминала наспех сляпанную этажерку, но никак не произведение художника. — Становись!
Назад они шли нестройными рядами. Эйфория исчезла, осталось опустошение. Подсознание оказалось не подвластно до конца даже Ходокам.
— Стой…
Полковник прохромал вдоль колонны, остановился, вытер потную шею и обескуражено покрутил головой:
— Не нравится мне это, господа офицеры, старшины, сержанты и рядовые. Идёте, как стадо баранов, и я не лучше. Не люблю, и никто не любит, но придётся лечиться. Шелухин!
Из строя враскачку выбежал невысокий белобрысый сержант-артиллерист со светлой же щёткой усов на верхней губе.
— Когорта, сми-ирна! — прошипел он таким противным голосом, что Алексея передёрнуло от ненависти. — Как идём, так и кушаем, все помним? На месте!.. шагом!.. носок под обрез сапога впереди стоящего!.. Делай раз!
 
***
 
Вечером, когда Алексей вяло ковырял пайку, к нему зашёл Павло.
— Не обижайся на Витька, — сказал он. — Сержант учебного центра — самая собачья должность. Зато, — он кивнул на пиалу, — сыты. Мы, в самом деле, если будем плохо маршировать, без жратвы останемся.
— Зачем так?
Павло пожал плечами:
— Не знаю, не психолог...
— Что-то не сходится, — сказал Алексей. — Мы курочим боевую технику, современную, гордость земной промышленности. Мы строим мирные… что-то мирное. Не военное. Нам вдалбливают мысль, что война — это плохо, что быть военным вообще — плохо. Что нет ничего хуже парадной формы, в ней неудобно шагать, душно и жарко, а рабочая спецовка — самая удобная на свете одежда. Это понятно, это логично… Но зачем приучать к строевому шагу? Как Павлов своих собак?!
— Не знаю… — повторил Павло. — Как тебе Шелухин?
Алексей скривился.
— О! — Павло поднял палец. — К чему бы?
— Да? От противного, то есть… — покрутил головой Алексей. — Как апофеоз бессмыслицы? Что-то в этом есть, наверняка. Павло, мне нужно найти одного человека.
— Ищи, экселлент, — сказал Павло, — нас не запирают. Только будь осторожен, ночью опасно. Нет, никаких монстров, просто...
— Что?
— Лагерь шалит иногда, к нему привыкнуть надо. К себе приучить. Так что не торопись, обживись сначала.
— Хорошо, — сказал Алексей и со стоном поднялся с топчана: от проклятой шагистики болели, казалось, даже шея и зубы. — Только на разведку, вдоль Мембраны.
Зубчатый обломок бронелиста, тайком принесённый с разборки, Алексей укрепил между рогов светильника — над устьем коридора. Теперь он точно найдёт свою когорту.
Для начала Алексей решил прикинуть размеры лагеря, пройдя по периметру вдоль Мембраны. Две сотни коридоров — так он оценил их число ещё утром — он думал миновать за час-полтора. Конечно, можно прочёсывать коридоры один за другим, но хотелось узнать больше о месте, в котором он очутился. И ведь он же обещал, а обещания следует выполнять.
Алексей повернул налево и пошёл, сначала медленно, разогревая измученные мышцы, потом быстрее.
Кризис. Вслед за дедами и отцами на сборные пункты отправились молодые люди, вчерашние дембеля, часто не дождавшись повестки.
Пять.
Их можно было понять: никто не хочет остаться без работы, без семьи, без денег и без перспектив. Отмыться добела загодя — вдруг зачтётся? И ведь многие возвращались! Хотя и не все...
Десять.
Агентство задыхалось. Им не хватало шефа, его опыта, его решительности, его кругозора.
Двенадцать… Алексей забыл опустить ногу; в хребет стрельнуло, словно Шелухин каркнул в ухо своё «Делай раз!». На полу лежала двойная зубчатая тень. Когда он успел? Прошло шесть минут, — чувство времени не умеет обманывать. Или он забылся и повернул назад?
Алексей развернулся и побежал, скользя рукой по Мембране.
Ныли икры, не хватало воздуха. Немигающие звёзды равнодушно смотрели на него из-за стены. Потом он втянулся, и даже боль отступила. Сорок, шестьдесят… сто. Сто двадцать. Двести! Сорок минут трусцы, цель близка. Двести двадцать, двести сорок — в лампах было пусто. Двести шестьдесят, триста! Час бега — слишком много после тяжёлой работы. Алексей привалился спиной к Мембране и съехал на пол.
Зубчатая тень нагло пялилась ему в левую скулу.
Из арки вышел Павло и встал рядом, лицом к Мембране.
— Иногда лагерь переодевается, — сказал он. — Сейчас он похож на сдобный пирог, перед этим, полгода, наверное, назад, был один в один чёртовый морской ёж.
— Полгода?
— Да. Или год, здесь трудно заметить течение дней, — ответил Павло, не поворачивая головы. — Они все одинаковые. В самом начале, я помню, это был настоящий лагерь с бараками, выстроенными рядами, с вышками охраны, где маячили какие-то чёртовы силуэты, со спиралями Бруно по периметру. Мембрана начиналась перед колючкой.
— Давно ты здесь?
— Мне иногда кажется, — сказал Павло, — я здесь всегда. А иногда, — он упёрся лбом в Мембрану, — что всё случилось сегодня.
— Что именно? Прекрати уже интриговать, — сказал Алексей. — Ты появился здесь не просто так, верно?
— Я часто выхожу, — ответил Павло. — И да, было интересно, чего ты хочешь добиться. Ничего не вышло, верно? Слушай дальше. Я служил начальником артпоста на «Моцарте». Мы картографировали внешний край рукава Центавра, тридцать градусов по долготе, чёртова даль! Выныривали из гипера на час-другой, снимали данные и опять погружались. Там совершенно не на что смотреть. По левому борту тусклое свечение, как в городе ночью. Справа — чёртова пустота с редкими звёздами гало. Если у Млечного пути есть задница, то это именно она. Я знаю, оттуда можно увидеть много чего, какой-нибудь Сектант, например, но всё равно те места — чёртова галактическая задница! Представь, — Павло повернулся к Алексею, — что ты нырнул в море, плывёшь с закрытыми глазами… и утыкаешься в отвратительную медузу. Щупальца шевелятся возле твоего лица, по краю колокола сокращается студенистая бахрома, а внутри видна полупереваренная рыбка! Гадость!
— Когда «Моцарт» всплыл в очередной раз, — продолжил Павло, — на экранах мы увидели именно такую тварь. Омерзительную, хотя и без рыбки. Гигантская амёба повисла прямо по курсу, совсем близко, в каких-то десятках километров, закрыла всё впереди отвратительной тушей. Меня, помню, чуть не стошнило прямо на операторский пульт! Это было так, так… — Павло сжимал и разжимал кулаки. — С Этим было невозможно находиться рядом! Глупо звучит, но я мирный человек. В детстве мечтал быть кондитером. Булочки с корицей, чай на мяте — лучшее, чему можно посвятить жизнь. Не вышло, бывает. Я никогда не был в бою, я хотел этого избежать, но тут!.. Командир отдал приказ, и я с радостью открыл огонь изо всех орудий! Медуза прыгнула, и наступила темнота. Я очнулся здесь. Я был один, потом появились новые люди.
Павло замолчал и уткнулся взглядом в Мембрану.
— Ненавижу звёзды, — сказал он долгое время спустя. — Я люблю приходить сюда, к лесному ручью. Следить за бликами на воде, за волнением травяной бороды на стрежне, за стрекозами, за танцем песчинок на дне. Здесь так спокойно...
— Да ты поэт… — протянул Алексей. — Подожди! Лес, ручей, стрекозы… Значит, ты можешь уйти отсюда хоть сейчас?!
— Да, — ответил Павло, — но зачем? Дома меня никто не ждёт, а тут мне отлично спится. Пойдём, Лёха, тебе тоже пора на боковую.
— Но...
— Не спорь. Ты пока тычешься без толку, как слепой, а утром многое поймёшь.
 
***
 
Оводы гудели, как заходящий на посадку воздушный паром. И были они такие же толстые, уверенные и неторопливые. Иногда одна или даже две мухи садились Алексею на лицевой щиток и начинали самодовольно умываться, принимая его, видимо, за удобный, нагретый солнцем валун. За корабль-авиаматку и овододром подскока одновременно. Обливаясь потом внутри огнеупорного комбинезона, Алексей медленно шёл молодым сосновым леском. Впереди, сквозь ветви, синели куски неба, потом деревца разом пропали, и открылась большая поляна.
«Медленно идём, не торопясь, — прошелестел в наушниках недовольный голос Митрича. Он всё ещё обижался, теперь на пустой расход «матерьяла». — Приглядывай, ботаник, за ивняком. Там у них самое логово».
Среди разнотравья то тут, то там поднимались изящные купы Salix purpurea — ивы пурпурной. Индикатор на изнанке шлема перестал тлеть и налился вишнёвым тревожным огнём. В сплетении побегов Алексею почудилось слабое мельтешение и искры. «Давай!» — заорал Митрич. Из-под куста стали вылетать маленькие, с ладонь, диски. Алексей придавил рычаг распылителя, и воздух перед ним наполнили клубы пара. Сквозь фильтры проник густой спиртовой дух. Чтобы не опьянеть, Алексей прибавил подачу кислорода.
Из облака вырвался один диск, другой, они повисли на миг в воздухе и сорвались в траву. Потом облако вспыхнуло и рассеялось. Под ногами судорожно копошились десятка полтора летающих тарелочек. Межзвёздные злыдни, нападающие исподтишка. Космические оводы. Алексей добавил спирта, для надёжности.
Слева хлопнуло и полыхнуло, — сработал Митрич.
Из-за спины выбежал Сайдуллаев в блестящем скафандре, стал быстро подбирать вялые диски и кидать в мешок.
«Дальше, дальше! — закричал Митрич. — Не очухались покуда!».
Алексей проснулся. Тускло светила подкова над головой, сочилась за перегородкой вода, чуть заметно дышали, сдвигаясь и расходясь, стены. Для случайного воспоминания сон был чересчур ярким. Странно, что привлекло Ходоков в том давнем эпизоде?
Алексей закрыл глаза — и опять провалился в то утро. Снова, снова и снова. Всё повторялось с вариациями: лениво цедил слова прапор у шлагбаума, разевал рот в крике Митрич, Валерка смотрел с похмельным изумлением… Наполнялся негнущийся мешок, шеф говорил про пакостных пришельцев и их требования, про обстрелянные оранжереи и тонну франция…
Они хотят растревожить совесть, понял Алексей, очнувшись в очередной раз. Почему? Что он сделал не так?
 
***
 
Соратники выползали из своих нор мрачные, измученные, с серыми лицами. Алексей же, несмотря на рваный сон, отлично отдохнул и пребывал даже в приподнятом настроении.
Лагерь так и не заставил его стыдиться прожитого — не нашлось поводов. Он не грыз одеяло и не стонал от неизменности прошлого. Бессовестным чудовищем он тоже не стал. Память хранила грешки, которые есть в жизни любого человека, и о которых каждый хотел бы забыть. Ходоки не обратили на них внимания. Они тащили наружу только военные или боевые эпизоды, которые считали преступными. Алексей не согласился с такой оценкой, и Ходоки отступили.
Это следовало обдумать.
— Как спалось, экселлент? — Павло присел рядом.
— Жаловаться не на что, — ответил Алексей. — Часто здесь казнят?
— Что?!
— Казни бывают? Наказания, экзекуции, расстрелы, повешения, смертельные инъекции, избиение камнями, утопление в фекалиях, что угодно. Как в лагере поступают с преступниками? Бунтарями? Убийцами?
— Не видел, — развёл руками Павло. — Это важно?
— Очень важно, — сказал Алексей. — Ты не представляешь, насколько.
 
***
 
Директора он встретил на третий день. Вход в пузырь, где «погружался и осознавал» Владимир Арнольдович, находился в стене девятого по правую руку коридора. Алексей добрался до него без помех: лагерю — или тому, чью волю он выполнял — надоело шутить с протяжённостью и длительностью.
Местные кучковались по углам. В отличие от когорты, где полковник Старых притягивал внимание и всегда был окружён людьми, генерал в одиночестве и неподвижности сидел у стены. За всё время, пока Алексей наблюдал за шефом из коридора, тот не перебросился с окружающими ни словом и даже не повернул головы.
Зайдя под арку, Алексей сразу почувствовал возникшее напряжение. Здесь не привыкли к посетителям.
— Здравствуйте, я быстро, — сказал он с улыбкой и кивнул на шефа. — Мне поговорить только.
— И тебе не хворать. Что выглядывал, не заходил, если быстро? — ответил лысый толстяк, сидевший в центре, у помоста. — Мы хитромудрых не любим.
— Я человека ищу, не был уверен, он — не он?
— Удостоверился, значит? Лады, базарь, — сказал толстяк и отвернулся.
— Ты зря пришёл сюда, Алёша, — тихо сказал Владимир Арнольдович, когда Алексей устроился рядом.
Вблизи шеф выглядел плохо. Устало, неуверенно. Он постоянно косил глазами по сторонам, словно ждал подвоха.
— Как вы тут? Они всегда такие неласковые?
— Глупый вопрос, — ответил Владимир Арнольдович. — Даже странно услышать его от тебя. Ты не за этим явился.
— Да, — сказал Алексей. — Вы получали повестку, шеф?
— Нет, — ответил генерал, — я пришёл сам.
— Я так и думал, — Алексей наклонился ближе, — Владимир Арнольдович, пойдёмте со мной. Мне здесь не нравится.
— Ты можешь вывести меня из лагеря? — оживился директор.
— Нет, но…
— Тогда бессмысленно, — сказал Владимир Арнольдович. — У каждого своё, персональное Чистилище. Ты должен был понять… Уходи. И будь осторожен!
 
***
 
Чистилище… Мистика — последнее, в чём Алексей мог обвинить шефа. Генерал никогда и ничего не говорил зря. Что он имел в виду, откуда взял такие сравнения?
— Куда спешишь, разговорчивый?
Смутно знакомый голос нарушил течение мыслей. Напротив, загораживая дорогу, стоял давешний толстяк.
В коридорах лагеря невозможно столкнуться случайно. Это понятно, погружение и осознание требует одиночества. За время своих экспедиций Алексей не встретил в них ни единого человека, кроме вечера первого дня в кольцевой галерее. Павло тогда сам искал его — и нашёл.
Лысый криво улыбался.
— В чём дело? — удивился Алексей. — Я пришёл и ушёл.
— Не нравишься ты мне, — ответил толстяк и чуть заметно кивнул.
Сзади почудилось движение. Что там? От удара Алексей покатился с ног. Его хотели вырубить сразу, метили в затылок, но Алексей уже начал оборачиваться и пригибаться, поэтому нападавший попал в скулу, и только поэтому Алексей не потерял сознание.
Сжимаясь под градом ударов, загораживая руками голову, он думал только о двух вещах: «за что?» и «сохранить глаза». Сломанный нос недолго и поправить, а отращивать глазное яблоко — занятие долгое, муторное и не всегда успешное.
Навалилось отупение. Боли он не чувствовал, она придёт потом, а пока мозг милостиво отказался слышать страдающее тело.
Хрустнуло в кисти. Сволочи, они сломали ему руку!
— Хватит! Вы убьёте его!
«Шеф? — вяло удивился Алексей. — Зачем он тут?».
— Купи его жизнь, гражданин начальник! Твой ведь человечек, — издевался лысый.
— Три дня.
— Четыре, старичок, и мы даже донесём его до койки, — веселился толстяк.
— Идёт.
«Что это значит?» — успел подумать Алексей и провалился в беспамятство.
 
***
 
Наутро он проснулся в своём отнорке без малейших следов побоев. Вчерашнее происшествие не могло ему привидеться, голова помнила об ударах и о хрусте в запястье, тело же рапортовало о полном здоровье. Очередное чудо: болячки мешают каяться, долой их! Чем шеф заплатил за его жизнь?
В изголовье чмокнуло, и из топчана полезла утренняя пиала. В тюрьме завтрак: солёное тесто. Что владеет узник, кроме жизни? Пайкой! Ничего, генералу недолго придётся голодать.
— Насыщаемся быстро, господа офицеры, старшины, сержанты и рядовые, — приговаривал в общем зале полковник. — Работа не волк, ждать не будет!
Всё-таки он центурион. Центурион генштаба. Был у Цезаря генеральный штаб?
 
Чудовищная штука — межконтинентальная ракета на передвижной платформе. Предки вбухали уйму денег в этих монстров, прежде чем научились доверять друг другу. Даже лёжа, огромная сигара пугала скрытой мощью и готовностью в один миг убить десятки и сотни тысяч. Равнодушное, тупое, тошнотворное предназначение.
Движение оказалось слишком размашистым. Перемычка вышла узкой, металл от тяжести потёк, и кусок обшивки беззвучно пошёл вниз. Не было времени освобождать неудачно поставленную ногу и отпрыгивать; Алексей уронил монтировку и принял груз на вытянутые руки.
От прилива крови загудела голова. В ушах застучало. Воздух стал вязким, как патока, застрял в горле. Мир перед глазами почти исчез, сузился до мутного кружка.
Когда силы иссякли, а дурнота почти заставила сдаться, тяжесть внезапно отпустила. Будто издалека Алексей услышал глухой удар. От облегчения отказали ноги. Кто-то подхватил его подмышки и помог сесть.
— Сейчас… — торопливо сказал Павло. — Пей.
Какое счастье — спокойно сидеть! И пусть рваный металл впивается в спину, а от земли тянет холодом, зато ничего не мешает дышать и пить.
Квас… Вкус из детства. Забавный факт, сам по себе мало что значащий, но завершающий картину. Последний фрагмент головоломки.
— Спасибо, — прошептал Алексей, возвращая самодельную фляжку, — ты очень вовремя. Я не рассчитал маленько…
Остаток дня они работали молча. Иногда Алексей чувствовал взгляд. Павло порывался задать какой-то вопрос, но так и не решился. Неуверенность, ставшая частью характера. Алексей не собирался ему помогать. Пусть сомневается, проще сложится финальный разговор. Осталось выбрать время и место.
 
***
 
Отбив ноги о камень рабочего тоннеля и проорав обязательные песни, когорта очутилась в густом лесу. Вернее, на маленьком зелёном пятачке, потому что не так далеко за соснами и берёзами клубилась серая хмарь. Из неё выползала высокая, прямая гряда, тянулась через заросли и ныряла в такой же туман.
Соратники разобрали тачки и отбойные молотки. Под лишайником откосов притаился мокрый бетон с амбразурами пулемётных гнёзд. Древняя оборонительная полоса.
Алексей и Павло, не сговариваясь, перебрались на обратную сторону вала, подальше от остальных. Обрушив толстую дернину, они освободили подземный ход, ведущий в глубину ДОТа, раскидали земляной завал и нырнули в холодное подземелье.
Двойное эхо шагов пробежало по сырому тоннелю. Миновав распахнутые настежь бронированные двери, Алексей и Павло попали в небольшую комнату. Свет проникал сверху, через пролом в низком потолке. Здесь царили сумерки. По стенам спускались древесные корни, исчезали в кучах грунта вдоль стен, и оттуда торчали бледные худосочные проростки.
Ход уходил дальше, под землю, но паводки и дожди давно затопили нижние этажи, и ступени лестницы скрывала чёрная неподвижная вода.
— Изящно. Удачное место для важного разговора, — сказал Алексей и сел на парапет лестницы. Пол устилали снарядные осколки. Алексей подобрал один из них: иззубренный, покрытый цветами побежалости, новенький, будто не пролежал здесь невесть сколько лет. — У тебя отличный вкус. Сам придумал?
— Настоящее, — ответил Павло и улыбнулся. — Я видел такое на Карельском перешейке. Как ты меня вычислил? Из-за кваса?
— Не только, — махнул рукой Алексей. — Разные мелочи. Например, я сделал себе фляжку, как ты говорил. Она растаяла на следующее утро. По запахам. Ты мечтал быть кондитером, с детства кухня для тебя как сказка, и если запахло вкусно — жди от лагеря какого-то чуда!
— Чёртовы мелочи! — рассмеялся Павло. — И что дальше?
— Понимаешь, Паша, — Алексей поднёс осколок к свету; от металла брызнуло синим и зелёным, — мы поначалу решили, что Ходоки — на самом деле сверхцивилизация. Шанхайский инцидент, Хайдарабадское безумие — очень сильные доводы, трудно было рассудить иначе. Но потом… Во всём этом слишком много от человека. Ты любишь читать, Павло?
— Да, особенно раньше. Фантастикой зачитывался.
— Вот! Ходоки — это же почти Странники Стругацких! А название лагеря? Споришь с Хайнлайном, что только отслужив, можно стать полноправным гражданином? Зачем могучим пришельцам эти намёки? Стало понятно, что за Ходоками спрятался человек. Например, ты, Паша. А было так…
Патрулируя рукав Центавра, «Моцарт» наткнулся на древнюю тварь. Скитаясь по галактике, не встречая никого близкого по силе, она давно отвыкла думать и желать. И тут ей попался ты! Верящий, что можешь переделать мир, желающий перевоспитать человечество. Почему ты так ненавидишь военных, Паша?
— Я знаю их изнутри! Я видел военные гадости, подлость и чёртово воровство каждый день. Их лицемерие, их враньё! Это надо разрушить — навсегда, чтобы памяти не осталось!
— Ты же сам военный!
— Так совпало.
— Да, — сказал Алексей, — так совпало. Тварь впитала твои страсти, она учла твои страхи, — ты же не дурак, ты понимал, что для безопасности Земли нужны тревожные и полицейские силы, и ни один их сотрудник не получил повестки от Ходоков; она создала для тебя уютный скит, окружила порядочными людьми; она дала тебе покой…
— Разве я не прав? — повысил голос Павло. — Разве не в оружии всё зло мира, не в нашей чёртовой агрессивности, не в военных наших игрищах? А тут — такой случай сделать всё по уму!
— Ты ошибся, — ответил Алексей. — Здесь, в лагере, где ты хочешь воспитать нового человека, убивают за пайку! Ты не видишь, лагерь уберёг тебя от плохих новостей, но они никуда не делись. Человек таков, каков он есть. Люди, вернувшиеся отсюда, остаются прежними. Геройствуют, подличают, жертвуют собой, убивают без повода, всё, как раньше! Это не я придумал, так природа устроена.
— И что дальше? — повторил Павло.
— Дальше, — сказал Алексей, нагибаясь и отворачиваясь, — ничего.
Осколок удобно лёг в ладонь. С разворота, наискось снизу вверх по длинной дуге Алексей бросил руку с зажатым в ней острым железом в шею Павло.
Время замедлилось. Осколок летел к бледному горлу. Дёрнулся и пополз вверх кадык. Пришла в движение — защититься — левая рука.
Подземелье пропало.
Алексей висел в межзвёздной пустоте. Вселенная равнодушно посмотрела на него, и он сам посмотрел на вселенную. На себя в ней, на замершего в недоумении Павло, на ломающих камень соратников, на Лысого, пожирающего втихаря генеральскую пайку, на лагерь и на разбросанное по галактике человечество. На всё, всё, всё...
… На древнее существо, частью которого он стал. Существо спало. Бодрствовал только рассудок, превратившийся в рефлекс задолго до появления жизни на заштатной планетке, которую потом назовут Землёй. Одновременно в нём крутились миллионы мыслей, и одна — о крохотной песчинке, желающей испортить новую забаву. Мысль вырастила вопрос: «Зачем?».
«Это не забава, это наша жизнь, — ответил Алексей, обмирая от ужаса. — Мы злы, агрессивны и ни во что не ставим чужаков. Всё так, но есть ещё честь и отвага, есть жертвенность и любовь к Родине. Не решай сразу, выслушай и вторую сторону?».
 
