Ула Сенкович
Журнал writercenter.ru Выпуск 11. Лето 2015

WriterCenter.ru Выпуск 11 лето 2015

 
От редакии
 
Главный редактор Белка Елена
Литературные редакторы Найко Елена, кот ворчун
Дизайн­верстка Ула Сенкович
 
Художники
Лев Елена, Колесова Ульяна, Писаренко Алена, Akrotiri, Argentum Agata, Samuel Haruspex Damey, SEN
Редактура Найко Елена, Михалевская Анна, Твиллайт, leto
 
Корреспонденты
Меллори Елена, Сворн Турайсеген, Осень Нея, Пышкин Евгений, Ула Сенкович, Sinatra 
 
Обложка h­-studio

 

Слово редактора 
 
Дорогой Читатель, тема нашего нового номера в одинаковой мере абстрактно и емко отражает самые первые шаги, самые первые мгновения действий, мыслей, событий и чувств. Начало — как стартовая полоса приветствует нас своей обязательностью, пугает неизвестностью и первобытностью, грезится перспективой обновления и манит тех, кто решается ступить за край неизведанного. Ведь все, что, рано или поздно заканчивается — дает начало чему­то новому.
В период подготовки номера редакторская группа встретилась с огромной вариацией задумок, ассоциаций и смелых вызовов, любезно предоставленных нашим дорогим Автором. Результат этой работы перед вами. Давайте же вместе с авторами стихов, рассказов, статьей и интервью погрузимся в этот невероятный, первозданный мир чудесных стартов.
Приятного прочтения и до новых встреч осенью.
 
кот ворчун

 

 

 
 
Содержание
ИМХО
Осень Нея. Дорога жизни
Sinatra. Мечта
Меллори Елена. Самое начало

Представляем
Ула Сенкович. Интервью с Александром Осадчуком
Сворн Турайсеген. Интервью с Богдановым Борисом
Сворн Турайсеген. Интервью с Анатолием Шкиричем
Ула Сенкович. Интервью с Натальей Гурковой

Проза. Притча
Судьба Ветра. Рождение звезды
Бунингит. Суп из крыльев ангела

Реализм
Тадер Орди. В круге Sinatra. Камешки
Sinatra. Камешки
Братья Ceniza. Последняя любовь Миши Боцмана
Александр Ichimaru. Саня
 
Фантастика
Руденко Евгений. Глупец
Михеенков Роман. Личная песенка
Михалевская Анна. Два сердца
Мааэринн. Божья воля на все
Гусаченко Валентин. Механические сны
Васильев Ярослав. Имя для Бога
Богатырева Татьяна. Сыны человеческие
 
Фэнтези
Harry Book. Атуна Гората
 
Мистика 
Плотникова Эльвира. Соло для души
 
Поэзия 
Армант
Рыжая
NeAmina
Магура Цукерман
Akrotiri
Businka MR
Михаил Ездаков
Анна Пан
Зауэр Ирина
Businka MR
NeAmina
 
На десерт 
Пышкин Евгений. Начало

 

 
 
ИМХО Осень Нея. Дорога жизни
 
Начало — как много значений в этом слове. Все имеет свое начало: от событий и явлений, масштаб которых сопоставим с бесконечной Вселенной до, казалось бы, совсем незначительной и кратковременной жизни простейших. Но все в мире взаимосвязано, и начало одного может повлиять на возникновение или затухание начала другого.
Но откуда оно берется? Как возникает? Само по себе? Зарождение жизни, восход солнца — начало нового дня, творческая искра, дающая толчок, озарение, чей-то взгляд и чье-то слово, воспоминание. Или мы подчиняемся желанию, внезапному порыву, вдохновению? А может, создается осознанно, усилием воли, стремлением к цели, где главную роль играют выдержка и упорство? Конечно, не все так однозначно. И наша жизнь, сложная и многогранная, состоит из множества начал, продиктованных самыми разными причинами, где переплетаются между собой наши мечты, цели и желания, а им в свою очередь, помогают или препятствуют обстоятельства, возможности и случайности.
И все начала делятся на те, которые мы выбираем или не выбираем, и на те, которые нам диктует необходимость.
А как часто мы заняты ожиданием: вот произойдет чудо — и все само собой наладится, переменится к лучшему. Как бывает страшно сделать первый шаг, чтобы изменить обстоятельства или измениться самим!
Не всегда мы можем влиять на то, что с нами происходит. Но очень многое в нашей жизни зависит от тех решений, которые мы принимаем.
Это волнующее возникновение идеи, миг, когда задумываешь сделать что-то грандиозное, прекрасное, когда ясно видишь цель и пути ее достижения. И восхитительный миг начала, когда взмываешь ввысь на крыльях своей мечты и чувствуешь в себе бесконечные силы и возможности для ее воплощения.
И не имеет значения, какова ваша мечта — построить дом, написать картину, роман, организовать фестиваль, изобрести машину времени или отправиться в кругосветное путешествие. Оно всегда будет — НАЧАЛО. Всему — большому и маленькому, значимому и второстепенному.
Иногда наша жизнь катится под откос и кажется, что выхода нет. И мы забываем, что каждую минуту, каждое мгновение есть возможность все изменить. Отбросить страх и недоверие к себе, самореализоваться, открыть новые горизонты. На пустом месте начать новое дело, начать заново отношения, сделать иной выбор…
Это не будет жизнь заново, с чистого листа. Нам никуда не деть прошлые неудачи, травмы, обиды и падения. Нам не забыть тех людей, которые нас окружали, с которыми были близки. Но это опыт, то, на что мы опираемся в жизни, мы его принимаем, оцениваем, делаем выводы и продолжаем жить.
И мы начинаем верить, что все, что происходит в нашей жизни — к лучшему. Иногда кажется: тупик, не получилось, не случилось, не сбылось. Но вдруг оказывается — не тупик, а крутой поворот, не конец жизни, а начало новой. И самые тяжкие разочарования превращаются в новые счастливые встречи.

 
Представляем. Ула Сенкович. Интервью с Александром Осадчуком

 
Первая книга Алексея Осадчука из серии «Летописи Дорна. Белый воин» вышла в 2011 году в издательстве «Альфа-книга». А в 2014 году появилось продолжение серии «Летописи Дорна. Доля победителей» и в издательстве Эксмо в серии ЛитРПГ вышел роман «Зазеркалье».

 
— Алексей, расскажите, как Вы пришли в литературу. Счего все начиналось?
— Все началось, уверен, как и у каждого автора, с чтения. Еще мальчишкой зачитывал до дыр Джека Лондона, Эдгара Берроуза, Артура Конан Дойла. Уже тогда были несмелые и неуклюжие пробы пера, которые заканчивали свою коротенькую жизнь в мусорном ведре.
Позднее, после переезда за рубеж, открыл для себя Александра Мазина, Сергея Садова, Алексея Пехова, Виталия Зыкова и многих других авторов. Помнится, в те годы читал запоем, ведь когда живешь далеко от родины, возникает некий информационный голод. Плюс ностальгия… В общем, перечитано было много.
Естественно, во время чтения, когда следишь за приключениями главного героя, ненавязчиво начинаешь фантазировать. Куда бы ты завел своего персонажа? Какое имя дал бы ему? Как бы он выглядел? Если он сейчас в пустыне, то как бы все происходило, помести его в дремучий северный лес? Итак, в один прекрасный день появилась потребность перенести все то, что нафантазировал, на бумагу. И, как это обычно бывает, ничего не получилось. От силы удавалось написать несколько абзацев, а затем наступал творческий кризис.
Потом в моей жизни наступила эра Самиздата. Оказалось, многие авторы, продолжение книг которых ждал месяцами, благополучно выкладывают новые главы у себя на страничках этого прекрасного ресурса. Там я увидел, что такое живой творческий процесс. Ну и самому захотелось испытать себя…
Прошел регистрацию и добавил несколько глав «Летописей». Появились читатели, много критики, а также много добрых слов. А, как известно, где появляются читатели, там обязательно рождается и автор.
Так, собственно, все и началось.
 
— Как возникла идея Вашей первой книги?
— Когда-то, еще в прошлой жизни, был волонтером. Работал с детьми из интерната. Много интересных ребят, много исковерканных жизней. И очень много историй… Под их влиянием спустя много лет родилась история о мальчишке-детдомовце, который на самом деле является принцем из другого мира.
 
— Вы пишите в жанре LitProg. Это новый жанр фантастики, описывающий ситуации, когда герои живут внутри виртуальных компьютерных RPG-игр.Еще его называют литературнойролевойигрой— разновидностьюигры по переписке. А так жепишете в жанре боевой фантастики. Почему именно такой выбор? 
— Я люблю фантастику и фэнтези. Считаю, что эти жанры охватывают очень много аспектов человеческой деятельности. Любители фантастики — очень интересные люди и всегда найдут о чем поговорить. История, политика, биология, социология, механика, философия… Да о чем угодно!
Что касается ЛитРПГ… Для меня это новый жанр. Очень впечатлил роман Дмитрия Руса «Играть чтобы жить». Захотелось попробовать создать что-то для себя новенькое.
 
— Когда и почему Вы решили, что должны отправить рукопись в редакцию? 
— Встречный вопрос. Какой автор не мечтает увидеть свою книгу на бумаге?
Что же касается «когда»… Моя рукопись попала в издательство за год до издания.
 
— Что бы Вы посоветовали молодым авторам при отправке рукописи в редакцию? Есть свои секреты, правила, условия, которые нужно выполнять, чтобы редактор заметил рукопись?
— На самом деле я сам еще начинающий автор.
Насчет совета… В первую очередь создать страничку на Самиздате. Начать выкладывать свои тексты там. Если книга интересная, даю гарантию 100% — читатели обязательно появятся. Чем больше читателей — выше шанс на то, что вас заметят. Издательства следят за рейтингами на СИ. Кроме того, много издающихся авторов (я в том числе) читают там новые книги. И если чтиво интересное — обязательно рекомендуют редакторам.
Так вышло, что рукописи в издательства не посылал ни разу. Мои тексты всегда кто-то рекомендовал главным редакторам, а они, в свою очередь, уже сами писали мне на почту, предлагая свои условия.
 
— Приходилось ли Вам сталкиваться с отказом издательств к публикации? Если да, то как вы поступали?
— Нет. Не приходилось.
 
— Нужно ли учитьсялитературному труду? Или достаточно желания писать и везения, чтобы книгу издали? Оказал ли влияние на Ваше творчество Ваш дед Анатолий Федорович Кононов?
— Без учебы никак. И читать! Много читать!
Одного желания писать недостаточно для того, чтобы у других было желание это читать. А везение… Рано или поздно интересный текст обязательно выйдет на бумаге. Это мое мнение.
Дедушка умер, когда мне был всего годик. Но, как известно, писатели продолжают жить в своих книгах. Первым человеком, познакомившим меня с дедом, была моя бабушка. Это она читала мне на ночь его рассказы и повести. Позднее я знакомился с ним, перечитывая его черновики. Слова, напечатанные на машинке. Пожелтевшие от времени листки. Кое-где в строках видны исправления, подтертые лезвием… Необычное чувство…
Странное дело, как-то перечитывая один из рассказов, обратил внимание на то, что наши стили чем-то похожи. Вот такие дела.
Вопрос о моем дедушке очень порадовал. Благодарю.
 
— Ваши любимые авторы или произведения?
— Любимых много. Список очень длинный получится.
Лучше упомяну несколько вещей, за которыми сейчас слежу.
Виталий Башун «Потому что лень», Дем Михайлов «Ковчег 2.0», Андрей Вербицкий «Домен», Алекс Ланг «Мир в кубе», Сергей Зайцев «Ключник», Дмитрий Рус начал отличную вещь в жанре космос-ЛитРПГ, Алексей Федоров «Зеркала Арона», Георгиевич Ярослав «Земли меча и магии», Аратои Мартин «Скальд», Александр Анфилатов «Утро нового мира».
 
— Как Вы относитесь к критике? Критика может быть полезна? Или лучше не тратить нервы и время, знакомясь с мнениями людей, которые вам незнакомы и неинтересны?
— Критика критике рознь. Хамство и оскорбления мы, само собой, опустим.
Есть критики, которые высказывают свое личное мнение по тому или иному моменту в книге. К таким отзывам я прислушиваюсь, иногда беру на заметку, но в конечном итоге поступаю так, как считаю нужным.
Есть отзывы, оформленные в стиле «пожелание». «Было бы супер, если бы…», «Класс, а вот если бы…» и так далее. Иногда прислушиваюсь, но не злоупотребляю.
Ну и есть отзывы, я их называю — советы от профи. Это когда автор откровенно плавает в какой-то отрасли. Будь-то грамматика, механика, техника стрельбы из лука и тд. Если появляются читатели, сведущие в этой теме и, что важно, они готовы делиться знаниями с автором — считаю преступлением закрывать глаза на такую критику.
 
— В какой степени Вы сами присуствуете на страницах своих книг? Используете реальных людей как прототипы своих героев? Описываете реальные ситуации? Насколько это вообще возможно, ведь вы пишете в жанре фантастики?
— Думаю каждый автор оставляет частичку себя в своих книгах. Например, Ольд из Зазеркалья — это я, покинувший родину. Вынужденный собирать по семь тонн лука ежедневно на бескрайних полях Испании. В «Летописях» вообще очень много примеров из реальной жизни моих подопечных интернатовцев.
 
— У Вас есть своей секрет творчества? Способ, вдохновляющая помощь, нечто, что помогает вам сесть и начать писать?
— Секрета нет. Просто люблю писать. Поверьте, поработать пришлось в разных местах. Так что времени на то, чтобы определиться с любимым делом, было предостаточно.
Очень помогает моя супруга. Она предоставила мне идеальные условия для творчества. Скажу больше: если бы не она — писать бы не начал.
 
— Как Вы относитесь к идее Мирового Зла? К реальности его существования, к повсеместному распространению идей насилия и пр…
— Приведу пример. Я вырос на главных героях — врачах, учителях, космонавтах, лесорубах, подводниках, милиционерах. А вспомните 90-е годы… Кто мелькал на экранах ТВ и страницах книг? Воры, бандиты, представительницы древнейшей профессии, убийцы, братки… Существует ли мировое зло? Думаю, да. Также, как и добро. Только и то и другое находится внутри каждого из нас.
 
— Несколько слов о себе. Любимое времяпровождение или хобби?
— Люблю читать, смотреть с женой по вечерам фильмы и сериалы. Так вышло, что живем в очень красивом месте. На полуострове. Любим гулять. Частенько делаем набеги с дочерьми на местные ресторанчики. Если есть возможность — путешествуем.
 
— Каковы тенденции книжного рынка сейчас? Как, по-вашему, будет развиваться рынок бумажной книги в ближайшем будущем?
— Думаю, вопрос не ко мне. Тем более, что живу очень далеко от стран, где продаются мои бумажные книги. Могу сказать только, что тиражи упали. Этот факт собственно и характеризует нынешнюю ситуацию на книжном рынке.
 
— Как Вы считаете, заменит электронная публикация бумажную книгу? Расскажите о вашем опыте общения с электронными издательствами.
— Здесь все зависит от людей. Я и все члены моей семьи уже давно перешли на электронку. В нашем случае причин несколько. Во-первых, мы живем далеко от книжных магазинов. Во-вторых, читаем быстро и много. Выход очевиден — электронные книги. Они дешевле, и процесс покупки очень прост.
Интернет ресурсы, с которыми сотрудничаю, вряд ли можно назвать издательствами. Это площадки, где авторы могут выставлять на продажу свои книги. Работаем хорошо. Проблем пока нет. И, надеюсь, не будет.
Кроме того, по примеру моих коллег создал собственный сайт. Нанял администратора. Плачу художнице за обложки. Организовал платную подписку на пишущиеся книги. Проект набирает обороты. Читатели охотно меня поддерживают, за что им низкий поклон. Без них ничего бы не было.
 
— Можно ли заработать писательским трудом? 
— Несомненно. Правда, для этого нужно очень много работать. Собственно, как и везде.
 
— Планируете ли Вы опубликовать свои книги на испанском или английском
языке?
— Жду, когда старшая дочь сдаст все экзамены. Как только произойдет это знаменательное событие — мы засядем с ней за перевод первой книги из цикла "Зазеркалье" на испанский язык. Несмотря на то, что живем в Испании уже почти 17 лет, перевод будет все-таки любительский. Но мы не отчаиваемся. Нет ничего невозможного. К слову, здесь тоже есть сайты подобные нашему Самиздату, где авторы выкладывают свои тексты. Переведем несколько глав и попробуем выложить на один из таких ресурсов. Посмотрим, как воспримут люди.
Что же касается английского… Работа переводчика стоит от 6 — 12 тысяч евро. Так что пока остановимся на испанском.
 
— Над каким проектом работаете сейчас? 
— На данный момент пишется третья книга из цикла «Зазеркалье»

 
официальный сайт
http://a-osadchuk.com<a href="http://a-osadchuk.com/" rel="nofollow"></a>
Страничка ВК
https://vk.com/alexeiosadchuk<a href="https://vk.com/alexeiosadchuk" rel="nofollow"></a>

ИМХО. Sinatra. Мечта
 
«Не люблю людей без мечты. Скучно», — так говорил один мой перестроечный приятель и смотрел на меня пронзительно и каре. Пристально, со значением. Я пряталась носом в кружку с чаем и делала вид, что у меня-то с мечтой все о'кей. Потому что мечты никакой конкретной в то время я еще не нажила — так, желания смутные, едва определимые. А это стыдно. Нет, и конкретные были, конечно, но то желания — не мечты. А Макс сидел весь такой — головой в небесах, взглядом в лохматых тучах — царь и бог своих хотений. И фраза его про людей без мечты врезалась в мою впечатлительную тогда память — до сих пор так и торчит вопросительно.
Прошло время. И оказалось, что мечтал мой приятель, видимо, о чем-то не о том. Волшебный город на Неве сожрал его, затянув в наркотический бред вместе с мечтами, поисками мужчин, отрицанием женщин и вечным метанием между. Жаль, я бы хотела, чтобы он это прочел. Макс как всегда весело объявил бы, что я «стыдно бездарная», получил бы тетрадью по носу, и мы легко помирились бы в кафетерии магазина «Буренка» за чашкой кофейного суррогата. Бы… частица, отделившая сослагательное наклонение от мечты.
Значит, мечтать можно правильно и неправильно. И мне часто кажется, что мечтаю я не туда, не вовремя и слишком отвлеченно. Словом, поперек всему прогрессивно мечтающему человечеству.
С желаниями все понятно: выйти замуж или удачно жениться, найти работу «чтоб все обзавидовались», купить чего-нибудь последней модели, переехать в отдельную квартиру, «посадить-построить-вырастить». С сослагательным наклонением тоже ясно: это как бы мечты, но переработанные и выплюнутые прошлым — ничего не изменишь. «Если бы ты тогда сделал…, то жил бы с видом на Гудзон». Мечта сослагает с себя полномочия и переходит в разряд сожалений. Это как романтичная невеста после свадьбы сбрасывает невесомую вуаль и вместо флердоранжа вплетает в волосы бигуди. Не до мечт, борщ выкипает. Но остается наклонение — наклон в сторону, вектор. И этот-то вектор и есть, наверное, мечта.
Может быть, этот вектор не дает наделать непоправимых ошибок. Это он болит внутри, если отклоняешься от курса. Перелетных птиц, говорят, направляет внутренний компас. У человека, видимо, он тоже есть — те самые мечты. И не важно, осознаешь ли ты свою мечту или она тебя просто ведет, а иногда тащит, как на аркане, по жизни. Только страшно не узнать ее при встрече, разминуться в потемках жизненных обстоятельств.
А происходит это довольно часто. Все потому, что относимся к мечте несерьезно. Мы все уже очень взрослые, а мечтания — это для юношей, и не дай Бог, кто заподозрит нас — взрослых и обстоятельных — в таком легкомысленном занятии. Но, думая так, всегда вспоминаю вечера на берегу Океана. Когда усталое солнце начинает длить тени, на городскую площадь, правую щеку которой лижет прибой, съезжаются люди. Из их рук в небо взмывают стаи воздушных змеев: больших и малых, сложно сконструированных и совсем простых, цветных и выразительно графичных. Молодые и старые, клерки и разнорабочие стоят, задрав головы в зенит, привязанные к небу тонкой ниткой мечты. Иногда мечта показывает норов, рвется на ветру, бьется над Океаном, и тогда нитка в кровь режет ладони, оставляя белые шрамы на загорелых руках, словно меняя линии жизни, прокладывая новые. Через несколько минут зажужжат катушки, змеи кинутся к своим хозяевам, будут упакованы и уедут, прикрепленные к багажнику мопеда — вечные спутники, компактное воплощение мечты. Но сейчас на лицах этих разных людей замерло одно и то же странное, почти молитвенное выражение полной погруженности в себя… и в небо. И в какой-то миг перестаешь замечать, в чьих руках зажата нитка, где ты находишься — видишь только облака, которым тесно меж цветных пятен.
И завидно: какая роскошь каждый вечер любоваться своей мечтой, вспоминать себя таким, какой ты есть и каким должен быть. И грустно — ведь в твоих руках не бьется чуткая нитка, ты не связан с этим небом. Твоя мечта сиротинкой плачет где-то глубоко внутри, и ты выпускаешь ее изредка, по ночам, когда никто не видит и не может ранить насмешливым словом: «Знаешь ли, милая, жизнь неизбежна, хватит мечтать, знаешь, хватит мечтать…»
Неправильно это. Ведь как только в голове поселилась мечта, то сразу под ноги твои с шорохом и легким треском — как птица взлетела, фррр! — разворачивается… кому тропинка, кому дорога. Рождение мечты — точка начала. Начала пути, начала тебя нового. Тем и хороши мечты — они дают это ощущение в любом возрасте. А когда чувство новизны вдруг куда-то исчезает и впереди будто нет ничего — это как жить с выдернутым позвоночником, почти невозможно.
Когда тебе «хорошо за» или «почти уже», пора, наверное, остепениться. Хорошее такое слово: остепениться — это как возвести себя в степень. Вот сейчас-то я мелкая и несолидная, а в степени сразу стану авторитетная и значительная. Надо учиться размеренно мечтать о том, как чудесно буду жить на пенсии: загородный дом, розарий, неспешное чтение под сенью плодово-ягодных культур, а не эту всякую ерунду, что я обычно себе придумываю. Но на столе урчит телефон: «Мы тут на спор на велосипедах решили до Дивногорска рвануть. Ты с нами?» Гм… возведение себя в степень опять откладывается. И надо подкачать шины: на тропинках мечты не бывает асфальта.

 

Представляем. Сворн Турайсеген. Интервью с Богдановым Борисом
Борис Богданов — российский писатель, неоднократный призёр, участник и организатор разных сетевых конкурсов (в том числе таких крупных, как Фантлабораторная работа, Колфан, Чёртова дюжина, Азимут и т.д.).
Его истории — живые и настоящие, непредсказуемые и загадочные. Сотни миров, эмоций и судеб, заставляющих читателей с замиранием сердца следить за сюжетом.
Также пишет под псевдонимом Галактион Меньших.

— Борис, расскажи, пожалуйста, как началась твоя писательская жизнь.
— Когда-то, году в 76-м или 77-м, я подсел на фантастику. То есть читал я запоем лет с одиннадцати, но фантастику для себя открыл чуть позже. Конечно, были прочитаны до этого и фантастические книжки, но как фантастику я их не осознавал. В один прекрасный момент меня записали в библиотеку гарнизонного Дома офицеров, и там я нашёл многотомник «Библиотека современной фантастики». Разрозненные тома, конечно. Или их приносил из библиотеки отец, не помню. Можно сказать, всё началось с этого тома:
www.fantlab.ru/edition1124 , с рассказа «Абсолютное оружие». Он меня практически убил.<a href="http://www.fantlab.ru/edition1124" rel="nofollow"></a>
Наверное, в тот же год я начал сочинять. Исписал половину тетрадки. Там был какой-то робот, какое-то подземелье, таинственные огоньки на пультах, разноцветные провода и стрелки осциллографов. К счастью, это произведение утеряно. Как и два стишка, сочинённых после 9-го класса. Правда, их ещё можно отыскать, но неохота. Потом был небольшой перерыв, лет тридцать. Реальное приобщение случилось в 2010-м году. На Фантлабе, где я вплотную засел, постановили проводить конкурс фантастического рассказа. Я решил поучаствовать и сделал первые два рассказа. Их немножко ругали, немножко хвалили, но не смешали с грязью. С тех пор и мучаюсь.

— Как к тебе приходят идеи на то или иное произведение?
— Разными путями.
А. Растут из сора.
Всё что угодно может стать толчком. Фотография в интернете, случайная фраза на форуме, мысль, вильнувшая хвостиком на прогулке. Любое событие, всё, что угодно. Лежащий на дороге кирпич, потёки грязи на стене. Ассоциативное мышление — оно такое…
Б. Вытекают из убеждений и многолетних раздумий.
Кажется, это самые беспомощные идеи. В них нет блеска и игры, но они могут мучить и мешать. Тогда их нужно сбросить, вылить в слова. Может получиться нечто забавное, а может и нет, всё зависит исключительно от собственной глубокомысленности. Они чрезвычайно опасны для неискушённого сочинителя, мнящего себя Писателем, потому что слабый результат может навсегда отбить охоту заявлять что-то Миру.
В. Высасываются из пальца или берутся с потолка.
Ничем не лучше и не хуже других. Обычно так происходит, когда объявлен конкурс, в котором очень охота поучаствовать, а в голове — пустота. Можно взять вариацию классического сюжета, измыслить странный мир и странный фантдоп — и вперёд. Иногда результат забавен.

— Расскажи о своей первой публикации. Какими были чувства и эмоции, когда понял, что твой текст выйдет на бумаге?
— Решение о первой публикации и сама публикация оказались сильно разнесены во времени. Так что к тому времени, как я приобрёл свою первую книжку… нет, книжку со своим первым опубликованным рассказом, острота ощущений успела уйти. Хотя само известие о том, что рассказ («Служба точного времени») точно будет опубликован, принесло мне радость. Пару минут эйфории. Осознание приобщённости к цеху сочинителей. Трудно спорить, это приятно. Сейчас я радуюсь публикациям, но несколько отстранённо. Я знаю, что могу сделать публикабельный текст, и я знаю, что факт публикации не является для меня чем-то сверхъестественным.

— Твои рассказы написаны в самых разнообразных жанрах. Скажи, а в каком из них тебе нравится писать больше?
— Я бы определил его так: бытовая фантастика или мистика. Взаимоотношения между людьми интересуют меня больше, чем тайны вселенной или загадки истории. Труднее всего мне даются детектив и хоррор, а кое-какие направления я даже пробовать не буду. Например, трэш.

— О соавторстве. Как получается, что тот или иной человек становится твоим соавтором? Есть какие-то критерии или всё по воле случая?
— Разумеется, выбор соавтора случаен только внешне. Я могу захотеть поработать в соавторстве с кем-то, с кем общался последнее время, чьи тексты показались мне забавными. Тут хитрая вещь, на самом деле. На Фантлабе у нас есть форумная тема, где мы постоянно делаем рассказы по принципу буриме. Собирается команда, и каждый пишет по очереди собственный кусочек. Так вот — ни с кем из этого коллектива я так и не смог составить дуэт. Не получается. Хотя это куда легче выходит с другими людьми, даже с теми, с кем я до того ни разу даже не общался. Соавторство — это сплав двух добрых воль. Поэтому я всегда стараюсь идти навстречу предложениям сочинять совместно. Хотя бы из эгоизма: соавторские рассказы пекутся быстрее. Подстёгивает желание не подвести соавтора.

— Расскажи, пожалуйста, с какими требованиями пришлось столкнуться при публикации рассказов?
— Пока — ни с какими особенными. Только «Аэлита» имеет специальные требования по оформлению файла текста и карточки автора. Наверное, поэтому я там так ни разу и не опубликован. Лень раньше меня родилась.

— На что нужно обращать внимание при работе в паре с редактором?
— На то, чтобы она была. Только один раз мне удалось поработать таким образом, когда готовился сборник «Яблони на Марсе». Составитель Александра Давыдова подошла к делу ответственно. Обычно — в моём случае — выпускающие редакторы не опускались до общения. Это неприятно, но на нынешнем этапе объяснимо.

— Были ли такие тексты, которые, на твой взгляд, достойны публикации, но их не взяли?
— Я стараюсь не думать об этом. Не взяли в одном месте — возьмут в другом. Разных поводов, издательств, конкурсов, по итогам которых могут случиться публикации, наборов в сборники — много. Главное не лениться и предлагать. И если текст приличный или попадает в концепцию сборника или журнала — он будет напечатан. Помешать опубликоваться может только лень. Лень продвигать свои тексты. Лень работать над стилем. Лень работать над собой.

— Поговорим и о приятной для каждого автора вещи. Рисовали ли иллюстрации специально к твоим рассказам?
— Рисовали. Это приятно. Ещё раз хочу сказать спасибо иллюстраторам журнала Мастерской Писателей. Хотя, разумеется, очень редко представление иллюстратора совпадает с картинкой в голове автора. Каждому своё. Рисовать я не умею, поэтому не вправе требовать.

— Что для тебя значит написать хороший рассказ?
— Удовольствие от проделанной работы. Сочинительство чем-то похоже на работу программиста. Сначала нет ничего, а потом под пальцами рождается новый мир и населяющие его существа. Так пишутся программы. В первую очередь идея или спецификация или техническое задание, но ведь поначалу-то пустота! И вот проходит время, и оно начинает дышать и вести себя. Гордость от того, что смог победить имманентную лень и снова сделать это. Радость, если удалось, хотя бы в некоторых местах, найти смешные слова.

— Насколько известно, ты работаешь не только с маленькими объёмами, но и «по-крупному». Расскажи, пожалуйста, о написанном в соавторстве романе.
— О приключениях в далёких мирах. Для меня это пробный, единственный законченный, хотя и соавторский роман. Я им не очень доволен, вернее, я им совсем не доволен, но он дал мне опыт. Возможно, этот опыт пригодится потом, когда я решусь дописать свой сольный роман — или сделать новый.

— Твои любимые авторы. Были ли такие, кто оказал влияние на творчество?
— Конечно, в первую очередь Стругацкие. Серьёзнейшие вопросы — и ответы! — в лёгкой, воздушной упаковке. Их чрезвычайно приятно и легко читать, и, как атом, они неисчерпаемы.
Из современных мне очень нравятся ранний Лукьяненко и Дивов. Наверное, неосознанно я пытаюсь копировать интонации Доктора, и мне совершенно не страшно в этом признаться. У него чрезвычайно ясный, но при этом романтичный стиль. А Дивов просто хорош.

— Чего, на твой взгляд, не хватает на современном книжном рынке?
— Не отвечу. Раньше я бы мог ввязаться в споры и обсуждения, но с некоторых пор понял, что книжным рынком, книгоиздательством вообще должны заниматься профессионалы. Я таковым не являюсь.

— Ты частый участник конкурсов и неоднократный победитель. Что играет важную роль при решении идти на какой-то конкурс или нет?
— Всё может сыграть роль. Интересная тема, текущий набор нереализованных ещё идей, контингент участников, сроки, правила. Интерфейс ресурса, на котором проводится конкурс. Личность организатора. Реноме издания, если по результатам возможна публикация. Настроение, погода, здоровье, всё, что угодно. Ответ на этот вопрос близок к ответу на вопрос об идеях. Если они есть — и если есть желание их реализовать — почему не поучаствовать?
 
— Хотелось бы узнать детальнее, почему пишешь именно рассказы, а не повести или романы?
— Так вышло. Чисто эмпирически я научился их делать, хотя ещё не вполне понимаю, как это происходит, несмотря на прочитанные учебники и руководства. Скорее всего, в рассказах меня привлекает обозримость. Набивая первое слово, я обычно знаю все эпизоды и последнюю… не фразу, но её примерное настроение.

— К чьим советам прислушиваешься при правке текстов?
— К любым и всем советам. Каждый может предложить умную и полезную вещь. Каждый взгляд интересен. Разумеется, последнее слово за мной. Единственный человек, чьё мнение я принял бы почти безоговорочно, уже умер.

— Борис, как думаешь, есть ли у сборников рассказов шанс продаваться на уровне с романами?
— Нет, ни в коем случае.
По двум причинам.
Первое: рассказы в сборниках обычно слишком разные по качеству, при этом число сильных невелико. Это в лучшем случае пятая часть рассказов, ещё пятая часть добротны, а остальное… так себе.
Второе: роман — единое произведение. Даже слабый роман может поддерживать интерес, а рассказы быстро кончаются.

— Есть такое издание, в котором бы очень хотелось опубликоваться, но ещё не сложилось?
— Я очень хотел опубликоваться в «Химии и Жизни». Скоро это произойдёт: два рассказа по итогам ежегодного конкурса на СИ попали в число публикантов. Так что теперь таких изданий нет. Чтобы я кушать не мог, так хотел туда попасть. Или я про них не знаю. В любом случае, я теперь отношусь к публикациям немножко спокойнее, чем четыре года назад. Получилось попасть сюда или сюда — отлично. Не получилось — ничего страшного.

— Что, по твоему мнению, значит быть счастливым?
— Не буду оригинальным. Быть счастливым — это успешно заниматься любимым делом.

— Твои планы на будущее?
— С точки зрения сочинительства — учиться, работать, получать опыт. У меня есть некая стратегия, она выполняется последовательно и планомерно.

 

 

 

 
 
ИМХО. Меллори Елена. Самое начало
Как же прекрасно, когда ты в самом начале!
Произведение только только начинает вырисовываться. Герои бегают в голове нестройными табунами. Смесь из еще невыбранных имен варится на медленном огне. Один крутой поворот пытается быть круче другого. На мониторе напечатано одно, но очень многозначительное слово: «ПРОЛОГ». Еще не придуманы все объяснялки, которыми будешь закрывать дыры. Еще не хочется бросить писать из-за какого-нибудь стопора. Еще только начало. Только старт. Только исток.
Это потом пальцы будут прыгать по клавиатуре со скоростью реактивного самолета. Потом с остервенением будешь стирать огромные куски текста, которые еще вчера казались гениальными. Потом начнешь забывать имена второстепенных героев и периодически будешь заглядывать в «памятные» записки. Потом поймешь, что все нужно было начинать совсем с другого и заканчивать, когда еще не скучно. Потом будешь мучить Гугл на предмет «той маленькой штучки, которой можно ковыряться в зубах, но не зубочистка» и «аристократа, но не графа, не барона и не маркиза».
Это все потом. А сейчас перед тобой целый мир. Еще пока пустой и бесцветный, но уже просыпающийся. Перед тобой еще только открывающие глаза, но уже добрые, злые, юморные да вообще какие только ты захочешь придумать герои. Перед тобой чистый лист, но уже начинают просматриваться карты материков, русла рек, границы стран, очертания городов. Перед тобой чужие, но уже родные звезды. Пока не знакомые, но уже раскрывающие свои тайны места. Перед тобой Вселенная, которую ты можешь хоть засеять коноплей, хоть сжечь одним движением.
Как же прекрасно, когда ты в самом начале! Это может сравниться только с тем чувством, которое испытываешь, когда понимаешь, что в данный момент кто-то может сидеть в уютном кресле с чаем и печеньками под рукой и тоже быть в самом начале. В самом начале прочтения Твоей Книги. И перед ним будет раскрываться целый мир. Живой, разноцветный и являющийся частичкой тебя.

 

Представляем. Сворн Турайсеген. Интервью с Анатолием Шкиричем
Анатолий Шкирич — молодой писатель-фэнтезист, выпускник курсов «Мастер текста», автор цикла «Эра героев». В 2015 году дебютировал с романом «Эра героев. Антимаг»; через несколько месяцев вышло продолжение «Эра героев. Тайная стража». Сейчас работает над третьей и планирует четвёртую книгу.
Его миры — это магия и техника, это коварные волшебники и суровая инквизиция, головокружительные приключения и неожиданные сюжетные повороты.

— Анатолий, расскажи, как давно появилось желание писать? С чего, собственно, всё началось?
— В первую очередь хочу поприветствовать своих нынешних и, надеюсь, будущих читателей, купивших мою книгу. Благодаря вам я могу заниматься любимым делом.
Началось все с итоговой работы по литературе в старших классах. Преподаватель дала нам задание написать короткое произведение на свободную тему. Мне повезло, что это была возможность самореализации, а не очередное изложение под копирку классики. Воображение всегда было моей сильной стороной, помогая в учебе и на олимпиадах по физике, и тот восторг от творения собственного мира пленил меня навсегда. Но затем был переезд на учебу в другую страну, первые курсы университета, и свободного времени на творчество просто не осталось.
 
— Почему возникло желание попробовать себя именно в большой форме? Не было ли желания написать рассказ или повесть?
— Люблю наслаждаться долгое время. Предпочитаю сериалы фильмам, серии одного автора отдельным книгам. Так что и сам предпочитаю большую форму и циклы. Кроме того, в романе можно поведать и короткие истории, раскрывающие сюжет.
 
— Какие жанры нравятся, в каком из них хотелось бы развиваться дальше?
— Мне импонирует смесь фэнтези и стимпанка, эдакое волшебство на стыке двух эпох. Но читаю сейчас в основном классику детективного жанра и исторические произведения. Быть может, попробую себя и в мистическом хорроре.
 
— Творчество каких авторов нравится больше всего? Считаешь ли ты кого-то своим учителем?
— Их слишком много, чтобы здесь перечислять. В первую очередь я наслаждаюсь их творчеством, а уже затем пытаюсь и перенять лучшее. Но именно сейчас мне не хватает великого мэтра сэра Терри Пратчетта и его замечательного цикла «Плоский Мир». Очень жаль, что мы больше не узнаем его новых историй.
 
— Я знаю, что ты обучался на курсах «Мастер текста». Как проходило само обучение?
— Онлайн-курсы «Мастер текста» — практически единственная возможность поучиться у признанных профессионалов. Каких-то учебных заведений, выпускающих писателей, тем более дистанционно, нет, и не предвидится. А курсы — это возможность перенять опыт. Интересные лекции, диалоги с известными писателями, списки рекомендованной литературы и выпускные работы — серьезное обучение на уровне университетского преподавания.
 
— После курсов появились ли идеи, которым при написании текста будешь следовать обязательно?
— К счастью, в литературе нет каких-либо правил. Конечно же, я следую многим полученным советам, но путь у каждого автора свой. Иначе книги давно писал бы искусственный интеллект.
 
— В феврале 2015 года вышла твоя дебютная книга «Эра героев: Антимаг». Расскажи, как возникла сама идея и сколько длилась работа над ней.
— Идея развилась из того самого школьного сочинения. Это было уже на последних курсах, непростые времена. Перед сном я часто о чем-то мечтал, придумывал новые сюжеты для известных книг или фильмов. Это помогало отвлечься и быстрее заснуть. Затем уже вспомнил и о своем произведении. В конце концов, та короткая работа превратилась в длинный сюжет. Затем появилось свободное время на летних каникулах, без оставшихся в другой стране друзей и даже интернета. И книга стала моим развлечением. Рисую я плохо, чтобы снять фильм надо иметь огромные ресурсы, так что выбор, как открыть другим мой придуманный мир, был очевиден. Так она и писалась: во время учебы придумывался сюжет, на каникулах зимой и летом он записывался. Так ушло где-то два года. Со второй уже было в несколько раз быстрее.
Каждая книга должна найти своего читателя. И я попробовал разослать ее в издательства, одновременно продолжая редактировать. Результат перед вами.
 
— В какие издательства ты рассылал рукопись? Много ли было отказов?
— Во все, издающие фантастику и фэнтези. Ждать ответа от каждого, прежде чем отправить дальше, смысла нет. Мне повезло, что на мою работу обратил внимание Петр Вячеславович Разуваев, редактор Астрели. Ожидание — это самое тяжкое. Ответ могут прислать через год или даже два. Отказы, конечно же, были, куда без этого. Теперь даже жалею, что удалил, а не распечатал первый. Можно было бы поставить в рамке рядом с моими изданными книгами — это же почти традиция.
 
— Заключение договора. Есть какие-то вещи, на которые нужно обратить внимание молодому автору?
— Срок передачи прав, начисление гонорара. Но в действительности начинающий автор просто или подписывает контракт, или нет. Если решите жестко стоять на своих условиях, то помните, что за вами выстроилась длинная очередь тех, кто готов подмахнуть что угодно.
 
— Как проходила работа с редактором?
— Я очень ценю ту возможность, что предоставил мне Петр Вячеславович Разуваев, а так же дельные советы по сюжету и стилю от Александра Владимировича Мазина. Все же это была первая книга. Чужой профессиональный взгляд для нее был необходим. Сейчас, конечно, я бы еще многое в ней изменил. Теперь же она поможет мне написать следующие книги намного лучше.
 
— В апреле 2015 года вышла вторая книга «Эра героев: Тайная стража». Как складывалась её судьба? Сразу ли приняли в издательство?
— Контракт подписали сразу, но на самом деле он ничего не гарантирует. Главное — это продажи предыдущей книги. Издатели ведь не читают, им важна лишь статистика: сколько и как быстро купили предыдущую. Были правки, какие-то части ушли в черновик, дожидаться другой книги, по совету редакторов что-то добавил. Обычная работа.
 
— Как ты относишься к критике?
— Мне небезразлично мнение родных и близких. Важны советы редакторов, с которыми я работаю. Всем же на свете никогда не угодишь.
 
— Каких бы хотелось достичь вершин в литературном деле?
— Найти читателей, которым понравятся мои книги. Которые решат, что за проведенное за книгой время стоит отплатить автору, дать ему возможность писать следующую. Конечное же я буду учиться писать лучше, стараться, чтобы каждая последующая книга была интересней. А известность там или премии — уже второстепенно.
 
— Есть ли человек, советам которого ты безоговорочно следуешь при правке текста?
— Есть. Это я сам.
 
— Что кажется самым главным в книге? Какой она должна быть, чтобы понравиться как можно большему кругу читателей?
— На это ответить невозможно. Каждый читатель выбирает себе автора, каждый автор следует своему стилю. Джордж Мартин великолепный писатель, но зачем видеть на полке сотни его клонов?
 
— Самопиар молодого автора. Как ни прискорбно, но нынче без этого никак. Какую ведёшь работу в этом направлении?
— Стараюсь дать возможность узнать о моей книге как можно большему числу людей. Интернет для этого подходит идеально. А дальше — уже выбор за читателями.
 
— Философский вопрос — когда человек счастлив?
— Когда может достойно жить, занимаясь любимым делом. А уж если он этим и другим людям приносит пользу и радость — это идеал.
 
— Есть ли мечта всей жизни?
— Свободно писать, не задумываясь, хватит ли завтра на хлеб с маслом.
 
— Твой цикл «Эра героев». Если в нескольких словах: о чём он?
— О простом парне из нашего времени, оказавшемся в мире магии. Александр не мастер единоборств, оружие в руках держал может раз в жизни на НВП, а его знания 21 века тут никому не нужны. Первоначально книга называлась «Бегство от приключений». И он действительно жаждет лишь сбежать из этого мира, от этой магии, вернуться к себе. Никаких подобранных по пути мечей Тысячи Истин или непробиваемых доспехов. Надеяться ему лишь на себя, на обретенную дружбу и привязанность. Но в конце ему предстоит сделать выбор: чего стоит его возвращение к прежней жизни, на что он готов пойти, лишь бы оказаться снова дома? Александр не всесильный герой из сказки, но в его силах изменить мир.
 
— Над каким проектом сейчас работаешь?
— Заканчиваю третью книгу. Подумываю расширить мир, взять совершенно других героев или рассказать истории об уже встречавшихся персонажах. Александр как «попаданец» должен был лишь открыть мир читателю, а дальше эстафету могут подхватить и другие. Тот же Сол заслуживает как минимум отдельной книги.
 
вк http://vk.com/aquilonbook<a href="http://vk.com/aquilonbook" rel="nofollow" target="_blank"></a>
Поэзия
 
Армант
***

Вначале только шёпот…
В прерывистой бессмысленности слов
Глубокий смысл. Вначале только шёпот.
Он на глаза — ресниц густой покров
Тебе кладёт. В ответ — притворный ропот…
 
И, став художником — подобием Творца —
Взяв в руки кисть из нежности и ласки,
Штрихами выражение лица
Я изменю. Внимательно подсказки

В твоих портретах жадно рассмотрю:
Вот стыд и боль, вот страсть и наслажденье…
Не получаю — только лишь дарю,
Фантазий совершая воплощенье.

И в пальцах, что сплелись почти до боли,
Я чувствую борьбу. Тогда твои
Сожму ещё сильней, лишая воли,
Сломив сопротивление любви.

В руках моих не пальцы, а бутоны —
Ещё немного, и настанет срок
Им распуститься. С губ слетают стоны…
Я расцелую каждый лепесток…

И для объятий отпущу на волю.
И с губ не поцелуи пью — вино.
Хмельной напиток, созданный любовью.
Где было двое, стало лишь — одно.

И среди звёзд как будто бы танцуем…
И, после, как закончится полёт —
Опохмелимся долгим поцелуем.
Я думаю, что любящий поймёт.

Рыжая

Штормит

Мне сегодня зябко
и горячо.
Мне сегодня хочется
плакать.
Губы, руки, шепот,
твое плечо —
Помню вкус, и звуки,
и запах.
 
Только на мгновенье
глаза закрыть —
Ты опять окажешься
рядом,
Не дышать, не петь,
не говорить,
И не выдать жестом
и взглядом.
 
И неважно, правильно
или сон,
И не стоит рваного
сердца.
Жизнь штормит, играет,
И бьет ключом,
Но порой так трудно
раздеться.
 
Не жалеть, не врать
и открыть глаза,
Целый мир вдохнуть
полной грудью.
Солнце светит ярко.
И я жива.
Что-то было
и
Что-то будет.

 

 

 

 

 
 
Стихи. NeAmina
Весна
 
Неуверен мой шаг. Что там ждет за забором из елей? Меня ветер зовет, но в низине сгущается мгла. Я впервые иду по дороге без вьюг и метелей. Я покинула дом, где все годы с рожденья жила. Ледяного дворца нависали хрустальные своды, солнца яркого свет преломлялся в цветных витражах.
Я ведь знала давно, что сама не из зимней породы и держалась едва, чтобы раньше на год не сбежать. Охраняли меня хладнокровные снежные слуги. Кроме бабки Зимы, ни единой в округе души, ни друзей ни подруг — только злые метели да вьюги, фанатичные стражи холодной своей госпожи.
Но сегодня звенит за окошком смешная синица, колокольчик поет… Эта песенка как добрый знак. Я шагаю легко через ровную ленту границы, словно тысячу раз я до этого делала так. За спиной остается холодное зимнее утро, я туда не вернусь, хоть и путь мой не будет простым. И унылый пейзаж расцветает в мгновенье, как будто это каждый мой шаг дарит краски ему и цветы. В этом мире я гость и, возможно, не знаю о многом, мне еще предстоит прочитать его сотни страниц. Я иду, и бегут ручейки по иссохшим дорогам, и звенят голоса разноцветных неведомых птиц…
 
Красавица и чудовище

Прочитала на одном дневниковском сообществе такой запрос: "Познакомлюсь с Хозяином чудовища или самим Чудовищем с тентаклями".

 
— Майской ночью мне не спится, вновь сижу я у экрана. Аватары прячут лица. Чем души мне спрятать раны? Как унять свои печали?.. Слез блестящие дорожки… Болтовня в приватном чате, разговор не понарошку… Мы встречались на закате, провожая тихий вечер… Отчего же так некстати ты позвал меня на встречу? Ведь придется мне открыться, показать себя… Не так ли? Я чудовище, мой рыцарь: зубы, когти и тентакли. И не стоит нам встречаться, не снести мне униженья… Я тебе откроюсь в чате и опла́чу пораженье…
— Вот какая ты реально… Можно фоточку поближе? О, знакомясь виртуально, идеал впервые вижу. Ведь красотки под копирку: попы, бюстики и ножки… И смотреть уже противно, до чего они похожи. Нет в них ярости и страсти, тягомотно, как в болоте… Как слюна течет из пасти!.. Это где ты? На охоте? Эти фото до истомы доведут и до оргазма. Столько дней с тобой знакомы… Я не знал, что ты прекрасна…
— Как такое?.. Я не знаю… Мне поверить в это сложно.
— Я уже влюблен, родная. И сейчас приеду. Можно?..
Проза. Притча. Судьба Ветра. Рождение звезды
 
Вначале было движение. Его несло в водовороте света все выше и выше… Цветные блики то сливались в одно сплошное белое пятно, то вновь кружились неистовым хороводом, наполняя пространство красками. В движении была жизнь — и этой жизнью был он.
 
Кимми очнулся на берегу озера. Открыв глаза, он сначала долго и пристально вглядывался в причудливые очертания высоких деревьев, затем нерешительно сел. Мягкий зеленоватый мох, покрывавший все вокруг, приятно щекотал ладони, отчего хотелось гладить его снова и снова — он был тёплым и ласковым словно пуховая перина, и Кимми не желал больше двигаться — да и вряд ли это было возможным — его корни уже слишком сильно вросли в землю. Вслушавшись в себя, он вдруг понял, что является неотъемлемой частью всего, что его окружает, вспомнил водоворот света и яркие краски, свои короткие и непонятные сны, наполненные незнакомыми образами… Деревья — это было его воспоминание, Кимми просто захотел, чтобы они тянулись вверх, туда, куда стремилось его естество — и стало так. И озеро… прозрачное, небольшое — на дне переливались перламутром круглые камешки, и сновали туда-сюда мелкие рыбки. Озеро не отражало деревья — это было бы некрасиво, потому что он пока не решил, каким сделать небо.
 
Свое имя Кимми придумал самым первым. Он не мог бы объяснить, почему выбрал именно его, но был доволен. Равнины, за которыми начинались горы, стали вторым воспоминанием в череде многих, оставленных ему Прежними. И еще цветы. Много, бесконечно много цветов и запахов… Прошло довольно времени, прежде чем Кимми научился разделять Прожитое и Ждущее. В его теле жили образы и мысли всех, кто был прежде, их память постепенно становилась его памятью, их чувства — его чувствами, их несбывшиеся мечты и надежды — путеводной звездой Ждущего. С лёгкостью, которой мог бы позавидовать ветер, Кимми прозревал извилистую линию собственной судьбы. Он видел себя на руках матери, с интересом разглядывал её задумчивое лицо, ощущал себя бегущем по узкой садовой тропинке среди цветущих яблонь, улыбался улыбкам друзей и зелёным глазам рыжей девочки, которой было предназначено стать его женой и матерью его детей. Он дотянулся даже до внуков — двух мальчиков, таких же рыжих, как и их бабушка. Время бежало и летело, корни становились прочнее и толще, даря Кимми силы — много-много сил.
 
Его сны подёрнулись тревогой намного раньше, чем он сумел распознать её наяву. Сначала появилось небо — оно просто появилось и все, а не потому, что Кимми так захотел. Серое, низкое, наполненное облаками и невыплаканным дождём. Стало прохладнее, озеро побледнело и рыбки исчезли, уступив место мелким комарам и мошкам. Изменился и лес: ветви стали как-то прямее и тоньше, листья пожелтели, а мох на стволах окрасился в красноватый оттенок.
 
Кимми растерянно оглядывался, пытаясь понять, что случилось. Выброшенный из видений Ждущего, он листал Прошлое и никак не мог найти объяснения. Все вокруг заполнилось ненавистью. Привычный, заполненный его мыслями и мечтами мир дышал угрозой.
 
Буря ворвалась в его мир с неистовой силой. Деревья гнулись и скрипели, мох мгновенно пропитался брызгами поднятых на озере волн. Боясь, что ветер унесёт его, Кимми вцепился в зелёную массу обеими руками так сильно, насколько мог. Он тщетно напрягал память, выискивая в ней образ рыжей девочки — и не мог, не помнил, словно по Ждущему провели ластиком. Время обернулось бесконечностью...
 
А потом пришла боль — она пробежала по нервам колючим током — и он забился в судорогах, но так и не разжал рук, уцепившись корнями так, что помутнел рассудок.
 
Когда появилась Тень, Кимми уже не помнил своего имени. Ему просто хотелось жить — и чтобы кончилась боль — больше ничего.
 
«Кто ты?» — мысленно спросил он, осознав вдруг, что ветер, который так рьяно старался оторвать от мха его корни, стих.
 
Тень дрогнула, подползла ближе.
 
«Ненависть, — ответила она, стараясь дотянуться до его руки. — Страх и ярость».
 
Кимми инстинктивно отодвинулся, но почувствовав, как легко поддались корни, испугался и замер.
 
«Чего ты хочешь?» — спросил он, прижав к груди руки, чтобы Тень не могла дотронуться до них.
 
«Ты знаешь», — ответила Тень.
 
Кимми удивлённо моргнул. В одну секунду его мир вдруг стал черен как ночь — тень слилась с тьмой, но все ещё была тут, рядом. Она медленно, миллиметр за миллиметром, подползала все ближе и ближе, и в любой момент могла дотронуться — и убить. Кимми действительно знал, чего она хотела. Знал и трепетал от ужаса.
 
Отклонившись как можно дальше, он вытянул руку в сторону. Холодные пальцы сразу утонули в невидимой воде — она была такой же, как и всегда.
 
Собрав последние силы, Кимми пожелал, чтобы чёрная вода заискрилась звёздами. Озеро оставалось единственным путём ко спасению, пусть и безнадёжным.
 
Вселенная и яркие разноцветные галактики… Бесконечность и безвременье, где не существовало больше ни Прошлого, ни Ждущего. И никто его не ждал.
 
«Я упаду во тьму одинокой звездой...» — это была последняя мысль Кимми, его прощание.
 
Корни выскользнули из влажной земли и над безвольным телом с тихим вздохом сомкнулись искрящиеся от звёзд воды.
 
***
Женщина долго и мёрзло смотрела в тёмный потолок. Она ничего не чувствовала, кроме холода — внутри наконец-то было тихо и пусто. Она отомстила всем и каждому, даже маленькому ублюдку, из-за которого стала похожа на жирную корову. Ублюдок был частью своего отца, бросившего ее, растоптавшего ее гордость и надежды… Она ненавидела их обоих! Вернее, теперь уже только одного — другой, после стольких трудов и усилий, наконец-то сдох.
 
Заметив мелькнувший сбоку белый халат, женщина вздохнула и попыталась приподняться.
 
— Лежите, лежите! — медсестра протянула ей ртутный градусник. — Не могу пока сказать ничего утешительного, все вопросы к врачу. Но вес ребенка почти 700 грамм, здесь и не таких выхаживали.
 
Вздрогнув всем телом, женщина с ужасом открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Кошмар, который должен был закончиться сегодня и сейчас, стал явью.
 
— Он мне не нужен, — наконец тихо, но твердо ответила она и, не желая что-либо объяснять, с трудом отвернулась к стене — чёрная Тень на зелёной штукатурке колыхнулась, поникла — и бесформенно застыла.
***
Вначале был свет — ни тёмной звёздной воды, ни деревьев, ничего — просто белый яркий свет. Щуря глаза, мальчик лежал в щупальцах проводов и дышал. Вдох, выдох… Вдох. В дыхании была жизнь — и этой жизнью был он. Его одинокая звезда упала во тьму и вспыхнула огромным горячим солнцем.
 
Впереди, сокрушая все преграды, тонкой паутинкой плелось другое, новое Ждущее: в нем не было многого, но рыжая девочка осталась — и она снова смеялась, снова его ждала.
 