***
 
— Глупые шутки, — сказал чиновник и положил на стойку повестку Алексея. — Вы не наш клиент, не отнимайте время. Сейчас много работы, и наружу поток даже больше, чем внутрь. Не мешайте!
— То есть, — сказал Алексей, — я могу уйти? А как?
— Как вошли, — укоризненно произнёс чиновник, — через дверь.
Снаружи было жарко и пыльно. Возле крыльца сборного пункта нерешительно прохаживался полковник Старых.
— Вас тоже развернули, молодой человек? — полковник его не помнил, для него ничего не случилось. — Безобразие! Оторвали от дел, заставили лететь куда-то! И что прикажете думать?
— Всё будет хорошо, полковник, — сказал Алексей. — Отправляйтесь домой!
— Мы знакомы? — удивился Виктор Иванович. — Хотя, неважно. Надеюсь, вы правы. Прощайте!
Полковник козырнул, развернулся и пошёл по жухлой тополиной аллее, навстречу солнцу. У Алексея внезапно закружилась голова: вулкан на Лазурной, на другом краю галактики, вулкан, о котором он не знал ещё минуту назад, был готов проснуться. Это очень опасно, ведь его подножие густо застроено пансионатами; Лазурная — курортная планета.
 
Его оценили и отметили. Его доводы приняли к оплате — и даже вернули сдачу, поделились частью силы.
Отныне эти предвидения навсегда с ним.
Не самый худший подарок.
Поэзия. Валеев Иван
 
***

Вчера смотрел наверх.
Там, в виде исключенья,
Синело небо. Кажется — синело.
Обычно — потолок
И люстра вместо солнца.
Сравнение нелепо, но понятно.
А шло ли что-нибудь?
Нет, я не про афиши.
Возможно, дождь?
Не помню. Не заметил.
А ты?
Но, между прочим,
Ведь мог идти метеоритный ливень!
Могли летать тарелки,
Чашки, блюдца!
Там милиционеры —
Или как их? —
Могли летать, кокардами сверкая,
И, медленно кружась,
Спускаться, чтобы
Проверить документы
У нас с тобой.
А может, и спускались,
И, проверив, брали
Под козырек, взмывая
В синеющее небо…
Да, должно быть, дождь не шел,
Раз небо было ясным.
Наверное. Не помню.
Помню лишь
Ладонь
Твою в своей.
Куда уж больше.
 
***

Молчание.
И — страх тишины,
Прожигающий стену насквозь.
Время поставить чайник
И вспомнить,
С чего началось…
Нисхождение.
С пустяка,
С какого-нибудь решения,
С шага наверняка —
В ту сторону,
Где оказалось много людей,
Но не о чем говорить…
Или молчать.
В ту сторону,
Где — пустота
И время заваривать чай.
Всегда.
Проза. Фэнтези Оскарова Надежда. Девушка, которая умела рисовать

 

За три квартала до дома Элиза оступилась и упала, щедро зачерпнув снег полусапожками. Полицейский наблюдатель на воздушном шаре сопроводил падение насмешливой трелью свистка. Видимо, это было самое значительное происшествие за время его дежурства. Остаток пути девушка почти пробежала, часто перекладывая из одной руки в другую небольшую, но увесистую вязанку дров. Газовые фонари бросали неопрятные желтые тени на сугробы.
Во дворе дети вели осаду снежной крепости.
"Вот кому зима в радость".
Перед дверью Элиза отстучала каблучками дробь, сбивая с них снег. Квартира домовладелицы была, как всегда, открыта, но девушка нажала кнопку электрического звонка, предупреждая о своем визите.
Фрау Рихтер сидела в кресле-качалке. В руках ловко стучали спицы, вывязывая очередной носок, взгляд же прикован к детворе за окном.
— Добрый вечер, — вежливо сказала Элиза, достав из кармана тощий кошелек. — Я принесла плату за жилье. Герр Ланге продал несколько моих рисунков...
— Добрый, добрый, милочка, — домовладелица, не глядя на нее, покивала головой. — Положи на стол. За этими мальчишками надо следить. Слышала, что на той неделе они разбили окно у добрейшей фрау Вебер?
— Нет, фрау Рихтер. — Элиза, переступив с ноги на ногу, ощутила, как хлюпает вода в сапожках. — Новости не часто доходят до моего этажа. Карл тоже штурмует крепость?
На мгновение фрау Рихтер перевела на нее взгляд.
— Карл заболел.
— О, надеюсь, ничего страшного?
— Я тоже надеюсь. Надо поменьше переживать из-за глупого щенка и не изображать из себя снеговик. — Спицы застучали громче. — Знаешь, милочка, пришлось перевесить в его комнату твой рисунок. Видишь ли, он без него не может. Я очень жалею, что позволила притащить в дом собаку. Карл не спит уже две ночи, и теперь у него горячка. Завтра позову доктора. И почему я не купила ему нормального, механического песика?.. Ах, милочка, скупой платит дважды.
Только теперь Элиза обратила внимание, что рисунка на стене нет. Когда щенок Карла попал под колеса экипажа, многие во дворе вздохнули с облегчением. Собачонка слишком громко лаяла и слишком любила кусать за ноги обитателей дома. Но Карл был безутешен, каждую ночь во сне продолжал играть со своим другом, и тогда Элиза подарила ему рисунок, на котором щенок и мальчик всегда были вместе.
— Передайте ему пожелание поскорее выздороветь. — Девушка слегка поклонилась и пошла к двери.
— А что, цены на дрова упали? — окликнула ее домовладелица.
— Если бы. Опять выросли.
— Что делать… Проклятая зима никак не закончится.
Элиза выдавила вежливую улыбку. Муж фрау Рихтер был главой артели дровосеков.
 
***
 
Парадная лестница предназначалась для более состоятельных жильцов, что девушку нисколько не огорчало. По "черной" винтовой лестнице можно было подняться на мансарду, не раскланиваясь с важными кавалерами и их чопорными спутницами. Хватало и того, что она каждый день рисовала сценки из их жизни и жизни особ более высокопоставленных. Если, конечно, удавалось извлечь крупицу интересного из мешанины мечтаний и желаний. Но, что поделать, такие картинки продавались лучше всего: балы, приемы, тайные свидания. С действующими лицами смутно знакомыми покупателям. "Не правда ли, эта дама так похожа не герцогиню Шакенбургскую?" О нет, всегда хотелось сказать Элизе, не похожа. Это она и есть. Но, зайди сама герцогиня в лавку герра Ланге, чего быть никак не могло, гордость не позволит ей признать себя героиней той или иной жанровой сценки. Гордость, глупость и осторожность, впитанные с молоком кормилицы.
Центральное отопление на мансардный этаж не распространялось, но комната не успела остыть за пару часов отсутствия хозяйки. Скинув обувь и насквозь промокшие носки, Элиза в чулках прошлепала до очага. Соломон, белый пушистый кот, путался в ногах, выражая свою приязнь.
— Успел соскучиться? Ой ли? Вкусненького хочешь, бродяга, — разговаривая с котом, девушка чиркнула серной спичкой. — Сейчас поедим. Только переоденусь в сухое. Ага! Опять дрых на моей постели!
Конечно, дрых. И очень даже сладко. Украдкой зевнув, Соломон сел и принял крайне благопристойный вид, обернув хвост вокруг лап. Кровать хозяйки он считал своим законным ложем, ее пускал спать из милости, а вот Людвига недолюбливал, потому что Людвиг придерживался твердых убеждений "кровать на двоих", и третьим лишним всегда оказывался Соломон.
Разноцветные, медовый левый и голубой правый, глаза кота следили за перемещениями девушки. Вот она переоделась. Вот поставила разогревать в котелке, наполненном водой, бутылочку молока. Вот пересчитала оставшиеся деньги и убрала в тайник за оконной шторкой, оставив лишь несколько монет. Вот наконец-то порезала мясо.
— Кушай, лапа. Знаешь, мои работы начинают нравиться, продаются все лучше и лучше. Значит, скоро придется уезжать. Мы и так задержались здесь. Должна же наступить весна? Но горожане такие щедрые… Рискнем остаться на недельку? Думаю, мы можем себе это позволить. И Людвиг… Не фыркай, кушай! Вот так. А сейчас я, пожалуй, порисую. Хочешь узнать, что снилось сегодня нашему мяснику?
С самого приезда в город Элиза писала одной черной тушью. Черно-белые рисунки для черно-белого города. А ведь сперва он был осенним, грязным и неприглядным. Теперь снег скрыл грязь, выровнял брусчатку мостовых, и каждый день трудяги-снежинки выбеливали сажу на стенах домов, маскировали грязные следы автомоторов. А ведь после того, как Его Преосвященство одобрил этих рычащих монстров, заняв место пассажира (кое-то проронил: "и водителя&quot

, они стали дребезжать на каждой улице...
На мольберте у окна всегда стоял один и тот же набросок: белые крыши домов, черные трубы, серый дым, черные ветви деревьев. Вид из окна мансарды. Первое, что она нарисовала, когда поселилась здесь.
"Нарисовала и только потом выглянула из окна. Получилось ли? О да!"
Поверх эскиза девушка прикрепила картон, а сверху чистый лист бумаги. Поставила рядом стакан молока и принялась рисовать в угасающем свете дня. Мяснику снилась кондитерская с пухлой кондитершой за прилавком. На эту жанровую сценку мог найтись лишь один покупатель — сам мясник.
Сытый кот спал на кровати.
 
***
 
Около девяти часов вечера, когда готовый рисунок успел высохнуть, художница дремала с котом в обнимку, а на столе оплавлялась одинокая свеча, в окно постучали.
— Ты, Людвиг? — встрепенулась девушка.
— Да. Разочарована?
Элиза откинула защелку, и в комнату, согнувшись почти пополам, влез худощавый, одетый, как положено людям его профессии, во все черное, Людвиг. Стукнулся головой об оконный проем, отчего кепсель (1) сполз на затылок, выругался и тут же засмеялся.
— Ну почему всегда так? Забываю, какое маленькое у тебя окно...
— Привык к более широким? — притворно нахмурилась Элиза.
— Как догадалась? — Трубочист поцеловал ее холодными губами. — Привет, Соломон.
Кот делал вид, что спит.
— Он меня не любит, — констатировал Людвиг.
— А надо, чтобы все тебя любили? У меня есть молоко и вкусный сыр. И холодная ветчина. Будешь?
— Всё, кроме молока. У меня есть кое-что получше.
Людвиг достал из кармана бутылку вина, а из-за пазухи букетик фиалок.
— Моей прекрасной рисовальщице. Почему ты никогда не рисуешь мои сны?
— Потому что тебе не снится ничего интересного. Трубы, крыши. Этого добра полно за окном. И это я уже писала.
Элиза привычно придвинула к кровати два табурета, они же импровизированный стол. Людвиг грел руки у очага.
— Замерз, — пожаловался он.
— У тебя есть огонь, есть вино и есть я, — лукаво улыбнулась девушка. — И совсем скоро станет тепло. Только, прошу, не говори никому о моих рисунках. Никому, никогда, обещай! Это опасно для меня. И для Соломона тоже...
— Обещаю, заверяю, клянусь… В общем, как всегда. — Людвиг поставил на стол тарелки. — Чего ты так боишься?
— Разговоров. И длинных языков. И я жалею, что сказала тебе.
— Не бойся, никто не узнает. — Он перехватил ее на пути от буфета и поднял на руки.
— Осторожно, ветчина! — Элиза балансировала тарелкой.
— Да она все равно холодная. Соломон, марш отсюда!
 
***
 
Утром, вынырнув из привычного забытья, Элиза обнаружила у себя в ногах свернувшегося клубочком Соломона, увядший букет фиалок на подоконнике, да отпечаток ладони Людвига на покрытом ледяными узорами окне. Он всегда так прощался, когда она спала, оставляя свое присутствие в комнате на целый день. Девушка улыбнулась и, прищурив один глаз, вытянула вперед руку, не касаясь стекла. Так казалось, что ее отпечаток был бы больше.
Подумав, решила отнести герру Ланге рисунок кондитерши и еще несколько, которые берегла напоследок. На первом девушка с грифоном у фонтана, на втором изломанные линии складывались в цветок каллы, на третьем умирал светловолосый юноша, на четвертом возвышался дворец, сотканный их облаков и тумана, на пятом кружили в небе одиннадцать лебедей. Продавались такие изображения редко, но не брать же с собой? А сжигать так жаль.
Спускаясь по лестнице, Элиза услышала голоса, остановилась на мгновение, осторожно продолжила движение и успела увидеть, как фрау Рихтер с почтительным поклоном закрывает дверь за высоким седовласым мужчиной, а потом замирает, глядя ему вслед. Подниматься обратно было глупо, и она сказала:
— Доброе утро.
— А, Элиза. — Домовладелица оглянулась через плечо. — Здравствуй.
— Кто это был, фрау Рихтер?
— Это был доктор, Элиза. Но я думаю, что он всего лишь ничего не понимающий в медицине шарлатан.
Фрау Рихтер стояла посередине узкого коридора, и девушка не знала, как пройти мимо нее.
— А я вот собрала рисунки...
— Да, шарлатан! Ему, видите ли, нечем меня утешить! — зло крикнула домовладелица, обернулась, и Элиза увидела слезы, текущие по ее лицу. — Положение моего мальчика весьма серьезное, и все это, надо полагать, от нервов! А какие нервы могут быть у шестилетнего мальчишки? Это не истеричная дама, не богатый, изнеженный старик! Какие нервы, я тебя спрашиваю! Из-за собаки? Да я куплю ему сто таких, если он захочет! Может быть, еще бесы виноваты, и пора вызывать священника? Или инквизитора? О! Мой мальчик, Элиза, не стал разговаривать с этим самозванцем. Не стал, потому что он умный мальчик, а не потому, что витает в каких-то там мирах! И правильно закричал, когда докторишка решил снять со стены твой рисунок, никто не вправе распоряжаться в моем доме, никто не вправе говорить мне, что хорошо, а что плохо для моего ребенка! Ему… ему надо поспать. Всего лишь поспать. Три ночи, три ночи...
И фрау Рихтер содрогнулась от рыданий, махнула на подбежавшую Элизу рукой, толкнула дверь в свою квартиру… Было слышно, как она кричит на мужа, потом что-то разбилось. Элиза выскочила на улицу, еле отпрянула от чадившего автомотора.
"Бедный мальчик, бедный мальчик, что я наделала, во снах было утешение, в них была его жизнь. А теперь это лишь рисунок..."
Полицейский с красным на морозе носом поприветствовал вчерашнюю знакомую трелью свистка, но девушка не оглянулась.
"Неужели пора уезжать?.."
 
***
 
Герр Ланге, беседовавший с двумя дамами, обернулся на звон дверного колокольчика.
— Вот и художница, которую вы хотели видеть, — радостно объявил он, по привычке потирая руки. — Фрау Литте, фрау Кепке — Элиза. Элиза, дамы хотели заказать тебе портреты...
— Я свой, а Герда дочери, — добавила одна из них.
Элиза старательно улыбнулась. Лица женщин под шляпами с пышным оперением казались двумя размытыми белыми пятнами. Она при всем желании не смогла бы отличить одно от другого.
— Большая честь для меня, — пробормотала. — Но я не пишу портретов.
— Мы уверены, что они вам по силам, милочка, — прощебетала дама с серо-жемчужными перьями. Элиза вздрогнула. — Вы рисуете прелестные картинки. Вон те дети на лужайке само очарование! И они кого-то мне так напоминают, — фрау тщательно лорнировала рисунок. — Не припомню. Возможно, дело в графике...
— И о цене не беспокойтесь, мы хорошо заплатим, — добавила вторая, с перьями цвета антрацита. — Вам, как молодому дарованию, входящему в моду...
"Можно поработать и бесплатно, — мысленно закончила Элиза. — Ну зачем, зачем я здесь задержалась? Меня уже узнают..."
— О такой клиентуре может мечтать любой художник, — поощрительно улыбнулся герр Ланге.
— Только в цвете, — сказали серо-жемчужные перья. — У моей доченьки голубые глаза.
Элиза сделала шаг назад и схватилась за ручку двери, но опомнилась.
"Ну нет, если бежать, то точно не от них! Интересно, их сны уже превратились в звонкую монету? Всех же не запомнишь..."
— Если вы желаете, я напишу в цвете, — твердо сказала она. — Оставьте свои адреса герру Ланге и назначьте любое удобное для вас время.
— Мы зайдем завтра, — пообещали антрацитные перья, и дамы удалились, величаво покачивая шляпами. Герр Ланге согнулся в почтительном поклоне.
— Уффф, — выдохнул он, принимая вертикальное положение. — Светская любезность убивает меня… Ты что-то принесла, девочка?
Элиза протянула потертую папку.
— Так, несколько работ.
— А у меня для тебя есть немного монет. Кажется, ты становишься открытием сезона. Черная тушь уже в моде. И подражатели имеются. Хочешь посмотреть?.. Какая экспрессия, — перебил он сам себя. — Этот юноша словно дышит!
"Он же почти мертв!"
— Я посмотрю в другой раз, — девушка спрятала кошелек в потайной карман. — И, герр Ланге, наверное в завтра за деньгами придет Людвиг, трубочист. (Или не придет никто!) Вы ведь его знаете?
— Знаю, девочка. А как же адреса?
— Отдадите ему. Он передаст. Хочу немного отдохнуть перед работой над портретами. Это так неожиданно… И мне совсем нечего надеть для таких богатых домов.
— Художник может позволить себе быть эксцентричным, — засмеялся герр Ланге. — И в одежде, и в поступках.
— Я учту, — наконец-то искренне улыбнулась Элиза. — С вами приятно иметь дело. Прощайте, герр Ланге.
— Взаимно, девочка, взаимно...
Он уже искал место на стене для новых работ.
"… теперь совершенно точно — пора. Кажется, я гарантирую вам эксцентрический поступок, герр Ланге".
 
***
 
На город медленно опускался вечер. Элиза помыла дорожную клетку Соломона, собрала рисовальные принадлежности. Монеты из тайника пересыпала в кошелек на поясе. Оставалось только переложить в чемодан из шкафа сложенную аккуратной стопкой одежду, да уничтожить рисунок, прикрепленный на мольберте. Дело двух минут.
Сегодня, когда Элиза возвращалась к себе, на лестнице, чертом из табакерки, появился муж фрау Рихтер и попытался вроде как между делом прижать ее к стенке: "Говорят, ты очень талантлива, Элиза, не хочешь обсудить вопрос оплаты, красавица? Мой портрет в стиле ню..." Хорошо, что домовладелица вовремя отозвала благоверного… Но муж фрау стал еще одним звоночком: пора, пора уходить!
Время от времени беспокойство гнало Элизу из квартиры, тогда она снимала домашние туфли, чтобы не стучать каблучками, и кралась вниз по винтовой лестнице, прислушиваясь к звукам дома. Она слышала мужские и женские шаги, часто, слишком часто хлопали внизу двери, несколько раз доносились возбужденные голоса. Кто-то не то кричал, не то спорил, но слов было не разобрать. Потом страх, что ее заметят, становился непереносим, и девушка, перепрыгивая через ступеньки и спотыкаясь, бежала наверх.
Соломон встречал ее внимательным взглядом странных разных глаз. Элиза садилась рядом с ним на пол.
— Бежать, бежать, — говорила, почесывая кота за ухом. — Мы с тобой вечные беглецы, Соломон. Время крадется по пятам… Но теперь мы поедем в теплые края, где много-много зелени, цветов и птиц. И кошек. — Соломон с наслаждением урчал. — И не будет омерзительных черных веток, торчащих из снега. Но сначала нам надо дождаться Людвига. Мы же не можем уехать, не попрощавшись с ним, правда?
"А может, и он поедет с нами?"
Соломон не был согласен с хозяйкой и выразил свое мнение, уклонившись от ласкающей его руки.
— Он обязательно придет. — Затушив свечу, девушка вглядывалась в темноту за окном, потом опять зажигала ее, кралась на лестницу, поднималась обратно...
Часы на ратуше пробили десять, когда Элиза резко поднялась, спихнув с колен кота.
— Нет, это невыносимо! Мы уходим, Соломон.
Она вытащила из-под кровати чемодан, никак не могла расстегнуть застежки и с веселым удивлением посмотрела на свои руки:
— Надо же… дрожат! Знаешь что, давай пойдем по крышам? Так мы наверняка встретимся с Людвигом. Он любит ходить по крышам, да Соломон? Только я боюсь поскользнуться и уронить тебя. Так что иди сам. А клетку я понесу. Ну, вот и все.
Элиза затянула ремешки на чемодане, упершись в него коленом, открепила от мольберта рисунок и с наслаждением выпрямилась:
— Так что, в огонь?
В дверь постучали.
— Это Людвиг, Людвиг!
Она щелкнула замком и отпрянула. В комнату вошли фрау Рихтер с мужем и двое полицейских, за ними толпились какие-то люди, много людей, Их лица опять превратились в однообразные пятна, эти пятна маячили, как болотные огоньки и гудели, как рой пчел.
— Вот она, инспектор! — Фрау Рихтер указующе вытянула вперед руку, словно кто-то мог не заметить Элизу. — Она ведьма! Арестуйте ее, инспектор! Это из-за нее умер мой сын! Это из-за нее в нашем городе не наступает весна! Она ворует наши сны!
"Нет, нет, я уже уезжаю", — хотела сказать Элиза оправдание, больше похожее на признание вины, и не успела.
Какой-то человек в длинном белом сюртуке вышел вперед, оттеснив полицейских, и плеснул на Элизу водой из стеклянного флакона.
— Теперь она безвредна, — объявил он. — Никто не сможет сопротивляться силе божьей. Берите ее!
Фрау Рихтер, опередив полицейских, хищно вырвала из рук Элизы набросок.
— Вот, святой отец, смотрите, вот доказательство! Пять месяцев живет она в нашем городе, и пять месяцев не тает снег! Все как на этом рисунке!
— Твое рвение похвально, дочь моя. Инспектор, примите у нее богомерзкую мазню. Его Преосвященство будет доволен.
Элизу охватила паника.
— Людвиг! — крикнула она и тут же упала от сильной и резкой пощечины.
— Молчи, если не хочешь раньше времени лишиться языка, — равнодушно посоветовал инквизитор.
"Людвиг", — прошелестела она губами.
 