Проза. Притча. Бунингит. Суп из крыла ангела

I love her and that’s the beginning and the end of everything.
F. Scott Fitzgerald *
 
In my end is my beginning.
T.S. Elliot*

 
Клиент вошел в дом Антония так, будто много раз бывал здесь, и, не спросив разрешения, опустился в кресло. От гостя пахло не то ладаном, не то пепелищем.
— Я слышал, вы — лучший повар в городе… И всё же, я не уверен, что вам удастся выполнить мой заказ.
Антоний усмехнулся. Не было такого блюда, которое он, Антоний, не смог бы сотворить. Ему доверяли приготовление самых дорогих трюфелей, салата из маракуйи, паштета из перепелиных язычков, что ценится на вес золота… Поваром для особых поручений называли Антония. Он умел делать шоколад, заставляющий женщин забыть о седьмой заповеди, и соусы, превращающие мужчин в богов.
Больше всего на свете Антоний любил стряпать для своей жены Приски. Ведь совершенное блюдо можно приготовить лишь для того, кого сумел почувствовать. Когда точно знаешь, сколько соли в его слезах, сахара в словах и горчицы в мыслях. А лакомства для Приски Антоний, кроме прочего, приправлял любовью. Одной ложки яства хватало, чтобы вызвать у жены то неистовую страсть, то тихую мелодичную нежность.
Бок о бок прожили они долгую жизнь, было в ней вдоволь и сладкого меда и острого перца. Но не было ни одного дня, когда муж и жена сели бы за обеденный стол или легли спать порознь. Год назад Приска умерла и старый повар утратил прежнее вдохновение. Теперь блюда его остывали, не успев свариться.
Но мастерство ведь так просто с плеч не скинешь! Что там, на уме у этого хитроватого заказчика со смуглой кожей и немигающими глазами?
— Суп из крыла ангела.
Антонио решил, что ослышался. Упоминание об этом блюде ему попадалось лишь раз, в одном из древних апокрифов, но рецепт его был давно утерян, если вообще когда-либо существовал. Антоний лишь знал, что отведавший «ангельского» супа человек испытывает ни с чем не сравнимое блаженство и затем, не выдержав восторга, умирает.
— Возможноли это? И где взять основной ингредиент? Не предлагаете же вы мне подстрелить ангела?
— Это бы вам всё равно не удалось, — посетитель усмехнулся. — Всё гораздо проще. Раз в сто лет ангелы сбрасывают крылья. Они изнашиваются так же, как шкура демонов. Если вы согласны взяться за это дело, завтра после полудня крыло будет доставлено на вашу кухню. В качестве оплаты за свой труд просите, что угодно. Любое ваше желание будет исполнено.
Антоний вдруг понял, с кем имеет дело. Вернее, почувствовал… и принял заказ.
Он создаст то, что еще ни одному повару не удавалось! Это будет его собственный рецепт, коронное блюдо всей его жизни. Апофеоз творца!
Короб, присланный клиентом, оказался на удивление небольшим и почти невесомым. Открыв его, Антоний залюбовался изящным, источавшим живой вибрирующий свет, крылом. Кто бы мог подумать, что крылья ангелов вовсе не такие массивные, какими их изображают живописцы! Во всяком случае, это крылышко было не больше соколиного.
Как любой художник, Антоний чаще всего действовал по наитию. Прикоснувшись к крылу, он закрыл глаза и прислушался к шепоту души. «Никакого кипячения! Бесплотное крылышко слишком мягко, перышки слишком деликатны, источают едва уловимый аромат… покоя, безмятежности. Потеряешь его, блюдо будет безнадежно испорчено! Сначала сделать бульон, затем дать ему остыть до… теплоты женского тела в лунную летнюю ночь… С чем сочетать этот аромат, что во сто крат нежнее шафрана? Что добавить? Пожалуй, мякоть черимойи и совсем чуть-чуть тертой макадамии… Ох, и попробовать-то будет нельзя!»
Суп должен быть доставлен клиенту ровно в полночь, а это значит, что придется разводить огонь на закате солнца. Не в традициях Антония начинать стряпню в такое время суток, но, как сказал словно читавший его мысли гость, закат — это не что иное, как обратная сторона восхода.
Белоснежные перья растворились в теплом бульоне, сделав его серебристо-молочным. Притушив огонь до едва тлеющих угольков, повар вновь подвесил котелок и склонился над ним, приглядываясь, принюхиваясь, прислушиваясь… Только бы не упустить тот драгоценный момент, когда сущность блюда раскроется полностью, как цветочный бутон, когда аромат достигнет своего апогея! В тот же миг без промедления нужно снять котел и накрыть крышкой.
Не подвело Антония чутье! Когда суп был готов, аромат его оказался поистине райским! Не доверив никому из слуг сей драгоценный груз, Антоний собственноручно доставил блюдо заказчику в супнице из тончайшего фарфора.
Приподняв крышку, клиент втянул аромат и замер. Сердце Антония забилось сломанным маятником.
— А я не ошибся в тебе, кулинар… Ступай… И не забудь загадать желание сегодня перед сном.
Антоний давно не испытывал такой легкости, к нему словно вернулась молодость. Возможно, дело было в парах ангельского супа, которыми надышался повар. Этот чудесный запах не желал покидать его, он будто плыл над головой легким облачком. Вернувшись домой, Антоний отпустил слуг, закрыл дверь на засов, погасил камин. Затем он застелил постель свежим бельем, омыл свое тело, забрался под одеяло и подумав о самом сокровенном, крепко уснул.
Во сне ему явилась Приска. Она была такой же юной, как в первый день их знакомства. Длинные бронзово-золотые волосы будто плащом укрывали ее обнаженное тело. Подойдя к Антонию, она улыбнулась и протянула ему яблоко. Попробовав его, Антоний понял, что ничего вкуснее этого плода просто не может быть. Распахнув полы золотого плаща он коснулся сосков Приски… Затем мужчина и женщина начали всё с Начала.
 
А странный заказчик, отведав супа, не умер. Демоны, как и ангелы, — вечны.
Он лишь стал еще мудрее.

______________________________________
 
* Я люблю её, и это — начало и конец всего.<a name="_GoBack" rel="nofollow"></a>
Скотт Фитцджеральд

* В моем конце заключено мое начало.
Т. С. Элиот

 

 

 

 

 
Стихи.
Магура Цукерман
***
 
Проснулось утро. Свежесть сентября.
Мой город стал другим. Переменился.
На нём лежит румяная заря,
В её сияньи он преобразился.
Застыли кровью в венах автострад
И, стоя в пробках, спят автомобили.
И города глаза-мосты горят,
Хотя в слезах дождя недавно были.
И в рыже-красных листьях голова,
Лишь проседью серебряные ивы.
Сияют реки, словно два крыла,
Что взмахом город весь поднять смогли бы.
На травяных ресницах жемчуга
Росы, рассветным солнцем озарённой,
Могучими плечами берега
В гранитных плитах силой усмирённой.
Напившись солнца светом допьяна,
Трамвайным звоном город засмеялся
И, напитавшись радостью сполна,
На весь грядущий день хмельным остался.
 
Akrotiri
***
 
Тебя я придумаю краткой дорогой
За миг, что столкнулась с тобой, с недотрогой.
Случайно качнувшись над пропастью взгляда,
За поручень быстро схвачусь я. Не надо!
Я спрыгну, исчезну на остановке,
Хотя мне не нужно сходить на Покровке.
Не надо мне имени, ни телефона.
Тебя унесу я в мечтах.
Вспомню дома.

 

 
Проза. Реализм. Тадер Орди. В круге
 
Огонь наступал с запада. В поселке уже слышался треск деревьев, маслянистый дым накрыл широкие улицы непроницаемым куполом. С остальных сторон пожар тоже приближался, медленно, но неотвратимо. Затягивалась смертельная петля, солнце казалось красным.
Три часа беспокойного сна, и все чудился пепел. Засыпался в нос и уши, давил на грудь. А еще снился Тыгын с глазами синими, как небо. Он выкорчевывает многовековой пень, и переливаются мускулы на блестящей от пота спине.
Едкий запах гари стоял в горле, заполнял легкие, оседал на подгоревшей каше. Впрочем, есть Айта не хотела. Никто не хотел есть уже пятый день подряд, с тех пор, как в тайге разыгрался осенний пожар.
Сестры сидели за столом в ряд, сложили руки, следили черными бусинами глаз. Все, как одна, похожие на старшую — черные жесткие волосы, высокие скулы. "Носа нет, одна лица, целоваться хорошо", — шутил школьный приятель.
Айта присела с краю, улыбнулась через силу, одними губами.
— Ротик открывай, — сказала девушка, обращаясь к самой маленькой. — Съешь кашку, увидишь медвежонка на дне тарелки.
— А ты? — спросила сестра.
— А я уже поела, — солгала Айта. — Пока ты руки мыла.
— Хорошо.
Девочки ели быстро, как голодные птенцы, и молчали. Даже старшие не подкалывали друг друга, механически жевали и о чем-то думали. Непривычно. Но Айте тоже не хотелось разговаривать. Руки зудели от лопаты, кровили содранные мозоли — она копала защитную полосу днем и ночью.
Айта встала, полила из бутылки потемневшую от гари марлю на окне. Было видно, как женщины за домом выкапывают дерн и оставляют широкую серую полосу сухой земли. Двигаются медленно, как во сне, одна согнулась в мучительном кашле.
У околицы пригорюнился однорукий юродивый — то ли на хумусе играет, то ли стонет протяжно, как в первый день пожара. Отсюда не понять.
— Я пойду работать, — сказала девушка. — Вы сидите здесь. Играйте с куклой Дашей, покормите её. Видите, какими глазами большими смотрит, проголодалась, наверное.
— Хорошо. Айта, а огонь не пройдет? — робко спросила Саяра.
Остальные девочки тут же застыли, будто прозвучало слово "замри" в любимой игре.
— Конечно, нет, — пообещала Айта и скрестила за спиной пальцы левой руки. — Мы выкопаем ров, как придумал дядя Тыгын, и огонь не сможет пройти. Ему нечего будет кушать.
— Дядя Тыгын умный, — восхищенно прошептала девочка. — И смелый.
— Умный, — согласилась Айта.
Она любила Тыгына давно и безнадежно, с самого детства. Когда поваленная сосна на заднем дворе была самолетом, Айта — стюардессой, а Тыгын, конечно, пилотом. На "кукурузнике" из старой фанеры они летали в магазин за продуктами, а потом десантировались с крыш почтовых контейнеров.
Теперь Тыгын по-настоящему учился в Москве на пилота, мать прочила ему большое будущее в городе. Сейчас вернулся на пару недель проведать родных, разбередил старые воспоминания и привез новые. Айта слушала рассказы о реве вертолетного двигателя, о зубодробительной вибрации и головокружительной высоте, а сама смотрела под ноги. У нее было три сестры, и зимой она донашивала мамины старые унты. Айта пошла работать воспитательницей в детский сад и теперь учила других мальчишек строить самолеты из сухих веток.
— Тыгын будет летать и привезет нам огнетушители, — уже весело пропела Саяра.
— Будет, — снова согласилась Айта. — Ну, я пойду. Спички не трогайте.
Она на всякий случай спрятала коробок и вышла в сени. Сестры вчера включили плиту и пытались "накормить" иччи Хатана последней шоколадкой. Чтобы он был добрый и не ел поселок. И кто им про такое рассказал? "Маис, наверное", — со злостью подумала Айта. Больше никто не говорит с детьми про огонь.
 
***
 
Приближался звук мотора, и Айта разогнула спину. Защитного цвета УАЗ, почти неразличимый на фоне леса, лихо ворвался в поселок. Резко остановился, оставил глубокую тормозную колею в сухой пыли.
Распахнулась дверь и наружу выскочил Бааса, отчаянный. Пронесся вздох облегчения, Баасу любили и переживали за молодого охотника. Не вовремя он нынче отправился на промысел.
У Айты так погиб отец, когда горели торфяные болота. Уехал за мелкой дичью и не вернулся. Тогда казалось, что огонь далеко, и они на пару с соседом решили поохотиться. Отец пересекал поляну, поросшую низкой жесткой травой. На глазах у отставшего соседа дерн прогнулся, и отцовский ЛУАЗ ушел прямо под землю. Пахнуло жаром и гарью, взметнулись искры. Отец любил говорить, что в смерти нет ужаса, она — часть общей гармонии и круговорота жизни.
Хоронили его в закрытом гробу.
А вот Бааса вернулся и что-то рассказывал, отчаянно жестикулируя. Айта слушала, как сквозь воду, воспоминания застили глаза и уши.
— …сгорел, я же вам говорю, — повторял Бааса. — Совсем сгорел. И твои, Маис, утюжки сгорели. Большая беда будет.
Кудук пропал, поняла Айта. Это было толстое дерево-долгожитель, старше всех пра-пра-прадедов, вместе взятых. Дух охоты и хозяин тайги, секретный покровитель поселка. На праздник летнего солнцестояния, Ысыах Туймаады, все дети и некоторые взрослые ходили к могучему дереву, украшали нижние ветви игрушками и поделками. В хорошие времена молодежь добродушно посмеивалась над дедовскими поверьями, но сейчас Айте смешно не было.
Вокруг кудука всегда была траншея метра два шириной, чтобы защитить ствол от пожара. Огонь прошел насквозь. И теперь идет к поселку.
— Все бесполезно, — не своим голосом взвыла Маис. — Когда вспыхнет пожар, поздно копать колодец.
Уставшие мужчины закивали. Они копали уже пять суток подряд, и старая пословица пришлась вовремя.
— Нужно ждать вертолеты, — прозвучал рассудительный мужской голос. — Тайга горит каждый год, но ни разу огонь не подходил к поселку. В городе же пожарные, они наверняка разработали план эвакуации.
Глухо стукнули о землю черенки брошенных лопат. Айта тоже очень хотела уйти домой, забраться на полати и уснуть. Или хотя бы закрыть глаза, чтобы больше не плакать от едкого дыма. Но она вспомнила сестер, которые пытались умилостивить иччи Хатана, и ей стало стыдно.
— У нас дети, — резко сказала Айта и со злостью вогнала лопату в грунт. — Нельзя опускать руки.
Тыгын посмотрел с уважением, но девушка этого не видела. Она смотрела на белок, которые перепрыгивали через ров, бежали прямо между работающими людьми и никого уже не боялись.
 
***
 
На комоде вместо шкатулки с мамиными серьгами лежал огромный обгорелый сук. В центре, прямо на белой кружевной салфетке. Настолько жуткий и неуместный, что у Айты мурашки пробежали по спине.
— Что это такое? — подчеркнуто ровным голосом спросила она.
— Кусок дерева, убитого молнией, — торжественно ответила Саяра. Остальные сестры закивали.
— Откуда?
— Тетя Маис принесла. Сказала, что дерево, убитое молнией, защищает дом от пожара.
Айта сжала кулаки. Маис следовало бы работать со всеми, а не наживаться на детских страхах. Серьги были единственным золотым украшением матери, но главное — их купил отец. Айта надевала сверкающие капли на школьный выпускной, и казалось, что папа тоже заглянул на ее праздник.
Но сейчас оставалось только поддержать сестер, и девушка сказала:
— Защищает. Это очень старая и точная примета. Вы молодцы.
Айта увидела, как просветлели маленькие лица, и невольно улыбнулась.
— А теперь марш за стол. Быстро кушаем, и я ухожу работать.
За обедом девочки рассказали, что во двор прибежали три белки. Совсем ручные, но кушать не хотели. Зато одна белка прыгнула Саяре на плечо и вцепилась лапками.
— И махала пушистым хвостом вот здесь, — сестра радостно показала на щеку. — А правда, что в школьный двор пришел настоящий олень? Можно сходить его покормить?
— Нельзя. Он сытый, как белки, — сказала Айта и встала из-за стола.
Сбрызнула водой занавески, вышла на улицу, словно нырнула в удушливый всепоглощающий запах гари. Привычным движением натянула на нос мокрую косынку, протерла слезящиеся глаза.
У полосы люди сбились в кучу, окружили Маис, призывно размахивающую обгорелым поленом. Лишь немногие копали, а еще два парня обвязали веревкой старый пень в самой середине траншеи и тянули в сторону.
— Чтобы остановить огонь, нужен ров глубиной до грунтовых вод и шириной метров шесть, — вещал кто-то.
— Делать это без техники — пустая затея, — поддерживал истерический женский голос. — Да тут еще с десяток деревьев надо выкорчевать, я не говорю о дерне!
Деревенский юродивый извлек из хумуса фальшивую протяжную ноту. Маис утвердительно кивала, а в ушах сверкали знакомые серьги:
— Зато у меня-то есть целая сосна, сраженная молнией. Такое дерево охраняет жилище от пожара! Я то могу каждому дать по сучку.
Дом самой Маис располагался в самом центре деревни. Огонь дойдет туда в последнюю очередь. «Не нужно с ней ссориться, вдруг придется просить об убежище для сестер», — подумала Айта и промолчала.
А Тыгын выпрямился, успокаивающе сказал в наступившей тишине:
— Огонь идет низом. Опасно, но медленно. У нас еще есть время, возможно, несколько суток. Нельзя бросать ров, это наше единственное спасение.
Айта взяла лопату и спрыгнула в траншею. Встала рядом с Тыгыном и молча начала расчищать полосу от дерна. Постепенно вернулись и остальные. Кто-то сбегал домой, отнес детям защитный амулет из горелого дерева.
Работали молча, и только однорукий Митис все тянул горький фальшивый мотив.
— Ну замолчи ты, всю душу вынул, — в сердцах сказал кто-то, но Тыгын возразил:
— Пусть играет. Ему тоже страшно.
Юродивый признательно взял высокую и чистую ноту, как весенний ручей. И снова вернулся к заунывной повторяющейся мелодии.
Солнце, почти неразличимое за густой дымной завесой, клонилось к закату. А на горизонте уже начали появляться первые кровавые отблески.
Пожар приближался.
Бааса обнял за талию стройную девушку, Айтину соседку. Повел в поселок, что-то загадочно нашептывая на ухо. Он давно ухаживал за юной красавицей, а та мечтала стать врачом и уехать в город. Забота охотника её не трогала. Но будущее за дымной пеленой стало таким же туманным и неясным, как солнечный диск. Оставалось только настоящее.
Айта с тоской посмотрела им вслед. У нее в этой жизни не было никого и ничего, кроме давнего поцелуя с Тыгыном на лесной опушке.
Словно в ответ на плечи легли сильные руки, знакомый голос тихо произнес:
— Пойдем со мной, Айта?
Конечно, она согласилась.
 
***
 
На следующий день Айта снова ушла на ночь к Тыгыну, и никто ничего не сказал. Даже мать. Айта и сама знала, что в Москве у Тыгына есть девушка со светлыми волосами и большими круглыми глазами, как у сказочных принцесс. Но какое это имело значение сейчас, когда огонь окружил поселок?
Сегодня им удалось замкнуть защитный круг. И только в этом был настоящий смысл.
Когда стемнело, огонь стал особенно ярким. Кровавые озера расползались по сухим хвойным иглам, и вековые сосны начинали медленно клониться в разные стороны.
В толпе кто-то запричитал надрывно, но Айта молчала. Текли слезы от неизбывного обволакивающего чада, и дышать было тяжело даже сквозь влажную повязку.
Айта была признательна матери за то, что может стоять здесь и видеть, как огонь подбирается к последнему защитному рубежу. Ей всегда казалось, что смерть должна быть белой, как ледяная пустыня. Но она ошибалась.
Айта знала, что дома играет веселая музыка, а окна плотно занавешены мокрыми шторами. Мать играет с сестрами в "морская фигура замри" и не видит, что огонь уже подошел к траншее. Но улыбка выцветает на лице, и девочки чувствуют напряжение. Прислушиваются к треску деревьев, который пробивается через песню о дружбе. И Айта знала, что матери в тысячу раз страшнее, потому что подавленный ужас смешивается с неизвестностью.
Тыгын наклонился к уху и прошептал:
— Смотри налево. Подходит.
Айта повернулась как раз вовремя. Увидела, как первая горячая волна коснулась светло-серой полосы земли, властно обволокла край траншеи. За ней вторая. Стихия словно замерла у хрупкого рукотворного препятствия, и девушка до боли вцепилась ногтями в ладонь Тыгына.
Пронзительный женский голос заверещал с противоположной стороны, и они вместе бросились на звук.
Огромная, пятидесятиметровая кедровая сосна упала поперек защитной полосы. От горящей кроны вспыхнула сухая хвоя внутри круга. Слабые еще языки пламени медленно, словно принюхиваясь, ползли вширь. "Так и задумано, — вдруг мелькнуло в голове у Айты. — Жизнь и смерть — часть общей гармонии".
Но Тыгын уже опрокинул на крону заранее приготовленное ведро с песком и зычно крикнул:
— Что стоите? Женщины, тушите огонь. Мужчины, рубите ствол и расчищайте траншею!
И Айта взяла себя в руки, побежала за ведром, а потом еще за одним. Жар полыхал совсем близко, и копоть мешалась с пеплом, забивала легкие, застилала веки. А девушка все носила песок, высыпала с остервенением на каждую искру.
— А мои-то поленья помогли, — сказала над плечом Маис и шумно выдохнула.
Айта и не заметила, как огонь пропал. Кровавые озера пламени сменились выжженной пустыней, в которой причудливо замерли искореженные обгоревшие деревья. Хлопья пепла еще летали в воздухе, запах гари прочно осел в носу и на руках. Въелся в кожу, вплелся в косу.
И лицо у Тыгына, когда он подошел ее поцеловать, было совсем черным.
 
***
 
Вертолеты прилетели на следующий день. Они были порожние — готовились к эвакуации, и поэтому Тыгыну сразу же нашли место. Ему уже давно пора было возвращаться в столицу, на учебу. Пилоты отводили глаза при виде почерневшей земли вокруг.
— Я прилечу за тобой, когда мне доверят самостоятельное управление, — сказал Тыгын и обнял Айту за плечи. — И ты будешь моей стюардессой.
Айта знала, что в Москве его ждет два года учебы и девушка с огромными глазами злого иччи. Но ей все равно было приятно это слышать.
Она встала на цыпочки и прижалась носом к жесткому подбородку Тыгына, а потом пошла домой.
Над деревьями поднималось кровавое зарево, но это был не пожар. Занимался рассвет, нужно идти домой и готовить завтрак сестрам.

 

 

 

 

 

 

 
Проза. Реализм. Sinatra. Камешки
Она бывает здесь каждый день. Да, ты всегда найдёшь её на углу Канатной улицы, в тени старой сирени, — среди листьев, паучьих кружев, мелких вздорных пичуг и осколков солнца. Живая эта чехарда преображает её лицо, оно всё — мозаика веток и облаков, и не каждый любопытный прохожий разглядит, что гадалка слепа. Слепа, как мышь.
 
Гриша приходит к ней ближе к вечеру, когда отец уже не донимает его поручениями, и арифметика сделана — в тетрадке сохнут свежие кляксы. Гриша отчаянно белобрыс, веснушчат, рьяно любопытен и драчлив. Но что-то странное, яркое, блёсткое… невыносимое трепещет уже несколько недель у него за пазухой, в левом подреберье, жмёт сердце, отвлекает от игр, купания, пожелтевших страниц Жюля Верна. Зовёт сюда.
— Здравствуйте, мадам Лидия!
— Здравствуй, мой дружочек! Ах, как остро пахнет ветер в твоих волосах! Ты, наверное, быстро бежал? Будь осторожнее.
— Не волнуйтесь, я не упаду.
— Как знать… иной раз ставишь ногу, и кажется — земля тебе опорой, а наступишь, как следует — предательница. Хотя ты молодой, земля тебе ещё верна…
 
Да, она стара. Или несчастна. Или больна, или всё вместе. Но слова её ярки и манки, как гадальные камни в блюде на столике возле ног. Хочешь узнать судьбу? Закрой глаза, проведи рукой над блюдом — раз, другой — одним быстрым клёвким движением возьми камень. Какой ляжет в руку, тот и поведает твоё, тайное. Она примет камешек из рук клиента, погладит, побаюкает в коричневой ладони, и медленно, распевно вышепчет в любопытно склонённое к ней ухо: было… будет… кончится… успокоится. Монетка твоя юркнет в карман её передника, и ты — лёгкий и успокоенный — зашагаешь по улице, и долго ещё будешь видеть во сне тонкие синеватые жилки, то ли на камне, то ли на морщинистых руках.
 
Она не гадает Грише («тссс! Молод, судьбу вспугнёшь!»), не даёт играть камнями (говорит, они глохнут от чужих рук). Пальцы её бродят по красным, по черным, по узорчатым — вынимают камень за камнем, историю за историей. Помнут, согреют каменную слезинку, и…
 
Агат… дымчатый, льдистый, муравчато-акварельный.
«Дружок детства, Павлик. В одной люльке качались, потом в школу и из школы — вместе, а как ослепла, так и вовсе при мне. Казалось, так слитно и проживём. Неженый моей первой нежностью, задумчивый, весь в глубине. Но с возрастом сердцевина камня темнеет. Темнели и его акварели, словно сумрак сгущался, а грани заострялись — характер рос. Не вырос, никем не стал, ничего не успел. Хотя разве любовь — ничего? Рано-рано ушёл, растворился — чахотка прибрала».
 
Тальк… мягкий, шелковистый.
«Второй мой — Марк, был плотник — как святой Иосиф, знаешь? Мягкий, кожа белая, тронешь — и вмятинка, как в мокром мыльце. Приходил поздно вечером, тяжёлый от усталости, невесомый от любви. Стружка в волосах золотая, а столик этот с камнями — его рук. Всё, что осталось… Податливый… связался с лихими людьми».
 
Слепа, как мышь… Гриша тоже прикрывает глаза, пытается вжиться в её чуткий мир, коснуться хоть кончиками пальцев… не получается, круги перед глазами, как ажур в каменной сердцевине. Она словно видит смешные его попытки, усмехается. Заворачивается, укутывается в тёплые воспоминания, как в одеяло — и славно ей, и ветер с моря мимо. Мысли уводят её всё дальше, дальше от старой сирени, слова становятся путаными, будто косматые волосы, но Гриша вслушивается, ловит каждое — и странное, стыдное, тёплое открывается ему.
 
«Лисандр… янтарь. Морем целованный — губы от соли припухли, морячок с червоточинкой, мушка в сердце. Но солнце в нём, пламень. Жаркий, прижмёт — все обиды забудешь. Вечно несомый то зюйд-тень-ост, то норд-тень-вест — кто бы знал, почему, но почему нет? У любви нет направлений и паролей. Является она победительной, и только безумец, чьё сердце дырявое, как «куриный бог», сможет сказать ей: «Прочь, уходи». Нет, Лисандр так не мог. Неугасим в любви, да и я…
 
О, я… маленькая Лидия… Женщина в любви легковерна. Каверна в горной породе — ложбина, пропасть, ждущая жадно, чтобы её заполнили — вот что такое женщина в любви! Коварна: бывает, поманит — обманет, но верна природному своему, бл…му и святому желанию любить. Быть любимой. Легковерна — каверна — коварна — верна…»
 
Она играет словами, она бредёт меж смыслами, теряет и поднимает их вновь, она всё дальше и, наверное, скоро совсем уйдёт отсюда — туда. К милым, любимым, единственным — красным, белым, узорчатым…
 
«Мужчины… с руками жёсткими, мягкими волосами, ароматами табака, ремесла и пота — все во мне, всех храню. Их нет давно, только я помню, да эти камни».
Внимательной рукой она гладит их одним широким движением, длиною в целую жизнь. Агат, тальк, кровавик, яшма, нефрит, янтарь… много, тёплые от закатного солнца.
 
«Какой же камень — мой?» — хочет спросить Гриша, но голова его кружится от непривычных странных слов, от всех этих странных — пахнущих, цветных, горячих, тяжёлых и мягких, мёртвых уже, мёртвых, невиданных ею никогда мужчин. Но знала, но любила, но любит, но хранит. Гриша мотает головой, жадно хватает губами предгрозовой воздух, не понимая, что с ним. Но чувствует — рядом, на этой серой обыденной улице — громадный, яркий неповторимый мир — такого у него нет, и будет ли?
Счастливая слепая артритными своими пальцами перебирает камни: красные, жёлтые, белые. Неведомый до сего дня чёрный иголистый зверь — ревность, ворочается в Гришиной груди, рыкает в уши. Но гулко сердце, но огромно небо, и чутки птицы в нём, и оглушительно реет тополиный пух — и не вынести этого молча.
Сквозь ком в горле: «Я люблю вас, мадам…», — и мчится прочь, будто боясь встретиться с ней взглядом — сквозь ветки, брызги и солнце своей первой странной бессмысленной слепой любви.

 

 

Проза. Реализм. Братья Ceniza. Последняя любовь Миши Боцмана
Девушку Миша приметил на второй день командировки. Она работала официанткой в кафе, где он обедал и ужинал. Закусочная располагалась в ста метрах от пляжа и была рассчитана на постояльцев Прасковеевского дома отдыха и «дикарей», снимающих жилье в самой Прасковее, маленькой приморской деревушке.
Нельзя сказать, чтобы Ольга так уж понравилась Боцману. Она была слишком молода — лет восемнадцать-девятнадцать против его сорока пяти, — задумчиво-серьезна и болезненно худа. Миша любил совершенно других женщин. Его жена, смуглая брюнетка, с которой он находился в состоянии вялотекущего развода, отличалась взрывным темпераментом и обладала выразительными формами. От брака с ней у Боцмана были сын-старшеклассник и очень красивая дочь, которая уже два года вместе с супругом жила во Франции. Судя по намерениям молодой пары, Миша совсем скоро мог стать дедом.
Правда, Боцману пришлась по душе русая коса девушки. Кончик ее, перехваченный резинкой, был совсем светлый, цвета золотистой соломы. Каждый раз, когда Ольга, проходя между столиками, пересекала луч света, по волосам пробегали солнечные блики.
— Добрый день. Сегодня у нас борщ из свежей капусты, — это были первые слова, которые Боцман услышал от Ольги.
— Давайте борщ, — несмотря на жару, Миша был голоден. — И на второе что-нибудь.
Он быстро и жадно ел «первое», не ощущая вкуса: мысли о предстоящих переговорах полностью завладели им. Миша приехал спасать сделку, которую провалил коммерческий отдел.
«Нам не поверили, тебе, инженеру до мозга костей, поверят», — настаивал шеф.
Поддавшись на уговоры, Боцман был вынужден заниматься не своим делом: выгадывать, как взять с клиента больше — это вызывало ощущение неправильности происходящего. Миша даже был рад тому, что встреча откладывается. Андрон, владелец Прасковеевского дома отдыха, с которым фирма должна была заключить контракт на установку систем вентиляции, задерживался в городе и должен был появиться только завтра.
Миша успел переговорить с управляющим Фронбергом, но тот ничего не решал.
— Вы инженер, который приехал вчера вечером? — спросила Ольга, когда Боцман, допив чай, достал бумажник.
— Быстро здесь новости распространяются, — он встал, отодвигая стул.
— Это потому что народа не так много. У нас ведь не город, даже отдыхающих узнают в лицо.
Боцман вдруг заметил на крыльях носа и скулах девушки бледные, словно затаившиеся под кожей веснушки, и это показалось ему красивым. Наверное, он слишком долго рассматривал лицо Ольги. Перехватив его взгляд, она насмешливо приподняла брови.
— Так откуда вы? — в ее вопросе не было чувственного интереса, желания поощрить его на знакомство.
Скорее, он был задан для того, чтобы поддержать разговор, и это неожиданно сильно задело Боцмана. Сходясь с женщинами легко и так же легко расставаясь, он знал, когда нравится им, а когда нет. Последнее бывало редко; патологическая неприязнь со стороны жены не в счет.
Боцман назвал город; от него до приморской деревушки с красивым именем Прасковея было два часа езды на автомобиле. Так он сюда и добрался.
— У вас там нет моря, — сказала Ольга. — Вы уже купались?
Миша Боцман вдруг почувствовал себя старым: он не только не ходил на пляж, но даже и не думал об этом. Собираясь в Прасковею, он взял все, что нужно, кроме пляжных принадлежностей.
В душевой номера Боцман, обливая мощное тело холодной водой, вспоминал желтый кончик косы, и в голову лезли мысли о тонких, почти невидимых волосках на теле Ольги. Миша набросил на плечи купальный халат, который висел на крючке рядом с полотенцами, и, оставляя мокрые следы на полу, направился на балкон.
С высоты пятого этажа кафе на пляже казалось игрушечным. Под синий тент, натянутый над кирпично-чугунной оградой, заходили поодиночке и семьями, чтобы купить мороженое или пообедать. Чуть дальше трепетали на ветру палатки, в которых продавались сланцы, шляпы, купальники и надувные игрушки.
Море рокотало, обрушивая на галечный берег волну за волной. У причала стояла девятиметровая яхта, на которой, как уже знал Боцман, хозяин дома отдыха выходил рыбачить в открытое море. Над мачтами кружила чайка.
«Не дури, Боцман, — подумал инженер, когда взгляд его вернулся к синему тенту кафе. — У тебя шерсть на груди седая, а она, быть может, еще дитя».
Плавки он все же купил, и сланцы, и огромное с темно-синим дельфином полотенце. Когда, наплававшись вдоволь, просоленный, с приятной усталостью в теле, Боцман возвращался с пляжа, уже темнели ранние южные сумерки. Вдоль дощатой набережной светили похожие на маленькие луны фонари. В кармане льняных брюк лежал гладкий прозрачный камешек, который Миша выловил в море.
— Это обточенное волнами стекло, — сказала Ольга, когда, зайдя в кафе, он дал посмотреть ей находку. — Говорят, такой морской самоцвет приносит удачу.
Девушка улыбнулась широко и радостно, отчего веснушки на скулах разбежались к вискам. Боцману захотелось рассказать ей о том, как недалеко от берега видел двух дельфинов, как, доплыв до буйка, сорвал с него ракушку и после отдал на пляже мальчишкам.
Пиликнул телефон, и на экране высветилась физиономия шефа. Ольга направилась к другим посетителям. Боцман, чувствуя досаду от того, что она ушла, нажал на кнопку приема вызова.
— Завтра, — ответил он на вопрос о том, была ли встреча. — Думаю, получится. Купался.
Боцман сел за освободившийся столик и взял наугад первое попавшееся блюдо. Ему было все равно, что есть. Вечерний бриз чуть заметно шевелил занавес, сквозь который просматривался черный, фантастический по красоте скалистый пейзаж. Мир, утративший в темноте границы, навевал мысли о грозной вечности, равнодушной к человеку.
Сознание Боцмана, отвергавшее любую метафизику, переместилось в кафе, где все было конечно, измеримо, и потому наполнено смыслом: горел свет, негромко работал телевизор, люди спешили взять от гаснущего дня все, что еще могли взять.
За столиком в углу, над которым был укреплена парчовая штора, огромный мужик в пропотевшей тенниске недовольно ковырял вилкой в тарелке, поминутно стирая бумажной салфеткой пот со лба. Отодвинув блюдо, он вдруг закричал:
— Оля! Мясо в пельменях переперченное! Дай воды!
«Местный какой-то», — подумал Боцман и почувствовал неприязнь к потеющему типу.
Ольга вынимала из миксера емкость с молочным коктейлем; рядом стояли десертные стаканы, которые она собиралась наполнить.
— Живее! — в голосе мужика звучало возмущение.
Поставив емкость, она взяла из холодильника бутылку «Аква Минерале» и направилась к беспокойному посетителю. Налив воды, принялась собирать приборы, в том числе и тарелку с пельменями.
— Правильно, — кивнул мужик. — Отдай это на кухню. Кто там сегодня? Иваныч? Пусть попробует, что приготовил. Я зайду после спросить, как оно ему. Кстати, салфетки в держателе заканчиваются.
«Ну, еще бы! Ты же извел их на свой лоб», — Боцман ощутил напряжение в плечевых мышцах.
Ольга скрылась в дверях, ведущих на кухню, а мужик продолжал выражать недовольство:
— Я не пью холодную минералку в жару, ты же знаешь. И принеси все-таки что-нибудь поесть.
Получив пачку бумажных салфеток и новую «Аква Минерале», мужик заставил Ольгу смешать воду из двух разных бутылок. Наконец нужная температура была достигнута, и Ольга получила возможность уйти. Прихватив меню, на котором тип обнаружил жирные отпечатки, она пошла к стойке, где мальчик в матросском костюмчике ждал молочный коктейль. Прозрачные, как вода, глаза девушки скользнули по Боцману, и он увидел в них усталость.
Боцман на дух не переносил свинячество и отдавал себе отчет в том, что иногда оно прячется под фразами, выстроенными без единого грязного слова, чтобы невозможно было придраться, даже если сильно захочешь. Он давно научился воспринимать такие человеческие проявления отстраненно, но сейчас ощутил потребность вмешаться.
— Что? — мужик выкатил бычьи глаза на возникшего перед ним инженера.
Боцман нащупал обточенное волнами стеклышко, совершенно точно зная, как поступит в последующую минуту. Кто-то тронул его за плечо.
— Удачно вы встретились, — прозвучал голос Фронберга, управляющего домом отдыха. — Андрон Александрович, знакомьтесь. Михаил Боцманов, инженер, которого мы ждали. А это владелец дома отдыха «Прасковея». Кстати, кафе тоже принадлежит ему. А как здесь кормят!
— Вы еще ухи не пробовали, — произнес Андрон, обращаясь к Мише. — Любите рыбалку?
Он привстал и протянул Боцману руку. Пожимая потную ладонь, Миша ощутил кисловатый привкус на языке, словно съел что-то гадкое. Пришло осознание того, что переговоры, которые он не хотел проводить, неизбежны, заключать сделку придется с человеком, вызывающим отторжение. А то, что он вынужден предлагать Андрону грабительский вариант, делало ситуацию еще неприятней.
«Жаль, что Фронберг не пришел на пять минут позже», — Боцман выпустил морской камешек, который тут же потерялся в складках кармана.
На Ольгу Боцман старался не смотреть и очень обрадовался, когда спустя час ее смена закончилась. Столик обслуживал смуглявый официант.
Остаток ночи Боцман провел без сна. Он курил прямо в номере и слушал, как рокочут волны. Морю было плевать на Мишины проблемы, оно просто было. Боцман думал о том, что в таком бездумном существовании больше правды и красоты, чем в его, Мишиной, жизни.
Рядом с этими мыслями, словно луна в облаках, плыл образ светловолосой Ольги.
«Поздно, хотя бы лет пять назад», — вдруг произнес Боцман.
Если бы кто-нибудь спросил, для чего поздно, вряд ли бы Миша смог ответить. Он лишь чувствовал, что упускает нечто важное.
Утром зазвонил телефон; приложив трубку к уху, Боцман услышал голос шефа:
— Говорят, у тебя все на мази с Андроном. Договор у нас в кармане.
— Кто говорит? — Боцман сел на кровати.
— Да, Фронберг же… Он процент со сделки имеет. Не зря я тебя, Боцман, отправил к ним. Есть в тебе нечто такое, что заставляет людей верить твоим словам. Ладно, я отвлекся. Если этот жиртрест будет звать тебя порыбачить на своей яхте, съезди. Он любит похвалиться. Командировочные я оплачу.
— Иди в жопу, — сказал Боцман.
— Что? — удивленно прозвучало в трубке.
— Договор прихвати, — повторил Миша и нажал «отбой».
Через час Боцман, умытый и выбритый, вошел в кафе. Пластиковые столы, еще влажные после утренней уборки, отражали солнце. Занавески были подняты, и от этого зал казался особенно просторным. Вчерашний фантастически-черный пейзаж превратился в земной.
Андрон, сидя под парчовым балдахином, пил кофе. Он обильно потел, хотя воздух еще не успел нагреться и здесь, вблизи моря, был особенно свежим.
Ольга звенела стаканами за барной стойкой. Светло-русая коса, подчиняясь движениям хозяйки, подрагивала на плече. Увидев девушку, Боцман ощутил в районе солнечного сплетения странное движение, почти радостное, если бы не мысль о том, что он куда-то опоздал.
Андрон вытащил из держателя две салфетки и промокнул шею.
— Оля! Отнеси завтрак Иванычу! Если это омлет, то я — Роберт де Ниро, — крикнул он. — Шевелись давай. Скоро посетители пойдут.
Девушка обогнула стойку и подхватила порционную сковороду, на которой дымилось посыпанное свежей зеленью блюдо. Мимо Боцмана, она шла, не поднимая головы. Ее поникший взгляд послужил толчком для последующего Мишиного поступка. Забрав у Ольги посудину, Боцман произнес:
Забрав у Ольги посудину, он произнес:
— Уходи отсюда прямо сейчас, никогда не возвращайся. Даже если в вашей Прасковее больше негде работать.
Девушка залилась болезненным румянцем. Повесив фартук на стойку, она спешно скрылась в дверях, откуда всегда выносила подносы с заказами.
— Ты что делаешь, обезьяна? — сказал Боцман. — Ты же на человека давно не похож!
— Что такое? — взвизгнул Андрон.
— Твой завтрак, Роберто, — Миша поставил омлет на стол.
Выйдя из кафе, Боцман отправился на поиски Ольги. Покинуть Прасковею мешало странное чувство, связанное с девушкой. За миг до того, как Миша увидел Ольгу, он понял, чтобы избавиться от этого чувства, он должен спросить ее: «Поедешь?». Вопрос пришел внезапно и был чем-то вроде глотка свежего воздуха.
Ольга тихо плакала на заднем дворе, сидя на пустом деревянном ящике. Парнишка, который возил на старом фургоне продукты, неловко обнимал ее за плечи.
Боцман остановился, не зная, как поступить. Ольга убрала с лица прядь волос и взглянула на приятеля. Бледные, как северные озера, глаза светились такой нежностью, что сразу стало ясно: никуда она не поедет и все у нее будет хорошо.
Стараясь не привлекать внимание, Миша вернулся за угол и оттуда, громко насвистывая, направился к морю. Он хотел искупаться перед тем, как сядет в машину и рванет домой.
Стоя на берегу, он забросил в воду отполированный кусочек стекла. Может быть, сегодня волны вынесут его обратно на берег и кто-нибудь поднимет его.
«Наворотил дел, ловелас», — Боцману стало смешно; в кои-то веки почувствовал что-то настоящее, и на тебе — не нужен.
По пляжу, загребая сланцами гальку, ковылял Андрон. Он сел подальше от волнореза, чтобы остаться сухим. В нагрудном кармане тенниски белели бумажные салфетки. Андрон протянул пару штук Боцману и сказал:
— Лучше купаться в открытом море. Хочешь, поплыли на яхте?
Боцман уклонился от морской пены, взлетающей фонтаном, и покачал головой. Андрон немного помолчал и спросил, отдуваясь, его мучила одышка:
— Я, правда, похож на обезьяну?
Чайка, парящая над волнами, с криком упала вниз. Миша проводил ее взглядом и, обернувшись, заглянул в слезящиеся от солнца глаза Андрона. На душе у Боцмана было спокойно и светло.

 

 

 
Стихи
Businka MR
***

Мы уйдём на рассвете к распутью безлюдных дорог,
Оставляя ключи в тишине полусонной прихожей.
Я в дверях задержусь, ты на миг остановишься тоже,
Мы как небо с землей — далеки, но зеркально похожи.
Ты такой же, как я… Не один, но в душе одинок.
 
Неприветливый город укутан в молочный туман,
По асфальту бегут беспокойных ручьёв переливы.
Предначертан маршрут, но отсутствуют ориентиры,
Нас, незрячих, судьба к горизонту ведет инстинктивно,
Констатируя горько — экзамен на прочность не сдан.
 
Мы уйдем на рассвете, разрушив запретов гранит.
Даже в самоиронии глупой достигнув предела,
Выживает частичка надежды заполнить пробелы
Неполученной нежности. Губы дрожат онемело,
Повторяя как мантру — что умерло, то не болит.
 
Ты готов мне навстречу идти, не пугаясь преград,
Я готова тобой быть невстреченной целую вечность.
В унисон раздаются удары сердец омертвевших,
Их в пути окружает теплом в возрождение вера.
Мы уйдём на рассвете…
Чтоб вместе вернуться назад…
 
Туда
 
Не торопись… Дорога в «никуда» —
Не самая прямая из возможных.
Высоковольтно воют провода
Тревогой, резонируя под кожей.
Танцуют тени верстовых столбов,
Дробя нещадно линию разметки,
И плечи перекошенных крестов
Встречают скорбью визитеров редких.
Мерцают мрачно звёздные стада,
Вылизывая блеском серебристым
Асфальта гладь, а я хочу туда,
Где небесами горизонт расхристан.
Где сумерки седые ярче дней,
Прожитых в обездвиженном смятенье.
Туда, где забываются быстрей
Безмолвием воздвигнутые стены.
 
На выдохе, на вдохе, налегке,
Без тормозов, ремней и обязательств.
Вперёд, по предначертанной дуге
Пустынных трасс. Чтоб быть, а не казаться
Свободною от гула голосов,
От слов заиндевело-безразличных,
От прокаженных злобой языков
И затяжного непогоды клинча.
Поехали, но только не забудь,
Что если в паре станем одиноки,
Мы в наказанье превратим свой путь,
Но не свернём с блуждающей дороги.
 
Не скоростью едины, но в отрыв
Ушли одновременно. Нам навстречу
Неслась колонна тех, кто супротив —
Бежал из рая в мир противоречий…

Михаил Ездаков
Оставайся
 
Долгие ночи линяют чешуйчатой шкурой
Осени. Блики восхода шуршат облаками.
Город щетинится. Странно, уныло и хмуро.
В бледные улицы ливень бросается камнем.
Окна открыты. Блуждающий ветер не дремлет,
Ловко ныряя в углы полусонной квартиры.
Чёрные тени домов зарываются в землю,
Гром огрызается басом свирепой мортиры.
Свет не погашен, разгневанно прыгает чайник,
В тёмной прихожей висит дискомфорт от прощаний.
Хочется выбросить к чёрту секреты и тайны —
Жить без претензий к судьбе, не скуля о пощаде.
Август усыпан пустыми страницами жизни —
Просто и сложно впервые вернуться к началу
Смятой главы… Посмотри на лиловые брызги
Нашей заветной грозы — признавайся: скучала?
Знаешь, банально смотреть на роскошную алость
Вдрызг надоевших душе поэтичных рассветов.
Дождь… оставайся! — Сегодня нам чудом досталось
Редкое счастье: обняться с заплаканным летом.
 
Анна Пан
***
 
Макну свою кисточку в каплю росы
И прямо поверх всех проблем и напастей
Легко нарисую большие часы,
Что нам отмеряют мгновения счастья.
 
Потом я немного на кисть наберу
Тех струй водопада, что шепчут басами,
Добавлю седого дождя на ветру —
И вот, нарисую тебя под часами.
 
А после я кисть не спеша обмакну
В зелено-соленую воду морскую
И, фоном слегка набросав тишину,
Я рядом с тобою себя нарисую.
 
***
 
Не повернуть назад, ну хоть ты плачь!
Жизнь катится приливною волною.
И монстр-время, вечный враг — и врач
Смыкает челюсти всё ближе за спиною.
 
Приехать можно в тихий городок,
Где дни когда-то шли, а не летели,
Но вот обратно в юность нет дорог.
И в старом парке — новые качели.
 
А монстр чавкает, и рушатся мосты,
Дороги рвутся серпантином старым —
Дороги в мир, где были я и ты,
Весна, фонтаны, море и гитары…
 
Но попадались всякие пути.
И где-то было горько, страшно, больно…
И счастье, что обратно не пройти.
Я отдаю их монстру — добровольно.
 
А он безостановочно жуёт —
И грусть мою, и радость — без разбору.
Вздохну, расправлю плечи — и вперёд.
Меня получит он ещё не скоро.
 
***
 
Твоя любовь — огонь, слепая страсть,
Лесной пожар, бушующий на воле.
Чтоб ненароком в пекло не попасть,
Я убегаю прочь, как всё живое.
 
Смири пожар. Пускай горит в ночи
Лишь нежный свет. Прошу, не надо ада.
К теплу любви слетятся светлячки.
И я поверю. И останусь рядом

 

 
Представляем. Ула Сенкович. Интервью с Натальей Гурковой

 
 
Наталья Гуркова — российский художник­-иллюстратор, сотрудничает с издательствами "Азбука", Издательский дом "Ленинград" и "Астрель СПб". Последние несколько лет Наталья принимает активное участие в Интерпрессконе. 

 

— Как давно Вы рисуете?
— По профессии я — дизайнер. Цифровой иллюстрацией занимаюсь уже, примерно, 12 лет. Первые обложки я делала для издательства «Азбука». Но это было наше совместное творчество с моим супругом Владимиром Гурковым. Стиль определить я не возьмусь, но всегда хотелось сделать что-то красивое.
 
— В какой технике Вы работаете? Какую роль играет компьютер в творческом процессе?
— Компьютерная графика снимает многие технические ограничения и позволяет работать быстрее. По началу, у меня были попытки рисовать акрилом, но это оказалось нетехнологично. Ведь всё равно рисунок приходилось сканировать и обрабатывать, да и преимущества Photoshop теперь уже никто не оспаривает. Особенно интересно использовать возможности компьютера в фантастических иллюстрациях. Рисую я на цифровом планшете — диджитайзере.
 
— Расскажитье, как возникает идея иллюстрации? Делите ли Вы работу на этапы? Если да, то на какие.
— Идею обложки сначала обсуждаем с редактором. Иногда привлекаем автора, но, честно говоря, текст говорит за автора больше, т.к. писатель не всегда понимает специфику создания обложки. Часто дизайн книги диктует композицию картинки. Я, иногда, выступаю как дизайнер обложки, и тогда работать ещё интереснее.
Когда начинаешь работать над обложкой, нужно, конечно, определиться, кто на ней должен быть изображен, найти в тексте описание героев и яркое событие, помогающее будущему читателю понять, о чем книга. Затем я набираю изобразительный материал. Обычно это какие-то пейзажи строения, костюмы эпохи, о которой идёт речь в книге. Ищу типажи, позы, лица. Это помогает быть точнее и достовернее. Когда всё набрано я начинаю играть изображениями, двигать их, соединять. Это кухня, она у каждого она своя. Когда композиция сложилась, наступает момент прорисовки. Он самый интересный.
 
— Что дает Вам именно такой вид творчества? Почему решили стать художником? Хотели бы Вы попробовать себя в другой области? Если да, то, где именно?
— Рисовала я с детства. Поначалу хотела стать архитектором, но планы изменились и, как это иногда бывает в молодости, за компанию поступила в Муху. То, что придётся заниматься иллюстрацией, даже не предполагала. Жизнь заставила (ха!). Просто профессиональная дизайнерская деятельность, если не считать полиграфию, в нашей действительности, к сожалению, не очень востребована. А в иллюстрации после недельных курсов делать нечего. Так и образовалась эта ниша для профессионалов. Конечно, я не ограничиваю себя рамками только коммерческой книжной иллюстрации. Занимаюсь и полиграфией, и книжным дизайном, и web-дизайном, оформляю выставки, да просто рисую пастелью. По-моему, эта техника более всего похожа на рисование на диджитайзере.
Чем хотелось бы заняться ещё? Хотелось бы сделать проект современного научно-популярного музея. У меня много идей по этому поводу. Возможно, уже скоро им удастся воплотиться в жизнь.
 
— Как Вы считаете, заменит ли в будущем цифровая иллюстрация классическую книжную графику?
— Цифровая иллюстрация — это коммерческая и технологическая необходимость в современной издательской деятельности. Но никто не отменял традиционных техник. Всё зависит от мастерства и художественного вкуса самого художника. Кто-то до сих пор косо глядит на цифровую иллюстрацию. Но попробуй-ка создать такие изображения с помощью гуаши! Это вряд ли получится. Возможности цифровых технологий гораздо шире. Хотя и сегодня много прекрасных иллюстраторов работает в классической манере с опорой на советскую графическую школу. Появляются и замечательные рисовальщики, развивающие молодёжные графические стили. Надеюсь, всем работы хватит!
 
— Несколько слов о себе.
— Родилась в Крыму, в городе Феодосия. Окончила детскую художественную школу имени Айвазовского, а затем питерскую Муху. В тяжёлые 90-е годы получила хорошую рисовальную школу на поприще прикладного искусства, о чём нисколько не жалею. С наступлением компьютерной эры решила самостоятельно освоить компьютер. Работала в области проектирования шрифтов. Затем появилась возможность сотрудничества с издательством «Азбука», и я постаралась её не упустить. Начинала с простого. Делала шрифтовые композиции, затем цветные форзацы, и лишь затем попробовала свои силы в изготовлении обложек для детской редакции. Эта деятельность и позволила мне выработать приёмы и профессионально заняться иллюстрацией. Самое чудесное в этой профессии то, что я могу заниматься ей где угодно, я не привязана к рабочему месту и могу сама распоряжаться своим временем. Это преимущество, но и недостаток.
 
— Любимые писатели или произведения?
— Не стану говорить о современниках, скажу лишь, что я предпочитаю трудные тексты. Из классических русских писателей люблю Достоевского за его высокий и, как мне кажется, пронзительный стиль, напоминающий пузырьки шампанского. Это непередаваемое ощущение. Очень люблю Платонова. Его тексты прямиком апеллируют к чувствам и дарят ощущение творческой сопричастности. Эти авторы хорошо о нас, читателях, думают, доверяют нам самое сокровенное.
 
— Над каким проектом работаете в данный момент?
— В последнее время я сотрудничаю с несколькими издательствами. Сейчас в работе книга из серии «Пикник на обочине» издательства АСТРЕЛЬ СПб.

 
 
Стихи. Зауэр Ирина
Голос

Миг, только миг, и мне кажется — что-то случится
С миром, распахнутым настежь.
Снег ли пойдет? Отзовется ли спящая птица
Голосом — в чаще?
Каждый проходит свой путь, как там на сердце ляжет,
Все повороты в сюжете.
Правда ли, ложь? Иногда даже сердце не скажет,
Истины скрытны, как дети.
 
Что-то случится. Рассвет, как начало дороги,
Стелет на землю границы.
Буду надеяться — станут надеждой для многих
Голос души, голос птицы.
Малое или большое — спроси, не ответят
Словом, дыханьем, движеньем.
Разве что голосом птицы, дремавшей на ветках
Перед рассветным сближеньем
С миром…
 
О кораблях и началах
П.М.
 
Хватает нам и суши, и воды.
Лишь только слов порою не хватает.
Каким начало было, помнишь ты?
Красивым… если только так бывает.
 
Мы к горизонту свой корабль вели,
И верили, что знаем путь и цели,
Что тонут люди — но не корабли —
Которым «повезло» попасть на мели.
 
Самообман — начало многих бед…
Но ладно, я мораль читать не стану.
Боюсь, я «да» сказала вместо «нет»,
Дав разрешенье общему обману.
 
Корабль наш так легко пошел ко дну —
Бумажным оказался… Жаль? Не очень.
Начни молчать, а может — я начну.
На горизонте взгляд сосредоточен,
 
Там новенький корабль, без дыр и драк,
Синее небо и вода мокрее…
…Но ты поймешь, конечно, все не так.
Вернись к началу, там ты был добрее.
Зауэр
 
Начало
 
С моим началом снова все не так:
Я знаю, как начать, но вдруг — не надо?
Прямоугольник чистого листа —
Портал до Рая и экспресс до Ада.
 
Что написать, хвалу или хулу,
Каким героям дать живущих лица?
Я начинаю подбирать на слух
Слова, и не могу не ошибиться.
 
Но, может, повезет хотя бы раз,
Хоть правила игры весьма суровы:
Родится мир из ломких полуфраз
И жить начнет какой-то жизнью новой,
 
Волнующей, как белый яблонь цвет,
Вопрос, который жизнь не задавала…
И я не знаю, что сказать в ответ
За два шага до нового начала.