***
 
— У тебя десять минут, приятель.
— Разве я недостаточно заплатил тебе? — недоуменно спросил Людвиг. — Скажи, я заплачу больше.
— Ты заплатил достаточно, чтобы увидеть ее. И достаточно, чтобы я беспокоился о твоей безопасности также, как о своей. Отцы инквизиторы вообще запрещают говорить с ведьмой.
— Но она не ведьма!
Надсмотрщик лишь покачал головой.
— Если бы ты видел столько, сколько видел я, то не был бы так уверен, приятель. У вас десять минут.
Свет в камеру проникал через маленькое окошко под потолком, на улице царила ночь, и вначале Людвиг видел лишь смутный силуэт Элизы. Она стояла у стены, одетая в длинную рубаху, напоминающую мешок с дырками для рук и головы.
Людвиг хотел обнять ее, но лишь взял холодные руки девушки в свои.
— Как же так, Элиза, как же так? Весь город словно сошел с ума. Я чувствую себя таким беспомощным...
— Соломон с тобой?
— У меня дома. Что мне делать, Элиза?
— Не печалиться, Людвиг, — ее голос звучал спокойно и устало. — Я чувствовала, что рано или поздно случится беда, но все же надеялась, что она придет не так скоро. Я была беспечна и поплатилась за это. Жаль, что ты оказался замешан, но прощения не прошу. Я такая, какая есть. Что поделать, если я умею только рисовать? Рисовать сны?.. Пустое. Лучше расскажи мне, как город сошел с ума.
Отстранилась, прижалась плечами к стене.
— Лавку герра Ланге сожгли. Хорошо еще, что инквизиция не признала его твоим сообщником. Они приказали фрау Рихтер молчать, но и последний нищий знает, что случилось. По городу ползут слухи… Карл рассказал, будто не может спать, будто ему надо все время видеть твой рисунок, потому что он — его сон. Фрау Рихтер разорвала картину, Карл уснул и уже не проснулся. Тогда его мать пошла в Святую инквизицию, а инквизиция пришла за тобой… Они забрали все рисунки у герра Ланге, и многие горожане признали в них свои сны. Тогда они и сожгли лавку, а герр Ланге успел убежать… Говорят, ты виновата во многих болезнях, что эта зима… Ах, Элиза, почему ты не убежала?
— Разве не понятно? Я хотела увидеть тебя.
Людвиг схватил ее, поцеловал в разбитые губы.
— Пусти, мне больно, — девушка подняла руки, закрывая лицо.
— Ты не ведьма, Элиза, ты не можешь быть ведьмой...
— Я рисую сны, Людвиг. Не знаю, может, и краду. Карл умер из-за меня? Не знаю… По городу пошли слухи… Слухи? — Слово словно заворожило Элизу, заледенело изнутри, покрыло слова морозным узором. — Твоя девушка была так талантлива, да? Она рисовала чудесные картины… Ты должен выполнить мою просьбу, Людвиг. Уезжай из города. Соломону нельзя здесь оставаться. Он ведьмин кот с разноцветными глазами, его убьют. А ты везде найдешь работу. Не нужно ему быть в этом городе. Обещаешь?
— Да.
— И еще… Я хочу проверить кое-что… Людвиг, у тебя есть с собой проволока? Ты же трубочист, у тебя всегда должно быть с собой немного проволоки. (2)
— Да.
— Отдай.
Петля? Он спрятал руки в карманы, словно опасаясь, что девушка станет его обшаривать.
— Зачем она тебе?
— Просто отдай. Она мне нужна, — Людвиг медлил, и Элиза закричала. — Отдай, слышишь! Как давно по городу идут слухи, Людвиг? Как давно? Я же ждала тебя! Тебя! И завтра я умру!
Надсмотрщик загремел в коридоре ключами, открывая дверь. Людвиг сунул ей в руку маленький моток проволоки и молча вышел.
 
***
 
— Боже, что это?
Свет электрического фонаря в дрожащей руке охранника метался по стенам. Его напарник сотворил крестное знамение.
— Рисунки. — Элиза сделала несколько завершающих штрихов и отбросила в сторону проволоку, скученную наподобие пера. — Присмотритесь. Внимательнее! Как знать, может, вы найдете в моей картинной галерее и свои сны. Я надеюсь, что они принесут кому-то болезнь или даже смерть. Вам же не хочется вести на казнь невиновную?
— Ведьма, — не крик ужаса, убеждение.
— Да я и сама почти верю в это. Жаль, не смогу удостовериться лично… Мне повезло, что стены оказались достаточно мягкие. Вам — нет. Пора. Ведите ведьму.
Девушка подошла к надсмотрщикам и протянула руки. Стараясь не прикасаться к ведьме, они защелкнули кандалы.
Потом шли длинным коридором. Перед выходом незнакомый Элизе инквизитор закрепил на ее рубашке рисунок: белые крыши домов, черные трубы, серый дым, черные ветви деревьев. Она нежно коснулась бумаги рукой.
— Здравствуй, мой сон...
В железной ледяной клетке ее отвезли на городскую площадь, полную народа (автомотор не годится — традиция). "Ах, не так я хотела покинуть этот город". Из толпы в ведьму летели камни (тоже традиция). Большая часть отскакивала от прутьев, но некоторые попадали в цель. Элиза лишь мельком посмотрела на сложенный костер. Взгляд ее был прикован к бледным мазкам человеческих лиц. Бедолаги, встречающиеся с ней взглядом, отворачивались и крестились.
"Глупые. Я вам сейчас не опасна. Нужно было раньше".
Привязав ведьму к обгоревшему столбу, охранники подошли к инквизитору — очиститься от скверны.
Затем святой отец поднес крест к лицу Элизы.
— Покайся, заблудшее создание. Душа твоя обретет покой...
— Поджигайте, — прервала его девушка неожиданно хриплым голосом. — Мне холодно.
— Да помилует господь твою душу. — Отец инквизитор размашисто перекрестил ее, отошел и крикнул: — Огня!
Толпа взревела. Палач бросил в костер четыре факела, чтобы скорее занялось. Почти мгновенно клубы дыма скрыли фигуру ведьмы от людских глаз. "Сырые дрова, — беззвучно, в треске пламени прошептала она. — Спасибо, герр Рихтер, я задохнусь раньше, чем сгорю". Глаза слезились, легкие молили о воздухе, но нестерпимый жар выжигал его и плавил выпавший за ночь снег. По мостовой побежали веселые, совсем весенние ручейки. Элиза подняла глаза вверх, увидела на крыше одного из домов тонкий черный силуэт с пятном чего-то белого не то на плече, не то на груди, и близко, так близко — медовое солнце и голубое небо.

1 Кепсель — чёрная шапочка из плотной ткани, которую носили трубочисты
2 Моток проволоки применялся трубочистами для очистки труднодоступных участков дымохода
Проза. Фэнтези. Гольшанская Светлана. Коршунов след

Горьким чертополохом и распаренной полынью пахли затяжные летние сумерки. Трещали еловым лапником костры, облизывали лиловое небо рыжими языками и опадали. Собравшаяся с окрестных сёл толпа галдела, как вороньё над мертвецами после сечи. Молодки в неподпоясанных рубахах из белёного льна водили хороводы.
Дом. Порядки незыблемы испокон веков. Но сегодня всё пойдёт не так.
Кирий едва не загнал коня, так спешил к празднику солнцеворота, но в шаге от заветной цели замер, прислушался, не позовёт ли из тёмного бора навий-мертвец. Станет ясно тогда, что возвращение домой — предсмертный бред, на самом деле Кирий остался далеко отсюда в сыром овраге под грудой истерзанных тел.
Левую щёку от виска до подбородка бороздили свежие корки будущих шрамов. Такие же саднили вдоль лопаток и по хребту до самых бёдер. Впрочем, под подпоясанной красным кушаком рубахой никто их не разглядит. Большие сапоги с заправленными в них запылёнными штанами делали походку тяжёлой и чеканной. Ветхий плащ колыхался за спиной крыльями коршуна.
Сук под подошвой хрустнул раскатистым громом. Гомон стих. Селяне оборачивались, окидывали настороженными взглядами и едва слышно перешёптывались. Дошли ли слухи о той битве до убогого захолустья? Может, как и в дружине, не чаяли Кирия в живых увидеть. А, может, просто не рады.
Вперёд подался усатый дядька Вержень в цветасто вышитой свитке.
— Вернулся-таки, не забыл родную сторонку, — по плечу похлопал, единственный, улыбнулся даже, хотя должен был гнать взашей, как пса шелудивого, как гадину, пригревшуюся на шее. Вот-вот укусит. — Проходи к угощениям, выпей квасу ядрёного. Чай, устал — от заставы-то дорога неблизкая. Чего как бараны вылупились, а ну разошлись! Человек важный, служивый, наш праздник почтил, а вы… Накажут нас боги за худое гостеприимство, вот увидите, засухами, пожарами, неурожаями, лютыми холодами и половодьями накажут!
Вержень повёл сквозь толпу к лавкам с угощениями. Кирий никогда говорливостью не отличался, вот и сейчас здравия желал и благодарил скупо, хотя и чувствовал, как в груди неудобный ком стал. Краюху ржаного да буженинки добрый кусок ломтём солёного козьего сыра заел. Кружки три холодного кваса опрокинул, оставил пену на губах. А хотелось чего покрепче. Для смелости… и для дури.
— Эк тебя потрепало, — Вержень продолжал стоять над душой. Разглядывал раны. — Не страшно тебе с пелавами-то воевать, чай, они совсем нелюди, да?
— Страшно, — бесстрастно отвечал Кирий.
Вначале до предательской дрожи в коленях жутко было: стоять в строю и ждать, пока смуглолицые воины на лихих конях да с кривыми ятаганами прямо на него летели. Притупилось потом — перед смертью страх, перед кровью пролитой, даже и боги грозные теперь так не пугали. Казалось, всё повидал, всё узнал, ан нет, иное доказал овраг сырой.
— Так зачем пожаловал? Могилки родителей повидать? — с надеждой заглянул в глаза Вержень.
Жена его настырная рядом крутилась. Подслушивала. Другие бабы, охочие до сплетен, прожигали спину любопытными взглядами.
Соврать? Глупо. Всё и так вот-вот вскроется. Кирий качнул головой.
— Помилуй, служивый, — Вержень вцепился в рукав, бормоча раболепные слова, от которых становилось тошно. — Неужели ни капли жалости для нас не сыщется? Дочка моя все глаза по тебе выплакала, топиться пыталась. Только всё налаживаться стало, жених у неё появился. Не губи кровиночку, а? Мы ведь ничем тебя не обидели, всегда по закону радушия привечали.
— Она сама попросила… — выдохнул Кирий.
Глядел уже не на него, а на девушек в праздничных рубахах. Они остановили хоровод и ждали, когда к ним подойдут парни. Русоволосая молодка с россыпью золотистых конопушек на вздёрнутом носике надела на голову своего избранника венок из ромашек. Не солгал Вержень, но это неважно. Девушка обернулась на взгляд Кирия и обмерла. Губы сжались в полоску, васильковые глаза тревожно сощурились.
Он ничего не говорил, просто смотрел. На неё и её жениха.
«Я пришёл, как ты хотела. Нравится тебе или нет, я буду бороться».
***
Отец Кирия тоже в княжеской дружине служил, а как устал воевать, на таком же празднике себе жену заполучил и в селе прижился. Правда, костлявая рано его забрала, Кирий и не запомнил почти. Мать тоже захворала скоро, кровью кашляла, пока вся в сырую землю не сошла. Не осталось у Кирия родственников, тогда сосед, добрый дядька Вержень, к себе взял. Сказал, одним ртом больше, одним меньше. А боги за милосердие к сиротке отблагодарят щедро. Вот и рос у них Кирий приживалой. Не обижали его домочадцы, а всё равно не нравилось, не своё. Дорога куда-то звала, манила прочь из селянской хаты, на волю, в большой мир.
Жена Верженя часто Кирия с младшими детьми сидеть оставляла. Не нравилось ему, но он терпел, боялся законы гостеприимства нарушить. Ольва, дочка Верженя младшая и всеми любимая, больше всех досаждала. На колени лезла да лопотала без умолку — Кирий и половины слов не разбирал. Притаскивала ему цветы охапками, в игры звала, спасу от неё никакого не было.
Как пришёл Кирию четырнадцатый год, взял он саблю отцовскую и отправился в Княжград. В дружину напросился. Князь отца не забыл, потому взял под крыло, дал себя показать — немногие такой милости удостаиваются. До десятника Кирий дослужился, да в село ненадолго заехал родительские могилки проведать. Остановился всё так же у Верженя, даже прощения за побег и непокорность попросил.
Тут-то Кирий и заметил, как Ольва похорошела. Год всего до заручин остался. Зарумянились щёки, налились груди и бёдра, от земляничных губ взгляд не отвести. Ресницы густые всё порхали, глаза васильковые шальным пламенем горели, сердце от него ярким факелом вспыхивало. Ходили Кирий с Ольвой за руку везде, на бережку реки возле старых ракит засиживались до темноты самой. Не раздражала больше Ольва разговорами, молчала, как Кирий любил. Уж и время уезжать пришло, в дружину возвращаться, а он всё никак проститься не мог. Обнимать хотелось туже, целовать жарче, птиц белых в руках ластить. Оттолкнула его Ольва и засмеялась звонко:
— Приезжай на следующий солнцеворот. Отыщешь меня в лесу заповедном — свадьбу сыграем на третий день последнего урожая. Уйдёшь из дружины, хату поставим, детей растить будем.
Боязно так сделалось от её слов, как от ретивых копыт пелавовских коней никогда не было. Как это, службу бросить, да с женщиной только одной всегда быть, дети ещё крикливые… Кирий ведь от этого и сбежал тогда.
— С последним лучом солнца завтра на сеновал приходи. Посмотрю, какая ты, и решу, надо ли мне это.
Наверняка Ольва догадалась, что замуж Кирий не позовёт, как бы она ни унижалась. Не придёт — он уедет спокойно, придёт — ей же хуже будет.
Маруху, первую гулёну на селе, Кирий загодя на сеновал привёл. Рубаху задрал ей без лишних слов да за время, истомленное на берегу, отыгрался. Ольва в условленный час на порог взошла, видно, совсем стыд забыла. Испуганный взгляд васильковых глаз, приоткрытый рот и сдавленный всхлип стали песней Кирия. Зашёлся он последними ударами и излился в чужое, безразличное тело. Ольва всё стояла и смотрела на него. Кирий безжалостно расхохотался ей в лицо:
— Не нужна ты мне, дурёха сопливая, даже для забав на сеновале не нужна. Гулёна и та лучше будет.
Росные слёзы по щекам, закушенные до крови губы, взметнувшиеся косы и суматошный топот бегущих прочь ног въелись в память навсегда.
Уехал Кирий сразу, ни с кем не прощаясь. Шкура на нём горела, земля не держала. Чёрным Коршуном его в дружине прозвали. Первым в бой кидался, сабли ломал, голыми руками врагов душил, раненых не щадил, а после забывался в кабаках с продажными девками. А потом снова и снова в бою костлявую искал.
***
Старики повели за собой девушек, огибая лес, к хижинам на другом его конце. Парней направляли к жерди с разноцветными лентами: белые для жён, жёлтые для наложниц, красные для рабынь. В сёлах больше белые брали, потому что стыдно это наложницу или рабыню иметь, да и девушек жалко. А вот в городе и княжеских хоромах о стыде и жалости не думали почти, больше об удали мужской.
Кирий пошёл вслед за женихом Ольвы. Высокий, узкогрудый, серые волосы под горшок стрижены. Гележ, кажется, так его звали. Прошлым летом у дома Верженя всё тёрся, видать, уже тогда девку заприметил. Кирия это не сильно волновало. Дохляк Гележ, оружия в руках не держал, крови не нюхал, правда, родители у него зажиточные. Вержень говорил, что хорошо бы дочка за такого пошла — как сыр в масле бы каталась.
Кирий обернулся на доброго дядьку. Вержень постарел, ссохся ещё больше за этот год и как будто ниже стал.
Может, ну его? Пожалеть их. Самого течение в полынью тянет, так зачем девку несчастную за собой тащить?
Гележ снял ленту.
— Оставь её. Мало что ли горя причинил, пёсья кровь? — презрительно бросил Кирию.
— Чтобы тебе досталась? Не надейся! — сплюнул тот, тоже сорвал ленту и спрятал за пазуху подальше от любопытных глаз.
Чёрные маски обрамлены сухой листвой, обмазаны кровью жертвенных животных. Защита от злых духов, только нужна ли она, если ты сам злой дух? Кирий всё же надел маску, что последней осталась лежать на лавке рядом.
Началось. Назад ходу не будет.
Пузатый, как бочонок кваса, староста выкатился на пригорок и принялся вещать зычным голосом. Про лес этот сказывал. В стародавние времена он всю землю от моря до моря покрывал. Вырубили его люди, оставили лишь клочки, чтобы духи там приютились и не тревожили людей понапрасну. Только в самую короткую ночь на солнцеворот дозволялось в лес ходить достойнейшим из мужчин. Ежели минуют они тёмную чащобу, отобьются от злокозненной нечисти и найдут заветный папоротников цвет, откроется им дорога к судьбе своей. Ежели нет, то плутать им там вечно.
На самом деле всё куда проще. До первого луча солнца нужно найти свою суженую в хижине на опушке с другой стороны. Тропа сама выведет, достаточно быть чистым душой и достойным, а если не выведет, придётся родителей невесты долго на свадьбу уговаривать и большой выкуп платить.
Впрочем, Кирия это не волновало. Не верил он ни в колдовство самой короткой ночи, ни в тропы лесные, ни в нечисть. Если надо, он через всё войско пелавов прорубится.
Вздохнул. Ну когда же? Нет сил ждать!
Закатилось солнце, запел охотничий рог, гулом разнёсся по округе, содрогнулась земля от дружного топота. Кирий бежал вместе со всеми, но стоило миновать опушку, как змеистые стежки разделили их по одному. С тропой Кирию не повезло: узкая, едва заметная, виляет, из земли узловатые корни торчат. Так и норовят за ногу прихватить. Темно вокруг, ни зги не видно, на острый сук напорешься — потроха наружу вывалятся. Но глаза обвыклись, слух обострился, выглянула полная луна и осветила путь. Ночь не пугала Кирия.
Волчьей тоской выл ветер, совиным уханьем будоражил слух, шелестел в нависших низко сучковатых ветвях. Из-за мощных стволов жёлтыми сполохами выглядывали хищные глаза. Ноги скользили и вязли, погружались по щиколотку в жижу, вынимались с чавканьем и неохотой. Словно Кирий в трясину угодил.
Грозный рык выдернул из зыбкого сосредоточенья. Дорогу заступили волки, оскалили зубастые пасти. Много. Зашевелились тёмные силуэты в кустах — спешили на подмогу. Кирий заскрежетал зубами от досады и выхватил саблю. Как с пелавами придётся дорогу прорубать, а не получится… Может, и к лучшему. Первого волка ударил клинком, отбросил ногой. Второй заскулил и отлетел прочь. Остальные вздыбили шерсть, задрожали, разрастаясь ввысь и вширь. Костяные шипы покрыли хребет и бока.
Волкодлаки! Бывает же нечисть на свете, бывает!
Пугаться времени не оставалось. Враги нападали всем скопом. Кирий рубанул одного, увернулся от следующего, нырнул под брюхо перекатом, меж задних ног проскользнул и дальше также путь прокладывал. Вырвался им за спины и побежал пуще прежнего, забыв об усталости. Смрадный дух догонял. Из чащобы лезли новые твари. Старики, покрытые мохнатой шестью до земли, замахивались кривыми палками. С ветвей длинноволосые русалки тянули ледяные руки. Бросались на спину козлобородые твари, лупили копытами по спине. От боли зубы стискивались до хруста, но Кирий продолжал отбиваться и бежать. Звериная ярость кипела в крови, вела нечеловечьим чутьём сквозь орды нечисти, колышущееся море, валами наступавшее на него. Стежка будто звала… или тот, кто стоял на её истоке. Тот, кто стоял на краю оврага. Тот, кто позвал его сюда. Не коршун — ворон. Мерзкие падальщики!
Тело горело от разбережённых ран. Кирий уже плохо различал происходящее. Цеплялся за заученные движения сабли, за рваный ритм бега, за дыхание и боль. Они не позволяли соскользнуть в беспамятство. Голос свербел в голове: «Коршун! Коршун! Не останавливайся, не сдавайся, иначе участь твоя будет во сто крат хуже».
Заскрипели дубы, вырывая из земли могучие корни. Ожили. Хватали с разных сторон за руки и за ноги, чтобы разорвать на части.
Кровь струилась по лицу, волосы липли на глаза, воздух резал горло.
За поворотом забрезжил огонёк. Кирий рванулся из последних сил, перекувырнувшись через голову, распластался посреди поляны. От удара об землю маска треснула пополам и развалилась. Орда замерла на подступах, оглядывалась, по ветру дёргались носы. Искали, но не находили. Кирий поднял половину маски. В отблесках пылавшего посреди поляны огня на обратной стороне проявились знаки. Не должно их быть, колдовские, явно, кто-то порчу наложил, чтобы нечисть привлечь. Не увидел бы своими глазами — не поверил.
Кирий швырнул обе половины в орду. Зашлась рёвом нечисть, разорвала маску на ошмётки.
Разбрелись.
Кирий поднялся и отёр кровь с лица руками, руки об штанины. Тропу заволакивало клочьями седого тумана, пока и вовсе не скрыло из виду. Кирий обернулся к огоньку. То был не костёр, как показалось вначале. Посреди широких лапок папоротника мерно покачивался на тонкой стреле цветок. Переливались радужными сполохами лепестки, много-много — не сосчитать. Кирий заворожено выдохнул и протянул руку. Вот он, заветный папоротников цвет. Коснёшься его — может, не понадобится больше ничего...
Холодное лезвие упёрлось в горло. Затылок обожгло горячим дыханием.
— Гележ, — легко догадался Кирий. Достал-таки, поганый колдун. Понятно теперь, почему у его семейки дела хорошо шли: земля плодородила даже в засушливые годы, скотину мор не брал, детишки не хворали. Только соседи все исчахли. Матушка Кирия, быть может… Из-за них, из-за поганой семейки колдунов!
Рука крепче вцепилась в рукоять сабли. Снести голову одним взмахом!
— Не дури, пёсья кровь. Спеси в тебе, что грязи, а всё равно моей воле служишь, — зашипел Гележ в ухо. Колдовские нити спеленали — даже шевельнуться не получалось. Лезвие впивалось в горло. — Доверши дело — принеси мне папоротников цвет и ступай своей дорогой.
— Что ж сам не возьмёшь? Неужто колдунам он в руки не даётся?
— Он очищает, дурень, если сорву — силу растеряю, но если в тряпице его домой снесу, то сила моя утроится. Сделай, я проклятье твоё сниму. Вижу же, что тебя изнутри пожирает. А про Ольву забудь, со мной ей лучше будет.
— Как же, видел я, какую ты ленту взял — красную. Рабыней её сделать задумал?
— Так она сама попросила. Не хочет ни женой, ни наложницей, не верит никому больше. Разрушить себя хочет, ведь ты и так её сломал, как берёзку молодую. Вот она ко мне и пришла. Говорит, не надо мне такой души, что болит и внутренности наружу вырывает. Забери, растопчи, сделай пустой куклой колдуна.
Ярость поднималась по жилам, стучала в висках. На себя, на Гележа, на Ольву, на тот зов, что продолжал жечь кожу калёным железом. Не позволю! Кирий напрягся из последних сил, пытаясь разорвать путы.
— Прекрати, не видишь, ты еле держишься. Зря умрёшь только.
— Двум смертям не бывать.
Колдун дрогнул. Путы ослабли, Кирий легко отвёл от себя нож и сгрёб державшую его руку. Пока Гележ не успел опомниться, Кирий пихнул его к цветку и коснулся переливчатого пламени одновременно с ним. Колдун одёрнулся и зашёлся истошным воплем, а Кирий всё держал цвет в ладонях. Жар полился под кожу, вскипел, накалил, озарил светом гнилой сумрак. И в этом свете Кирий снова оказался там, на дне оврага.
***
Кирий сам напросился в тот бой. Знал, что в нём никто не выживет. Не хотели его пускать, говорили, ценный он, послужить ещё может, но Кирий упёрся. Сотники и так докладывали, что дурит он и ярится во время боя, совсем шальным стал. Отпустили. Сказали, раз рвёшься, держать не будем.
Узкую долину Кирий запомнил, низину под холмом, за которым ничего не видно. Небо набухало низкими тучами, слепило молниями. Топот копыт сливался с раскатистым громом и стуком сердец. Кричали сотники. Смерть приближалась потоками ледяного дождя и вязкой грязью под ногами. Хлестали плёти, хрипели кони. Стоны раненых стелились низко над землей.
Воины бежали к оврагу, отвлекали врага от основных сил. Пелавы чуяли лёгкую кровь, неслись на неё, обо всём забыв, а когда догадались об обмане, от злобы принялись резать всех и скидывать в овраг.
Тела-тела-тела, груды тел. Кирий уже один, неистовым вихрем рубит и сечёт всех, кто подбирается слишком близко. Ждёт, когда до него достанет кривой ятаган, стрела или копыта. Разницы уж нет.
Когда же костлявая возьмёт меня?!
Она не приходила. Бессилие незаметно сомкнуло чёрные крылья над головой.
Очнулся Кирий под грудой тел. Темно, душно. Непонятно, где верх, где низ. Только слышалось вдалеке воронье карканье и треск рвущейся плоти. Кирий лежал и не мог пошевелиться от навалившейся тяжести. Вот-вот задохнётся, вот-вот истечёт кровью, вот-вот вороны догрызутся сквозь других мертвецов и выклюют глаза.
Когда же костлявая возьмёт меня?!
Сколько Кирий пролежал на дне сырого оврага и призывал старуху Маржану с её волками? Час, день, а может, и вечность. Но та будто забыла о нём. Он и сам забыл всё, кроме запёкшейся крови, тленного смрада, чавканья и карканья вокруг.
— Коршун! — позвали его сквозь карканье.
Тьма озарилась чистым белым светом. Исчезли тела. На краю оврага вороны собрались в человеческий силуэт. Когда яростный свет перестал резать глаза, Кирий разглядел мужчину. Высокий, с острым птичьим носом и седеющей волчьей щетиной на голове, он походил на видение из странных снов-воспоминаний.
— Отец?
Когда-то давно он качал малыша-Кирия на коленях, а в ушах звенел серебристый матушкин смех.
— Что ты сотворил с собой, моё непутёвое чадо? Зачем молодку сгубил? Зачем столько крови пролил? Зачем костлявую раньше срока звал? Злым духом стал, Коршуном Чёрным, не видать теперь тебе ни жизни, ни посмертия. Висеть вечность будешь между небом и землёй.
— Пускай, — Кирий не умел молить, только сражаться. Да и к чему врать перед судом предков, коль сам считаешь его правым?
— Жаль смотреть мне на тебя, на кровь свою загубленную. Дам тебе шанс. Если поспеешь к солнцевороту спасти ту душу, что первой погубил, искупится твоя вина. Если нет — вернёшься сюда и будешь мучиться вечность.
***
— Коршун!
Стая ворон слетелась на папоротников цвет и обратилась в тёмную фигуру отца.
— Я сделал всё: прошёл через лес, победил колдуна, сорвал папоротников цвет. Теперь я искупил вину? — спросил Кирий без надежды.
— Нет, осталось ещё одно препятствие. Последнее, — отец подтолкнул ногой выпавшую саблю Кирия.
Снял с перевязи такую же.
Вставать, биться, снова и снова кружиться злым вихрем, со свистом рассекать воздух и слышать лязгающую песнь клинков. Устал. Лучше бы остался в сыром овраге.
Кирий поднялся. Пошатнулся, но устоял. Отец усмехнулся. Оба понимали, что бой будет коротким. Безнадёжно!
Сошлись. Выпад. Шаг назад. Выпад. Сверху, снизу и… Дыхание обрывается. Ноги не держат. Пальцы едва-едва сжимают рукоять. Кирий вытер лицо рукавом. Последний взмах — клинок надломился пополам. Кирий упал без сил.
Холодок росы пробрался сквозь рубаху. Скоро рассвет.
Остриё отцовской сабли упёрлось в грудь.
Всё закончится в овраге. Нет, не закончится, не закончится никогда!
— Отправил бы тебя обратно. Не достоин ты. Но она тебя всё ещё любит и ждёт, — отец убрал саблю и подал руку, помог подняться и подтолкнул к тропе. Частокол из сосен расступился, на опушке показалась одинокая хижина с мерцающей лучинкой в окошке. Указывала путь. — Ступай. И будь ей благодарен, душу твою она спасла.
Кирий пошёл. Замер на пороге. Робость одолела. Постучал — дверь сама отворилась.
Ольва сидела на низкой травяной лежанке у окна. Простоволосая, босая, в одной льняной рубахе. Голову повернула и устало поглядела заплаканными глазами.
— Вода и еда на лавке, — указала дрожащим пальцем и отвернулась.
Кирий стянул превратившуюся в лохмотья одежду, обмыл раны в тазу. Студёная родниковая вода залечила искалеченное тело. Краюха хлеба и кусок солонины да кружка холодного молока — вроде и силы вернулись, отпустила усталая боль. Только тогда Кирий решился глянуть на Ольву.
Она сцепила ладони на коленях, распущенные волосы скрывали фигуру, голова повёрнута к окну. Кирий опустился рядом. Ольва не шелохнулась. Он притянул её к себе и заглянул в потухшие васильковые глаза.
Прости. Не заставляй говорить, мне это тяжело. Я знаю, что недостоин, что причинил боль. Я так боялся размякнуть и потерять себя, а всё равно потерял. Гораздо больше.
Кирий целовал губы, глаза. Так долго мечтал, хоть сам себе не признавался. Спустился к ногам, гладил тонкие щиколотки, скользил пальцами по икрам, вдоль крутых бёдер, пил сладкий мёд из впадинки на животе. Как спокойно! Как трепетно! Не хочется вспоминать, что вот-вот забрезжит первый солнечный луч.
Ольва обмерла поначалу, не шевелилась, только вздыхала глубоко от прикосновений, теплела. Он продолжал ласкать, надеясь растопить лёд. Как же хотелось этого тогда! Почему он испугался? Почему всё испортил?
Мягкие грудки приятно легли в руки. Затрепетали спелые вишни между пальцев. Губы коснулись ложбинки, потянули нежную кожу. Ольва вздрогнула. Кирий вытянулся на руках и заглянул в лицо. Страшно.
Пушистые ресницы трепетали. Глаза не горели, как прежде, игривым дерзким огнём, по щекам катились слёзы, подрагивали припухшие губы. Ольва протянула руку и пробежала пальцами по шрамам на его щеке. Подтянулась и обняла его за шею. Поцеловала в губы так, что внутренности вспыхнули. Пожалуйста, ещё! Сладко и мучительно. Мгновение промедления — боль, но приятно растянутая тетивой на тугом луке. Движения мягкие, нарочито осторожные. Слишком боязно снова всё испортить. И как же хорошо там внутри, когда обнимают тепло и жарко, когда любят всем сердцем. Не за что, а вопреки. Томное удовольствие от каждого толчка. Тонкие ножки смыкаются на его талии. Ближе, быстрее, яростней. Уже можно. Голова пустеет. Истирается овраг, кровь, мертвецы, воронье карканье, зов отца. Есть только нежная мякоть, и песня сладких стонов, и дробный танец смежающихся тел. Запах ромашки и липового цвета. Её губы — нежнейшие лепестки мальвы. Гудит вздымающийся вал. Последний взгляд глаза в глаза. Суматошный ритм крепких объятий.
Безмятежная нега укрывает прозрачным пологом. Застыть бы так на вечность, не размыкать объятий, не переставать целовать. Чтобы не стучались в окно солнечные лучи и не разделял тела этот сонный, усталый вздох.
— Я так хотела, чтобы это был ты, — прошептала Ольва горячо. Переплела с Кирием пальцы. Залопотала быстро-быстро, как в детстве — едва слова получалось разбирать. — Если надо, я буду безропотной рабыней, только не уходи больше. Наверное, я глупая, раз так по тебе убиваюсь, но по-другому не могу. Этот год я не жила, я умирала. Хотела отдать душу колдуну, чтобы стало легче. А не стало бы, потому что нет уже души, с тобой она всегда, хоть тебе и не нужна вовсе, — она заплакала и закрыла рот рукой. — Прости, ты этого не любишь. Я буду молчать.
За окном уж зазывали утро оголтелые соловьи. Красным заревом занимался рассвет.
Кирий поднялся и оделся. Накинул ветхий плащ на рваную рубаху. Мягкие руки Ольвы обернули талию. Кирий поцеловал ладошку и подошёл к порогу:
— Не убивайся больше, не продавай душу и не зови костлявую. Моя любовь всегда с тобой. Поможет и защитит.
Через дверь рванулись огненные лучи. Вспыхнул Кирий-навий и разлетелся вороньей стаей.
Ольва прижала руку ко рту. Правду, значит, народ молвил — не выжил любимый её в той сече.
Только белая лента вокруг запястья осталась и чёрная надпись на ней, будто острым стержнем на бересте:
«Живи и будь счастлива. Кирий».
 