Проза. Фантастика. Руденко Евгений. Глупец
 
Как же здесь много людей — океан серебристых скафандров. Большие и маленькие, с военными нашивками и без них; старики и дети, женщины и мужчины — все хотят попасть на борт «Реновации». Космопорт гудит миллионоватным трансформатором. Верхние площадки смотровых вышек вдоль взлётной полосы забиты до отказа людьми в форме. Они без скафандров. Они никуда не летят. Впрочем, как и я. Стою и смотрю на толпу будущих марсиан, только снизу, с центрального входа, возле длинных стоек с автоматизированной администрацией — открытый павильон вдали от основного крытого здания космопорта, возвышающегося Эльбрусом над нами, — сейчас не до формальностей. В воздухе тягучей слюной виснет страх неизвестности. Я тоже боюсь, но не за себя… За Алину… И ещё немного за Лиду.
Лида рядом со мной крепко сжимает ладошку Алины. Их каштановые волосы треплет ветер. В пепельном небе сверкают молнии. Будет ливень. Мы молчим и видим, как военные сверяют личности будущих космонавтов со списками, как те неуверенно заходят в брюхо корабля, похожего на акулу без хвоста, как сверкают проблесковые маячки на полосе… Марс! Не так уж и плохо. Некоторые улетели к чёрту на кулички с названием, которое не то что запомнить сложно — не выговоришь.
— Зря ты, — говорит Лида, и её голос с чувственной хрипотцой натягивает струной мне нервы, — Сергей бы сделал.
«Сергей бы сделал!»
— Пап, а ты бывал на Марсе? — спрашивает Алина.
Поворачиваюсь к ней и опускаюсь на корточки. Теперь я могу купаться в её бездонных синих глазах, ловить дыхание детства, чувствовать исходящую от неё васильковую нежность. Как же я люблю её! У меня в горле застревают слова.
— Нет, — выдавливаю через силу и провожу рукой по её волосам. — Не бывал.
— Нам пора, — Лида делает шаг вперёд, затем другой. Её движения становятся порывистыми и более решительными.
— Прощайте… — сиплю я им вслед.
Алина оборачивается, машет рукой, и океан скафандров поглощает их.
Подымаюсь. На языке соль. Мне нечего больше сказать. Бреду на выход, не разбирая дороги. Меня толкают опаздывающие на «Реновацию» пассажиры, и я цепляюсь за чью-то ногу, въезжая локтем под дых офицерскому кителю. Военный беззвучно скрючивается, хватаясь руками за грудь. Когда он разгибается, я вижу, что это немолодая женщина с ярко-рыжими волосами и родинкой на верхней губе. Она смотрит на меня внимательно, настороженно, словно я специально.
— Извините, — говорю, — виноват.
— Бывает. — Женщина пытается улыбнуться. — Вы не в ту сторону идёте.
— Правда?
— Да, «Реновация» позади вас.
— Я не лечу.
Секунд пять мы молчим, а затем она, не говоря ни слова, уходит. Мимо снуют автономные погрузчики. Их мозги работают как часы с таймингом до миллисекунды: доставить, обслужить, обеспечить. Я отвлекаюсь на них, забывая об инциденте, и пытаюсь стереть горечь расставания мыслями о работе. Об их работе, о своей — ищу параллели. Не нахожу. Они роботы, а я человек. Я оператор умного дома, а они бездумные исполнители межгалактического космопорта Земли. Я управляю такими, как они. У нас ничего общего, как у меня и Сергея: он управляет такими, как я. Вернее, управлял. Теперь будет управлять моей бывшей женой и дочкой на Марсе…
Расстраиваюсь ещё сильнее. Напиться? Вопрос приклеивается ледяной коркой, обжигает, дёргает. Наверное, нужно!
В ближайшем магазине покупаю килограмм нарезного виски. Один оттиск большого пальца и моих сбережений становится меньше ровно на тридцать процентов. Запрещённый продукт. Но в связи с Ситуацией — можно.
Ситуация, чтоб их! Слово-то какое придумали…
 
***
 
В моей каморке тепло и сухо. Мухой жужжат датчики накопления электроэнергии. Дом высасывает последние блуждающие по сетям электрические токи. Возможно, он их сам сначала делает блуждающими, а потом консервирует в своих резервуарах. Не знаю. Плохо соображаю. Сто грамм виски размягчили мне мозги. За домом я перестал следить уже месяца два назад. Жильцы не жалуются, значит, порядок. Да и нет их, скорее всего — улетели. Сейчас все улетают кто куда.
Я сажусь на диван возле камина и начинаю следить за вспышками искусственного огня. Красные языки лижут зелёную стену. После того, как Лида ушла к Сергею и забрала Алину, в моей каморке расцвело буйство красок. Стулья покрылись жёлтой плёнкой наночастиц, двери стали меньше и мрачнее, столы вздыбились углами каменных башен. Когда ко мне в гости приходила Алина, мы с ней играли в принцессу и чудовище, мафию и сыщика, казино и шулера — умный дом делал нам соответствующие декорации. Я играл с дочкой всё время напролёт… Теперь она… они улетели.
«Наше время кончилось».
Жужжание мухи становится прерывистым, а потом и вовсе смолкает. Я поднимаюсь и иду к датчикам. Сто процентов. Что делать дальше — не знаю. Как жить? И сколько ещё?
— Кгм… Нум, — неуверенно зову я. — Нум, ты слышишь?
— Да, Леонид Витальевич, я вас слышу, — отвечает дом.
— А я… один?
— Да, вы одни. Ваша квартира стерилизована и защищена. Вы в полной безопасности.
— Я хотел спросить, есть ли ещё кто-нибудь из жильцов?
— Да, есть.
Мне кажется, что я ослышался. Неужели ещё кто-то остался? Не может быть! Дом небольшой, всего на триста девяносто девять жильцов — один из первых небоскрёбов двадцать второго века. Какова вероятность, что кто-то останется, когда «Реновация» единственный шанс на спасение? У меня перехватывает дыхание. В животе булькает и обрывается. Видимо, желейное виски окончательно растворилось. Вздрогнув, как от резкого хлопка, подскакиваю на месте и верчусь, цепляя руками накопители данных.
«Где, где он?»
Мне хочется немедленно поговорить, пообщаться, рассказать, послушать. Общество! Мне срочно нужно общество! Я тороплюсь к панели с одеждой. Нацепив браслеты с гардеробом, выбираю серый костюм в полоску и синюю рубашку с чёрным галстуком, на котором вьются цепочкой белые павлины. Мой рабочий комбинезон оператора растворяется, на смену же приходит респектабельность за пять процентов в час.
— Какая квартира? — спрашиваю я, быстро вытряхивая с холодильника скудные запасы провизии в бумажный пакет.
— Ближайшая функционирующая квартира триста седьмая, — голос Нума звучит отстранённо, словно он читает новостные сводки о дальних уголках космоса, а не говорит о том, что в шлюпке Робинзона под брезентом прячется Пятница.
— Отлично! — кричу я, вываливаясь из квартиры. Пакет норовит выскользнуть из вспотевших ладоней. — Пневмоленту в триста седьмую!
В дальнем конце коридора, возле стрельчатых окон с видом на океан, из потолка вырастает хобот прозрачной трубы из графена. Пока я бегу к нему, на ходу ловя выпрыгивающие из пакета яблоки, вид за окном меняется. Теперь там широкая тропа в поле пшеницы. На какой-то миг мерещится, что кто-то бежит мне навстречу, но это всего лишь моё отражение.
— Поехали, — я встаю под трубу и крепко обнимаю гостинец.
Декомпрессионное шипение на мгновение закладывает уши, а потом со скоростью пушечного ядра меня увлекает, крутит поток, толкая вперёд, будто лекарство из капельницы под взвешенным нажимом врача.
Врачи! Если бы Алине не нужен был медицинский уход…
Я резко зависаю на доли секунды в невесомости, а потом обратная тяга закрывающейся пневмоленты ставит меня точно перед дверью из матового пластика с цифрами триста семь в правом верхнем углу под камерой видеонаблюдения — паук с глазом на спине. Я повожу плечами, убираю мешающую прядь волос, нажимаю. Дверь бесшумно отъезжает в сторону.
«Уже не один, уже легче…»
Квартира аскетична и напоминает гараж при больнице. Белые стены, запах лекарств и механические детали с бирками. Хозяина не видно. Я хожу в растерянности, натыкаясь на стол, стулья и диван. Они странной формы, похожи на лодочки. Каноэ — я бы так сказал. Каноэ для детей. Я вглядываюсь в одну лодочку внимательнее. На её дне, ближе к изголовью, лежит человек. Сначала принимаю его за часть разобранного домашнего робота, так много в нём всего механического, но он поворачивается ко мне другим боком, и я узнаю человеческие черты, эмоции: удивление, раздражение, гнев.
— Кто ты? — лицо недовольно кривится, брови хмурятся, а губы сжимаются в тонкую полоску. Редкие длинные волосы цвета поспевшего льна не могут совсем прикрыть металлическую пластину в височной доле и также слабо закрывают цилиндр глазного имплантата.
Цепенею и теряюсь. Все слова, что хотел сказать, забываю. Да и что я хотел сказать-то?
— Где Света? — вопрос незнакомца звучит резче. — Где она? — Он пытается приподняться, но ему не хватает сил.
— Я Леонид, оператор дома.
— Что ты здесь делаешь?
Врать людям, у которых не хватает ноги и одна рука наполовину разобрана — грех, но так как мы все скоро умрем, я лукавлю:
— Плановый осмотр.
— Да?.. — в глазах человека читается недоверие. — Значит, не взяли?!
Я ставлю пакет на стол и присаживаюсь возле него.
— Не захотел.
— Ты идиот?
— Да, — соглашаюсь я после недолгих раздумий. — По всей видимости, идиот.
— Я так и подумал, — улыбается человек. — Коля. Рад знакомству. Что у тебя там? — Он кивает на мои гостинцы.
— Яблоки, сыр с плесенью и виски.
— Плесени больше, чем сыра? — спрашивает Коля и подмигивает.
— Да, он немного испорченный, — отвечаю я, краснея. — Но…
— Не волнуйся, двигай ближе столик и нарезай.
Я быстро осматриваюсь и нахожу столик, двигаю его, раскладываю угощения, режу.
— А я рад, что так всё сложилось, — говорит Коля, выбираясь из своего саркофага. — Если бы не Ситуация, так и не поговорил бы ни с кем перед смертью. Сидел бы здесь сам, пока не бабахнуло.
— Всё должно пройти бесшумно, — возражаю я. — По галографу транслировали передачу о микроволнах из частиц меньше кварков, которые сжигают планету, как костёр сухую ветку. Но они человеческому глазу незаметны. Всё из-за учёных и коллайдера в Тихом океане, — добавляю веско.
Коля здоровой рукой цепляет ломоть сыра и отправляет его в рот, затем две пластинки алкогольного желе.
— Враки это, слушай свой галограф больше. Японцы бахнули по Штатам тектонической бомбой и достали до ядра, вот что было!
— Откуда такие сведения? — удивляюсь я Колиной осведомлённости. — Впервые о таком слышу.
— Людей надо знать важных.
— Кроме Серёги, не знаю никого.
— Это потому что ты не спортсмен, — говорит Коля. — А я раньше был спортсменом. Настоящим! У меня было всё: медали, женщины, связи. Ты знаешь, какие я рекорды ставил? Не знаешь?.. Никто сейчас не знает! Слишком быстро живём. Слишком…
— А как…
— Хочешь знать, что случилось? — перебивает Коля и берёт ещё две пластинки. — Состарился я. Сам понимаешь конкуренты, химия, имплантаты. Зависимость ап-грей-да. — Последние слова он произносит скомкано, дёргая подбородком в сторону, словно отгоняя назойливого комара. — Перегорел, влез в кредиты.
— Какая зависимость? — не подумав, переспрашиваю я.
— Ап-грей-дов. — Видно, бывшему спортсмену с трудом даётся это слово, но он специально растягивает его по слогам — преодолевает. — Это когда ты совершенствуешь себя и не можешь остановиться. Например, не бросая ядра, увеличиваешь толчковую силу руки или, не играя в футбол, ап-грей-дишь ноги. А там гарантийный срок кончается, дорогие детали, обслуживание в копеечку, кредиты, долги… Одиночество.
Коля замолкает, и я вижу, как по его небритой запавшей щеке катится слеза. Кляну себя идиотом и не знаю, как справиться с неловкостью. Что сказать? Что сделать?
— А от меня жена ушла, — говорю я. — Лидой зовут. Умница и красавица. И дочку забрала… Алинку. Люблю больше всего на свете. Больше жизни люблю.
Сказал, и стало легче, словно дверцу кто открыл на дне души, и оттуда выскользнуло спрятанное от чужих, посторонних глаз нечто. Нечто давящее меня последнее время сильнее Ситуации, сильнее безденежья. Нечто съедающее и гнетущее душу.
Я с благодарностью смотрю на Колю:
— Извини, что…
— Тряпка!
— Что?
— Бороться надо! До кровавых мозолей, до порванных связок, до сломанных пальцев, до разбитой головы, до смерти. А ты тряпка, Лёня!
— Я не тряпка, я боролся! И сейчас борюсь. Думаешь, почему я здесь? Потому что полёт на «Реновации» стоит денег, которых у меня нет. Кто их заплатит? Не знаешь? А я тебе скажу! Сергей их заплатит! А кто их отрабатывать будет? Лида, да?! А потом Алинка! Нет, уж лучше я здесь с тобой и с сырной плесенью, чем там, но…
— Лёнь, ты это…
— Что, Коля, что???
— Не сердись… Я тоже остался, потому что в долгах. У ребят занять не смог, совесть не позволила, а у государства, что можно было одолжить — я уже одолжил. Прости.
Я киваю, и мы начинаем молча запихиваться вискарём.
«Как там Алинка? Сможет ли она адаптироваться к марсианским условиям? У неё астма в стадии ремиссии — это серьёзно. Сергей хорошо заботится о ней… и о Лиде. Денег не жалеет, но… но… Почему я не смог?»
Мысли скачут, словно табун диких лошадей, и мне кажется, что я сам — жеребёнок, который отбился от взрослых и теперь не знает, как быть дальше. Ароматы свободы из полевой травы и жёлто-красных скал душат многогранностью направлений, и чувствую себя потерянным, никому не нужным. Становится больно и горько. И вина, вина в этом не чья-либо, а исключительно моя. Не успел, отстал, потерялся, не смог приспособиться.
Хватит! Жалеть себя хватит, говорю себе — это не ты, это алкоголь. Ты всё сделал правильно: без тебя им будет лучше!
— А кто такая Света? — спрашиваю я.
Коля вздрагивает и смотрит отрешённым взглядом, будто забыл обо мне и теперь силится вспомнить, кто перед ним. Но быстро стряхивает оцепенение и чмокает губами. Звук, подобный хлопку открываемого шампанского. Неужели у него и в горле имплантаты?
— Светлана Павловна — человек с большой буквы. Она учёный. Живёт в триста пятьдесят первой, но сейчас, наверное, на крыше поливает гортензии. Она всегда их поливает в это время. Очень умная женщина!
— А давай её навестим, — неожиданно предлагаю я.
— Давай, — легко соглашается Коля. — Только ты должен помочь мне. Сам я не дойду.
— Без проблем, только яблоки соберу. Женщины любят яблоки. — Засовываю фрукты в пакет и помогаю Коле подняться. Он опирается на меня, обхватывая рукой шею. Идти неудобно, но я стараюсь. Неизвестно, когда Ситуация доберётся до нас. Наш регион последний. Возможно, мы и до крыши не дойдём, как всё закончится.
— Нум, пневмоленту на крышу!
До конца коридора делаем пару остановок, приваливаясь к дверям пустых квартир. Помню, в середине двадцать второго века был принят закон о дверях без замков и психоэмоциональных ловушках индивидуального действия. Не прижилось. Ловушки отлавливали невротиков, которые могли нанести вред хозяину жилища, но от довольных жизнью воров они были бесполезны.
«Человеческая натура неизменна», — бурчу себе под нос и тащу Колю дальше. — «Врагу не сдастся наш гордый варяг!»
В пневмоленте тесно и меня пару раз прикладывает о стенки. Из брови начинает капать кровь. Машинально вытираю её бумажным пакетом. Наконец, мы на месте.
Сшибают ароматы цветочных сладковато-пряных запахов, словно джунгли захватили магазин восточных приправ. Мы в огромнейшей теплице, где климат выставлен на тропики. Влага оседает на волосы, лицо, руки. Жарко и душно.
— Куда идти? — спрашиваю.
— Туда. — Коля кивает на высокие зелёные стебли, укутанные фиолетовыми лепестками с жёлтыми прожилками. — Ты ж оператор, ты должен знать. — Прибавляет он с удивлением.
— Только датчики и связь со службой поддержки. Больше в мои обязанности ничего не входило. Да и времени некогда было ходить по дому.
— Почему?
— Ну, в день поступало около ста — ста пятидесяти звонков, и на все надо ответить, обработать.
— А Нум? Он же искусственный интеллект? Он что, не мог все вопросы сам решить?
— Нум отвечает за комфортабельную эксплуатацию дома, но не за роботов-уборщиков или галограф, к примеру. А таких вещичек у каждого жильца, знаешь, сколько? А кто отвечает за то, чтобы жилец был доволен?
— Может, жилец и отвечает. — Мягкий ироничный голос с бархатной интонацией заставляет меня остановиться. Коля радостно вскрикивает:
— Света! — и отрывается от меня, прыгая на одной ноге к теням возле стеблей неизвестного мне растения.
Я приглядываюсь внимательнее и вижу женщину в широкой шляпе из соломки с лопаткой в одной руке и с лейкой в другой. Она подходит ближе, свет ламп падает на неё кругами. Поверх платья, похожего на кимоно, заляпанный землёй и грязью фартук. На губах улыбка, а в глазах грусть, как у певчей птицы, которая знавала когда-то жизнь на воле.
— Леня, — представляюсь я, делая поправку на её седую прядь, выбившуюся из-под шляпки. — А вы Светлана Павловна?
— Да, это я. Можно Павловна, — говорит женщина и манит меня рукой. — Пойдёмте.
Я иду вслед за Колей. Он довольно уверенно прыгает возле Павловны и что-то ей шепчет. Только сейчас мне в голову приходит мысль, что Колины апгрейды, помогли сохранить ему некоторую возрастную усреднённость, когда уже немолод, но ещё и не стар. Удивляюсь самому себе, но продолжаю развивать мысль в этом направлении. Возможно, они ровесники, и Коля согласился пойти к Павловне, покинув уютную квартиру, только ради того, чтобы быть к ней ближе в этот смертный час. Ситуация могла нагрянуть в любую минуту, а тут… Симпатия? Чувства? Любовь? Не лишний ли я здесь?
— Присаживайтесь, — говорит Павловна, — сейчас будем пить чай.
Мы входим в беседку из веток и листьев. Если бы я не знал о возможностях ландшафтного дизайна, я бы подумал, что это природа свила удобные кресла и монументальный стол с гнездом на ножке, в котором сейчас поблёскивает самовар, а на его ручках болтаются деревянные кружки. Беру и рассматриваю их: сколько же всего удивительного!
— Светлана Павловна, позвольте полюбопытствовать, а почему вы здесь, а не на "Реновации"?
— Знаете, Лёня, я родилась и выросла на Земле. Эта планета моя Родина, а Родину, как вы понимаете, не бросают по первой же прихоти.
— Так вы же умрёте!
— И по второй тоже.
Я смущённо прячу глаза.
— Как вам мой сад? — разливая чай, спрашивает Павловна.
— Красивый, — отвечает за меня Коля. — Жаль, что его японцы этой бомбой тоже.
— Коля!
— А что, ведь правда…
— Какая правда… Не потому всё будет.
— А почему? — встреваю я, обжигаясь чаем. — Что на самом деле случилось?
— Жадность случилась человеческая. Глупость.
— Не понял.
— Вы сколько в Москве живёте?
— Всю жизнь, — отвечаю я. — Тридцать лет.
— Вы видели парки, цветники, сады?
— Нет.
— Вот так и во всём мире. Сорок семь миллиардов человек! Шутка ли? Яблоку негде упасть! Люди заперты в собственных квартирах, как в гробах. Рождаются там, живут и умирают. Потом дезинфекция и следующие жильцы. Вам ли не знать?
— Знаю… — Мой язык заплетается, хоть я и не пьян. Елизавета Павловна права, но как это вяжется с Ситуацией — понять не могу.
— Все потребляют и потребляют, потребляют и потребляют, а отдавать кто будет? Земля истощена, она устала!
— Так вы думаете это… это… — Мне не хватает сил осмыслить и озвучить. — Это…
— Это самоубийство планеты! — заканчивает за меня Коля.
— Не может быть! — вскрикиваю я. — Да вы с ума сошли! Это военные всему виной, это они что-то напортачили. Коля прав! Не зря же не все полетели на «Реновации».
— Если бы Коля был прав… — вздыхает Павловна.
Мы молчим. Я смотрю на купол теплицы и вижу, как крупные капли шлёпаются мутными кляксами на графеновые стёкла. Ярким серпом светит луна. Поздний вечер, если не ночь, может, часов одиннадцать, ещё час и мой представительный костюм исчезнет и вместо него вернётся рабочий комбинезон.
«Золушка, не иначе!» — усмехаюсь, и уже предлагаю во весь голос:
— А давайте подышим свежим воздухом.
Елизавета Павловна удивлённо смотрит на меня, потом на Колю, потом снова на меня — и заливается детским смехом. На мгновение мне кажется, что ей лет двадцать. Что у неё живые чёрные глаза с тоннами веселья в глубине — там, где секундой раньше были залежи грусти. Коля подхватывает, и мы смеёмся уже втроём.
— Свежим… в Москве! Ну ты даёшь! — Его лающий гогот пружинит и разносится эхом: — «Свежим… свежим… свежим…»
Внезапно одна из балок и часть покрытия исчезают прямо над нашими головами. Они растворяются, сантиметр за сантиметром. Я сижу с открытым ртом, смотрю на них, и чувствую на лице холодный дождь. Точно льдинками, он пронзает меня насквозь. Смех обрывается на высокой ноте. Павловна резко вскидывается, переворачивая стол. Её лицо бледнеет и покрывается гусиной кожей. Коля пытается всех успокоить. Подходит к Павловне, обнимает. Крепко и очень душевно, как я обнимал Лиду с Алиной, когда мы поняли, что наша семья расстанется навсегда.
Мне не страшно. Я знаю — Ситуация добралась до нас и всё происходит так, как говорили по галографу: медленное таяние знакомых предметов. Они ещё советовали не волноваться и соблюдать спокойствие. Я соблюдаю. Ощущаю лёгкий зуд, покалывание… И таю…
 
***
 
— Лёня, очнись! — На мне точно кто-то пляшет чечётку. Ломота во всем теле невероятная, но голова ясная и чистая, будто её хорошенько убрали и проветрили.
— Лёня!
Открываю глаза. Девушка — большие, расширенные от испуга, чёрные глаза, длинные волосы, колышущиеся в такт ударам сложенными замком пальцами, обнажённая грудь — с остервенением лупит меня в солнечное сплетение.
— Ну же!
— Хватит! — выдавливаю я. — Кто ты?
Девушка сначала визжит обрадованно, а потом с такой же, но несколько изменившейся интонацией спрыгивает с меня и скрывается в высокой траве.
— Не смотри! — кричит она оттуда.
Трава, очень мягкая и сочная, пахнет летом и спелыми апельсинами. Её вокруг много, она то нагибается, кланяясь книксеном, то распрямляется, словно пытается дотянуться до краешка пушистого неба. Тёплый ветерок ласкает её, на мгновение показывая мне, где спряталась незнакомка, и тут же закрывает, как бы предлагая поиграть в прятки.
— Кто ты? — повторяю вопрос, пытаясь встать. — Я не знаю тебя.
— Света, — говорит девушка. — Светлана Павловна я. Подожди, не вставай!
Замираю и морщу лоб.
— Врёшь. Павловна в возрасте, а ты молодая.
— Да не вру я. Ты на себя посмотри.
Я с удивлением смотрю на свои руки: кожа чистая, с мягкими бесцветными волосками — в голове щёлкает удивление вперемешку с испугом. Не может быть! В панике ощупываю себя с головы до ног. Всё верно — это я только лет в восемнадцать-двадцать. Господи, как же это?
Последний тезис повторяю вслух и замираю, жду, что мне сверху ответят, но отвечает Павловна… тьфу ты, Света!
— Земля обновилась. Ты не понял?! Посмотри вокруг, видишь где-нибудь жилые комплексы, автострады, вообще хоть что-нибудь искусственное, созданное руками человека, а?
— Нет, я ещё даже толком не осмотре…
— А Луну, Луну видишь? — перебивает Света.
Я внимательно шарю глазами по небосводу.
— Нет.
— И не увидишь! Мы даже не в Солнечной системе!
— Так сейчас же день…
— Поверь, я знаю.
Меня одолевают сомнения, и я пружиной выскакиваю из травы.
— Да врёшь ты всё!
— Нет, постой!
Но я уже не слушаю глупую девчонку. Как это не в Солнечной системе? А где тогда? Бегу изо всех сил вперёд, жадно всматриваясь в местность: бесконечное поле травы, а на возвышенности, что похожа на слоеный пирог, разливается синяя лента реки, упираясь одним краем в белую подушку облака.
— Где я??? — ору, как сумасшедший. — Где???
— Ты в раю! — отвечает вынырнувший из ниоткуда парень. — Ещё не врубился?
Я останавливаюсь и дышу часто-часто.
— Что???
Парень смеётся, хлопая себя руками по накачанному животу.
— Видел бы ты, Лёня, своё лицо. Ну какой это рай?
— Ты ещё кто? — в изначально чистой и ясной голове появляются негативные туманности.
— Я Коля, не узнал? А я тебя сразу, потому что, кроме нас, здесь и нет никого. Во всяком случае, так Света считает, а она учёный, ей виднее. Хотя, есть и у меня свои соображения на этот счёт.
— А как вы, Света, и ты, Коля…
— Хочешь спросить, как? Скажу честно — не знаю. Думаю, это объединённое правительство воплотило в план угрозу о золотом миллионе. Слышал о таком?
— Нет, — отвечаю я.
— Это когда на Земле должен остаться миллион жителей! — веско отвечает Коля и хлопает меня по плечу. — Пошли к Свете, по дороге расскажу.
— Пошли. — Ничего уже не понимая, разворачиваюсь в обратную сторону.
Мы идём медленно, раздвигая траву руками, вдалеке маячит копна чёрных Светиных волос.
— Хорошо, что нашли тебя, — говорит Коля. — Мы то сразу, вместе очнулись, как были в объятиях, так и… — Он краснеет и спотыкается на ровном месте, но быстро спохватывается. — Так вот, о золотом миллионе… Значит, я считаю, что сначала расселили всех людей под видом Апокалипсиса по разным уголкам Вселенной, а потом телепортировали Землю в укромное место, подальше от любопытных глаз.
— Телепортировали целую планету? — В голове закручивается вихрь обрывочных мыслей. — Да не может быть!
— Почему не может? Очень даже может! Помнишь, в начале двадцать второго века телепортировали кролика из одной клетки в другую?
— Помню, — соглашаюсь я. — Но тот эксперимент закрылся, когда они попытались телепортировать обезьяну. Гринпис закричал о нечеловеческих экспериментах над животными и программу свернули.
— Ты в этом уверен?
— В чём?
— В том, что её свернули?
— Эээ… Не знаю, — говорю менее уверено. — Но мне кажется, что права всё-таки Света. Земля себя обновила.
— Наверное, — внезапно соглашается Коля и кричит, уже обращаясь к Свете: — Я нашёл его! Теперь можно идти купаться! — Бежит вперёд, к ней, оставляя меня наедине с невесёлыми мыслями.
Ещё день назад, а может, и меньше, я думал, что моя жизнь закончилась, остановилась на полпути благодаря неизвестно откуда взявшейся Ситуации, а сейчас… Что делать сейчас? Кто я? Без работы, без профессии, без семьи — изгой, жеребец без табуна. Вот кто! Ну, молодой, ну, здоровый…
— Ты с нами? — спрашивает Света и протягивает мне набедренную повязку из трав, смущённо отводя глаза. Я беру её, надеваю и спрашиваю:
— Что теперь делать?
Света с Колей переглядываются, как тогда в Москве, в беседке, и одновременно начинают смеяться.
— Как что? Жить! Айда на речку!
Я смотрю в их радостные лица, и меня разбирает тоска: почему я не такой, почему не могу радоваться, как все, ищу постоянно какой-то смысл, получаю проблемы и вязну в них? Что со мной не так?
— Вы идите, — говорю. — Мне надо подумать немного.
— Ну ты и мыслитель.
Весёлый щебет растворяется между трав, — я же бреду в противоположную сторону.
Жить. Что такое жить? Вечный поиск счастья или обман для глупцов, которые не могут отличить правду ото лжи и радуются тому, что другие, кроме как глупость, никак иначе и не назовут?..
Хорошо ли сейчас Алине на Марсе? А Лиде? Были ли они вчера счастливее со мной, чем сегодня без меня? Не знаю, такое никаким датчиком не измерить.
Поле неожиданно расступается, и я выхожу на песочную просеку, отдалённо напоминающую сельскую дорогу. Ступни вязнут, и идти неудобно, но мне всё равно.
А почему бы не начать всё сначала? — колет меня в бок острой травой вопрос. Почему нет? Прошлое для историков — надо жить и смотреть вперёд, в будущее. Как Коля, например. Зачем теребить прошлое и стагнировать над ним, как над пузырьком сладкой отравы, вливая в себя время от времени по капле с надеждой вернуть то, что уже и вернуть нельзя? Надо жить дальше!
Я напрягаюсь и начинаю набирать скорость. Хочется ощутить силу мышц, прохладу ветра… Хочется жить! Я бегу, пока не выдыхаюсь: лёгкие ходят ходуном, ноги с непривычки дрожат, а пот заливает глаза. Утираюсь и кричу изо всех сил:
— Жить — хорошо?!
Между трав справа показывается одуванчик рыжих кудряшек. Ярко-синие глаза в обрамлении чёрных густых ресниц с интересом разглядывают меня. Тонкие брови ползут к кудряшкам, а маленькая круглая родинка прячется в складке обворожительной улыбки.
— Вы бы, молодой человек, прикрылись, — хохочет девушка. — Не июль месяц — простудитесь.
Я с удивлением смотрю на остатки травы, служившей мне набедренной повязкой. Кровь приливает к лицу. Проворно прикрывшись, машу рукой, отчего девушка заливается ещё звонче.
Внезапно до меня доходит: Ситуация произошла не потому, что планета устала от людей, и не потому, что хитрые люди решили избавиться от нехитрых, а потому, что планета меняется, как меняются люди, когда понимают, что дальше только тупик, и если ничего не изменить, то ничего и не будет.
«Не может быть!» — думаю я и иду знакомиться.

 
Проза. Фантастика. Михеенков Роман. Личная песенка

 
Рассказ занял 1­-е место на конкурсе рассказов "Окевн необычайного­2015"

 

— Молодой-красивый-неженатый-позолоти-ручку-всю-правду-скажу, — солнечный лучик скользнул по золотым зубам склонившейся ко мне цыганки и затерялся в сакральной скороговорке.
— Табор… иди ты в небо… — попытался я найти максимально вежливый отказ, но на высоте нескольких километров это прозвучало довольно двусмысленно.
— Выпьем за Гааааааагу, Гаагу дорогую. Свет ещё не видел красивую такую, — гадалка встряхнула плечами и присоединилась к цыганскому ансамблю, шумно кочевавшему по салону самолета.
Несколько спецрейсов «Лондон — Москва» возникло в расписании аэропорта Хитроу исключительно для русских эмигрантов, возвращавшихся на родину. Праздновать начали ещё в дьюти-фри, и в самолёте многие оказались не очень трезвыми. Службы аэропорта и экипаж не стали ограничивать наше ликование рамками приличий или элементарной безопасности. Англичане разделяли эту радость, кроме того, сами были счастливы избавиться от непоседливого сонмища русских беженцев. Табор в самолёт притащил некогда проворовавшийся чиновник, активно изображавший правозащитника и жертву кровавого режима. Он барином восседал в бизнес-классе, время от времени принимал от цыган хрустальный лафитник водки и подпевал мимо нот.
 
— Трёшник за коммент в фейсбуке чалился! — гордо выпрямился в кресле через проход от меня небритый диссидент и припал к горлышку бутылки.
— Странно, мне четыре за перепост впаяли. За комменты же больше давали? — удивился его сосед, постаревший мальчик из хорошей семьи, и протянул выпившему надкушенный сэндвич.
— Ты меня уважаешь? — поинтересовался диссидент, брезгливо покосившись на буржуйскую закуску.
— У тебя уже десять минут мой запрос в друзья висит, открой фейсбук — посмотри! — потянул руку к водке «хороший мальчик».
 
Оба были уверены, что возвращаются домой благодаря нажатиям пальчиками на соответствующие кнопочки компьютера. Именно они те Давиды, что написали в интернете под фотографией Голиафа обидные слова, положившие конец его могуществу.
 
Наблюдать за пассажирами самолёта было и забавно, и больно. Анекдоты, смех, воспоминания, тосты слились в общую радость. Фальшивую и наигранную. За любым её проявлением чувствовались слёзы и страх. Понять природу этого страха было несложно. Если говорить обо мне — я боялся неизвестности, новых правил игры, мне было страшно увидеть руины на месте моего дома. Больше всего пугало понимание, что ничего на родине измениться за такой короткий срок не могло, а я зачем-то пустился в этот экстремальный тур. Хотя, в сравнении с остальными, мне повезло: никто меня не ждал, никто из близких не мог погибнуть. Их просто не было. Другие пассажиры, на несколько лет лишённые любых контактов с оставшимися в России, могли вернуться и на похороны, и на могилы. Связи с родиной не было почти три года. Телефоны, интернет, почта — всё было напрочь обрублено. Второй железный занавес оказался гораздо плотнее первого. Ходили разговоры, что связь с миром в России восстановят со дня на день, но это обещание прозвучало ещё неделю назад.
 
— Вы не знаете, а «Оперетта» сохранилась, её не взорвали? — прозвенело на весь салон дрожащее сопрано златокудрой певицы, истосковавшейся по вниманию.
— О, вы там пели? — восхищённо захлебнулся сидевший рядом с ней молодой человек.
— Я заслуженная артистка… — растаяла в улыбке дива.
 
Что же мы себя мучаем?
Мы ведь жизнью научены…
 
«Личная песенка» Вертинского заставила меня обернуться. В конце салона вокруг парня с расстроенной гитарой сбилась стайка поклонниц. Подглядывая в текст на экран планшета, он проникновенно картавил самые мрачные песни выдающегося менестреля эмиграции.
 
Мы с тобою гибнем разно.
Несогласно, несозвучно,
Безысходно, безобразно,
Беспощадно, зло и скучно.
 
Каждый по-своему пытался сдержать слёзы и отогнать страх. Пили за окончание войны, за свержение кровавой хунты, за падение второго железного занавеса, за открывшуюся возможность жить на родине и делать для неё всё лучшее, на что только способны.
— Я разработал систему эффективных солнечных батарей, самонастраивающихся под все типы российского климата, хочу внедрить в производство. Англичанам не продал, ждал, когда на родине наступят перемены, — показался между креслами передо мной молодящийся Эйнштейн.
— Я везу проект двигателя, работающего на вредных веществах, содержащихся в атмосфере. Он перерабатывает их в кислород, — материализовался над спинкой моего сиденья мужчина с кудрявыми пшеничными баками.
 
В их глазах светились замысловатые формулы и любовь к родине. Или любовь к родине в формулах? Патриотичные изобретатели распушили перья, естественно, не для меня — рядом со мной девушка с аристократичным профилем листала карманный томик Куприна. Сама ситуация, когда двое мужчин очаровывают даму не деньгами или их вещественными выражениями, а научными открытиями, мне нравилась. Если бы не одно «но». Я тоже томился желанием расправить хвост, но предъявить, кроме трёх опубликованных небольшими тиражами книг, было нечего. Для соперничества с двумя изобретателями, а уж тем более с Куприным, казалось негусто.
 
— А что везёте вы? — показалось, что адресованный мне вопрос она задала, чтобы избавиться от изобретательских ухаживаний, что меня весьма обнадежило.
— Счастье… — попытался заинтриговать девушку.
— В виде формул или опытных образцов?
 
Решающий момент наступил довольно неожиданно. Если я отвечу ей столь же иронично — всё ограничится иронией. Раскрою душу — пятьдесят на пятьдесят: либо добьёт колкой фразой и вернётся к чтению, либо…
 
— Я, как подопытный кролик, инфицирован счастьем, из моей крови можно будет сделать препарат и заразить всех, — третий вариант ответа отпугнул изобретателей и захлопнул томик великого писателя.
— Давно не были дома?
— Два года, три месяца и семь дней. Пришлось бежать, когда мою книгу издали в Лондоне, — ненавязчиво представился я.
— Вы писатель-диссидент?
— За меня так решили.
— А кем вы себя считаете?
— Не знаю, ни разу себя не считал, — вдруг выяснилось, что я волнуюсь — несколько лет не знакомился с девушками, даже не смотрел на них.
— А за что конкретно попали в немилость? — она предоставила мне возможность рассказать героическую историю.
— Написал, что любовь — это невозможность войны, — от смущения героической истории рассказать не получилось.
— Вам повезло, тогда за это могли и…
— А вы давно из Москвы? — соскользнул я с неприятной темы.
— Не очень. За два дня до взятия Кремля меня родители вывезли в Китай по туристической путёвке, а до Лондона я добралась как раз к объявлению Гаагского трибунала.
 
ххх
 
Много месяцев подряд русские беженцы в Лондоне ждали новостей с заголовками о «взятии Кремля» и «объявлении Гаагского трибунала». Мы набрасывались на любую весточку, просочившуюся с родины. Информация недельной давности о стоимости хлеба в московских продуктовых распределителях затмевала новости о биржевых котировках. Каждый бежавший из России становился популярнее самой яркой кинозвезды. В его честь устраивались не только обеды и ужины, но и целые творческие вечера. Беглеца сажали на самое видное место и внимали каждому его слову. А вдруг кому-то из твоих удастся так же бежать? Он же смог… В отсутствие информации с родины люди цеплялись за каждую деталь, каждую байку, каждую сплетню.
Эмигранты оказались в ситуации цугцванг. Организовать армию, взять оружие и пойти убивать своих соотечественников мы не могли. Просить военной помощи у иностранных государств — означало убивать своих чужими руками. Оставалось сочувствовать родственникам погибших и сходить с ума от бессильной ярости.
Наше непротивление злу насилием было не менее бесчеловечным и подлым. Мы выжидали, когда холодильник победит телевизор. Когда голод станет сильнее пропаганды. Мы желали лишений тем, кто не уехал, чтобы они, наконец, проснулись. Проклинали инертность мышления абстрактного народа и беззвучно рыдали по каждому человеку.
 
ххх
 
— Кто ждёт вас дома? — я с опозданием понял бестактность своего вопроса.
— Мама и сестра… если живы…
— Простите… я имел в виду…
— Я могу попросить в подарок вашу книгу с автографом? — девушка снова спряталась от страха за светской беседой.
— Конечно! Мне очень интересно ваше мнение, — извлёк из портфеля книгу. — Ваше имя?
— Анастасия. Настя.
— Писателю очень просто знакомиться, — улыбнулся я.
— Да, Андрей Корский, — прочитала Настя на обложке.
— Готов выслушать мнение читателя за ужином в ближайшие дни.
— Читатель не возражает.
— Только вам предстоит выбрать ресторан, я очень давно не был в Москве.
 
ххх
 
В Лондоне мне всё время было холодно. Постоянно хотелось напиться, но алкоголь только усугублял тоску и внутреннее обледенение. Сначала списывал непроходящий озноб на перемену климата, но потом осознал, что виной тому какая-то неприятная вибрация в области солнечного сплетения.
Вибрация порождала по-бунински сопливые реминисценции. Московская зима, которую я всегда терпеть не мог, вспоминалась «селёдкой под шубой», бесконечное стояние в пробках — возможностью поговорить с памятником «сидячему» Гоголю на Никитском бульваре. У меня была традиция: каждый раз замирая в веренице машин напротив памятника, я махал ему рукой и передавал привет от Пушкина. Сознание горстями зачерпывало из памяти самые неожиданные воспоминания. Всё неприятное утекало сквозь пальцы. Подлецы и предатели были оправданы или помилованы.
 
ххх
 
— Без очереди, кто желает без очереди? — вдоль вереницы чемоданов прогуливался мужичок в форме пограничника.
 
Увидев заинтересованность в моих глазах, он кивнул в сторону двери с надписью «stuff only». Мы с Настей прогулялись вдоль очереди, сделали вид, что двигаемся к туалетам и проскользнули в заветную дверь.
 
— Вам первый выход или второй? — поинтересовался ушлый пограничник.
— В каком смысле? — удивился я.
— Первый — это в министерство Люстрации, второй — в министерство Покаяния.
— Ничего не понимаю, — я насторожился.
— Чего непонятного? Утром вышел указ, что все граждане должны пройти эту, будь она неладна, люстрацию, или покаяться.
— В чём покаяться? — удивилась Настя.
— А хер знает, вот, в газете напечатано, — таможенник протянул мне газету «Голос свободы».
 
«Указом переходного правительства все граждане российских автономий должны незамедлительно явиться в местные подразделения министерств Люстрации и Покаяния…».
 
— Бред какой-то… — Настя подняла глаза от газеты.
— Бред — не бред, а те, которые эмигранты — первым делом в министерство Люстрации — потом каяться, а которые свои — сначала покаяться, что жили при бандитском режиме, и только потом люстрация. Нам приказали из аэропорта автобусами вывозить. Вы у нас из которых?
— Хотите взять с нас деньги, чтобы скорее отправить не пойми куда? — я готов был дать ему в лоснящуюся морду.
— Желаете — стойте, а так всего по сто баксов с носа, — протянул руку таможенник.
— Пошёл ты, — я увлёк Настю вон из комнаты.
 
Очередь уже вовсю обсуждала новость. Кто-то успел позвонить родственникам или знакомым. Кто-то выстраивал предположения, опираясь на воображение и мрачный советский опыт. Настя до своих дозвониться не смогла.
 
— Давно надо было покаяться, ещё за кровавый сталинский режим, — одобрительно журчала дама пост-постбальзаковского возраста.
— Так люстрация же для чиновников, мы здесь при чём? — недоумевал господин с массивной тростью.
— Велено взять с собой все деньги, нам откроют счета в едином государственном банке и туда их положат, мне сын сказал, — кудахтала дама в леопардовом палантине.
— Что мы гадаем? Закон только сегодня утром приняли, — пытался изображать спокойствие тенор с харизмой звезды провинциальной филармонии.
 
Ни одного свидетельства человека, прошедшего процедуры покаяния и люстрации, я не услышал. Наша очередь в испуге фантазировала на тему слухов. Не всем понятное слово «люстрация» трактовалась напуганными людьми в диапазоне от порнографии до инквизиции.
 
ххх
 
— Какая люстрация, дорогой Андрей Петрович, о чём вы? — три года назад вопрошал меня усталый следователь Скобляков с повадками проспавшего Сенатскую площадь декабриста.
— Это же разумно и естественно, — в очередной раз отвечал я.
— Вы талантливый писатель. Я зачитываюсь вашими книгами. Цитирую. И наверху вы один из самых любимых писателей. Вы им дерьмо на голову льёте, а они вас с удовольствием читают. Как учебник по борьбе с предателями России. Зачем вам всё это? Пишите о любви к родине, о любви к женщине.
— Я весьма продажен, гражданин следователь, готов писать за деньги. Устал от нищеты. Только вы нанимаете в писатели быдло, брызжущее патриотической слюной, а на качественную патриотическую литературу у вас денег нет.
— Наше быдло предсказуемо. Ляпнет какой-нибудь идиот про «чёрную сперму фашизма» — сколько народу радости. А ваша любовь к родине выражается не совсем правильно. Если первое условие счастья для России — свержение действующей власти — какой же это патриотизм?
— А вы видите другие варианты? — мне было действительно интересно, что он ответит.
— Не вижу, естественно, но что это меняет? Думаете, я идиот? Отнюдь, Андрей Петрович. Я всё вижу и всё понимаю. Только перемены вынудят меня и многих моих коллег суетиться, перестраиваться, учить новые лозунги. Но мы будем всегда. Мы вечны. К чему тогда перемены? Только головная боль. Любите родину как-то иначе.
— А на сколько лет тянет моя любовь к родине?
— Каких лет… Уезжайте. С удовольствием буду читать на досуге ваши книги. Только не возвращайтесь. Заклинаю вас! Даже если всё изменится. Никогда! Как поклонник вас прошу.
 
ххх
 
Ближе к выходу из аэропорта стало окончательно понятно, что нас с Настей разлучат. Ей, как «соучастнице кровавого режима», предстояло отправиться в министерство покаяния, меня, как эмигранта, отправляли сразу в минЛюстр. Мы обменялись номерами телефонов, договорились созвониться, как только пройдём все предписанные новой властью процедуры. Подойдя к рамке металлоискателя, Настя обернулась. Её улыбка была удивительно нежной и по-детски растерянной. Я мучился, пытаясь найти слова, не нашёл и обрадовался, когда охранник пригласил меня к другому выходу.
 
— Куда нас везут? — полюбопытствовал благообразный дедушка, напоминавший сельского священника.
Крупный охранник с автоматом на груди проигнорировал вопрос.
— А почему вещи в отдельный автобус? У меня там лекарства! — защищала свою сумку дама в леопарде.
Другой охранник молча вырвал сумку из её рук и подтолкнул женщину к автобусу с зарешеченными окнами.
Дорога от Шереметьево до Москвы была абсолютно свободна. Навстречу попадались только пустые автобусы. Возвращения в любимый город я ждал с каким-то юношеским трепетом. Как второй близости с женщиной. Когда теряешься в догадках: понравилась ли ей первая, и случится ли ещё раз.
Когда мы пересекли кольцевую, сознание отказалось воспринимать реальность. Меня не тронули последствия войны: вывороченная тротуарная плитка, разбитые витрины, сгоревшие автомобили. Я смотрел в окно, индифферентно фиксируя потери и чудом спасённые здания. Маршрут был довольно замысловатым — дорог почти не осталось. От Шаляпинского дома у американского посольства остался только фасад. Когда-то в нём располагалось диссидентское кафе «Печеньки». Вывеска сохранилась фрагментарно: «…фе Печень…». В этом заведении было столько выпито, что такое название показалось более точным. Мы развернулись перед Калининским проспектом и ушли на Герцена. Я переживал, сидит ли по-прежнему Гоголь на Никитском. Когда наш автобус свернул на бульвары, появилась надежда, что смогу в этом лично убедиться.
Центр Москвы, практически уничтоженный бандитами до их свержения, окончательно сравняли с землёй уличные бои. Ещё до моего отъезда активно уничтожали Ордынку, Садовническую, Дмитровку, Арбатские переулки, а теперь не осталось ничего. Пошлого новодела, возникшего на месте исторических зданий, было не жалко. Развалины не оскверняют город. А Москва и не такое переживала.
 
— Моего дома больше нет… — глядя в окно, прошептал мой сосед по лавке — мужчина средних лет с дрожащими руками, по его щекам текли слёзы.
 
Николай Васильевич куда-то исчез. На его месте из земли торчала огромная фаллическая инсталляция, ощетинившаяся острыми железными заусенцами — вход в метро, если верить букве «М» на головке. Искусство победившего быдла. Вставили нам, Николай Васильевич, как вы и обещали…
 
На Комсомольской площади стояло несколько десятков автобусов с решётками. Из них под конвоем выводили людей, вели в здание Ярославского вокзала. На вопросы никто не отвечал, будто все охранники одновременно забыли русский язык.
Над стойками, где раньше продавались билеты, висели транспаранты «Покаяние — залог люстрации» и «Люстрация остановит коррупцию».
 
ххх
 
После оглашения приговора трибунала в Гааге к России осталось всего два требования: люстрация и покаяние. Оба радовали своей разумностью и надеждой на будущее. Раскаявшаяся в помрачении Гитлером Германия была замечательным примером. Эмигранты спорили: каяться за почти сотню лет оптом или по каждому пункту. Доходило до потасовок в лондонских питейных заведениях. Романтики, дышавшие полной грудью в девяностые, отстаивали иллюзии тогдашних перемен. Антисоветчики со стажем заступались за Горбачёва, развалившего, по их мнению, империю зла. Насчёт люстрации не спорили вовсе. Она казалась настолько очевидной необходимостью, что быстро наскучила и вспоминалась только в тостах и частушках.
 
Не пиши мне в инстаграм,
Без люстрации не дам!
 
Опальный бизнесмен Сетчиков открыл в центре Лондона ресторан «Покаяние». Некогда придворный олигарх Озерович тут же открыл напротив паб «Люстрация». Оба заведения процветали. Одновременно кто-то неглупый наладил выпуск футболок с надписями «Pokayanie» и «Ljustratsia». Эти слова стали брендами, как в восьмидесятые «Perestroyka» и «Glasnost».
Прямая трансляция приговора гаагского трибунала ещё не закончилась, а в кассы авиакомпаний уже выстроились очереди. Мне удалось купить билет только поздним вечером, с вылетом через неделю.
 
ххх
 
— Я готов раскаяться в своём политическом безразличии. Не ходил на выборы, не принимал участия в митингах оппозиции. Считаю себя виновным… — с воодушевлением начал интеллигентный мужчина средних лет, подойдя к транспаранту «Покаяние — залог люстрации».
— Куда гонишь, дядя? — жестом остановил его хмурый мужчина в военной форме с погонами лейтенанта.
— Полагаю, что во всём произошедшем есть и моя вина! — не теряя градуса, продолжил кающийся.
— Ты мне скажи, кроме вот этих документов на квартиру, у тебя ещё что-нибудь есть?
— При чём здесь это? — искренне удивился мужчина.
— При том. Всю собственность по новому закону надо перерегистрировать, а деньги перевести в единый банк, — монотонно объяснил человек в форме, чувствовалось, что эту фразу он произнёс уже несколько сотен раз.
— У меня есть акции нефтяных компаний, — дрожащим голосом произнёс мужчина, будто раскаиваясь в смертном грехе.
— Это мы знаем, можешь ими подтереться. Проходи, — широко улыбнулся лейтенант.
— Подождите, мне же ещё в министерство люстрации.
— Считай, что тебя уже отлюстрировали. Не задерживай очередь. Следующий!
Пока подошла моя очередь, многое стало понятно. Новости на мониторах в здании вокзала и разговоры у стоек позволили составить картину происходящего. Оказалось, едва наш самолёт вылетел из Хитроу, Россию покинули последние солдаты миротворческого контингента ООН. Мир получил гарантии поставок почти бесплатных энергоносителей и невмешательства в дела соседних государств. Судьба жителей России, естественно, никого не интересовала. Удовлетворённому мировому сообществу, как всегда, хватило демократических лозунгов на футболках.
За выполнение обязательств перед ООН взялись задорные революционеры из бывших гебешников. От них тошнило ещё до эмиграции. Уже к обеду были организованы два главных органа власти, и началась новая жизнь. Министерства люстрации и покаяния различались только названиями. Работали они с одной целью: выявить у граждан собственность, перевести все их деньги на счёт в загадочном банке и выслушать донос на друзей или знакомых.
Хотелось обидеться на самого себя за глупость, хотелось плакать от этой обиды. Зачем я вернулся? Пособия политэмигранта хватало не только на оплату квартиры, еды и прочих необходимостей, но и на ежедневную выпивку. Писалось с каким-то животным наслаждением: когда ты лишён антагониста в лице карательной системы, начинаешь проявлять интерес к человеку. Не к борцу-герою, а просто человеку. Его маленькой жизни в огромном мире. Крошечному счастью в контексте Вселенной.
 
ххх
 
Года два назад возле кафе «Покаяние» я обрёл неожиданного собутыльника — пакистанского эмигранта Свами Баба. Тридцатилетний выпускник университета им. Патриса Лумумбы зарабатывал на жизнь лекциями о просветлении. Взяв за основу метод самого ушлого «просветлителя» — Ошо Раджниша — он продавал непритязательной лондонской публике мудрость Будды по цене открыток с Биг Беном. Думаю, имя Свами Баба было его творческим псевдонимом. Наше знакомство началось довольно забавно.
 
— Вы проливаете воду мимо губ, — внимательно глядя на мою сигарету, обратился ко мне бритоголовый загорелый мужчина в белых одеждах, когда я вышел покурить из кафе на улицу.
— Зато не промахиваюсь мимо писсуара, — я закашлялся и выбросил окурок точно в урну.
— И удовольствия не испытываете, — пожал плечами незнакомец.
— Хотите склонить меня бросить курить?
— Зачем? Вы и без того не курите. Просто вставляете сигарету в рот, поджигаете, вдыхаете смолы и никотин, потом выбрасываете окурок. Не заметил, чтобы вы курили.
— Не я курю сигарету — сигарета курит меня, — попробовал отшутиться я.
— Иллюзии заслоняют свет…
— Я курю ради тьмы, если верить рентгену лёгких.
— Ещё одно заблуждение. Природа Вселенной — стремление к просветлению, — серьёзно проговорил загорелый, едва заметно поклонился и собрался уходить.
— У вас есть рецепт просветления через сигарету? — мне почему-то захотелось остановить его.
— Всё просто: если сконцентрироваться на процессе, превратиться в аромат табака, вы испытаете наслаждение, а вредная, на взгляд непосвящённых, привычка станет медитацией, — человек в белых одеждах закрыл глаза, будто представляя путь дыма по дыхательным путям.
— Если с алкоголем так же — я ваш ученик, — я протянул руку.
 
Пригласил учителя выпить. На второй бутылке водки я понял, что Свами Баба создал самое грамотное, на мой взгляд, учение. В нём было всё: от иудо-христианских спекуляций на страхе перед смертью до оправдания эпикурейского разврата жителя современных мегаполисов. Формулировалось учение довольно просто: «Всё что ты делаешь — делай с наслаждением и во имя света». Становись вкусом вина, обманом налоговой инспекции, музыкой Баха, борьбой с несправедливостью.
 
— Старайся не убивать, не совращать малолетних и не распространяй наркотики, — очертил Свами Баба круг смертных грехов.
 
Мы встречались каждую пятницу. Свами расширял границы моего сознания, я размеры его печени.
 
— Видишь ли, Андрей, наслаждение, о котором мы так часто говорим — результат концентрации. А на чём ты, в самом деле, концентрируешься?
— Как на чём, на процессе, которым наслаждаюсь, — меня удивила необходимость констатировать очевидное.
— А с кем происходит этот процесс?
— Со мной и сигаретой, со мной и книгой, которую я пишу.
— Когда куришь сигарету — ты становишься её ароматом. Тебя уже нет. Есть аромат. Ты докурил и?.. — учитель внимательно посмотрел мне в глаза.
— Появляется следующий процесс…
— И ты снова думаешь, что это ты. А это процесс. Книги зачем пишешь? — поинтересовался гуру.
— Если объяснять просто и честно — я больше ничего не умею. Если поглубже — чтобы рассказать человеку, как он прекрасен… Точнее, каким может быть…
— Пока человек чувствует боль — он жив. Пока человек чувствует чужую боль — он человек? — иронично улыбнулся Свами.
— Разве это не так?
— Процесс сострадания ничем не отличается от процесса курения. Они просто сменяют друг друга. Когда нет ничего, кроме процесса… Иначе сострадание никогда бы не стало вывеской на складе оружия. Любая война подразумевает процесс оправдания.
— А мне оправдание ты найдёшь? — я готов был дать ему по морде, терпеть не могу людей, иронизирующих над состраданием.
— Сейчас ты осознаёшь себя желанием ударить меня, через минуту станешь сожалением по этому поводу. Это всё сиюминутные заблуждения. Я читал твои книги, Андрей. Ты — сплошной процесс поиска боли. Прерываешься только на покурить. И то, потому что я тебя научил.
— Как называется твой процесс? Ты меня разводишь и получаешь удовольствие? — я с трудом вернул себе самообладание.
— Что изменится, если я произнесу слово? Тебе всегда нужна была боль, чтобы писать. Сейчас, когда ты понял, что тебя на самом деле нет, будешь искать боль, чтобы об этом не думать.
— Да, буду каждый вечер нарываться на драки в портовых кабаках.
— Хуже… Ты вернёшься в Россию при первой возможности.
 
ххх
 
На перроне людей подробно обыскивали и по неизвестным для меня критериям отправляли в тот или иной вагон. Я обратил внимание, что таблички, на которых обычно значатся пункты отправления и прибытия отсутствуют. Куда можно попасть с Ярославского вокзала? Мурманск? Архангельск? Воркута?
 
— Не подскажете, куда идёт этот поезд? — обратился я к человеку в форме, стоявшему спиной к нашей очереди.
Он обернулся. Следователь Скобляков, как и обещал, нашёл своё место при новой метле. Хотя, такая ли она новая?
— Я же просил вас, Андрей Петрович… — одними губами произнёс бывший следователь, отвернулся и скрылся в здании вокзала.
 
Плацкартный вагон поезда больше напоминал банку консервов «Килька в томате»: заняты были не только все пригодные для сидения и лежания поверхности, но и пол. Пахло парфюмерной какофонией и немытой человечиной. В тамбур нас набилось человек пятнадцать, я оказался придавленным к закрытой двери между вагонами.
 
ххх
 
Недавно в поезде Лондон — Ливерпуль я познакомился с потомком русских эмигрантов, бежавших сто лет назад через Константинополь. Отпрыск небогатого дворянского рода, англичанин в третьем поколении и преуспевающий адвокат всю дорогу расспрашивал меня о родине. Сам он ни разу не был в России. Объяснил, что не хочет разочаровываться. Он знал родину по мемуарам деда — артиллерийского офицера, видел реальность в изложении телевизионной пропаганды и выбрал мемуары.
 
— Россия для меня — волшебная страна из доброй сказки. Её населяют мудрые красавицы и отважные богатыри. Зачем мне заглядывать за декорации? Там кирпичная стена, пыль и пьяные рабочие сцены.
— И нет желания побывать на родине предков? — поинтересовался я.
— Вы, как писатель, сделали правильный выбор, что уехали. Скоро ваши воспоминания станут светлыми. Вы напишете добрую сказку для внуков. Они будут вами гордиться.
— Откуда такая уверенность?
— Главное — никогда не возвращайтесь. Никогда.
 
Напишу ли я теперь сказку для внуков? Нет. Я буду наблюдать, как истязают моих сокамерников, и стонать, чувствуя их боль. Я буду получать по морде от вертухая и с надрывом описывать боль и обиду. Я буду выбирать из двух зол оба и трансформировать их в третье — в себя. Чтобы преуспевающий потомок русских эмигрантов из поезда Лондон — Ливерпуль мог лишний раз убедиться, как он был прав, не вернувшись на родину. Если прочитает.
 
Что же мы себя мучаем?
Мы ведь жизнью научены…
Разве мы расстаёмся навек?..
 
«Личная песенка» Вертинского вспомнилась очень некстати, стало совсем тошно. За стеклом соседнего вагона я увидел Настю. Её, как и меня, придавили к двери. Девушка что-то говорила, но два толстых стекла не позволяли её услышать. И слышать не хотелось.
Солгал я Насте в самолёте: писатель вёз в своих венах не счастье, а мрачную необходимость боли.
— Молодой-красивый-неженатый-позолоти-ручку-всю-правду-скажу, — цыганка протискивалась по проходу, обещая пустые хлопоты и казённый дом.
Поезд тронулся.