Поэзия. Businka MR
ПОКА

Плеча осторожно коснулся… Уже не твоя…
Холодные пальцы… озноб пробегает по коже.
У нежной ненужности острые грани-края.
— Ты веришь в любовь? Я не верю…
— Не веришь?!!! Я тоже…
 
В пророчестве строк белоснежный мятеж февраля,
Обласкано небо вискозной воздушностью крыльев.
Останься несбывшимся — в клеточке каждой боля,
Лети на свободу. Смелее! Все двери открыты.
С собой не зови — прикоснуться душой к облакам
Не сможет познавший утробного голоса силу.
Бессонницы сумрачный ад поделить пополам
Пыталась напрасно. Простил? А ведь я не просила.
Ты — чистый и светлый.
Я — зло, я — чернее, чем ночь.
Мне солнца не нужно, поблекшими кажутся краски.
Любовью смиряя строптивость, пытался помочь.
Пульсирует сердце. Беспомощность взрывоопасна.
Спасайся, пока не ослеп, изучая тона
Оскаленной тьмы, обесцененной веры оттенки.
С хронической формой безумства я обречена
Смотреть уходящему вслед, отпуская смиренно…
 
ЭХО
 
Глухота подступает,
Сквозь пальцы сочатся минуты,
Отведенные на
Осознание важности слов.
Мы покорно бредем
До оскомин избитым маршрутом,
Попадая в тупик…
Но печальный сценарий не нов…
Каждый шаг предсказуем,
Обзор контролируют шоры,
Захребетная ноша
Мешает сорваться на бег.
Предавая себя,
Избегаем намерений вздорных —
Неугодных кому-то,
Свободы лишившись навек…
За свою неспособность
Прислушаться к голосу сердца
Одиночеством платим
Безмерную дань тишине.
Продолжая пассивно
Под куполом мёртвенно-серым
Хоронить путеводные звёзды
В своей колее…
 
ЛИК
 
День прошагал снегопадом наружу —
Мается дурью апрель.
Кофе остыл. Отражается в кружке
Блёклого мира модель.
Тени предметов, спираль образуя,
К точке стремятся одной.
Финиш у каждого дня предсказуем —
Слышен под окнами вой
Рыжей дворняги. Наследственность волчью
Сдерживать молча — невмочь.
Люди кричат на неё недовольно:
«Смилуйся, сукина дочь!»
Только ей возгласы по барабану,
Морду повыше задрав,
Смотрит она, как ползёт караванно
Звёзд серебристых состав.
Ей невдомёк, что другим безразличен
Лик одинокой луны,
Что в духоте занавешенной сплином
Только проблемы видны.
Каждую ночь под чарующим небом
Глупая псина скулит,
И излучает вселенскую нежность
Преданных глаз антрацит…
Проза. Реализм. Ситникова Лидия. Крайняя ночь

 
Говорят, что в деревне жить скучно — так скучно, аж до смерти. Убийственно скучно. Так-то оно так, но тоска — не единственная причина, по которой можно отбросить копыта аккурат посреди утлых домиков. И в тот унылый осенний вечер я еще не знала, что через пару минут мне будет не до скуки...
Туалета в наших деревнях отродясь не бывало. Потому вид шатающейся со сна (или перепоя, кто их разберет?) фигуры, в полвторого ночи взявшей курс на утлую сортирную будочку, привычен, как ход солнца.
Я, как и положено порядочной "сове", в эти самые полвторого стояла перед рукомойником, при свете луны романтично плеща в лицо ледяной водой. Где-то между плесканиями мой взгляд уловил движение.
От той самой будочки ко мне двигалась сестра. Как и всегда, ее круглое лицо, похожее на побитую оспой луну, ровным счетом ничего не выражало, а взгляд был привычно устремлен в неведомые дали. Я отвернулась и снова погрузила щеки в живительную влагу.
Сеструха, не обладая избытком ума, умудрилась родить раньше, чем окончила школу, и это стало единственным и неизменным предметом ее гордости. Впрочем, дочурка, в отличие от мамы, росла умницей. В свои неполные семь бегло читала, складывала в уме и даже знала таблицу умножения — до пятью пять включительно. Дальше мы с ней пока не добрались. Не берусь судить, оценила ли это сеструха — ее постоянная апатия и полное отсутствие интереса ко всему, что не связано с базовыми потребностями, стали притчей во языцех. Порой мне бывало даже стыдно за нее.
Сестра шкандыбала мимо с привычно отсутствующим видом, глубоко засунув руки в карманы разношенной куртки. Ну да, чай не август на дворе, в одних трусах в сортир уже не сбегаешь.
Я проморгалась, разлепляя мокрые ресницы, и с тоской взглянула на дом. Окна тепло светились. С водоснабжением в наших деревнях примерно та же ситуация, что и с канализацией, поэтому посуду моем и чаек пьем по старинке. А именно — нагрел на плите огромный чайник и вперед. Впрочем, вру — сегодня кипятить водичку можно еще и в электрическом монстре, который жрет столько энергии, что выбивает из нашей древней сети все приборы, кроме лампочек. Я не поленилась и посчитала, что с момента покупки электрического чуда наши счета за свет прибавились настолько, что, копя мы эти деньги месяцев семь-восемь, — и смогли бы провести трубу в дом от дворовой колонки. Впрочем, я могла давать свои рациональные советы сколько угодно. А могла не давать их вовсе — эффект был неизменно одинаковым.
Я потерла друг о друга красные окоченевшие ладони.
— Лин! — окликнула я сестру, — чайник поставь.
Сестра не среагировала. По лени она всегда выходила на первое место с отрывом, на любые предъявы отбрыкиваясь "воспитанием дочки".
— Линка, не будь жлобкой, — добавила я, видя отсутствие рвения.
Сеструха слабо разбиралась в том, что значит "жлоб", но почему-то считала это слово самым страшным оскорблением, которое может быть ей нанесено. А поруганной она быть ох как не любила — особенно за дело.
Но в этот раз даже "жлобка" не возымела должного эффекта. Более того — пробираясь мимо, сеструха, демонстративно на меня не глядя, ощутимо зацепила мое плечо своим.
— Линка! — возмутилась я, присовокупив к имени сеструхи нечто посерьезнее "жлобки", — ты не охренела часом?
Вышло достаточно громко — пожалуй, даже громче, чем хотелось бы. Зато Линка наконец соизволила на меня посмотреть. И вот тут я поняла, что дело неладно.
Лицо сеструхи, издалека смотревшееся бледным, оказалось покрыто чудовищными белесыми пятнами с прозеленью. Оцепенев, я в ужасе разглядывала расплывчатые края ляпухов, будто намалеванные кистью безумного художника.
— А-а… — Линка раскрыла рот, обнажив нечищенные зубы. Ее глаза, обведенные синюшными кругами, угрожающе сощурились. Не соображая, что делаю, я оттолкнула сестру и опрометью кинулась в дом.
Засовы, билось в голове, пока я метровыми прыжками неслась к спасительной двери. Крючки, замок, засовы...
Преодолев дистанцию до дома, я рванула на себя дверь и спустя мгновение уже громыхала теми самыми засовами и крючками, а в ушах еще звучал полувой-полустон, который издавало нечто, бывшее моей сеструхой.
Когда последний крючок занял свое место в петле, я перевела дух и попыталась сообразить. Ночь только началась, и это плохо — для разгула нечисти еще полно времени. Стены в доме толстые, а на окнах решетки — и это хорошо. Но светит полная луна, и это плохо — при луне оборотни становятся агрессивными… Стоп, какие оборотни? Блин… а как назвать то, чем стала моя бедная сестра?..
— Тёть Нась! — раздалось над ухом.
Я подскочила и треснулась затылком о вешалку. Совсем забыла, что в доме Лиска!
Племяшка смотрела на меня сонными глазами, не подозревая, что ее мама теперь… что?
— Тёть Нась, а мама где? — на припухшей со сна мордахе обозначился оттенок удивления.
— Ты почему босиком? — я изобразила строгость, — а ну марш в кровать!
— Я попить встала, — пробурчало дите.
— Шуруй, я тебе принесу молока.
Лиска развернулась и потопала в спальню. Мысленно поздравив себя с успехом в роли Макаренко, я нацедила племяшке молока из бутылки и прислонилась ухом к двери.
Из-за толстой дубовой створки донесся глухой стук.
Я отскочила, расплескав молоко, и захлопнула вторую, внутреннюю, дверь. Навесив сверху плотное покрывало, помчалась в спальню.
Лиска, конечно, уже дрыхла. Я поставила кружку на столик рядом с кроваткой и обнаружила, что племяшка опять читала перед сном нечто не совсем подходящее. На засыпанном крошками столе валялся сборник комиксов, с обложки которого на меня оскалился зеленолицый тип. Надпись над типом гласила: "ТОП лучших комиксов о зомби в сегодняшнем выпуске!"
В голове у меня ощутимо щелкнуло. Я схватила журнальчик и шустро пролистала, поглощая принесенное молоко.
— А где мама? — спросонья допыталась племяшка.
— В магазин ушла. — Я вздрогнула. — Спи.
К моему разочарованию, в журнале не нашлось ничего путного о зомби — ни как они появляются, ни что с ними делать. Странички пестрели красочными картинками с иллюстрацией процесса зарубания зомби топором, но вряд ли это можно было счесть действенной методикой возвращения зомби к человекообразному состоянию, в коем до сегодняшнего дня пребывала моя сеструха.
Попытавшись собрать мысли в кучу, я с журналом в руке не без содрогания вернулась в коридор и уставилась на вешалку. Линка, свинья, опять надела мою куртку. А там, в кармане, — телефон...
Я отодвинула занавеску на окне и осторожно выглянула в щель. Сестра, сунув руки в карманы пресловутой куртки, мерила шаркающими шагами пятачок перед верандой. К счастью для моей психики, она больше не пыталась ломиться в дверь. На зеленовато-мертвенном лице сеструхи застыло выражение утробной злости. Внезапно Линка, развернувшись лицом к дому, пошла прямо на меня. Куртка на ней вздыбилась, будто сестра изо всех сил пыталась прорвать карманы пальцами...
Я отшатнулась. Моя психика, получив краткую передышку, снова оказалась сбита с ног шокирующим ударом. Журнал, вывалившийся из вспотевших пальцев, открылся на той самой странице, где зеленолицый зомби тянул к небу узловатые руки.
Зомби не может подкрасться незаметно, сообщала подпись. Основной признак зомби — он обязательно движется неуклюже, подволакивая ногу и старательно вытянув перед собой руки. От зомби всегда пованивает разлагающимся мясцом, а сам он отчаянно завывает и стенает о мозгах (единственное, между прочим, слово, которое он позволяет разобрать в своих стенаниях).
Сказать, что мне стало плохо, значит нагло соврать. Спустя мгновение я уже вытирала пыль на полу на пару с комиксом, а в опустевшей враз голове осталась лишь одна мысль — холодно.
Линке холодно. Поэтому она держит руки в карманах. Но зомбиная натура берет верх, и сеструхины пятерни сами тянутся к небу...
Я опрометью кинулась обратно в комнату, задевая по пути разбросанные шмотки и натыкаясь на мебель. Зомби… зомби, зомби… Так, стоп. Зомби не войдет в дом, если его не пригласить — нет, это, кажется, про вампиров. А, ч-черт...
Тут я заметила, что разбуженная моей суетой Лиска сидит на кровати и испуганно таращит круглые глазенки.
Подпол!
— Шуруй! — приказала я племяхе, откидывая дощатую крышку.
— Теть Нась, что слу...
— Лезь, быстро! — прикрикнула я.
Лиска мышью шмыгнула в схрон, не забыв прихватить одеяло. Щуплое тельце втиснулось между густо натыканными полками с соленьями, заняв все свободное место.
— Сиди тихо, — приказала я девчонке, — я разберусь.
Перепуганное создание кивнуло. Опустив крышку, я рысью метнулась к окну… и застыла как соляной столп.
Прямо на наш дом двигалась толпа зомби.
В мертвом свете луны я, парализованная страхом, узнавала соседские лица. Бог мой, но как?.. Как может вон тот растрепанный монстр быть добрейшей баб-Нюрой, что всегда пекла обалденные рогалики с маком? Как, чьей злой волей обратился в нежить работящий и даже — о редкость! — непьющий Сан Саныч? И, кара их всех побери, — зачем ему вилы?!
В дверь заколотили, взвизгнул металл, и последний вопрос отпал сам собой. Будто кошка, нюхнувшая валерьянки, я тыкалась во все углы, слыша, как трещит дверная лутка.
Печь! С грохотом откинув заслонку, я сунулась в прокопченное, воняющее старым дымом нутро. Боже, благослови все те бутерброды, что я не сожрала в час ночи, отдав их корове Линке!
Мои руки натолкнулись на что-то твердое. Я в панике ощупывала кирпичную кладку, пока ноги и значительная часть моего торса продолжали болтаться где-то снаружи. Проклятье! Кто придумал такие узкие печи? Кто придумал так зверски экономить место в домах?!
Я выдернулась из печи, отфыркиваясь, подняв облако мутного пепла и сажи. Взгляд сквозь засыпанные черным ресницы упал на двухметровое зеркало.
В коридоре с грохотом пал бастион — дверь уступила яростному напору толпы. Жалобно звякнула вешалка, раздался звук, будто по полу волокут что-то железное и очень острое.
— Где… где она?..
— Окна… окна проверь...
— На-а-стя!.. На-а-а… А-а-а! Оно дви… движется!!!
— Бей его! Бей!
— Лупи!
Звон осколков, как церковный набат, оглушил, ударил по ушам.
— Дьявол! Это дьявол!
— А-а-а! Рога, настоящие рога! Господи, спаси!
— Пресвятая дева, [***]!
— Теть Нась! Те-е-еть!.. Не троньте ее! Мама, мамочка, не троньте теть Настю!
Визжащая Лиска, за шкирку выуженная из подпола, повисла на шее у матери. Сеструха, так и не сняв куртку, одной рукой прижимала к себе девчонку, а другой усиленно терла глаза.
— Настька? — неуверенно пробормотала Лина.
Я ошалело обводила взглядом собравшихся. Баб Нюру, без конца крестящуюся, Сан Саныча с вилами, сестер Марухиных (никак не научусь их различать, но та, что слева, вроде бы Катька), вечно синего дядь Колю-тракториста и… нечто жуткое, с безумно вращающимися белками глаз на абсолютно черном лице, с кручеными кривыми рогами, поднимающимися из копны нечесаных волос...
Моя глотка исторгла вопль, от которого зазвенели стекла. Это чудовище таращилось на меня из врат в преисподнюю, а врата… Бог мой — точь-в-точь как старое мамино зеркало, обрамленные деревянной рамой со стертой позолотой, и за ними, за вратами, в глубине, виднелась самая настоящая… адская печь?
— Теть Нась, а зачем ты в печку влезла?
Бесхитростный детский смешок ничем не указывал на то, что Лиска напугана. Я повернула голову к племяшке — и чудище передо мной зеркально повторило жест.
Ватные ноги подломились. Я уселась на пол, в кучу зеркальных осколков, машинально приглаживая пятерней вздыбленные волосы. Разбитое зеркало, пострадавшее от вил Сан Саныча, больше не отражало никакого монстра — в нем теперь осталась только жалкая, перемазанная сажей, растрепанная и хнычуще-смеющаяся я.
 