Проза. Фантастика. Михалевская Анна. Два серца
Скрипнули петли ворот — будто человек застонал — резко, обречённо. Эмиль задержал дыхание. Он в Городе. И он жив. Пока.
Огляделся, выдохнул. Гулко застучали оба сердца: его родное чуть тише, чужое — по-хозяйски уверенно.
В воздухе словно молоко разлито, солнца нет. Не день, не ночь, не туман — странные белые сумерки. Насколько хватало глаз, тянулись за горизонт дороги — вились змеями, закручивались улиткиной раковиной. Между дорогами — провалы-пропасти. Эмиль подошёл к скосу, глянул вниз — дна не видать, лишь бока глинистого обрыва, облепленного полукружьями огромных гнёзд.
Налетел шквальный с присвистом ветер, рубаха прилипла к телу, надулась парусом, хлопнула. Эмиля едва не сбило с ног, и он схватился за рукоять ножа. Глупо, конечно. Разве ж спасёт кусочек стали, если Город захочет скрутить его в бараний рог?
Город был неприступен — безрассудные сгорали, не успев прикоснуться к воротам. Эмиль слишком хорошо это помнил. Лив зажглась будто изнутри — он лишь успел подумать, что никогда не видел её такой красивой, а потом одурело стоял и смотрел на кучку пепла. Всё, что осталось от Лив. На три дня он потерял себя — не понимал, что делал, с кем говорил. Когда очнулся, молча пошёл на белокаменные стены. Он должен был её найти...
Нога съехала по размокшей грязи, каблук сапога завис над обрывом.
— … омог… х-х-хомог...
Эмиль почувствовал, как кто-то цепляется за голенище, тянет вниз, хотел было выдернуть ногу, но вдруг отчётливо услышал: «Помоги!». В хриплом призыве проскользнула знакомая нотка отчаяния.
Он ухватил испачканную в глине дрожащую руку, потянул на себя. Над кромкой обрыва показалось измождённое лицо, сбитые в колтуны пряди падали на глаза.
Ударил новый порыв ветра, повалил на дорогу. Нет, не ветер — Эмиль ощутил прикосновение птичьих перьев к лицу, тошнотворный сладковатый запах, попытался вырваться. Но когтистая лапа намертво прижала к земле. Над Эмилем нависла женская голова, закрывая молочное небо. И без того уродливое лицо женщины-птицы исказилось, она принялась рвать лапой рубаху. Коготь задел шрам, под которым билось чужое сердце, вошёл в плоть. Эмиль застонал, дёрнулся, боль молнией прошила тело.
— Не сопротивляйся. Гарлия заберёт только то, что никогда не было твоим.
Он с трудом развернул голову — незнакомец сидел рядом, смотрел на Эмиля голубыми как небо глазами в красных прожилках. Он забыл о гарлии, о боли, о последнем взгляде Лив, в котором смешался восторг и ужас. Эмиль узнал незнакомца. Он вытащил из пропасти своего двойника. А может, себя?
Гарлия рванула коготь, голова взорвалась вспышкой боли, и Эмиль ощутил — его больше нет… Прошла вечность, прежде чем он понял, что снова может дышать. Резкий хлопок крыльев — гарлия улетала, унося в лапах окровавленный комок: чужое сердце, которое спасало Эмиля пять лет. Он поморщился. С родным больным сердцем не протянуть и дня. Впрочем, зачем больше? Ему бы только ещё раз увидеть Лив.
Эмиль с трудом сел, уставился на окровавленную рубаху. Хм, даже день будет подарком. Он истечёт кровью гораздо быстрее.
Двойник тем временем метнулся к обрыву, рискуя снова свалиться вниз, торопливо сорвал пучок белёсой травы, растёр, смешал с комочками глины, и со знанием дела залепил кашицей рваную рану.
— Заживёт.
Эмиль недоверчиво посмотрел на грудь. Рана перестала пульсировать, обмазанные бурой глиной края быстро стягивались.
Двойник проследил за взглядом Эмиля, усмехнулся. Поднялся, зашагал по дороге вперед. Стихший до бриза ветер трепал лоскуты тряпья на его бёдрах — вот и весь небогатый наряд.
— Кто ты? — крикнул Эмиль вслед.
Двойник обернулся, нахмурил брови, будто вопрос застал его врасплох, наконец изрёк:
— Не знаю. Зови как хочешь.
Эмиль сделал пару неуверенных шагов, скривился, слабость затопила тело.
— Сердце. Будешь Сердцем. Я привык к двум, мне одного мало.
— Пошли, — коротко бросил Сердце, — надо успеть до прилива.
Эмиль и вправду слышал странный шум — гул шёл из пропасти. Дна по-прежнему не было видно, но Эмиль мог поклясться, что далеко внизу молочный воздух превращается в гребни волн. Он поспешил за Сердцем.
— Я ищу девушку, Лив. Она… сгорела… возле самых ворот. Скажи, ведь Город её забрал? Она не могла погибнуть. Так не бывает!
— Любимая?
Эмиль остановился. Он не думал, что какой-то вопрос может оказаться острее когтей гарлии.
— Нет, — тихо сказал Эмиль, — друг.
Сердце бросил на него испытывающий взгляд — голубые глаза горели холодным огнём, резко очерченные губы были поджаты. Вот значит, как Эмиль выглядел со стороны, когда собирался завязать отчаянный спор. Однако спора не вышло. Гул сделался громче, отчётливо слышался плеск волн о тесные берега обрывов.
Друзья молча переглянулись и опрометью рванули по дороге вперёд.
 
***
 
Эмиль сидел на берегу, подобрав под себя ноги, смотрел на мутную, без синевы воду затопившего дороги озера и старался не вслушиваться в стон земли за спиной. Сердце лежал на песке рядом, скучал. Он отмылся в озере от глины, постирал обмотанное вокруг пояса тряпьё, среди которого нашлись почти целые штаны, и выглядел теперь вполне обычно — немного уставший парень, светлые с рыжинкой волосы по плечи, только на дне глаз притаилось беспокойство.
Сердце сказал, надо ждать, пока Город вырастет. Эмиль скрипнул зубами. Глупо терять в ожидании бесценные секунды жизни, но делать нечего — в месиве камней и скал Лив не найти.
Земля трещала по швам, выпуская наружу кварталы бегущих наверх улочек, белокаменные домики-соты, ажурные террасы и балконы. Вершина скалы вытягивалась, дробилась шпилями башен, что протыкали молочное безоблачное небо...
В деревне, где вырос Эмиль, Города боялись и перед ним благоговели. Говорили, он зародился в жерле потухшего вулкана, который затопило озеро. С тех пор вода с огнём так и не смогли примириться. Каждую пору года Город уходил под воду на семь дней, и его место снова занимало озеро. В последнюю ночь вода испарялась, проступали белые, обросшие ракушками стены, ажурные шпили тянулись к облакам. Наутро Город посылал гарлий — птицы с женскими головами кружили над деревней, высматривая жертву. Или счастливчика? Никто не знал, что ждёт близких за стенами Города. Люди не сопротивлялись — сами выходили встречать птиц, тянули руки к жутким силуэтам в небе, охотно отдавались в жёсткие лапы. И домашние оказывались бессильны — чья-то чужая воля парализовывала движения, приковывала к месту.
Город забрал родителей, когда Эмилю едва исполнилось шесть. Он провожал взглядом самых близких людей, отчётливо понимая, что больше не увидит их. Но знал — так надо. Болезненного мальчика пожалел и приютил Рун, деревенский лекарь. В пастушки Эмиль не годился — слишком слабое сердце. Рун придумал ему занятие поинтереснее: растирать высушенные травки, смешивать порошки на микстуры, помогать с хворыми — воды принести, рану промыть, компресс наложить. Если выдавалась свободная минутка, Эмиль убегал из заросшего шиповником дома лекаря, шёл к холму — глазел на белые стены и свечки башен, или сидел у озера. Бывало, волна выбрасывала на берег вещи украденных Городом людей. Красные туфельки десятилетней Марты, прожжённая почерневшая трубка старого Хакана, подвенечный букет Уллы, нож пройдохи Ларса — Эмиль собирал улов, аккуратно складывал на берегу. Он верил, что однажды отыщет мамину серёжку — она так приятно щекотала щёку, когда мама целовала его перед сном. Или потёртый папин плащ — если плащ висел на гвозде у входа, значит, отец дома, и будет новая игра, или настоящий мужской разговор по душам. Но родительских вещей Эмиль так и не нашёл. Зато его нашла Лив...
Кажется, Сердце что-то сказал. Эмиль вздрогнул, поднял голову, недоумённо уставился в такие знакомые глаза цвета неба. Свои глаза. Странное ощущение.
— Расскажи о ней, — повторил Сердце вопрос.
— Что рассказывать? Я потерял её...
— Да не о себе, о ней расскажи, — нетерпеливо перебил Сердце.
Двойник поднялся, оглядел сверкающий белизной Город, удовлетворённо кивнул и принялся штурмовать скалистый берег. Валуны складывались в ступеньки, подъём был несложный, но Эмиль начал задыхаться — сердце не выдерживало.
— Она… — Эмиль осёкся, глотнул воздух как воду, — Лив единственная меня понимала.
— Снова ты о себе. Неудивительно, что она ушла.
Сердце, казалось, расстроился. Однако шага не сбавил. Они вышли на ажурную террасу — два домика застенчиво жались к скале, приоткрытые двери светились уютным тёплым светом, с террасы ужами расползались лестницы к верхним площадкам.
— Не ушла! — вдруг Эмиль разозлился, — её сжёг Город! Мы придумали в детстве, что пойдём вдвоём. Но мечта забылась. А Лив вспылила, побежала к стенам. Из-за какого-то пустяка, обиды...
— Ты ищешь девушку только для того, чтобы сказать, как она была неправа? — Сердце удивлённо вскинул брови.
Эмиль смешался. Нет, конечно, нет. Он искал Лив, чтобы… Просто хотел её вернуть. Все три дня с момента гибели девушки Эмиль не мог отличить дня от ночи. Казалось, Лив забрала с собой весь свет, которым он жил.
Город будто очнулся от сна, Эмиль услышал гомон людских голосов, на верхних лестницах мелькнули силуэты.
— Это же Ларс! И его дружок Якоб!
— Оба конокрады. Город забрал их во время ссоры. Ларс хотел угнать жеребца, Якоб отговаривал. Когда Ларс настоял на своём, Якоб вспылил, началась драка.
— Откуда знаешь? Был тем жеребцом? — ехидно заметил Эмиль.
— Здесь сразу всё видишь, словно это происходит в твоей голове. — Сердце пожал плечами.
— Врёшь! Я бы давно уже понял, где Лив!
— Не понял бы. Ты даже не знаешь, кого ищешь.
— Лив была мне лучшим другом!
— А ты ей?
Эмиль задохнулся возмущением, сам не заметил, как в руке оказался Ларсов нож — добытый в озере трофей. Сердце кольнуло, ноги стали ватными. Ничего, он потерпит.
По лицу двойника прошла судорога.
— Убьёшь меня?
— Нет, — кураж пропал, Эмиль безвольно опустил руку, — пусть я негодяй, но мне надо её найти, понимаешь?
Сердце вытер лоб тыльной стороной ладони, вздохнул.
— Обратного пути не будет.
— У меня и так его нет.
— Тогда пошли в дом, — двойник указал на полуоткрытую дверь, — ты первый!
Эмиль хотел было возразить, удивиться, задать кучу ненужных вопросов, но не успел. Сердце легко толкнул дверь, и Эмиль вывалился в солнечный день.
 
Мокрая галька блестит на ладошке, как драгоценный камень, но Эмиля не обманешь. Ему уже семь, и он знает, как выглядит настоящее сокровище. Он вылавливает из озера дары Города — чьи-то забытые вещи, и страшно гордится этим. Эмиль раздаёт вещи соседям, но те ничего не понимают в сокровищах. Мама Марты плачет, едва завидев детские туфли, жених Уллы бьёт его по лицу букетом роз. 
Эмиль водит рукой в прохладной воде, пальцы хватают что-то тёплое. Страшно, но Эмиль не выпускает находку. На берегу растёт горка колёсиков. Есть ещё цепь, хребет, ребристые пластины, хищная пасть с неровными зубами. Всё пульсирует, будто живое. Эмиль просвечивает находки на солнце — он может поклясться, что видит прожилки сосудов. Кажется, порежешь — пойдёт кровь. Он крутит колёсики и так и эдак — и что теперь с ними делать?
— Хочешь, помогу? 
Рядом опускается на колени незнакомая девчонка, нетерпеливо поправляет волосы — такие же, как у него — светлые с рыжеватыми прядями. 
— Смотри, — она ловко соединяет колёсики цепью, прикрепляет пластины, хищную пасть. 
Эмиль качает головой — неправильно. Он меняет колёсики местами, добавляет хребет. Теперь рыба как живая — вот-вот щёлкнет пастью! Они бегут к озеру, бросают её в воду. Эмиль видит, как вздрагивают рыбьи плавники, изгибается хвост… 
Лив приходит к озеру каждый день. Они собирают механизмы вдвоём. Лив заранее знает, какой получится фигура. А Эмиль уверенно меняет мелочь — где-то добавляет винт, где-то переставляет детали — и только тогда механизм оживает. Что-то они бросают в озеро. Что-то дарят Руну. Тот странно смотрит на Эмиля, но не плачет и не бьёт по лицу. Значит, тоже знает толк в сокровищах.
Когда вырастает Город, выпивая озеро до последней капли, Эмиль и Лив играют в соседней роще. Эмиль быстро устаёт, и тогда они глазеют на белоснежные башни и придумывают истории. Эмиль мечтает попасть в Город и собрать его заново, как те механизмы — чтобы Город больше не забирал близких. О чём мечтает Лив, Эмиль не знает. В её тёмных глазах нет дна...
 
— Вспомнил, о чём она мечтала? — двойник нещадно хлестал Эмиля по щекам.
— Нет, это неправда! — Эмиль отчаянно оттолкнул Сердце.
Они снова стояли на террасе, будто не входили в дом, и не было ослепительного дня за дверью.
— Ну, говори!
— Просила у Города для меня второе сердце… — сказал и сам не поверил словам.
— Как… как ты мог забыть такое?
Эмиль никогда не видел горящее небо, но, кажется, сейчас увидит — глаза двойника грозили вот-вот заняться пламенем.
— Тебе какое дело? ­— огрызнулся Эмиль и после паузы добавил, — я должен был поверить, что могу хоть что-то сделать сам.
— Брось, Лив хотела играть с тобой. А ты — выиграть у неё.
Не говоря ни слова, Эмиль быстро пересёк террасу, устремился вверх по лестнице. Сам найдёт Лив. Он не намерен слушать оскорбления от какого-то бродяги. Невелика сложность — ходи, открывай двери — и за одной его обязательно будет ждать девушка.
 
***
Эмиль остановился в округлом дворике. В глубине — три дома, двери полуоткрыты. Посреди двора рос куст шиповника — в острых листьях сверкали белые звёзды цветов. Эмиль неожиданно расслабился — запахло домом. За спиной послышались шаги. Он обернулся, готовя сердитую отповедь двойнику, но увидел Руна. Посторонился, пропуская лекаря вперёд.
Тот подошёл к кусту, долго смотрел на шиповник.
— Рун!
Лекарь скользнул по Эмилю невидящими глазами и вернулся к созерцанию куста.
— Это я, Эмиль!
Рун не видел и не слышал его. Лекарь провёл по лицу рукой, будто смахнул невидимую паутину, потянулся к двери, шагнул за порог — Эмиль успел заметить скромную комнатку, где Рун принимал хворых, и кого-то, распростёртого на столе. Кого-то со светлыми, поблескивающими рыжинкой волосами.
Эмиль было бросился следом, но дверь перед носом захлопнулась. Он колотил руками, ногами, та будто вросла в стену. Эмиль окинул взглядом дворик — рядом светилась ещё одна щёлка — новая дверь. Со всей дури он налетел на препятствие, упал, колени больно ударились о гальку.
 
— Можешь встать?
В голосе Лив тревога. Эмиль глотает немую злость — не надо его жалеть! Стиснув зубы поднимается, сердце колотится, чуть не выпрыгивает из груди. Он задыхается, но нельзя показывать слабость, и Эмиль выпрямляет спину, чтобы Лив видела — он сильный парень, обойдётся без мамочки. Да и какая из Лив мамочка — девчонке четырнадцать. Всего на год старше Эмиля.
Кажется, Лив поверила. Улыбается, становится на цыпочки, треплет Эмиля по волосам. По затылку бегут мурашки. Сердце заходится ещё больше. Он снова беспомощен. Но уже не от болезни. У Лив тёплые тёмные глаза и очень белая — до синевы кожа. Он бы часами смотрел, как бьётся жилка на длинной шее, как Лив хмурится, сводит брови, или как зажигаются улыбкой сначала глаза, потом губы, и мечтал, что когда-нибудь осмелится на поцелуй. Но Эмиль гонит глупые мысли прочь. Это тоже слабость. А он хочет быть для Лив сильным. 
Он приказывает сердцу молчать, осторожно берёт Лив за руку. Что ещё надо? У него ест друг. 
— Погоди, мы не закончили! — Лив опускается на гальку и в сотый раз принимается соединять колёсики, трубочки и пластинки. 
Работа не клеится. Эмиль плохо себя чувствует, ему беспокойно, Лив возится с механизмом одна. 
— Эмиль, когда мы пойдём в Город? — спрашивает девочка, не отрывая взгляда от механизма.
— Так спешишь сгореть заживо? — Эмиль не настроен это обсуждать сейчас. 
Лив не слышит колкого ответа, её лицо светится победой. 
— Получилось! 
Комок размером с ладошку Лив бьётся и трепещет в её руках. Пластины соединяются так, что не видно ни стыков, ни колесиков внутри, обрастают красно-синей сеткой живых веточек. 
Восторг и горечь смешиваются воедино — Лив собрала что-то неимоверное и первый раз сделала это сама. Эмиль ей больше не нужен. 
Когтистая лапа сдавливает горло, Эмиль не может дышать. И притворяться. Даже ради Лив. Мир блекнет и стремительно летит в пропасть. 
Будто сквозь дрёму Эмиль чувствует, как его хватают под руки, куда-то тащат. Он лежит на твёрдом. Туман редеет, он видит знакомые венчики трав на потолочных балках, потом лицо Руна. 
— Держись, парень! 
Рун льёт в рот Эмилю горькую отраву, всё внутри немеет. Он не чувствует тела. Становится страшно. Эмиль кричит, хочет вырваться на волю. 
 
Эмиль очнулся от собственного крика. Он лежал на пороге, рубаха пропиталась потом и облепила тело, со лба упали крупные капли. Эмиль тяжело поднялся, дверь резко захлопнулась.
Сердце как ни в чём не бывало сидел на ступеньках, смотрел в сторону.
— Почему Руна забрал Город? За ним пришли вскоре после...
— После того, как спас тебя, хочешь сказать? — охотно отозвался двойник, — Рун сделал то, что и положено лекарю — вживил второе сердце в твоё умирающее тело. Но до сих пор не уверен, что поступил правильно.
— Почему? — Эмиль с отвращением услышал, как дрожит его голос.
— Тебе решать.
 
***
 
Растерянность Эмиля потонула в выкриках. Из боковой улочки выпорхнула пёстрая шумная компания. Мужчины улюлюкали, хлопали в ладоши, а впереди, приплясывая в такт, шла девушка с красной лентой в смоляных волосах. Аста! Эмиль потянулся за ними, и вот он сам в толпе: звонко хлопает, что-то выкрикивает, только бы Аста не остановила танец.
Краем глаза Эмиль заметил беспокойный взгляд Сердца. Зануда, пусть оставит его в покое! Внезапно прибавилось сил, будто и не сочтены были его часы, отмеряемые скупыми ударами в грудине.
Компания потянулась по улочке вверх, петляя меж белых домиков-сот. Эмиль с удивлением узнал вывеску — «Перепутье». Трактир Арка? Дверь приветливо распахнулась, толпа стиснула Эмиля и потащила внутрь.
 
Тёплые ладони закрывают глаза. Эмиль замирает с инструментом в руках. Он рад и не рад одновременно. Он скучает каждую минуту, когда Лив нет рядом. А они не виделись со вчерашнего вечера. Но Эмиль должен закончить работу к сроку. Новые жернова почти готовы, мельник будет доволен. 
Город не скупится на подарки — скоро Эмиль соберёт мельницу, для которой не нужны ни вода, ни ветер. 
Эмиль опускает инструмент, вытирает руки в каменной крошке о фартук, неожиданно разворачивается, хватает Лив в охапку, чмокает в щёку. Лив хохочет. Глаза зажигаются радостью и необыкновенным теплом. Эмилю хорошо и уютно. 
— Бросай свою мастерскую, пойдём гулять — сегодня ярмарка! Забыл?
— Не до ярмарки, — Эмиль вздыхает. 
— А ради меня пойдёшь? Если я очень сильно попрошу?
Эмиль недоумённо смотрит на Лив. Девушка никогда ни о чём не просит. Сразу берёт, что захочет. 
Лив подходит к нему вплотную, приподнятые в улыбке уголки губ дрожат, опускаются, она смотрит серьёзно, лицо будто теряет маску беспечности. Эмилю горячо, он не видит ничего — только губы Лив. Он хочет узнать их вкус. Прямо сейчас. Плевать на работу, на ярмарку… Нет, так нельзя. Одиннадцать лет они рядом. Ближе человека, чем Лив, у него нет. Если он дотронется до Лив, как мужчина, потеряет друга.
— Если попросишь, не смогу отказать.
Он пытается улыбнуться, но выдает предатель-голос — хриплый, глухой. Эмиль отстраняется. Искоркой мелькает во взгляде Лив разочарование, но девушка быстро прячет лицо под маску...
Они пробираются сквозь шумную толчею. Ладошка Лив в его руке. Тепло через соединённые руки бежит от него к ней, от неё к нему. Так хорошо, именно так и надо. Парень в лихо заломленной шляпе с белым пером подмигивает Лив, бесцеремонно подходит, что-то шепчет на ухо. Лив заливается краской. А в сердце Эмиля зарождается ураган. В ушах стучит кровь, на глаза падает алая пелена — парень в шляпе потирает пострадавшую челюсть. Девушка довольна, хоть и пытается скрыть улыбку. Но Эмилю хочется видеть улыбку Лив снова и снова, и он, не торгуясь, покупает девушке ожерелье. Красные гранатовые бусины блестят на белоснежной шее, как капли крови...
Он заканчивает работу с жерновами поздно вечером. На душе беспокойно, и Эмиль идёт к Арку пропустить кружку-другую вина. Рун постарался на славу — новое сердце не даёт сбоев. Эмиль полностью здоров и может позволить своему телу многое. 
Город помогает выжить — с тех пор, как забрали Руна, подбрасывает новые необычные детали, из которых Эмиль мастерит и полезные механизмы, и безделушки. Их с радостью расхватывают на рынке — вещи по-особенному красивы, и люди верят, что они приносят удачу. 
Лив изредка помогает Эмилю. Слишком много хлопот дома — младшие сестрёнки, стряпня, работа в поле. В глубине души Эмиль рад этому. В кои-то веки он что-то делает сам и оттого чувствует себя сильным. 
В «Перепутье» прорва народу. Эмиль протискивается к свободному месту. Устало падает на скамью, машет рукой Арку. 
Вино кислое, но Эмиль этого не замечает — он весь вечер смотрит на неё. Девушка с красной лентой в волосах отплясывает на столе. В неровном свете свечей лента блестит, и Эмилю кажется, что незнакомка украла гранатовые бусы Лив. Кроваво-красные капли в волосах, что чернее ночи. Руки девушки крыльями взметаются над головой, каблуки отбивают бешеный ритм, и так же бешено стучат оба сердца Эмиля. Девушка резко останавливается, но танец продолжается — в её взгляде в упор, в исходящем от танцовщицы желании и страсти. 
— Браво, Аста! 
Эмиль не слышит выкриков, подходит к столу-сцене, помогает Асте спуститься. Девушка улыбается, молчит. Эмиль согласен — слова будут только мешать. Он целует Асту при всех. Срывает с волос ленту, бросает в зал, кто-то ловит её. Эмиль хватает девушку, уводит из трактира, они бегут по размытым весенним улицам, смеются до дурноты. Он поднимает Асту на руки, переступает через порог, на негнущихся ногах доносит до кровати. Внизу живота разгорается огонь. И Эмиль отдает девушке всё, что так хотел дать Лив. Но Лив слишком дорога. Он не имеет права разрушить их дружбу дурацкой ошибкой… 
 
***
 
Эмиль почувствовал удар в грудь, открыл глаза, едва удержался на ногах. Нет, с ним никто не дрался. Просто сердце сбилось с ритма. Он глотнул воздух, пытаясь восстановить дыхание.
— Времени почти не осталось, друг, — двойник положил руку на плечо.
Эмиль кивнул, он и так это знал.
Сердце нырнул в узкую улочку — не шире плечей Эмиля. Тот едва протиснулся следом. Он только сейчас заметил: Сердце щеголял в чистой рубахе и совершенно целых новеньких штанах. Голое плечо больно резанул камень стены — на Эмиле почему-то остались одни лохмотья.
— Я не предавал Лив, нет… Я хотел доказать, что достоин её.
— Она была рядом одиннадцать лет, какие ещё нужны доказательства?
— Лив стоит большего. Я должен был сделать что-то значительное.
— Поэтому увлёкся Астой?
— Я не предавал Лив, не предавал… не предавал… — всё тише повторял Эмиль, — просто отчаялся заслужить её.
В груди открылась пустота.
— Я ведь её не найду?
Двойник промолчал.
— Почему Город не сжёг меня сразу?
— Может, пожалел свой подарок. Или дал шанс.
Они вышли из тесной улочки на широкую лестницу. Эмиль задрал голову — лестница заканчивалась просторной площадью, окруженной караулом высоких башен. Ослепительно белых башен.
Подъём давался тяжело, Эмиль смотрел под ноги, воздух с присвистом вырывался из легких. Он услышал нарастающий рокот, оглянулся. Пройденные ступени осыпались, крошево тонуло в молочном воздухе, очертания домиков внизу таяли — за спиной росла белая пустота.
И словно стремясь заполнить это страшное ничто, из дырявого мешка его жизни посыпались новые картинки.
 
Тёмные волосы Асты змеями разметались по подушке, Эмиль тянется губами к её шее, но вдруг понимает — он не хочет целовать девушку. Аста — чужая ему. Он вздрагивает, поднимает голову. 
В дверях стоит Лив. Она всегда приходит в дом, как хозяйка — да и нет у них секретов друг от друга. Не было. Эмиль не отрываясь смотрит в глаза Лив и видит пепелище — там только что погиб целый мир. Эмиль не знает, что говорить. Он сам уже мёртв. 
— Я иду в Город, — бесцветным голосом произносит Лив.
До Эмиля не сразу доходит смысл слов. Пробраться в город — детская мечта. Но они выросли. У них всё есть. 
Девушка с пустыми глазами уходит. Эмиль отталкивает руки проснувшейся Асты, торопливо одевается. Лив всегда берёт, что хочет, и никого не спрашивает. Он должен успеть.
Девушка бежит к холму, башмаки вязнут в сырой после дождя земле. 
— Лив, остановись, Лив! 
Он хватает её за плечо, разворачивает к себе.
— Что… что тебе в этом Городе надо? 
Лив гасит последний всполох пожара в глазах.
— Буду снова просить тебе сердце. У тебя их два, но как будто ни одного. Пусти!
Слова хлыстом бьют Эмиля, ему больно. Он отпускает Лив. Девушка уходит, вздрагивают тонкие плечи. Когда онемение от обиды проходит, Лив уже не догнать. Эмиль кричит, карабкается по вязкой тропке, но лишь затем, чтобы увидеть живой факел и прощальный взгляд — смесь восторга и ужаса...
 
Сердце втащил Эмиля на последнюю ступеньку.
— Сможешь ей кое-что передать? — прохрипел Эмиль.
— Что именно? — невозмутимо спросил Сердце.
— Мне очень жаль.
— И это всё?
— Я никогда не забуду её!
— Невелик труд — тебя скоро не станет.
Эмиль сжал кулаки.
— Ради чего всё это? — он обвёл взглядом пустую площадь, башни-солдатики, шаги эхом отдавались в ушах, — зачем Город забирает тех, кто нам дорог, лишает сердца, заставляет жить с чужим, которое только и может, что радоваться новому механизму?
— Разве Город запрещал тебе любить Лив?
Эмиль остановился. Нет, не запрещал. Он сам так захотел.
Сердце подошел к башне, провел рукой по камню. Отполированная временем поверхность дрогнула, пошла рябью, завертелась.
 