***
 
— Слушай, Насть, ну вот скажи — на кой ты и правда в печку полезла?
Лиска, сидя на табурете, аккуратно пробовала пальчиком острый скол зеркала, половина которого чудом продолжала держаться в раме. Сеструха расчесывала ей волосы и неодобрительно поглядывала, как я пытаюсь выгрести из трещин в полу остатки зеркальной крошки.
— Ну, я… это...
Я представила, как объясняю сеструхе, что попыталась спрятаться за зеркалом, дабы пробраться сквозь толпу зомби — авось увидят отражение и за своего примут. Не поймет же, за дуру держать станет… И будет права.
— Испугалась, в общем, — невразумительно пробурчала я.
— Кого? Меня с соседями? — Линка покачала головой. — Ну точно полоумная. Я как глянула, что ты от меня через весь двор драпанула, решила — сбрендила совсем. Ну а когда ты в доме заперлась, и вовсе поняла, что дело плохо. И за подмогой пошла.
— Ты себя-то в зеркало видела? — не выдержала я и осеклась. Лиска хихикнула.
— Чья бы корова мычала, — сестра повернулась к Лиске и добавила в голос строгости: — Ну а ты чего ржешь?
— Погоди-ка… — в голове будто молния блеснула, я метнулась в разгромленный коридор и приволокла изрядно потоптанный комикс. С разворота все так же скалился зеленоликий монстр.
— Так, Лисенок, — строго сказала я, глядя в хитрую мордашку племяхи. — Ну-ка выкладывай. Твоих лапок дело?
— Ага, — племяшка тоненько засмеялась, — я, пока мама спала, решила ее в зомби превратить. Она так смешно спит, когда бахнет!
Я с укором посмотрела на сеструху, но той хоть кол на голове теши.
— Лежит, рот открыла, ее потрясешь — мыкнет только и опять дрыхнет, ну точно зомби, — продолжала племяшка, — а мне скучно. Ну я и взяла ее косметику, побаловаться… — Лиска привычно втянула голову в плечи, ожидая оплеухи.
— И раскрасила мамашку аки монстра, — закончила я, чувствуя, как из груди рвется хохот. — Лиска, да ты же… ты же… — я захлебнулась смехом, и последние слова, к счастью, остались неразборчивыми.
— А мама потом встала и ушла, ее долго не было, и я заснула, — закончила племяха, — просыпаюсь — а ты, теть Нась, тут бегаешь чего-то, и в дверь нам колотят, как будто воры лезут.
— Лиска… — выговорила я, давясь смехом и размазывая по черному от сажи лицу обильные потеки, — я куплю тебе самое большое мороженое!
— А эту дрянь я сожгу! — ожила сестра, хватая комикс. — Не хватало, чтоб еще кого-нибудь раскрасила!
 
***
 
Ровно через месяц, за два дня до Нового года, я, отдуваясь, вволокла во двор пушистую свежесрубленную ель. Лиска тут же вылетела мне навстречу, крутя в руках нечто яркое.
— Теть Нась, смотри, что мне Олька почитать дала!
Пушистая шубка Лиски вертелась под ногами в опасной близости от колючих веток.
Я осторожно положила елку на снег и вздохнула.
— Ну, что там у тебя, чудик?
Лиска сунула мне в руку аляповато раскрашенный детский журнал.
"Новый выпуск "Академии монстров" — смотри картинки в нашем журнале!" С обложки во все тридцать три зуба улыбался мне огромный, кобальтово-синий, устрашающе милый мохнатый зверь...
Проза. Реализм. Гринь Ульяна. Последняя

Четыре ребенка… Четверо… Хорошая цифра! Больше не надо! Все равно квартира маленькая… И так все не помещаются! Современные методы контрацепции позволяют все… И главное, не беспокоиться по поводу задержки — причин полно, стресс, грипп, недоела, переела, цикл нарушился...
 
И зачем я только трогала живот беременной подруги? Да ну, нет, не может этого быть! Спираль у меня стоит, со спиралью мне надежно! Подруга гонит в аптеку за тестом. Да зачем, только деньги на ветер! Не беременная я, НЕ БЕРЕМЕННАЯ!!!
 
Сижу вот, как дурочка, смотрю на две полоски. Уже второго теста… Первый был категоричен, второй нагло смеется в лицо… Ну куда? Зачем? Договаривались же, не хотим больше! Ой, орать будет! Муж, в смысле… Ой-ой-ой… А аборт не хочу-не буду! Не умею, убивать страшно!
 
Орал. Ой, орал… И не разговаривал… Обижался, а на что, интересно? Я виновата разве? Ну, облажалось мое тело, давайте, повесьте меня на рее! Не хочу убивать, я не такая, не могу и все! Не понимает… Настаивает на своем… Психологическую войну ведет… Против меня, нас, вообще всех, по-моему! Даже против себя!
 
Гинеколог покачает головой, но промолчит, выписывая направление на анализы. Это в среду, это в четверг, а в пятницу в восемь утра пожалте к нам без опозданий, и к вечеру отправим вас уже домой. Что еще говорить, он меня знает, как облупленную, до самой матки...
 
Пятница утро. Будильник. Не хочу вставать… Но надо в душ, чтобы на мясорубку прийти чистенькой… В душе животика еще не видно, конечно, и я не хочу разговаривать с ним. Нет там никого… Представлю, что это киста, которую надо вырезать… Так легче.
 
Стук в дверь. Объятия. Волшебные слова: "Фиг с ним, он же наш все-таки… Оставим". Ох ёлки, ждите меня в операционной сколько хотите, а меня не будет, вот вам всем!
 
Девочка или мальчик. Хочу знать. Он не хочет. Он, наверное, хочет, чтобы поскорее совершеннолетие… А ждать-то еще долго! Пока только в животе брыкается! Последний, нежданный-негаданный, киндер-сюрприз...
 
УЗИ показало отсутствие наличия. Уф, это девочка! Люблю девчонок, они ласковые, послушные, хвостики-бантики, Барби-Кены и волшебные пони… А пока надо сына выселять из детской кроватки, чтобы успел привыкнуть. Надо перебрать шмотки в подвале, что пригодится, а что типично мальчиковое. Первое постирать, высушить и сложить в шкаф, последнее отдать в Красный Крест...
 
Куда уехать? Не поняла, а я? Ты чего, через две недели рожать! Да знаю я, что надо, нельзя подождать, что ли? Да выдержу, конечно, что, впервые, что ли… Точно до четвертого вернешься? Ну смотри, а то мне детей не с кем оставить… Четвертого июля срок.
 
Первого схватки. Маленькие такие, нежные, слабенькие, но схватки. Куда, дитятко, я ж ни одного до срока на свет не выпустила, да еще и уговаривать пришлось! Посиди еще немножечко, вот папа приедет, тогда будет можно! Договорились, девочка моя? Вот и славно! Умничка. Ты жди, а я папе позвоню, пусть срочно выезжает!
 
Второго на рынок с подружкой. Болтаем, ржем как больные, она с коляской, я с коляской, только моя большая и тяжелая — на двоих рассчитана, через неделю там двоих и буду катать. Да ты что, не рожу я раньше срока! У меня так никогда не было! Ну, схватки и схватки, готовится животик, пусть себе готовится… Мне еще в квартире убираться, чтобы папа не ругался...
 
Телефон. Подружка. Чего-чего, пыль протираю везде. Еще пропылесосить и посуду помыть… Папочка уже на подъезде. Конечно, дождусь, куда мне детей девать? Схватки? Не знаю, каждые сколько минут… Подожди, сейчас подсчитаю… Ну, вроде каждые пять минут… Ой, да не ори ты так! Да сейчас пылесос… Не ори, сказала! А кто меня отвезет? Пожарных не дождешься… Соседка? Ладно, хорошо, сдаюсь, присылай дочку за моими малыми...
 
В машине. Соседка в панике, боится, что рожу на сиденьи. А я спокойна, как слон. И размерами, и спокойствием я напоминаю небольшого индийского слона. Я все еще уверена, что это ложная тревога. До того момента, как начинаю чувствовать что-то большое и тяжелое в самом низу живота. И тогда я молюсь. Девочка, не надо, подожди еще немножечко, надо дотерпеть до больницы, тут чуть-чуть осталось...
 
Приемный покой. Машина скрипит тормозами, соседка выскакивает и кричит: "Кто-нибудь! Сюда! Тут женщина рожает!". Набежали, каталку притащили, чуть ли не силой уложили… Да у меня даже воды не отошли, чего паникуете? Какие роды? Ну, пятые… Ой, помедленнее, каталка сильно трясет… Да все будет хорошо! А анестезию дадите? Как, не успеет подействовать? А сколько вы мне даете времени? Полчаса? Ну тогда, конечно, понимаю, не успеет...
 
Родзал. Рубашонка-распашонка, носочки белые, спешка акушерки. Полчаса можно пострадать… Не тужиться… Ой, мочи нет! Какие полчаса, тут бы место для ребенка приготовить, пять минут, мамочка! Тужься! Еще чуть-чуть! Головка вышла, а теперь… Нет, ничего, все! Закончилось! Как пробка из бутылки шампанского! Моя ж ты пробочка! Красненькая, сморщенная, ротик разевающая… Последняя, самая красивая, не такая, как все… Лежишь у меня на груди и ищешь титьку, правильно, заинька, борись! За жизнь, за еду, за место под солнцем!
 
Алевтина. Через полтора месяца тебе пять лет! Каждый день с тобой — одна сплошная нервотрепка и сладкое замирание сердца, когда ты меня целуешь в десятый раз за пять минут… Самая нежная, самая крикливая, самая сообразительная, совсем непохожая на твоих братьев и сестер, ты пришла неожиданно, осталась несмотря ни на что и даришь нам свою любовь без границ, без лимитов, без ревности и оглядки… Мой киндер-сюрприз.
 
Проза. Реализм. Бунингит. Боги обмана

Или счастье в личной жизни
 
Реальный мир представлял собой усыпанную попугаевыми перьями кухню, в которой имелась клетка с опавшим, но еще живым попугаем, плита, холодильник, кофейная машина, обеденно-компьютерный стол и собственно компьютер.
Хозяин кухни, мужчина среднего возраста, среднего роста и всего остального тоже среднего носил ничем не примечательное, под стать внешности, имя: Петр Алексеевич Кузнецов. Воспринимал он своё имя лишь как условное обозначение и давно перестал на него откликаться. Честно говоря, его никто и не окликал, кроме попугая.
Да и сам мир с некоторых пор носил формально-функциональный характер и большого значения не имел. Настоящая жизнь среднестатистического гражданина Кузнецова протекала в мире виртуальном. Ох, встретив его там, в сетевых дебрях, вы бы не узнали Петра Алексеевича!
С того момента, когда с протяжной нотой «до» оживал экран монитора, толстовато-рыхлый застенчивый человек в застёгнутой через пуговицу и попахивающей рубашке уступал место сетевому кумиру, мастеру-острослову, загадочному и обворожительному Локи!
Его побаивались и уважали на самых масштабных форумах, на него обижались, жаловались, ссылались. Мастер тонких провокаций, он без труда ловил на крючки своих постов крупных рыбин, обитающих в интернете, не говоря уже о тянущимся за рыбинами шлейфе мелюзги.
Хмуро-небритое аватар-лицо Дэвида Бэкхема непроизвольно окрашивало высказывания Локи в глубокие тона мужского шарма, поэтому в его хитросплетённые словесные сети попадалось немало живности женского рода. Чаще всего он великодушно отпускал ее на волю, прикормив парочкой поощрительных фраз.
Спорить с дамами он считал неоправданной жестокостью, кроме того, зачастую это было просто скучно. Женщина, как известно, может представлять исключительно сексуальный интерес, либо она неинтересна. И наоборот: неинтересная в разговоре женщина — несексуальна.
Тем не менее, наблюдение за этим классом иногда забавляло Локи.
Поскольку развитие женской личности напрямую зависит от количества прожитых ею лет, Локи делил форумчанок прежде всего по возрастному признаку на пять основных категорий:
 
«Киска пушистая»
Юная дева, полная надежд и направленного в мужскую сторону оптимизма. Подчиняясь самочьему инстинкту, она носит макияж доброты и уступчивости, лишь изредка надувая губки и премило топая ножкой.
Цинизму взрослых бросает вызов в виде кратковременных несогласий, завязанных аккуратными бантиками. Больше для красоты, чем из чувства противоречия.
 
«Рыбка золотая»
Женщина в расцвете лет. Эта частично растратила оптимизм и приобрела едва заметные межбровные морщинки. Всё же неплохо держится, умело компенсируя первые потери красоты поднакопленным жизненным опытом, который пока что умещается в не слишком тяжёлую ручную кладь.
Самый многообещающий и широко разветвлённый вид, но с короткой продолжительностью жизни. Торопись такую ловить, пока не уплыла в мутные воды следующей категории:
 
«Умная, честная, злая»
Опасный возраст. Шаткая серединка весов: «девочка-старушка». С одной стороны — бездна безвозвратно ушедшего, с другой — пропасть ненавистно-неизбежного. В одну сторону сделать шаг уже не удаётся, в другую — пока не хочется. Неопределённость сердит. А сердитая женщина мстит. Честностью. С такой лучше не связываться. Не отстанет, пока не выведет на «чистую воду».
 
«Мудрая и старая»
Эта сделала шаг, смирилась, успокоилась и подобрела. Она — как мать: ни опасности, ни сексуального интереса не представляет.
 
«Вечная дева»
Не важно, сколько ей лет.
В ее мозг намертво врос упавший туда когда-то монолит «любовь-спасёт-мир». Не причиняя ей никакого вреда, он мирно сосуществует с неиссякаемой «кошачьей» темой, которая перестанет волновать «деву» только в глубокой старости, когда бабулька полностью забудет значение слов.
В компьютере «Вечной девы» можно найти тщательно рассортированные подборки крылатых фраз, милых усатых мордашек, MP3 файлов с мантрами просветления… Брр.
 
Лишь представительницы второй категории удостаивались более пристального внимания привередливого Локи, но и они в конце концов безжалостно отсеивались, не дотягивая до его стандартов. Слишком прозрачны, слишком предсказуемы…
Каждое новое сулившее удовольствие знакомство с интернет-дамой неизбежно оборачивалось пустыми хлопотами.
До тех пор, пока на его блог-страничку не вышла она — чуть-чуть печальная, но не разучившаяся смеяться, нежная и умная… Неподражаемая Апата.
 
… Локи:
…Я всего лишь стараюсь разобрать все плюсы и минусы как со своей точки зрения, так и с точки зрения предполагаемого оппонента…

Апата:
А как вам удаётся занимать чужие точки? Для этого нужно, как минимум, прогнать того, кто на ней до этого стоял 

 …
 
***
 
Вероника Суржикова давно научилась смотреть на себя в зеркале отстранённо, как, скажем, на соседку по коммуналке. Отражавшаяся тётка тридцати с хвостиком лет с татарским разрезом глаз, мясистыми ноздрями и чересчур выпуклым лбом не имела к Веронике никакого отношения.
Вопрос, как могла природа допустить такое несоответствие между содержанием и формой, перестал волновать ее много лет назад.
Вероника была слишком умна, чтобы сетовать на несправедливость, и какое-то время относилась к своей внешности с мрачноватым юмором, пока в конце концов не решила просто забыть о неказистой оболочке и сосредоточиться на своём прекрасном внутреннем «я».
Чтобы лишний раз не показываться себе на глаза, Вероника удалила все зеркала, кроме одного, висевшего в ванной над умывальником. Мутного отражения в полированной дверце шкафа ей вполне хватало, если зачем-то нужно было увидеть себя в полный рост.
Одежда и разного рода аксессуары, призванные украшать женщину, не волновали Веронику. Она также не верила в волшебство макияжа и даже считала применение его унизительной и бессмысленной попыткой замаскировать плохой товар красочной упаковкой. Экономя на продуктах красоты, Вероника смогла позволить себе более изысканные удовольствия: супер-навороченный лэптоп со всеми возможными «апгрейдами» и самую скоростную интернет-связь.
С тех пор внешность обладательницы этих сокровищ и вовсе утратила актуальность.
Выбрав для своего интернет-образа лицо одной из самых красивых женщин планеты и имя Апата, которое как бы обнуляло эту маленькую ложь, Вероника вышла в сетевой свет.
Виртуально-параллельный мир оказался для неё самой естественной средой обитания. Этот мир был органичен и чист, как дикие джунгли, как океан. В нем исчезали все условности, разделения по каким бы то ни было внешним признакам или общественному статусу. Каждый существовал там по своим законам, согласно собственному «я», подтверждая замечательный парадокс человеческого общения: выражать себя гораздо легче, когда лица не видно, когда оно спрятано под крошечным квадратиком аватарки.
«Свобода личности под чужой личиной» — так Вероника определяла сетевое общение.
Ей нравилось бродить по бескрайним, существующим вне всяких географий чащобам, выискивая любопытные топики и оставляя острые, как зарубки или, напротив, мягкие и осторожные следы-комментарии, в зависимости от характера собеседника и собственного настроения.
Далеко не каждый удостаивался внимания Апаты, которая становилась всё более искушённой и пристрастной. Она быстро научилась отделять зерна от плевел и перестала откликаться на пустопорожний «троллинг» и никчёмный «флуд».
В беседах о «женском-семейном-детском» Апата не участвовала, не находя ни слов, ни мыслей для предложенного контекста. Даже начиная с «культурно-интеллектуального», сетевые умницы чаще всего сводили диалог к «гормонально-менструальному», и очень скоро Апата утратила интерес к представительницам родного гендера, оставив лишь парочку виртуальных подружек.
Общаться с мужчинами было куда увлекательнее, но и этот социум подвергся жесткой и беспощадной классификации. Попавший в одну из пяти «черных» групп Вероники-Апаты полностью терял шанс на общение с нею. Беда была в том, что подавляющее большинство как раз и принадлежало к этим печальным категориям:
 
«Нытик-злючка»
Вечно недовольный и разочарованный во всём, кроме себя. Потоки неконтролируемого и неуместного сарказма в его постах перемежаются глубочайшей обидчивостью.
Тщательно скрываемая жажда признания и полное отсутствие чувства юмора.
Скорее всего, страдает запорами и вздутием живота.
К женщинам относится с презрением, считая их глупыми и продажными.
Сеть использует для выброса застоявшегося дерьма.
 
«Пофигист-романтик»
Выросший на КСП весельчак и балагур. Кладезь сермяжных истин и любитель природы.
Обожает уменьшительно-ласкательную форму: «водочка», «пивко», «котейко», «банька с веничком», «девчушка», «речушка», а также словечки: «дык», «ёма», «эхма», «оба-на».
С женщинами ласков и игрив, но без напряженья в членах, так как, чаще всего, глубоко и преданно женат.
В сети тоскует по молодости.
 
«Сексуальный маньячок»
В общении с мужчинами — скучен и ленив. С женщинами — витиеват и скабрезен.
Фамильярен, так как верит в то, что «бабу нужно брать нахрапом».
Обожает иллюстрировать свои высказывания похабными картинками.
В женщинах предпочитает видеть сексуально ненасытных самок.
Убеждён, что если дама злится, спорит или просто «умничает», значит, её «недотыкали».
В сети онанирует.
 
«Наставник-просветитель»
Цензор и зануда. Часто использует слова: «негоже», «недопустимо», «осмелюсь посоветовать», изобилует ссылками на «умное». Вежлив и терпелив.
Своего мужского начала стесняется, стыдливо прикрываясь «ученостью».
К женщинам относится снисходительно, будучи уверенным, что рано или поздно ему удастся наставить их на путь истинный.
В эфир выходит с миссией просвещения.
Онанирует позже, украдкой от самого себя, «по мотивам» сетевых бесед.
 
«Просто дурак»
Неразвит, агрессивен, неподвластен логике. Обладает широким спектром лозунгов и анекдотов, которым, однако, плохо управляет. Возраст значения не имеет, дураки не стареют.
Отношение к женщинам, как и к мужчинам — смутное, носит спонтанный и переменчивый характер.
Что делает в сети? У него есть компьютер, с этим же надо что-то делать!
 
***
Ставя один за другим жирные кресты на обитателях форумов, Апата начала уж было разочаровываться в своём параллельном пространстве, когда случайная цепочка линков вдруг вывела ее на любопытный, не встречавшийся ей ранее блог.
Так натыкаются на золотую жилу, раскапывают нефтяной фонтан!
Апата всё же нашла его — не поддающегося ярлыкам, непредсказуемого и умного, немного уставшего от жизни и мудро-ироничного, умеющего успокоить и рассмешить… Несравненного Локи!
 
Локи:
Зачем же прогонять? Разве не достаточно изучить эти точки зрения? 

Апата:
Между "изучать" и "встать на" — разница в бесконечность. Как, скажем, между "пытаться забеременеть" и "забеременеть", будучи мужчиной. Можно очень сильно стараться, на каком-то этапе может даже появиться уверенность, что вы на правильном пути, и что еще немного, и всё получится… 

Локи:
Точка — штука хитрая. Не имея линейных размеров, она все же способна растягиваться и вмещать бесконечное множество «разделяющих общую точку зрения». 

 
Апата:
Всё это бесконечное множество — всего лишь подточки. На принципиально другую точку ни вам, ни иже с вами не встать.
Любого рода заявление — всего лишь пропаганда собственной точки, которая, как представляется говорящему, находится в единственно правильном месте. Всем остальным надо бы подтянуться. 

 
Локи:
Другими словами, точка зрения — это центр вселенной индивидуума, его персональное место в общей системе координат? Если так, то сойти с неё значило бы слететь с катушек? 

 
Апата:
Так и есть. Впрочем, обмен мнениями, как игра, вполне может иметь место. Что-то вроде мозгового пинг-понга. Иногда это — весьма занятное времяпрепровождение. 

 
Локи:
Поиграем?
 
***
 
Так начался этот ничего не значащий околоинтеллектуальный флуд, безобидная игра-перепалка, которая очень скоро открыла обоим неожиданные глубины взаимопонимания.
Кто сказал, что этого мало для нежности?
Тёплое дружеское общение становилось всё горячее и сексуально увлекательнее, пока не превратилось в волнующий пленительно-вязкий омут.
Локи и Апата не заметили, как он затянул их целиком и безвозвратно.
 
Вынужденные перерывы на суету реального мира они переживали болезненно-отрешённо, нетерпеливо дожидаясь каждой новой встречи в мире «ином». Их диалоги стали для обоих непременным и главным событием дня, а затем и волшебной музыкой ночи.
Параллельный мир прекрасен тем, что его легко утянуть с собой в сны и не расставаться даже после того, как погас экран монитора. Локи и Апата так и делали, создавая общие эротические сновидения.
Самыми чудесными были выходные дни, когда можно было вовсе не расставаться. Каждым субботним утром, расплёскивая кофе, они мчались к компьютерам и прежде чем усесться поудобнее, оживляли экран и выстукивали пароль.
Со словами: «вот, случайно попалось…» бросали одну из тщательно отобранных заранее ссылок или запускали тему «только что вспомнившимся» трёхстишьем…
До полудня наслаждались лёгким флиртом, приправленным картинками-намёками, после обеда до одури ласкали друг друга обильными «лайками», к вечеру доводили до исступления изящными интеллектуально-сексуальными двусмысленностями, плетя сюжет предстоящих ночных грез…
 
Наступил момент, когда оба поняли, что жить друг без друга они больше не могут, да и не хотят. Не признаваясь в любви, они заключили негласный союз двух сердец. Свободный от грязной посуды, счетов за газ и прочей бытовой шелухи, он был прочнее стали и чище горного хрусталя.
Серые глаза Шарлиз Терон, призывно глядевшие с аватарки, и небритые щеки Бэкхема поддерживали огонь взаимного влечения, ничуть не смущая бесстыдством обмана. Обманщики давно уже уверовали в собственный образ, и это помогло им поверить и друг в друга. Или согласиться на этот взаимный обман, кто знает?
 
Северный бог лукавства и пришедшая с южных морей богиня лжи слишком хорошо знали цену и понимали бесценность иллюзий, чтобы обменивать их на никому не нужную правду.
 
Локи и Апата нашли то, что искали. Счастье. Величайшую из иллюзий.
Какая разница, в каком из миров?
Проза. Реализм. Gatto Sonja. Про овцу

Овца была кругленькая, курчавая и увлеченная. Увлеченная едой. Леська, залюбовавшись сей природной идиллией, — зеленые смоленские луга, кони и овца среди табуна — возьми и брякни: "Какая у вас овечка хорошенькая!"
Кочевой народ два раза просить не нужно: не успела Овца дожевать сочный клевер и закончить протяжное "меееее", как оказалась связанная по ногам в коневозе, куда вот-вот должны были погрузить Леськину покупку и цель дальней поездки — кобылу Святку.
На замечание девушки, что денег у нее только на кобылу, ей возразили, что Овца идет бонусом. Подарок, от которого трудно отказаться. Но Леська предприняла последнюю попытку: "Я не могу везти ее в коневозе с лошадью. Это опасно!"
Мужчина обаятельно улыбнулся, присвистнул, одной рукой выволок овцу и на глазах изумленной девушки запихал в багажник ее Гранд Чероки. "Вот так лучше!" — захлопнул дверцу и обернулся к Леське — "Грузим кобылу?"
Святка оказалась кобылой послушной. Она с легкостью погрузилась и переносила дорогу в Москву с флегматичным спокойствием. А вот Овца страдала. Причем явно на публику.
Вместо того, чтобы тихенько подобно смиренному агнцу лежать в багажнике и ждать своей участи, Овца усадила себя на пятую точку — как это у нее вышло? — вперилась мордой в стекло и возмущенно блеяла. Чем ближе были проезжающие автомобили, тем истошней были ее вопли. Триста шестьдесят километров до Москвы овца блеяла и воняла. Воняла так, что на тридцатом километре у Леськи из глаз градом потекли слезы, она открыла все окна и дымила не переставая, чтобы заглушить амбре пассажирки, и давила на газ.
Достигнув конюшни, Леська выкатилась из машины: ее мутило от вони, никотина, усталости. "Подарок" вместе с ключами передала одному из конюхов, а сама пошла выводить Святку. Освобождение овцы произошло со смехом и улюлюканьем конюхов. Офигевшее и притихшее на некоторое время животное привязали к деннику и вымыли из шланга.
Овцу прописали в деннике вместе со Святкой. Кобыла ее не боялась, места хватало обоим, и Овца быстро оправилась от стресса путешествия, обживаясь на новом месте, постепенно захватывая и расширяя территорию своего влияния.
Если наглость считается вторым счастьем, то Овца была наисчастливейшей скотиной на конюшне. Слегка истеричная, не обремененная интеллектом, лишенная чувства страха ко всему живому, Овца не только объедала Святку, забегая наперед ее к кормушке, но и жрала за всю конюшню. Гонимая конюхами, она отличалась верткостью и умудрялась поживиться в лошадиных кормушках. Она уничтожала сахарные нычки для лошадей, охотилась на морковь и яблоки, которые выпадали из рук кормящих, паслась в мешках с овсом, а про ее страсть к спиртному и сигаретам "Ява" ходили легенды — один из конюхов по приколу дал ей сигарету. Думал, сдохнет, ан нет: сожрала всю пачку, после чего объектом ее пристального внимания стали и курящие.
Овца всё ела, округляясь с каждым днем, да жизни радовалась. И в один прекрасный день — явно не от переедания — осчастливила конюшню двумя очаровательными ягнятами. Кто бы мог подумать, что вместо одной — Леське втюхали троих. Потомству Леська обрадовалась. Ходила за малышами, нянчила, выкармливала вместо непутевой мамаши, в глубине души надеялась, что, может, из этих двоих получатся достойные представители парнокопытных. Не сложилось. Когда малыши начали питаться самостоятельно, вошли в рост и заинтересовались окружающим миром, в одну из ночей их… украли. Несколько дней Леська ходила в сентиментально-расстроенных чувствах. Кто валил на бомжей, обитающих в парке теплыми ночами недалеко от проката, кто на восточных рабочих с соседней стройки, а кто — на цыган, сбагривших овцу. Мол, они-то правду знали, откормить мамашу толком не могли, вот и отправили овцу на санаторно-курортное лечение. Последний вариант казался самым фантастическим. Бытовое расследование результатов не дало: ягнят не нашли. Овца же продолжала жрать за всю конюшню, искусно изворачиваться от конюхов и разводить (а порой и грабить) всадников на вкусняшки.
Посещение санитарного инспектора разрушило безоблачное существование Овцы. Мужчина орал на Леську так, что в рамах амуничника дребезжали стекла. Решить конфликт проверяющий предложил радикально: к завтрашнему дню (его приезду) овцу съесть. Или конюшню прикроют на неопределенный срок за нарушение санитарно-гигиенических требований к содержанию овец и лошадей: ну не должна жить овца с лошадью в одном деннике. Не положено.
Овцу из денника тут же депортировали на задний двор, посадив на цепь, не без причины опасаясь, что веревку она сожрет. Мужчины конюшни постановлению инспектора обрадовались: наконец-то у них появилась одобрение на убийство ненавистного зверя. Леська попросила придержать охотничий пыл до утра. И пока конюхи обсуждали свежевание и приготовление плова из овцы, она не слезала с телефона, в поисках бескорыстного и доброго сердца. Откликнулось Ясенево — помимо лошадей они держали козу и маленькую отару из трех овец, совмещая конный прокат с животноводством. Не мешкая и совсем по-цыгански — лови момент, пока не передумали! — Леська, к печали конюхов, вывезла Овцу тем же вечером в Ясенево.
Новый дом Леське понравился — отдельная огороженная овчарня и площадка для выгула. И это только для овец. Со спокойным сердцем вручила обрадованным хозяевам питомца и укатила домой, отмечать счастливое избавление Овцы от смерти и их от Овцы.
Не прошло и недели, как с новостями позвонили из Ясенево. Овца учинила диверсию: расшатав деревянный заборчик, сбежала на конюшню. Конечно, ведь она конюшенная овца! Подкараулив утреннее кормление, совершила набег на лошадиные кормушки, порылась в мешках с овсом и сожрала два килограмма яблок, нанеся новым хозяевам материальный, а лошадям еще и моральный ущерб: за лошадиный витаминизированный хавчик Овца сражалась не на жизнь, а на смерть!
Конечно, Леське было стыдно. Немножко. Она предложила свою помощь и — раз уж так сложилось — посоветовала укрепить ограду. Учитывая неординарность случая, разошлись мирно. Овцу вернули в отару, ограду укрепили, конюшню со стороны выгула овец стали закрывать.
И потекла мирная овечья жизнь на зеленых лугах в обществе себе подобных: ни тебе витаминизированного овса, ни яблочка, ни сахарку, ни морковки, ни даже излюбленных сигарет "Ява" никто не предложит. Затосковала Овца. И ушла. В ночь. На поиски лучшей жизни, в сторону Бутовского лесопарка. Больше ее никто не видел.
Проза. Реализм. Sinatra. Марвелы в Жуковке

 
«Ё-о-ошеньки…» — раздавалось из-за стенки. Это Васин папа так просыпался по выходным и сладко потягивался всем своим большим крепким телом. Потом неразборчиво — шепотки. Мама тихо смеялась — так, будто папа её щекотал, а она утыкалась от смеха носом в одеяло. Какая-то приглушенная возня и мамино: «Услышит же…». Потом папа спрашивал мурлыкающе: «Голодная? Тебя кормить надо?» Мама не успевала ещё ответить, как Васька, вслушивающийся в родительское сладкое утро за стеной, кричал из своей комнаты: «И меня-я!» «И тебя?» — с придуманным удивлением весело откликался папа, и они бежали на кухню жарить большую яичницу, на троих. «Ёшеньки — это мы», — думал Васька.
Он их даже нарисовал как-то. Вот снег лежит — голубые загогулины внизу листа. Вот деревья вокруг — это лес, куда они ходили гулять в Жуковке, у деда. А вот и Ёшеньки — папа, мама, Васька, в шубках и шапках, мохнатые от голубых загогулин. Как ёжики, только иголки мягкие. А вокруг крутятся большущие, как вертолётные винты, снежинки.
Теперь Васька рисует марвелов.
 
«Вот ведь уродцы какие!» — в сердцах как-то сказала нянечка, Нина Фёдоровна. «Уродцев» принёс в садик Кирюха Малышев — сначала фигурки марвелов, потом журналы с комиксами. И пропал Васька. Или наоборот, спасся — не поймешь. Раньше в садике минутки считал до маминого прихода, а теперь с утра как уткнётся в комикс, день и пролетит — не заметишь.
Дома у Васи таких пластиковых героев тоже куча, но все китайские. Вот Кирюхе везёт, у него настоящие марвелы! Ему отец привозит из командировки, наверное, из самой Америки. Киря не жадный, дает поиграть.
А ещё у Васьки Марвелы на планшете есть — много серий, весь день можно смотреть. Человек-паук, Железный человек, Халк, Тор, Фантастическая четверка, Капитан Америка… А серия заканчивается — тоже не беда. Марвелы всегда рядом — на улице, в поликлинике, у соседки в скучных «гостях», и когда папы долго нет. Мальчик представляет любимых героев и рисует их, рисует… Чаще всего любимого Росомаху, конечно.
 
Папа вчера опять пришёл поздно, Васька уже заснул почти. Сквозь сон слышал, как родители ссорятся на кухне. И утром папа ушёл рано-рано, не стал будить Васю. В зале на диванчике постель неубранная. Такое недавно стало случаться, до того, как Васька с марвелами познакомился.
И утро началось плохо. Васька забыл с вечера поставить планшет на зарядку, утром — тык! — не работает. Вот и сидит хмурый на подоконнике, смотрит на улицу. За окном снег… Не идёт — висит. Ветра нет совсем и снежинки будто растерялись. Ветер давал направление, а сейчас они толкутся в воздухе, не понимая, куда лететь? Бестолково, потерянно.
Мама сейчас тоже напоминает Васе такую снежинку: бесцельно меряет комнату шагами, присядет, застучит спицами над недовязанной кофточкой и снова вскакивает. Походит — замрёт. Так тревожно от этого Ваське… Он хватается то за карандаш, то за комиксы… Скорее бы планшет зарядился, с ним веселее.
Куда-то пропали, растворились их весёлые выходные. Папа приходит всё позже, они с мамой ругаются за закрытыми дверями. Могли бы и не закрывать — Васька торопится надеть наушники. Иногда, вроде, родители мирятся, и мальчик откладывает планшет. Случаются тихие домашние вечера втроем — как раньше, с шутками и вкусным ужином. Мама смеётся Васиным и папиным рассказам, но как-то не по-настоящему: громко, заливисто, картинно встряхивая челкой — так, словно её для кино снимают. Папа мрачнеет, а потом опять пропадает допоздна. Иногда от него пахнет вином, и мама потихоньку плачет в ванной.
— Вась, чего сидим-то? — вдруг спохватывается мама. — Одевайся бегом, в садик опоздаешь!
Васька морщится и нехотя сползает с подоконника: так надеялся, что мама забудет! «Терпеть не могу ваш садик!» — бурчит мальчик, напяливая свитер.
У мамы опускаются руки. Она растерянно, с отчаянием каким-то смотрит на него и вдруг совсем неожиданно говорит:
— Вась… а поехали в Жуковку? Я отпуск взяла — поживём на свежем воздухе. Ты же давно там не был…
Как вспышка — в Жуковку! Васька аж зажмурился. Вот здорово, никакого садика! Но что-то словно царапает его изнутри:
— А папа как же? Без нас?
— Папа потом, наверное, приедет, в выходные, — торопливо отвечает мама.
 
***
Три часа ехали в жаркой электричке. Поначалу Ваське было скучно: пассажиров мало и все сердитые какие-то, окна грязные, не видно ничего. Но потом в проходе неожиданно возник Магнето и напал на них. Росомаха сразу подскочил, закрыл Ваську с мамой и лезвия из рук вырастил. Но у него же весь скелет из металла, Магнето его сразу и обездвижил, примагнитил к месту. Васька не растерялся и накинул на Росомаху специальное антимагнитное одеяло — он давно его придумал, даже рисовал несколько раз и Кирюхе в садике показывал. Росомаха закутался в одеяло и кинулся на злодея. Магнето понял, что ничего сейчас сделать не сможет, и удрал.
Наконец объявили Жуковку. Васька с мамой спрыгнули из духоты поезда на низкий, чуть присыпанный гравием перрон, и с облегчением вдохнули осенний холодок. Электричка сомкнула перед ними двери и стала деловито набирать ход, раздвигая пространство полосатыми боками. От поднятого ею вихревого потока Васька прикрыл глаза: наполненный «машинными» запахами воздух бил в лицо, лохматил волосы — и это было приятно. Электричка уходила, оставляя в ушах странный, будто сглатывающий звук: «гл-гам, гл-гам, гл-гам» — так колеса проглатывали стыки рельс.
Возле покосившейся билетной будки сидела маленькая рыжая Жучка. Васька обрадовался старой знакомой: собака всегда встречала электрички, улыбаясь прибывающим добрыми карими глазами. Обходчики ее подкармливали, но она была ничья — сама по себе. Мама говорила, что, наверное, ее забыли хозяева, снимавшие здесь на лето жилье, а она всё ждёт, ходит встречать. Но Васька не верил, что можно забыть такую хорошую собаку. Наверное, она просто любит поезда.
Мальчик погладил лохматые уши — Жучка зажмурилась и вильнула хвостом. Мама ни за что не согласится взять собаку к себе, опять скажет: «Неприученного пса — в городскую квартиру? Не выдумывай».
Они скормили Жучке пряник, перешли пути и направились к посёлку мимо чуть подернутого дымкой озерца. Накрапывал дождь. Он расчертил озеро рябыми полосами, и оттого оно стало напоминать старый шифер на деревенской крыше. Скопа билась об него, пытаясь вслепую сквозь толщу полосатой воды ухватить добычу. Росомаха бы пару раз ткнул в воду своими лезвиями, как гарпунами, и наловил бы кучу рыбы… да куда до него глупой птице.
Грязюка была совсем непролазная. В межсезонье дорога здесь вспучивалась высокими глинистыми колеями, заполненными красноватой жижей. Они с мамой затоптались на вязкой обочине. А чего топтаться? Через дорогу мостов нет. На той стороне Капитан Америка обмывал от грязи сапоги у колонки. Струя била в красную сапоговую резину и комья налипшей глины слетали с неё тяжелыми плюхами. «Эгей!» — крикнул Васька, Капитан поднял голову, улыбнулся и махнул рукой — узнал. Кэп тут же вытащил из кустов маленькую лодочку, поднял свой щит, как парус, и, скользя меж колеями, ловко стал править в их сторону. «Так и жителей можно возить туда-сюда», — подумал Васька. И вот уже он стоит в лодке бок о бок с Капитаном Америкой, рядом сидят соседский Санька, директор лесхоза дядя Юра и бабка Свиятиха. «По пять рублей за проезд», — важно говорит Васька и морщит в строгости брови. Монеты приятно тяжелят ладони, Капитан улыбается и запевает их любимую песню…
— Олька! Ты что ли? Чего в городе в такую погоду не сидится? — Капитан Америка у колонки вдруг превратился в дядю Митю-соседа.
— Здравствуйте, Дмитрий Александрович! Да вот, отпуск взяла, думаю здесь пожить пару недель, дом в порядок привести.
— Это правильно, дом без хозяина не может. Вы левее перейдите, к пригорку — там колея помельче. Да мальца на руки возьми — у нас тут вчера теленок увяз, целую операцию по спасению устраивали. Погоди, я тебе сейчас с сумками помогу.
Васька насупился: что он — телёнок, в грязи завязнуть? Сосед, не дожидаясь ответа, уже месил жидкую грязь мытыми красными сапожищами, пробираясь на их сторону. Мама подхватила Ваську под мышки и, прижав его к бедру, начала переправу. Он молча терпел этот женский произвол, разглядывая отпечатки тракторных шин в колее. «Как удавы ползали», — подумал Васька. Лодка всё плыла по жидкой грязи, но Капитан вдруг насторожился и оборвал песню: над поверхностью стали вспучиваться рыжими пузырями блестящие удавьи бока. Узор на чешуйчатой шкуре напоминал следы протекторов. И тут Васька увидел, что зубастая тварь заходит Капитану за спину! Мальчик схватил весло, замахнулся и…
— Приехали! — тяжело дыша, сказала мама, опуская Ваську возле колонки.
Они обмыли сапоги — мама от налипшей грязи, а Васька просто так, за компанию — поблагодарили дядю Митю за сумки и пошли вверх по улице. Мальчик увидел высокую крышу дедова дома и в нетерпении прибавил шаг. Представил, как стукнет железная тяжелая щеколда на воротах, как они заскрипят, как гулко затокают под их ногами ступени крыльца…
— Погоди, нам еще к Свиятовым зайти, ключи забрать, — сказала мама.
— Маам, ну давай я у деда в ограде подожду! — заныл Васька. Он побаивался строгую бабку Свиятиху.
— Не выдумывай. Мы ненадолго.
Постучали в калитку, звонко отозвалась мелкая собачонка в глубине двора.
— Кого там нелегкая несет? — откликнулись из дома.
«Какая такая «нелегкая»? — удивился Вася, — может, электричку так называют?» Мальчик вспомнил тяжелую, грохочущую громадину поезда, принесшего их на станцию… Да, наверное, она Нелегкая и есть.
— Ксения Ивановна, здравствуйте. Это Оля. Я за ключами!
— А, проведать приехала. Да заходите, нельзя через порог ключи-то отдавать, — бабка Ксеня уже манила их в дом.
Разулись в маленьких сенках, ступили за порог. Их сразу обдало жаром, как из бани. Большая белёная печь посередь кухни была так натоплена, что казалось, воздух вокруг идет маревыми пластами, плавится.
— Вот и заходите. Жарковато у меня, да я так люблю, а то кости от сырости ломит. Сейчас и чаю вскипячу.
Мама взглянула на расстроенное Васькино лицо и сказала:
— Ой, Ксения Ивановна, спасибо, мы к вам на чай попозже зайдем. Нам бы сейчас до дому добраться, печь протопить.
— Ну, смотри, не забудь. А то Васю у меня пока оставь — чего ему в холодной горнице сидеть? Вечером и заберёшь.
Васька замотал головой.
— А чего не хочешь? Я тебе курочек покажу: вот они у меня, за печкой — Ряба и Перуша. Из курятника-то их забрала — холодно там.
Васька заглянул в отгороженный досками угол кухни. Там, ошалевшие от жары, сидели две пестренькие курочки. Бабка ухватила ту, что поближе — серенькую, и протянула мальчику — на, мол, держи. Вася испуганно и неловко взял это мягкую, пахнущую пылью птицу и замер от неведомого раньше ощущения: в его ладонях часто-часто билось маленькое сердечко. Курочка была почти невесомая, тёплая от печки и от своей внутренней теплоты. Она спокойно сидела в руках, поглядывая на мальчика чёрным глазом. Васька осторожно опустил её на пол, она чуть взмахнула крыльями для равновесия и спокойно отошла, что-то поклёвывая на полу.
— Видишь, не боится. Значит, понравился ты ей.
Вася смущённо улыбнулся: правда? Мама наконец взяла ключи, и они выбрались на прохладную улицу. Мальчик шёл, глубоко задумавшись, руки всё ещё ощущали лёгкое тепло живого существа — такого хрупкого и доверчивого. Маленькие орлята, которых они с Железным человеком нашли в гнезде на северном хребте Скалистых гор, поглядывали также, но глаза у них были жёлтыми в коричневых крапинках. Васька и Железный Тони Старк спасли то гнездо от нападения горного ягуара, а потом полетели дальше. Но стучат ли орлята сердечками, когда держишь их в руках, Вася почему-то не смог представить.
Вот добрались и до дома. Васька знал, конечно, что дед умер ещё весной, хоть мальчика и не брали на похороны. Но он всё время забывал, что деда нет и уже не будет — ему казалось, что тот просто уехал куда-то или ушёл в свой лесничий долгий маршрут. Вот и знакомый дом, и улица — всё, как прежде. Казалось, сейчас дед выйдет навстречу, поцелует маму, защекочет и подхватит на руки Ваську и понесёт в дом. Но не вышел.
Они с мамой вытирали грязные сапоги о металлическую скобу возле крыльца, как вдруг услышали слабое мяуканье. На крыльце сидела дедова кошка, когда-то пушистая, а теперь мокрая, сделавшаяся от этого очень маленькой.
— Муська-гулёна, опять вернулась! — ахнула мама. Кошку после смерти деда отдали знакомым на другой конец села, но она все время убегала в свой старый дом, ловила здесь мышей, жила под крыльцом — наверное, ей тоже казалось, что дед просто уехал на время и скоро вернётся.
Мама открыла тяжёлый замок, и они втроём шагнули в выстывший дом. Обычно Васька сразу начинал носиться по комнатам, проведывать свои любимые места: лез в этажерку с подшивками журналов, в заветный ящик комода, где перекатывались дробинки, похожие на горошины перца, и лежали стреляные гильзы охотничьего дедова ружья, гладил чучело глухаря в прихожей, прыгал на упругой сетке кровати — и всё ему было весело, всё будто внове. Но теперь почему-то не бежалось. Тихо было в доме — совсем тихо. Васька даже испугался этой тишины. Словно всё здесь замерло и забыло, как это — звучать и двигаться. Воздух в комнатах стоял недвижим многие дни — никто не нарушал его слоев, не наполнял движением. Никто не открывал дверцы шкафа, не ронял книги, не гремел заслонками печи, не скрипел половицами. И часы замерли, будто притормаживая время — давно их не заводили, они и забыли, как стучать. Даже любимая дедова картина над письменным столом вдруг показалась Ваське мёртвой. Поэт Пушкин стоял на берегу моря, за спиной его скала, а перед ним плескалась и разбивалась брызгами великая стихия. Дед говорил «витийствует», а Васька так и не понял тогда, про кого это — про Пушкина или про море? Но даже само это слово было очень живым, и живыми были волны, и плащ развевался почти также красиво, как у Человека-паука. А теперь на картине — нарисованный поэт, нарисованное море… Всё не так.
Но грустить было некогда. Мама помогла Ваське раздеться и велела сушить Муську. Мальчик забрался на диван, закутал мокрую кошку в старое полотенце, усадил на колени и стал вытирать лапы, грустную морду… Муська не вырывалась, только вздрагивала всем телом — это холод выходил из неё постепенно, будто длинными волнами. Наконец осенняя промозглость в маленьком тельце истаяла, кошка распушилась и замурлыкала. Мама гремела чем-то на кухне, печка уже нагрелась, пахло жареной картошкой — дом наполнялся теплом и жизнью. Тягостное впечатление первых минут забылось. Васька тоже пригрелся на диване и стал клевать носом. Рядом сидели дед и поэт Пушкин, а чуть дальше, у стола, Росомаха в дедовых очках читал грустное и гордое стихотворение про анчар — или это было муськино мурлыканье?
 
— Василёк, да ты заснул, что ли? Просыпайся, с утра ведь ничего не ел, — мамин голос выдернул мальчика из мягкой дремоты.
Тело после короткого сна было мягким, уютным и неуклюжим. «Я, наверное, сейчас похож на Мишлена», — подумал Васька, вспомнив смешного человечка из рекламы шин. Мысль показалась ему забавной, он даже попытался изобразить, как ходит Мишлен.
— Ты чего косолапишь, как медвежонок? Иди, умывайся.
Поужинали картошкой с любимыми «поджарками» и солёными огурцами из дедовых ещё запасов. Потом играли в домино, и Васька к месту — не к месту кричал «Ррыба!» Мама смеялась, как маленькая девочка — по-настоящему, а не как дома — и так же, как Васька, залезала в азарте коленками на стул.
Потом пили чай с пряниками. Вдруг погас свет — в Жуковке такое часто случалось. И стало совсем здорово! Они с мамой смотрели в окно, будто в телевизор — там, на тёмном экране неба, показывали приход зимы. Ещё утром кругом была осень, слякоть, «грязина непролазная». А сейчас, к ночи, похолодало, и с низкого неба посыпалась невесомая крупка. Будто кто невидимый там, за тучами, чуткими пальцами присаливал землю первым снегом — чтоб сохранить до весны.
На оставшихся на ветвях крупных ранетках вырастали снеговые шапочки. Так и смотрели на неслышно ступающую зиму Васька, мама и гномики-ранетки в пушистых колпачках. Было уютно, грустно-приятно и немножко таинственно. Вот бы кто-нибудь из марвелов сейчас достал гитару и… Но в темноте комнаты Васька почему-то не смог различить знакомых силуэтов.
Всё равно хорошо. Вот бы всегда так…
— Мам, а зачем в город? Можно и тут жить. Как Санька. — Васька вспомнил соседского мальчишку, с которым играл летом. — И папа бы приехал. И Жучку к себе возьмём.
— Можно бы… да такая тут глухомань… — задумчиво ответила мама. Она тоже хотела вернуться в Жуковку, где всё с детства так просто и понятно.
Васька опять почувствовал в её голосе ту городскую тоску, которая тревожила его и делала маму похожей на бестолковую снежинку в безветренную погоду. Мальчик сунул голову маме под руку, обхватил руками крепко. Она улыбнулась, ероша светлые волосы. «Странное слово — «глухомань». Будто здесь глухие Маньки какие-то живут», — удивился про себя Васька. И вот уже картинки заскакали перед глазами: Манька-старая носки вяжет на лавочке, Манька-средняя пироги в печь ставит, а девчонка Манька из подполья картошку достаёт…
— Мам… а эта вот… глухомань — это что? Лес?
— Ну, и лес тоже. Так любое глухое место назвать можно. Значит, далеко от цивилизации, от города.
— Это плохо?
— Да уж чего хорошего.
Васька задумался. Неправильное какое-то объяснение. Жуковка — хорошее село, и люди здесь хорошие, и природа. Деда вон сколько раз в другие лесхозы звали на работу — начальником, а не простым лесничим, а он из родной Жуковки никуда.
Глухомань… Мальчику представилось, что пелена снега обложила горстку жуковских домов невесомым ватным облаком, и не доходит сквозь него шум города, гул машин. И Интернета нет, и в телевизоре пять каналов всего. Вот поэтому, наверное, и говорят «глухо». Но что-то манит сюда, не даёт забыть. Будто шепчет-зовёт кто сквозь снег: «Глухомааань…»
 
Спали с мамой на широкой дедовой кровати, вдвоём под тяжёлым ватным одеялом. Пришла Муська, забралась к ним, заурчала, как моторчик. В печке уютно потрескивало, будто огненные кузнечики прыгали по ломким прогорающим поленьям и мерцали красными крыльями сквозь щели в дверце. По потолку ходили длинные тени, было тепло и совсем не страшно. Васька прижался поплотнее к маме, и стал представлять, как усталый от подвигов Росомаха входит в сени, садится у печки, долго, по-дедовски, стягивает сапоги, разматывает портянки. Придвигает большое лукошко, снимает намотанные сверху тряпки, а под ними — тронутые морозцем рябина да калина, коряжки, на зверей похожие, смешной гриб трутовик — гостинцы «от зайчика». Натруженными руками герой перебирает лесные богатства и рассказывает, как он сегодня… Васька уже не понимал, Росомаха это или дед — потолок, и печка, и Муська вдруг сдвинулись, поплыли, и Васька поплыл во сне неведомо куда, так и не услышав лесных рассказов…
И снилась ему рыжая Жучка со станции. Она лизнула Ваську в лицо и, не торопясь, побежала в сторону дедова дома. Иногда она оглядывалась, по-доброму посматривая на мальчика, словно проверяя — идёт ли? В отдалении прогудела «нелёгкая» электричка, папа спрыгнул на перрон Жуковки и зашагал по улице. За ним, тихо похрустывая снегом и вспугивая редких птиц, на мягких лапах брела большая медведица-зима.
Поэзия. Армант, Илинар

Про Колобка
 
Ты мой самый любимый герой,
С очень давних и детских времён,
Как Снегурочка в сказке другой,
Дедом с бабкой был тоже рождён.
Помню я, как покинул ты дом,
Опасаясь попасть к ним на стол,
И ушёл, пусть не знаю — на чём,
Но на чём-то ты всё же ушёл.
Из опасностей всех удальцом
Выходил, и горяч был, и смел,
И царапали корни лицо,
И румянец под пылью серел.
Песню пел ты, встречая врагов:
«От тебя я подавно уйду!»
Только к хитрости был не готов…
И наивен, себе на беду.
Ты лисе водрузился на нос…
И оплакав погибель твою,
Я подумал — ты чист был и прост…
Значит, нынче гуляешь в раю.
Пусть несутся года, как вода,
Но я помню потери той грусть,
И я в память твою никогда
Хлебоядным не стану, клянусь!
прошептать:
— Ай, он говорящий …
— Смотря с какой стороны посмотреть, вернее, в каком мире встретить; здесь — вполне говорящий, — рассудительно заметил кот. — Котов всегда люди недооценивали, но, в конечном счете, какая разница: говорящий ты или нет, если есть кто-то, кто о тебе заботится, кормит и убирает за тобой?
— А как тебя зовут? — заинтересовалась девушка.
— Меня? Кот. Визиток с собой не ношу, так как без них гораздо чаще встречаешь интересных людей.
— Чеширский? — вспомнила Алиса прочитанную еще в школе и уже полузабытую книгу. В детстве она часто представляла себя в Зазеркалье и поэтому очень обрадовалась, решив, что как раз туда и попала.
— Смотря что иметь в виду, вернее, в какой момент спросить: я блохастый, а значит, периодически и чеширский. Называй меня Просто Кот. Нравится мне эта неоднозначность в имени.
— А почему мы стоим на стене?
— В Перевернутом мире, чтобы быть собой, не нужно лезть из кожи вон. Достаточно хотя бы изредка делать что-то обыкновенное. А в остальное время приходится чудить. Только вот никогда не знаешь, что вычудится в следующий раз. Я как-то борщным плаванием занимался. Не поверишь: капусты там просто завались… И мясо там было вкусное-превкусное… А всего-то решил в журнальчик кулинарный одним глазом заглянуть и одной лапой пролистать. А ты говоришь о каких-то элементарных стенах… — Просто Кот презрительно прищурился и почесал лапой за левым ухом. — Может, для разнообразия по потолку походим? Давненько я этим не занимался.
— А по нему тоже можно? — опешила Алиса. — Правда?
Кот рассмеялся тихим и немного зловещим смехом:
— Да запросто. Только совесть не потеряй. Когда ходишь вверх ногами, она выпадает часто. А потом ищи ветра в поле — или кто-то подберет или затопчут. Вон Пушистик уронил недавно — до сих пор ищет. Она у него приметная была: маленькая, но концентрированная — он в ней котлеты в жару хранил. Надышаться на нее не мог. И как он совесть проморгал — не понимаю. Украли, что ли? Хотя кому она нужна — бэушная и безавтоперемоточная? Но рано или поздно найдет. Может, завтра — а может, вчера. Возможно, и не свою, но найдет.
Продолжая познавательный для Алисы диалог, собеседники шли вниз по стенке. Где-то в отдалении мелькали чьи-то силуэты, но никто подходить к ним не решался. Дойдя до точки, с которой Перевернутый город смотрелся особо выигрышно, девушка с котом приостановились и почему-то молча начали оглядывать окрестности. Алиса с живым интересом рассматривала каждую крышу, каждое здание, каждую башню, особенно ей понравилась центральная. Та, что с часами и надписью на перевернутом языке, в переводе Просто Кота означавшей: «В Петропавловске-Камчатском полночь».
— Какие необычные крыши! — заметила девушка.
— А без крыши сейчас никуда. Без нее или побьют, или намокнешь. Важная она в хозяйстве вещь. Главное, свою собственную иметь, чтобы чужие смело топтать.
— А как мне домой вернуться? Так хочется поскорее проснуться.
— А зачем? Тут хорошо, свободно. Гуляй себе, где хочешь, чуди сколько сможешь. Я тут одну очень приличную крышу знаю. Там такие подкрышцы живут — ты будешь в восторге. Они любят ходить к стоматологам и ненавидят конфеты. И качаются весь день — то на люстре, то по полу.
Повернув на звук шагов голову, Алиса, наконец, увидела новый персонаж. Навстречу ей по стене сверху вниз шел благообразного вида седой старичок с аккуратной короткой бородкой. Выбивались из образа только очки. Они так и норовили слезть с носа и наверняка уже не раз побывали на стенах и потолках: перемотанные скотчем дужки и многочисленные трещины на стеклах прямо кричали об этом.
— Сардельку мне в рот! Законник… Прятаться нужно! — шерсть у Просто Кота вздыбилась, а хвост начал выделывать настоящие сальто. — Потом сохнуть минимум полчаса.
— А на вид — милый старичок. Что в нем страшного? — удивилась Алиса.
— Вот сейчас сама и узнаешь, а я пока по полу похожу… В соседнем здании… В подвальном помещении… Еще увидимся, не чихай. И главное, не говори при Законнике о таксах. Ему крышу и так уже два раза на место ставили…
Просто Кот, прижимая пузо к стене и стараясь бежать быстро и при этом незаметно, рванул вниз. А бородач тем временем подошел к девушке.
— Приветствую вас, миледи! Я здесь за порядком слежу. Можете звать меня Законником, прижилось имечко, сам уже и не припомню настоящего. Да и не нужно оно мне, — с поистине джентельменской вежливостью была приподнята шляпа. Уже с неджентльменской ухмылкой Алиса была осмотрена с головы до ног. — Новенькая? Почему не в маске? Законы нужно соблюдать. Именно для этого они и были приняты. Нужно тебя сразу занести в Справочник. А то мало ли что ты тут натворишь — расхлебывать-то мне. Давай-ка сюда свои документы.
— У меня их нет. Кто же с собой паспорт носит? — недоуменно заметила девушка, роясь в, увы, пустых карманах комбинезона. — Вы вначале свои покажите!
Полицейский, роняя то бутерброд в пластиковой упаковке, то плюшевого зайца, достал из-за пазухи засаленный листик бумаги с короткой надписью «Логин — Законник. Пароль — 123». И, потрясая им одной рукой перед носом Алисы, а другой крепко схватив ее за запястье, начал вещать поучительным тоном:
— Все! Пусть и поддельные, но носят. У некоторых документов сотни, как и масок. А ты и без маски, и без документов… То ли преступница, то ли потенциальная жертва. Иди со мной — посидишь пару часиков в Часовой Башне, сразу вспомнишь и свое имя, и где собаку припрятала.
— Какую собаку? — глаза девушки расширились от неожиданной оговорки полицейского.
— С чего бы это ты о таксах заговорила? — Законник злобно прищурился, и хватка его стала гораздо сильнее.
— Это вы о них вспомнили. Я вообще котиков люблю, — Алиса готова была расплакаться. Только Башни ей для полного счастья и не хватало. Тут нужно думать о том, как выбираться отсюда в реальную жизнь, а ее взаперти держать собираются. — Уважаемый Законник, меня зовут Алиса, я никакая не преступница и не жертва. Я домой хочу, а не в Башню.
— Соглашайся. Будешь жалеть, если не пойдешь. Я тебя познакомлю с моими друзьями — выдающимися преступниками. Им в Башне нравится. Злоумышленники прекрасно контролируются, когда знаешь, на какую собаку нужно нажать.
— У вас что-то случилось с вашим домашним любимцем? — с сочувствием спросила Алиса.
Законник разразился в ответ целым потоком слёз. Старичок долго плакал, неразборчиво рассказывая про свою любимую собаку, которая так у него в детстве и не появилась из-за острой нелюбви матери ко всем животным, и все сильнее сжимал руку Алисы.
Целых полчаса продолжался монолог Законника. Когда слезы и слова закончились, начались высмаркивания и покашливания. А за ними пожимания рук и благодарности:
— Ты единственный тут нормальный человек, не считая моих друзей и парочки из Эквадора. Спасибо за сочувствие и понимание. А масочку ты зря не надела. Запомнят и доложат куда надо. Я это и сделаю, мне не сложно. Поосторожнее с тем, что говоришь. И Законы соблюдай. Если что, я всегда рядом. Только плюнь на стену, и я тут как тут, тогда от Башни не отвертишься ни за какие коврижки. Нет, за коврижки, конечно, отвертишься, но отдать их придется немало. В общем, надеюсь, до скорой встречи. Жаль, что ты никого пока не убила.
Сделав прощальный (опять истинно джентельменский) кивок с приподниманием цилиндра, Законник вскочил в пролетающий мимо синий в розовый цветочек и абсолютно пустой трамвайчик. Непрестанно и препротивнейше звеня, транспорт с необычной расцветкой и лыжами вместо колес быстро улетел, Алиса даже не поняла в какую сторону.
— Стихи любишь? — раздался голос Просто Кота.
Девушка очень обрадовалась его возвращению.
— Ага. Я их даже сочиняю. Вот, послушай мой самый любимый:
Люблю тебя до боли,
Не устану любить до конца,
И сделаю надпись кровью:
«Люблю». Смахну слезы с лица.
— Глупый стих.
— Что ты, кот, в стихах понимаешь? Меня знаешь как все подружки хвалили? У меня целая куча классных стихов.
Кот нерешительно помялся и только после длительной паузы сказал:
— Ты же почти взрослая, а стихи у тебя, как у Пушистика в депрессии. Хотя если убрать слов примерно этак восемнадцать и добавить столько же, но совсем других, то получится здорово.
— Тебе не понравились мои стихи? Коты никогда в искусстве не разбирались.
— Коты всегда разбирались в людях, а это гораздо важнее.
— Совсем-совсем не нравится? Можно, я тебе еще почитаю, а то ты, наверно, просто не понял или не расслышал, — с трудом сдерживала слезы Алиса.
— Не переживай. Через испытание стихами в моем мире проходит каждый, только оно тут метанием икры называется. Кто сколько намечет, тот на завтрак в бутерброде с маслом столько и съест. Очень нужное дело. Вкусное и питательное, — утешительно пробормотал Просто Кот. — Я даже думаю предложить народу икрой обмениваться, а то своя икра, конечно, самая вкусная, но кушая чужую, хочешь не хочешь, а пару добрых слов о ней скажешь. Хоть из жалости. И автору приятно, и в еде разнообразие.
— Мне не нужно из жалости, я из справедливости хочу! — расстроилась девушка.
— Тогда тебе нужно к Книжнику. Он у нас самый справедливый. Только тебе он не понравится. Он далеко не каждому по душе. Большинство его десятой дорогой обходят.
Передвигаясь по многочисленным лесенкам и переходам, соединяющим башни, Алиса подошла к маленькому неказистому зданию с огромной и на вид жутко тяжелой дверью, перевернутой, конечно. Кот легко толкнул дверь внутрь и приглашающе кивнул девушке. Зайдя в помещение и оглядевшись, девушка поняла, что не все такое, каким кажется снаружи. Маленькая башенка внутри оказалась размером с футбольное поле и высотой в шестиэтажный дом. Большой и абсолютно пустой зал потрясал своими размерами и сплошными книжными полками до самого потолка по всему периметру комнаты. В самой середине помещения находилось единственное кресло, на котором сидел симпатичный молодой человек с важным выражением лица. Не вставая и не представляясь, он сразу начал поучать девушку:
— Надень маску сейчас же, а то я тебя узнать смогу. Закрой дверь, еще простудишь всех нас. Не молчи, а то я решу, что ты дурочка. Не горбись, а то ты становишься похожа на мою бабушку…
— Уважаемый Книжник, вы можете стихи мои оценить? — прервала парня Алиса.
— Я все могу. Читай. Только достаточно медленно, чтобы я все расслышал, и достаточно быстро, чтобы я не уснул, — кивнул молодой человек.
— Кхе-кхе… — прокашлялась Алиса, приняла свою самую умную позу и начала:
Одиноко бредут люди,
Одиноко дрожат деревья,
Никогда ты меня не полюбишь,
И дрожат от любви мои нервы…
— Стоп, стоп, стоп! — с гневом закричал Книжник, вскакивая с кресла. — Какие нервы? Какие люди? Какие деревья? Писать нужно об ирреальности нереальности или, на худой конец, реальности утопичности. Я тебе дам список авторов, почитаешь и все сразу поймешь. Дальше, рифма — это в стихах святое. Я тебе дам несколько словарей, почитаешь и сразу проникнешься. Следующее…
Вообще, Алиса обожала давать советы другим: «Не суй пальцы в розетку — убьет. Не надевай это платье — оно тебя полнит. Не читай эту книгу — гадость». Но терпеть это от кого-то оказалось очень даже неприятной вещью. Решив, что с нее хватит, и даже не дослушав речь Книжника, девушка выбежала из зала. На почти уже привычной перевернутой стене стало гораздо легче, но полностью успокоиться не удалось.
— Домой хочу, — тихо сказала Алиса непонятно кому.
— Не проблема. Раз тебе у нас не нравится, то иди за мной, — произнес совсем рядом Просто Кот и они опять пустились в, казалось, бесконечную дорогу по нескончаемым лестницам.
— Нам туда! — сказал кот, кивнув куда-то вправо, и подмигнул Алисе левым глазом. — Уже недалеко — между тобой и домом нет ни одной крыши.
— А мы еще встретимся? С тобой так интересно, не хочется думать, что это только одноразовое чудо.
— Чудо не бывает одноразовым. Его можно сколько хочешь за хвост тянуть, главное — не забывай с днем рождения поздравлять и стихи свои ему не показывай, чтобы не расстраивалось.
— Котик, жаль, что мы с тобой ни разу не сфотографировались. Уж я бы нашла, куда снимок пристроить. — Алиса мысленно представила, какой резонанс вызвала бы ее фотография с котейкой. — Сколько не твержу себе без фотоаппарата не выходить из дому — и все без толку.
— Если тебе хорошие кадры нужны, так это в Туалетный Зал, там такой вид — закачаешься. Лучшие наши архитекторы и декораторы старались. Если еще к нам заглянешь, я тебя обязательно туда отведу.
— С удовольствием, а почему он так странно называется? — удивилась девушка.
— Потом расскажу… Ну что? Полетели? — кот размял затекшие лапы и легко поплыл кролем по зеленовато-дымчатому густому воздуху в сторону большого облака в виде аппетитной головки дырявого и очень дорогого сыра…
***
— Просыпайся, Алисочка! Сколько можно спать? Уже почти девять, я как раз борщ приготовила, — сказала женщина, стягивая одеяло с дочери. — Марш умываться и потом сразу на кухню.
Алиса, переодевшись из белой пижамы в легкий халатик, поплелась в ванную. И уже там услышала громкие крики:
— Ааааа!!! В борще кот утонул!
— Сударыня, никто не утонул. Я тут, может, плаваю.
— Ааааа!!! Говорящий кот!..
Проза. Сюрреализм. Сказка. Пышкин Евгений. Склероз

Когда это случилось? В выходной? Вроде. Не помню точно. Такой бардак в голове, что мама не горюй. Причём в последнее время. Раньше ничего так всё проходило, лежало в мозгу по полочкам. Тапки напялишь, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп и — нужная вещь у тебя в руках, ну, образно выражаясь. Сейчас же, будто твою голову вместо белья прополоскали в реке. Эх, старость — не радость.
Ага, вспомнил! Была суббота, восемь утра, настало время утреннего чаепития. Как понял через несколько минут, безумного чаепития. А ведь грозы, точнее лёгкого помешательства вначале ничего не предвещало. Я вылез из норы, то есть из постели, потянулся и, поднявшись, протопал на кухню. Там заварил чая покрепче и отправился в кабинет чем-нибудь заняться: почитать книгу, телевизор посмотреть — свежие трупы в утренних новостях. Ну, чтоб кровь взбодрить. Выходной же.
Захожу в кабинет, а он там, в смысле в зеркале. Стоит и пялится на меня молодой мужчина лет тридцати. Черты лица его точёные, сам в белом халате, в руках — колбочка, в которой плещется жидкость коньячного цвета. На губах незнакомца играет ехидная улыбочка. «Опля! — думаю про себя, — попал. Приехали».
В общем, я как вошел, так и застыл с чашкой в руке. Держусь за ложку — пошевелиться боюсь, а в голове ни единой мысли, кроме душераздирающих криков разума: «Выпустите меня отсюда!» А затем и он притих.
Пялюсь я на гостя, как дурак. Впечатление такое, что кто-то канат в голове сильно натянул, а он лопнул, и в ответ — звенящая тишина.
Молодой человек непринуждённо поправил очки (видать, моё появление для него не являлось неожиданностью) и произнёс:
— Ну, здравствуйте. Доброе утро.
Мысли оттаяли, и я сказал:
— Ага, доброе. Это как посмотреть. Ты кто? И что здесь делаешь?
— Здравствуйте, — растянувшись в улыбке, произнёс незнакомец. — Что я здесь делаю? Вообще, это моя квартира.
Только сейчас заметил, что за его спиной стоит диван. Мой диван! Я обернулся. Дивана сзади не было. Так он, значит, пока я спал, успел мебель умыкнуть?!
— Я говорю о том, что ты делаешь в зеркале?! — возмутился я.
— Я не в зеркале, а в своей комнате, это вы — в зеркале.
Тут вспомнилась «Алиса в Зазеркалье», и я умолк. А ведь молодой человек не так глуп. Он прав. С его точки зрения, это я в зеркале, а он в комнате, а с моей точки… Я запутался, но должна же существовать, помимо двух мнений, истина, и она посередине, то есть в зеркале, что между нами. Я поставил чашку на камин и осторожно протянул руку. Она наткнулась на гладкое и холодное препятствие. Стекло? Быть не может. Эта стена является внешней и за ней находится улица. Тогда как у него оказался мой диван? Вот чёрт! Чего я привязался к дивану? Разум забегал в поисках выхода.
Молодой человек, хмыкнув, произнёс:
— Что молчите-то?
— Всё это удивительно. Я зашёл попить чаю, почитать книгу…
— Приятного чаепития.
— Спасибо. У меня вопрос. Любопытства ради. Скажите, что вы там делаете? — И я указал на колбу в его руке.
— Ах, это! Так баловство. Эликсир молодости изобретаю. Вот намешал составляющих и попробовал на вкус. Гляжу, вы в зеркале. Решил, напутал с травками. Не тот отвар.
«Интересно, а что у меня за чай?» — мелькнуло на периферии сознания. И тут безумная мысль вспыхнула: «А, может, я сошёл с ума? Спокойно разговаривать со своим отражением — это куда ни шло, но с чужим?»
Я попятился к столу. Машинально взял трубку радиотелефона и набрал номер скорой помощи.
— Слушаю, — сухо ответили на том конце.
— У меня тут проблема одна есть…
— Погодите, вас как звать?
Я назвал имя, фамилию, отчество.
— И что вас беспокоит?
— Моё отражение.
На том конце озадаченно засопели и через несколько секунд заинтересованный голос спросил:
— Поясните, пожалуйста!
— Мне оно не нравится.
— Ну, мне тоже моё не нравится, особенно по утрам.
— Но оно не моё!
— В смысле? У вас в зеркале чужое отражение?
— Да!
— О, это серьёзно. Говорите адрес.
Я промямлил что-то. В динамике щёлкнуло.
Молодой человек в зеркале во время телефонного разговора смотрел на меня, улыбаясь. Положив трубку, я спросил незнакомца:
— Чего глядишь?
— Зря вы в скорую позвонили.
— Не учи меня! Я лучше знаю! — взбеленился я.
— Ну, вы же здоровой человек. Зачем вам врач? — разочаровано произнёс он и скрылся.
— Э, стой! Куда?! Ты ж единственное доказательство моей болезни!
Теперь-то я был уверен, что со мной не всё в порядке. Подойдя к зеркалу, я увидел лишь отражение своей комнаты и тот злополучный диван, а вот моего отражения не было. Я вглядывался в гладкую поверхность, смотрел на неё под разными углами, но себя там не обнаружил. Ещё этого не хватало!
 
Врач приехал быстро. Я проводил его в кабинет и указал на причину своего беспокойства, всё рассказав. Он подкрался к зеркалу, будто желал кого-то напугать. Кстати, местный эскулап тоже не отразился в зеркале. Я почувствовал, как мышцы стали ватными, а земля поплыла из-под ног. Незаметно взялся за край столешницы, чтобы не потерять равновесия. Взгляд врача опустился вниз на камин, где я оставил чашку.
— Мда-а. Чай, значит, пили? — спросил он.
— Ну, — ответил я, не понимая к чему он ведёт, — позвольте…
— Нет, не позволю! — взвился он, — платите за ложный вызов, не медля!
— Минутку, вы не отражаетесь в зеркале, как и я.
— И чего?! — с ехидством ответил он, разведя руками, — я же вампир.
— А я?
— Вы тоже, только на пенсии.
Я схватился за стул. Врач испуганно сделал шаг назад. Я сел на стул в изнеможении. Ну да, вампир, только старый.
— Доктор, что вы посоветуете мне от склероза? — произнёс я беспомощно.
— Другая песня, — радостно заявил он. — Сейчас я выпишу вам рецепт, сходите в ближайшую аптеку и дело в шляпе.
— А как быть с молодым человеком в зеркале?
— Забудьте. Это галлюцинация вследствие малокровия. Ваш незнакомец исчезнет, диван вернётся на место, и жизнь пойдёт своим чередом. Видите ли, когда вампиры живут долго на земле, они всё меньше и меньше нуждаются в крови, но отказ от красной радости вызывает склероз и видения.
— А где логика? С одной стороны, мы должны пить её, чтоб не было помутнения рассудка, а с другой — в ней меньше потребность. Это как понимать?
— Ха! Чего захотели. Тут сам чёрт не разберёт. Поэтому...
Он протянул мне листок бумаги, на котором стоял знак «В», а внизу справа — его фамилия и подпись.
— Это что?
— Витаминная добавка из человеческой крови и тонизирующих средств. Приобретёте в ближайшей аптеке. Фармацевт знает. Наш человек. Желаю не болеть. Проводите меня? Вас не затруднит?
Я проводил его и, стоя на пороге, поглядел вновь на листок с красиво выведенной буквой «В». Интересно, а когда я последний раз пил человеческую кровь? Напряг память, но тщетно. Лишь пустота отозвалась в ответ. Проклятый склероз! Ладно, пойду в аптеку, а иначе этот выходной пройдёт под знаком галлюцинаций.
 
Проза. Сюрреализм. Сказка. Михалевская Анна. Левитация

Интересно, о чем думают йоги, когда висят в шпагате над пропастью, изо всех сил цепляясь мизинцами ног за выступы скал, чувствуя, как гордый и свободный ветер беззастенчиво обдувает их промежность?
 
Стараясь не смотреть вниз, известный в округе йог Василий Петрович распечатал третью пачку сигарет. Он сидел на крыше старой девятиэтажки, ноги болтались в воздухе — далеко внизу под изношенными тапочками неспешно текла будничная городская жизнь.
«А ведь йоги не должны бояться высоты!» — пришла ленивая мысль и повисла на дымном колечке, только что выпущенном на свободу.
Из окна верхнего этажа донесся сердитый оркестр кастрюль под дирижированием супруги Люси. Кастрюльным гаммам вторили песни о легкомысленной любви, что потоком лились из телевизора. «Эх, не хочет человек над собой работать, книги читать, развиваться...» — мысленно порицал жену Василий. Но дурманящий аромат жареной курицы отвлек от серьезных дум, и йог потешно причмокнул. «Ладно, пора и делом заняться!» — решился Василий Петрович.
Уверенной траекторией окурок приземлился в соседский горшок с цветами, а йог лихо завернул правую ногу за голову. Левую ногу он за голову не заворачивал. Во-первых, из принципиальных соображений, а, во-вторых, потому что не мог. С правой ногой все вышло само собой. Во времена бурной юности он умудрился ее сильно вывихнуть, и с тех пор нога без особого напряжения вертелась в разные стороны. Ступать он, правда, на нее не мог, и вообще ходил с трудом. Вот и пришлось Василию Петровичу податься в йоги. Те, видимо, для таких случаев и придумали левитацию.
С левитацией дела шли не очень хорошо. Мешал страх высоты. Сначала Василий Петрович левитировал дома. В основном — с дивана на пол. Это было почти не больно и даже интересно. Следующий этап тренировки немного усложнялся. Теперь взлетной площадкой служил массивный комод — у его зеркала пудрила парики еще бабушка Василия. Занятия проходили удачно — левитация неминуемо заканчивалась приземлением, но секунды полета вниз было достаточно, чтобы Василий Петрович почувствовал гордость птенца-самоучки.
Радовался Василий недолго. Его настигла злая карма по бабушкиной линии, и однажды он плюхнулся на мирно спящего кота. Возмущенное такой несправедливостью животное сумело за себя постоять — место приземления Василия Петровича было беспощадно расцарапано, и все домашние оповещены о безобразии громким кошачьим воплем.
Люся плакала и умоляла не делать так больше, а то, что же люди скажут… Дочь, понимающе улыбнувшись, посоветовала клуб, где можно недорого прыгнуть с парашютом.
С тех пор Василий Петрович отменил домашние тренировки и перебрался левитировать на крышу. Но на крыше его подкарауливали малодушные страхи. Больше всего теперь великий йог боялся снова упасть на кота. Это было еще хуже, чем упасть на соседку, лоток с мороженым… или даже собственную жену. «Ох, не должны йоги бояться, не должны...» — корил он себя.
Ну что ж, придется подружиться с Дымком.
— Дымок, Дымок, иди ко мне… — запел мантру Василий.
Но Дымок, видимо, не спешил.
— Дымок, кс-кс-кс!
Пострадавший кот осторожно выглянул из-за трубы. Он кое-что соображал в этой жизни, и терпеть бедствия дважды от одного и того же сумасшедшего йога не входило в его кошачьи планы. Но… А вдруг ему улыбнется удача и одарит колбасными ожерельями счастья? Неужели он упустит такой вкусный шанс? Кот заурчал от предвкушения роскошной жизни и короткими перебежками устремился навстречу капризной судьбе.
Василий торжествовал победу — он покровительственно обнял кота и разрешил ему потереться об одну не занятую в асане ногу.
Из птенца-самоучки вырос профессионал и он готовился сделать решающий прыжок. Что терять на этой бренной земле? Все наставления великих он выполнил. Тело, по крайней мере, одна нога, заворачивалось куда угодно. Дымка он приручил. От привязанностей к жене избавился еще лет пятнадцать назад. На всякий случай Василий захватил с собой пачку любимых сигарет.
— Ну что, посидели на дорожку, и в путь? — прерывающимся от восторга голосом спросил у кота йог.
Кот мяукнул и облизнулся.
Василий Петрович улыбнулся и легко спрыгнул с крыши, сжимая в руках орущего от осознания второго провала Дымка.
Люся уже несла блюдо с курицей в столовую, когда ее внимание привлекли странные звуки. Она подбежала к окну, и курица шмякнулась к ногам. Трудно было одновременно держать блюдо, думать, что скажут люди, и наблюдать как муж в охапку с котом планирует между домами, поднимаясь все выше и выше.
 
Проза. Сюрреализм. Сказка. Валеев Иван. Призрак и я

Мы с призраком выбрались из нового, но какого-то совершенно обшарпанного поезда на станцию и побрели к переходу на Цветной. Ехали мы в хвосте, поэтому идти было долго. Призрак, по обыкновению, молчал, а мне предстояло обдумать свое будущее, которое оказалось устрашающе близким к настоящему. Буквально вот-вот...
— Пришли жуки. Весна подорожала. Придется брать в кредит. Отдам, когда уйдут, авось подешевеет. А нет — сбегу. Пусть ищут. Так. Даже. Веселей.
Ему всегда неплохо удавалось изображать меня, передавая и интонацию, и манеру речи. Я ухмыльнулся.
— Раньше ты до такого не опускался. Цитировать мне меня, да еще такого хренового качества...
— Показалось, что тебе со мной наскучило, — заметил он, — ну, вот я и решил развлечь.
— А ты бестактнее, чем я предполагал! Даже хуже — ты, оказывается, еще бестактнее меня.
Теперь настала его очередь ухмыляться, чем он, встав на эскалатор, и занялся, а потом, внезапно посерьезнев, спросил:
— Что дальше?
— Ты про что?
— Ну, что дальше делать будешь? — уточнил он свой вопрос.
— А. Хрен знает. Может, стану, наконец, писателем.
— Большим?
— Ага. Писать буду.
— А что?
— Фигню и порнографию.
— О-о, — протянул он, как мне показалось, с уважением. — А сумеешь?
Я задумался.
— Не знаю. Посмотрим, что будет получаться лучше.
— А про меня напишешь? — спросил он, сходя с эскалатора.
— Про тебя? — с сомнением переспросил я, приветствуя легком поклоном проходившего мимо человека в белогвардейской форме. — Как, кстати, думаешь, что он тут делает в это время года?
— По барабану. Не отвлекайся, — пресек он мою попытку сменить тему. — Про меня, про меня.
— Про тебя, — пробормотал я, чуть поразмыслил и щелкнул пальцами. — А вот сейчас. Иди сюда.
Я подошел к стене и принялся выводить пальцем слова.
— Поэма "Призрак и я", — прокомментировал он.
Я кивнул и продолжал поверх уже написанного:
 
Призрак и я,
Мы бродили по городу,
Иногда притормаживая,
Когда облака
Были особенно хороши.
Дождь собирался,
Но все не шел и не шел
Нам навстречу,
А висел наверху,
Над нашими головами,
В муравейниках туч,
Прогреваемых солнцем,
Которое они даже не пытались
Пропускать вниз,
К нам. А мы...
 
— Слушай, давай пиши быстрее! — вдруг сказал он. — А то мне по два раза читать приходится, пока дождусь. Я ее так выучу, корова меня забодай. Или лучше вслух давай.
— Вслух не буду, иначе меня вот эти вот совсем за психа примут, — и я ткнул большим пальцем за спину, где уже собралось несколько человек и кое-кто уже достал фотоаппараты.
Он внимательно осмотрел всех по очереди и сказал:
— Слушай, кончай фигней заниматься, пошли уже.
— Ну пошли, — я обернулся к публике, поклонился и сказал: — Все, господа, перфоманс окончен, — и снова призраку: — Но ты же помнишь — писать буду или фигню, или порнографию.
— Да что хочешь, то и пиши, только в тетрадку.
Мы вошли в переход и спустились по лестнице на платформу.
— Слушай, — снова неожиданно сказал он, — я тут… Ну, короче, пойду я, ага?
— Ага… Значит, рассказа дожидаться не будешь?
— Не… Я же подсказывать начну. Давай лучше так: ты напиши, а я потом прочитаю. Законченное чтобы.
— Ну хорошо. Но я тут решил, что про нас порнографию писать не стоит. Наверное.
— Ну тогда фигню пиши, как на стенке, — пожал он плечами, — мне как-то, сам понимаешь...
Я кивнул. Конечно, понимаю. Подошел мой поезд, я зашел в вагон, помахал призраку и достал из сумки тетрадку и ручку. Обещания надо выполнять.
Ну и, короче, вот.
На десерт. Меллори Елена. Супергеройские истории Древней Греции

Новые времена, новые лица, новые герои… А что в них такого, чего не было в старых временах, лицах и героях? Если присмотреться, то ничегошеньки! Копну-ка я в старину, а именно греческую древность и посмотрим, кто там геройствовал:
Геракл — самый сильный супергерой, не отличающийся особым умом, вот зачем совершать кучу геройских поступков просто по заданию брата, которого он одной левой мог в бараний рог скрутить?
Одиссей — самый хитрый супергерой. Несмотря на сложившееся мнение, домой к немолодой уже жене не стремится, не признаваясь в этом даже самому себе, предпочитая влипать в приключения и долго тусить на каждом острове, попадающемся на пути. Пытался откосить, так сказать, от армии, прикинувшись сумасшедшим, не прокатило. Решал все проблемы языком и, как ни странно, «конем».
Ахилл — самый воинственный супергерой с одним маленьким недостатком — слабенькой пяточкой, которая, собственно, и не дала ему повоевать подольше. Был воспитан полуконем и, судя по одному фильму, мог похвастаться реально супергеройским торсом.
Персей — самый женоненавистнический супергерой. Обманул одних женщин (кстати, инвалидов — один глаз на троих не шутка), прикончил другую, пусть и Горгону, но все-таки сделаем скидку на то, что характер у одинокой женщины часто не сахар, и в заключение превратил в камень население целого острова — прямо геноцид получился.
Тесей — самый жертвенный супергерой. Самостоятельно вызвался в жертвы к минотавру, чтобы не сокращать количество молодежи в царстве отца. До получения широкой известности специализировался на убийстве разбойников. Вышел из знаменитого лабиринта только благодаря шашням с Ариадной — вот что значит правильно выбирать партнера!
Ясон — самый дружелюбный супергерой. Съездил с толпой суперпупергероев за Руном, в добыче которого тоже не обошлось без женщины, на этот раз Медеи, которая кроме помощи организовала ему в последствии и печальный конец — а нечего было на другую глаз класть!
Орфей — самый творческий супергерой. Спускался в ад за женой, но оглянувшись в неподходящий момент, потерял не только ее, но и, почему-то, свою гетеросексуальность. Вот, что значит, нарушать поставленные богами условия!
Прометей — самый человеколюбивый супергерой. Принес людям огонь и всякие технические новшества, испортив этим на долгие годы свою печень и отношения с двоюродным братом и, по совместительству, Зевсом.
В общем, новые герои — это хорошо забытые старые. Говорите, летать раньше не умели — а как же Гермес и Дедал? Думаете, костюмов необычных не носили — а Геракл с львиным плащиком? Считаете, что герои раньше не кучковались — вспоминайте путешествие Ясона с сотоварищами и взятие Трои супергеройской толпой!
Так что читайте древнегреческие мифы, там супергеройствуют не хуже, чем в комиксах.
Анонс следующего номера