Эмиль водит рукой в прохладной воде, пальцы хватают что-то тёплое… Он крутит колёсики и так и эдак, и что теперь с ними делать?
— Хочешь, помогу? 
— Нет, — резко отвечает Эмиль.
Это только его сокровища! Девочка недовольно вскидывает голову, уходит, тёмные волосы треплет ветер. 
 
Нет, не то. Он отталкивает двойника, идет к следующей башне, нетерпеливо ведёт рукой по камню.
 
— Можешь встать?
В голосе Лив тревога… Ему осталось недолго… У Лив тёплые тёмные глаза и очень белая — до синевы кожа… Эмиль осторожно берёт Лив за руку, притягивает к себе, целует голубую жилку на шее. Глаза девушки распахнуты — в них удивление, радость, надежда. Теперь ничего не страшно...
— Держись, парень! 
Рун льёт в рот Эмилю горькую отраву, но это бесполезно. Эмиль знает, что сегодня умрёт. 
 
Новая башня. Дрожь камня, круговерть картинок.
 
Парень в лихо заломленной шляпе с белым пером подмигивает Лив… Эмиль не обращает внимания — Лив принадлежит только ему… Красные гранатовые бусины блестят на белоснежной шее, как капли крови...
Лив не приходит день, два. Эмиль нервничает, работа не идёт, инструмент валится из рук. На третий день он встречает её на рынке. Рядом парень в шляпе с белым пером. Лив улыбается ему так, как улыбалась раньше только Эмилю.
 
Эмиль слышит свой хриплый стон будто издалека. Он мечется между башен, и нет им конца. С площади не вырваться, от себя не сбежишь. Его жизнь — в этих башнях. И он должен найти, за что зацепиться. Чтобы Лив осталась с ним. Чтобы он не бросил её. Чтобы… Чтобы...
Он замер посреди площади. Нет, башни не спасут. Не Город забирает людей, они сами уходят. Потому что не могут смириться с жизнью. Потому что врут себе и другим. Скрываются в Городе, чтобы не видеть истины. А Город лишь даёт, что у него просят. Рождает двойников и сшивает стежками воедино все жизни — возможные и невозможные, случившиеся и те, которые только будут.
Эмиль усмехнулся — вспомнил своё детское желание собрать Город заново, как механизм. А теперь понял — он не хочет ничего менять. Почти ничего. В той жизни была Лив. Игра стоила свеч.
Он услышал тихие шаги Сердца.
— Сможешь ей кое-что передать?
— Что именно?
— Я люблю её. Всегда любил. И всегда буду.
Сердце крепко обнял дрожащего Эмиля. Он улыбнулся — как приятно дышать полной грудью. Пусть даже это будет последний вдох...
Площадь прогнулась воронкой, и две фигуры, почти слившись в одного человека, провалились в молочную пустоту.
 
***
 
Девушка бежит к холму, башмаки вязнут в сырой после дождя земле.
— Лив, прости, Лив!
Эмиль хватает её за плечо, разворачивает к себе.
— Я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду.
Он не верит, что говорит это. И ужасно боится, что только сделает хуже. Но обещания надо держать.
Пепелище в глазах Лив затихает. Эмиль снова чувствует тепло. Губы Лив дрожат. Он прижимает её к себе, гладит по голове. Девушка не вырывается, не бежит в Город. Выходит, ещё можно что-то спасти.
Сквозь тонкое платье Лив он чувствует, как колотится её сердце. И рядом вторит его — глухими ударами.
Так можно стоять вечность. А больше ничего и не надо.

 
 
Проза. Фантастика. Мааэринн. Божья воля на все
Перспектива вселенского фрактала замерла, натянулась с беззвучным звоном, лопнула, разлетаясь острыми осколками радуги… а прямо напротив окон пляжного домика, где прошло мое детство, солнечный диск, красный, как перезрелый сицилийский апельсин, медленно погрузился в море.
***
Сигнал вызова застал Дана с Максом в тренажерном зале. Умывание и переодевание заняло несколько минут, поэтому, когда они вошли в рубку, вся команда была уже там: Аделаида в кресле пилота — как раз только заступила на вахту — Витюшка с Макаром за ее спиной и командир корабля Сергей Иванович, а попросту Дед, необычно насупленный и озадаченный. Все, как один, смотрели на панорамный экран, где прямо по центру висел объект, никак не поддающийся определению. Штука эта была продолговатой, веретенообразной, с шершавой на вид поверхностью, похожей на ореховую скорлупу. Она плавно вращалась вокруг своей оси, периодически открывая большую пробоину, через которую можно было заглянуть внутрь. Внутри что-то светилось и ярко переливалось, но что именно, разглядеть было сложно.
Аделаида откинулась на спинку и взволнованно забарабанила пальцами по подлокотнику.
— Ну и как, есть версии, что бы это могло быть? — спросила она.
— Похоже на разбитый транспорт, — предположил Дан, а потом усмехнулся: — Или на останки куколки насекомого.
— Чужие, похоже, — поддержал Макар.
— Ага, останки куколки чужого, — театрально-таинственным тоном прошептал Витюшка, — а сам чужой — гигантская моль, порхающая по космосу.
Обычно к Витькиной клоунаде относились благосклонно, но тут и Аделаида, и Макс недовольно скривились, и даже Дед оторвался от экрана:
— Виктор, давай-ка без шуток.
— Да что такого-то? Подумаешь — шутки! Все равно узнать надо наверняка, а не гадать на пальцах. Слетаем туда, зацепим, затащим в грузовой отсек, а там и посмотрим. Оно же небольшое, кажется?
— Небольшое… — Аделаида пробежалась пальцами по клавиатуре управления сенсорами, — почти три с половиной метра и массой около шести тонн. Радиации нет, магнитного и электрического поля нет. Может, и правда, затащим?
Тут все оживились:
— Тяжеленькое…
— Ага! Из чего, интересно?
— Вот поднимем на борт — разберемся.
— А кто пойдет? Дед, давай я сделаю, а?
— Да ладно тебе, Макарка, у меня выходов больше, и вообще я в открытом космосе как дома…
Дан в открытом космосе, в отличие от Витьки, был чужаком, поэтому стоял в сторонке и помалкивал, а ведь тоже ох как хотелось прикоснуться к тайне первым!
Полет к ближайшей звезде с планетарной системой хоть и назывался исследовательским, но, по сути, казался Дану довольно скучным: три газовых гиганта, два пояса астероидов и всего одна планетка класса Земли с кислородом, углекислым газом и водяным паром в атмосфере. Однако жизни они там не обнаружили, как ни искали… и если его товарищи, в основном инженеры и физики, находили для себя изрядно интересного, невзирая на этот, закономерный, в общем-то, факт, то ему, физиологу, при таком раскладе вот уже третий год оставалось только наблюдать за самочувствием команды и в который раз убеждаться, насколько хорошо изучено поведение человеческого организма в космосе.
И вот, наконец, такая удача! Даже если это не машина и не органические останки, даже если находка никакого отношения ни к какой инопланетной жизни не имеет, все равно это что-то невиданное, что-то принципиально новое, непознанное! От азарта даже голова кружилась, а руки чесались так, что вот хоть сейчас бы сорвался и сам полез буксировать находку к шлюзу.
Дед еще раз глянул на экран, пробежался по отчету сенсоров и кивнул:
— Хорошо, так и сделаем: поднимем в грузовой отсек, возьмем пробы, а там — посмотрим, что это за зверь такой. Даниил и Максим, готовьте лабораторию. Макар, Виктор, надевайте скафандры, Аделаида будет вас направлять.
***
Мир… пустота, мрак и безмолвие. Падаю в пустоту, лечу. Захватывает дух, замирает сердце. Пустота звенит и распахивается навстречу.
Вселенской беспредельностью…
Облаками и спиралями галактик…
Калейдоскопом звезд и планетарных систем…
На дно.
Пляжный домик на берегу моря, мы с отцом берем удочки и выходим на самый край волнореза. А лиловое предрассветное небо опрокидывается в черную с ночи воду.
И все исчезает.
***
Ребята, и правда, в открытом космосе чувствовали себя как дома. Деловито подтянули тросы, обвязали объект. Витюшка взялся проверять прочность захватов и, не то случайно, не то умышленно, склонился над проломом.
— Тащи, — скомандовал Макар и для верности качнул рукой.
— Подожди… а тут что-то, похоже, жидкое… или это отсвечивает так? Не понять. Щас я!
— Витька, не лезь, мало ли что там светится, — одернул его напарник, но было уже поздно.
Витюшка оттолкнулся от края и плавно вполз в «куколку» почти на половину корпуса.
— Вот циркач-то, — в искаженном микрофоном голосе Макара угадывалась досада, — не наигрался еще…
Но не успел он закончить фразу, Витюшка выскочил наружу. Именно выскочил, а не медленно выдвинулся, как положено опытному инженеру, привычному к работе в невесомости.
— Детишки, вы не представляете, что это! — заорал он в микрофон и расхохотался.
Дед среагировал мгновенно:
— Тащи, быстро!
Одновременно с ним вскочил Дан и крикнул:
— Забирай их оттуда!
И кинулся готовить реанимационный набор.
В следующие три часа все забыли о находке. Витюшку и Макара втащили в шлюз, помогли снять скафандры и тут же начали обследование. Виктор так и продолжал нервно, со всхлипами подхохатывать и бормотать всякие несуразности о том, что «жалкие людишки не представляют». В конце концов, его все же пришлось связать и уколоть седативным, сильнейшим из тех, что нашлись в аптечке корабля. Дан предположил гипоксию из-за нарушения тока воздуха между баллонами и маской гермошлема, кислородное отравление и даже такую дикость, как разгерметизация, но диагностическое оборудование никаких физиологических нарушений не обнаружило.
— Ну и что там Витюха, а, Дан? — Макар свесился с кровати, пытаясь заглянуть к другу за перегородку.
Дан все еще перечитывал отчеты об анализах, вместо него ответил Макс:
— Спит, что еще ему делать, после такой дозы?
— Мне тоже как-то нехорошо. Может, это вирус? А что? Какой-нибудь инопланетный, не может быть, скажешь?
— Сквозь скафандр?
— Так инопланетный же, кто его знает? — пожал плечами Макар, — Вообще, это я так, к слову. Чувствую просто себя неважно — тревожно очень.
— Нет у вас вирусов, — оторвался от монитора Дан. — Ни вирусов, ни гипоксии, вообще ничего нет. Разве что адреналина многовато, а так — здоровы оба. Как при последнем обследовании. Одно только: энцефалограммы странные — активность мозга повышена. Но может это тоже от стресса, как и твоя тревога. Так что Витюха пусть пока отсыпается, а ты можешь продолжать работать.
— Тогда надо со штуковиной этой закончить. Она ж там прицеплена уже, только втащить. Макс, поможешь?
— Не вопрос, идем.
Дан вернулся в рубку, когда находка была уже внутри. Теперь и Аделаида, и Дед смотрели не в большой панорамный, а в маленький монитор справа от пульта, давая последние указания:
— Макар, спереди проверь, кажется, провисает. Хорошо, теперь опускай и крепи — как раз на месте.
— Держите мальчики, ставлю…
Объект был установлен и закреплен, началось закрытие шлюза, когда Макар, проронив в микрофон невнятное «нет, не могу», вдруг направился точно к светящемуся пролому и, перегнувшись через оболочку, сунулся в самую его глубину.
— Ух ты, красотища-то какая! — прозвучал в рубке его полный восторга голос, и в следующий миг тело дернулось и обмякло, повиснув на краю пробоины.
Макс даже не успел оглянуться.
***
Помню, мне было лет шесть, мы гуляли по берегу, и мама показывала звезды.
— Смотри, Данечка, вон там — четыре звезды ковшиком и три как будто ручка — Большая Медведица. Если от крайней звезды в ковше подняться вверх и немного вправо — вооон та, яркая звезда — это Полярная. А вот тут, повернись, Кассиопея, как буква М, только перевернутая. Или еще Орион, видишь? Четыре звезды как крест и в пересечении линий — три рядом. Пояс Ориона.
Медведицы, Кассиопея и Орион, Гончие Псы, Кентавр и Плеяды… разновеликие, разнодалекие, видимые, слышимые и осязаемые сейчас, в один миг — все сразу.
Это есть.
И это невозможно.
***
Макар не просыпался четвертый день. Витюха просыпался, но это не радовало: проснувшись, он шептал или выкрикивал бессвязные фразы, смеялся, плакал, рвался куда-то бежать, а потом снова засыпал или впадал в полную апатию. Дан трижды в день делал анализы, снимал все возможные показатели — ничего. Давление, пульс, температура в норме, состав крови, слюны, мочи без изменений. И только мозговая активность с каждым часом росла.
Дед хмурился и спрашивал:
— Чем это грозит?
— Не знаю, — искренне отвечал Дан. — Может быть инсультом, может быть необратимыми изменениями. А может быть и ничем. Я никогда раньше ничего подобного не видел. Даже не читал о таком.
Аделаида заходила по утрам, стояла в сторонке несколько минут, качала головой, потом уходила. Макс чуть не каждый час справлялся о здоровье товарищей по дистанционной связи, а к вечеру четвертого дня пришел сам. Лицо его было серым и осунувшимся, глаза ввалились и покраснели.
— Данко, я не могу больше. Не могу, понимаешь? Все время думаю про эту штуку внизу, про свет или воду… ну, что там у нее внутри? Оно мне снится, понимаешь? Оно мне даже наяву снится, целыми днями, только стоит глаза закрыть — и вижу этот пролом. Тянет туда.
— Макс, ты, главное, не психуй, мы сейчас все взвинчены. Выспаться тебе надо как следует, да и всем нам — тоже. А завтра поговорим. Соберемся вместе, вчетвером, может, что и надумаем про эту штуку. Хочешь, тут оставайся, снотворного дам, а?
— Нет, Дан, — Максим поднялся и устало улыбнулся. — Спасибо, друг, но нет. Вот рассказал тебе — легче стало, теперь, может, засну. А таблетки — не мое это, я лучше водки.
Закончив с очередной серией тестов и анализов, Дан собрался спать и по пути заглянул в каюту Макса. Каюта оказалась пустой. Разбуженные поздним вызовом Дед и Аделаида прибежали в рубку. На мониторе грузового отсека они увидели Макса. Он сидел, прислонившись спиной к объекту и, сложив на колени расслабленные руки, бессмысленно смотрел перед собой. Из угла рта вязко стекала слюна и капала прямо в ладонь.
***
— Надо избавиться от этой штуки! — сказала Аделаида и сжала маленькие крепкие кулаки.
Аделаида была человеком дела. Строгая, уверенная, порой резкая и излишне прямолинейная, она никогда не терялась, не впадала в панику, а предлагала план действий. Вот и сегодня, после нескольких бессонных ночей, стоя посреди медицинского отсека, где уже не осталось свободных мест, она не просто сочувствовала или злилась — она думала, что лучше всего предпринять.
— Пойдем к Деду, попрошу уничтожить объект, он поймет. Должен понять.
Собрались в кают-компании, сели, взяли по чашке кофе — взбодриться. Дед тоже выглядел усталым и измученным, словно постарел разом лет на десять. Дан его понимал: с одной стороны находка, такая, что ради нее одной стоило снарядить не одну экспедицию, а с другой — его команда, больше половины которой уже приковано к больничным койкам. Выбор непрост, ох, как не прост. Но Аделаиду он внимательно выслушал, задумался ненадолго, потом ответил, словно сам себя попытался уговорить:
— Уничтожить — это правильно, тащить такое на Землю, не разобравшись, никак нельзя. А разбираться — неизвестно еще скольких потерять можно. И что будет с пострадавшими? Жаль, военных поблизости нет — попросили бы пару раз из пушек пальнуть… Есть какие-то предложения?
Аделаида кивнула.
— Предлагаю взять аварийные заряды.
У них была пара зарядов малой мощности для возможных подрывных работ. На то, что понадобятся, особо не рассчитывали, но с собой все равно взяли. И вот — пригодились. Надо было только их заложить.
— Подходить к объекту опасно, но без этого все равно не получится: крепления снять надо и вытолкнуть подальше, иначе и корабль взорвем, поэтому спуститься к нему надо мне. Может быть, на женщин он иначе действует? Во всяком случае, есть такая вероятность.
Дед поднялся, обошел вокруг стола, теребя подбородок. Видно было, что предложенный вариант ему не по душе — слишком много допущений, слишком неполный результат.
— А если штуковина выдержит? — наконец спросил он.
— Не должна, я считала. Правда, данных очень мало, так что точности, сами понимаете, обещать не могу.
— Хорошо, попробуем. Только пойдешь не ты. И не ты, — указал он на подскочившего было Дана, — я пойду. Как хотите, а рисковать молодыми я не буду, тем более женщинами. Завтра сделаем, а сегодня — свободны, отдыхайте. Мне нужно все обдумать.
Перед самым началом операции Дед зашел в медотсек — знал, что Дан там и не спит. Последнее время на корабле никто не спал нормальным здоровым сном. Дан, дремавший за монитором, проснулся, вскинулся навстречу, но Дед остановил его жестом, сам вошел, уселся в свободное кресло.
— Поговорить надо, Даниил. Ты не вставай и не суетись, просто послушай. Хочешь вместо меня вниз, к объекту, да?
— Вы — командир, Сергей Иванович, не должны рисковать. Без вас мы не справимся.
— Справитесь. Надо справиться, а как — я скажу. Если вдруг у меня ничего не выйдет, и эта штука останется на корабле — больше не геройствуйте, передавайте сигнал бедствия, эвакуируйтесь и взрывайте весь корабль к чертям.
Спросонья Дан не сразу понял, происходит ли это наяву или все еще продолжается один из странных снов, тягучих, ярких и таких реальных.
— Но…
— Никаких «но». Ты не спишь, никто не спит. Сколько, думаешь, мы все тут еще протянем? В чрезвычайных обстоятельствах даже на гражданском флоте демократия кончается и начинается строгое подчинение. Это приказ.
И усмехнулся напоследок:
— Я лучше обращаюсь со скафандром, а ты — с криогенной камерой, так кому завтра туда лезть?
***
Как рождается мир? Первым словом? Первым криком ребенка? Или, может быть, первым, изначальным взрывом?
Отличается ли первый крик от взрыва? Будет ли кричать новорожденная вселенная? Та самая, что лежит у меня на ладони.
Спасательная шлюпка — шесть криогенных камер. Две уже активированы и герметизированы, осталось еще три. А шестая так и будет пустовать.
Как и было запланировано, Дед спустился к объекту в скафандре, снял крепеж, заложил взрывные снаряды — один сверху, второй сначала закрепил снизу, а потом снял и перевесил внутрь, за край пролома. Поначалу изменений в его поведении не заметили ни Дан, ни Аделаида, но только открылся шлюз — командир отстегнул страховочные тросы и, как одержимый, кинулся в поток и пропал.
А объект, словно приросший, так и остался внутри корабля.
— Как такое может быть? Как такое! Может быть?.. — шептала Аделаида.
А Дан уже ничему не удивлялся. Невозможно найти трехметровый предмет во вселенной, но они нашли, подобрали. Невозможно, чтобы свечение было, а сенсоры не воспринимали никакой энергии, но это он тоже видел. Невозможно, чтобы корабль, только вчера полностью исправный, сегодня словно сошел с ума, дрожал, вибрировал и был готов развалиться без команды к самоуничтожению.
Витюшка не спал. Он сидел, поджав ноги, и как будто ждал Дана.
— Дан! — обрадовался он, как только тот вошел. — Ты же умный парень, Дан, не то что эти все… Вот, смотри!
Он показал мизинец, самый его кончик.
— Вить, давай потом. Сейчас нам идти надо.
— Нет, ты смотри, смотри! Людишки… песчинки в пространстве, прах! Одна микросекунда вселенской жизни. И я, Витюшка Логинов — прах, а вот смотри, вот они у меня где, все галактики, все миры…
Витюшка снова засмеялся, и корабль задрожал еще сильнее, вторя его смеху.
Последней была Аделаида. Она уже стояла у капсулы, ждала.
— Дан, что-то неладное с кораблем творится: сенсоры отказали, приборы зашкаливают, словно с ума посходили, как ребята… — Она шмыгнула носом, совсем как девчонка-старшеклассница, и утерла набежавшую слезу.
Видеть Аделаиду, гордую, холодную и всегда разумную Аделаиду, которую даже коротким именем никто никогда не звал — такой, испуганной, растерянной и плачущей, было больно.
— Я передала SOS, но не знаю… вдруг никто не услышит? Вдруг сигнала вообще нет?
— Обязательно услышат, — Дан обнял ее за плечи крепко и уверенно, хотя сам никакой уверенности не чувствовал — Ты уснешь, а проснешься уже на Земле, дома.
***
Последняя камера загерметизирована. Остались еще две — но они так и останутся пустыми — я для себя уже все решил, спасибо Витюшке. Нельзя полагаться на корабль, нельзя полагаться на технику. Нельзя полагаться на случай. Вселенная на кончике мизинца, говоришь?
Как только спасательная шлюпка покинула корабль, я спускаюсь в грузовой отсек, к нашей находке. Шлюз закрыт, и отсек снова наполнен воздухом. Бегу, задыхаюсь, словно тороплюсь жить.
Поверхность шершавая, как орех, и теплая, а в глубине — текучий живой свет. Он обволакивает мои руки, ноги, голову, поглощает меня всего… как прекрасно!
Планетарные системы, галактики, вселенные… все мироздание — насквозь, до самых глубин. Подобное в подобном и каждый раз иное, совершенное. Мир — на кончике пальца, на кончике пылинки из пылинок.
Живи!
Я распахиваю ладони и выпускаю сотни, тысячи, миллионы миров.
Живите. Воля моя на все.
И на то, чтобы маленькая спасательная шлюпка увидела землю. Скорее, скорее…
А теперь осталось только взорвать заложенные снаряды.
***
Перспектива вселенского фрактала замерла, натянулась, с беззвучным звоном лопнула, разлетаясь острыми осколками радуги… а прямо напротив окон пляжного домика, где прошло мое детство, солнечный диск, красный, как перезрелый сицилийский апельсин, медленно погрузился в море.

 

 
Проза. Фантастка. Гусаченко Валентин. Механические сны.
Рассказ занял 1­-е место на конкурсе рассказов "Окевн необычайного­2015"

Мир вокруг настолько сер, что раскрасить его есть только одна возможность.
Сны.
 
Киномеханик моих снов позавчера пропал бесследно.
Непослушный помощник. Непослушный дурак, в покорности которого я и секунды не сомневался.
Дурак и я. Какой же я дурак.
Потерял, профукал, проморгал.
Механик пропал. Выходит, предал?
А мне он нужен. Совсем невмоготу кормиться чёрными от безысходности снами, сплёвывая поутру горькую смрадную слюну. Неделя без снов чернее сажи. Реальность? Если посмотреть по сторонам, жизнь вокруг лишь на полутон светлее.
Мне, как и большинству жителей подземного города Март, генерировать сны не дано природой. Свои — серые и мрачные. Соседские — тусклые и унылые.
А у парня талант. Яркий, искрящийся, настоящий. Талантом в нашем подземном мире мало кто может похвастаться.
Смышлёные граждане рождаются совсем редко. В большинстве — голодные нежизнеспособные рты. Талантливые появляются один раз в десять лет. Механиков снов в нашем мире совсем наперечёт. Спрос на хорошие сновидения растёт, будто на дрожжах. И стоит в семье бедняка родиться снотворцу — а бедняков в городе, будто грязи — агентство снов тут же запускает свои длинные носы в семью несчастного. Или же счастливчика?
Каждый новый механик тут же обрастает хозяином — а где хозяин, там и вся его свора с детьми, тетками и любовницами. Механик обзаводится оковами и вечной службой на благо семьи, в головах которой ему предстоить рыться и наводить порядок. Некоторые головы иногда смердят сильнее выгребной ямы.
Если принюхаться, воздух в городе тоже протух и сгнил. Жизнь в подземном городе совсем не сахар. И что такое сахар, знают лишь единицы. Голод, болезни и вечная мгла высасывают последние соки, словно мицелий огромного гриба, запустившего корни в наши души.
Сильные мира сего привязали к себе механиков, сделав их чем-то вроде прислуги. Быть прислугой не хочет никто. Но вместе с тем каждый хочет кушать. Даже под землей. А хорошую прислугу умный хозяин кормит сытно.
Свою прислугу я кормлю сытно. Я хоть и не господской крови, влияние в этом затхлом подземном аппендиксе имею значительное.
Что до механика, то парень вырос грамотный, толковый, преданный и благодарный. Рос, конечно, под моим покровительством. Но у себя дома, с родителями. Когда не хватало средств — голодные годы то и дело чередовались с неурожайными, я помогал. Когда его отец сломал ногу в шахте и на три месяца выбыл из забоя, мои врачи собрали бедняге конечность, а старший по шахте придержал за стариком место. Сестру младшую — копию моего механика — замуж выдали за состоятельного человека. Владелец крупнейшей в городе грибной плантации невестку принял словно собственную дочь.
Пашет парень, как мышка в поле. Кусок отрабатывает и лишнего не берет.
Мастер своего дела. И всегда им был, сколько его помню. В ежовых рукавицах держать надобности не было, несмотря на тяжёлый характер и пытливый ум. Гляди, залезет еще куда-нибудь со своим любопытством. А с другой стороны, он же не свинарь какой, что его палкой воспитывать. Так воображение и фантазию можно напрочь отбить.
Замечу, правда, что последние недели механик сам не свой. Задумчивый, загадочный, чуточку даже таинственный. Как если бы узнал тайну великую, о которой никому говорить не разрешалось. Вот с таким лицом и ходит.
Странный.
И странность его эта вылезла на поверхность недавно. Не прошло и месяца, как он вернулся из трёхдневного похода за город. Мы часто своих пристяжей туда-сюда посылаем, чтобы у них мозги не застаивались. Бежать им некуда: место тёплое остынет быстро. Всегда возвращаются.
Весьма успешно выбрался механик в этот раз. Плодотворно.
Веселый приехал, радостный, солнечный. Я, было, решил, что влюбился чертяга в девку походную, но мои предположения он развеял быстро: «Просто отличное настроение, мистер Актобе», — ответил и за работу принялся.
А что, будь девка из помощников, купил бы для своего механика, не задумываясь. Быть может, новые сны начнет генерировать. Это как со смешением красок. Если у вас пять цветов, вы ограничены в выборе. А что, если смешать цвета?
Так и с механиками.
Видимо, ещё не время.
Подождём. С радостью и нетерпением буду ждать, ибо первые признаки смешения эмоций у моего начали проявляться. И сон в тот раз такой отличный смонтировал, зараза. Выспался с удовольствием. Ни один ещё механик — а было у меня их за всю жизнь трое — такого восторга щенячьего не доставлял. Самый первый с ума сошёл, пара механиков спеклась — редкую чернуху проецировать начали, мама не горюй. Староваты стали, сероваты. Мелко мечтать стали, серо мыслить принялись. Сейчас, наверное, доживают свой век в семье какого-нибудь бедняка, изредка балуя патрона скудными чёрно-белыми диафильмами.
Проснулся я после чудесного сна жутко довольный, и с высоты высокого чина выписал своему сновидцу премию с повышением. Как ни крути, но агентство механиков не отпускает из-под колпака.
Хорошую премию выписал. Большую премию.
В тот вечер механик ещё шире улыбался.
Заикаться даже начал. Такое, правда, было с ним поначалу. Потом пропало.
Странный он.
Благодарил в тот вечер ежесекундно, краснел, как девица на первом свидании, ломался, жеманился. Мне даже неловко стало. Не первый же год мы с ним знакомы? А с другой стороны, не сын же он мне, в конце-то концов, да и не родственник вовсе, чтобы с ним на короткой ноге держаться. Или как там раньше говорили? На коротком поводке? На коротком хвосте? Не помнит никто.
В один из тех дней я задумался: так кто он мне такой? Просто киномеханик снов? Просто слуга? Или не просто киномеханик? Подумал я, подумал и решил, что раз в голову пускаю, то почему бы и не помочь хорошему — своему — человеку? Взять, так сказать, в семью. Чтобы он не прислугой был, а своим. Не станет меня, возьмут и переманят на сторону завистники. И отбить парня будет некому. Дети у меня малые, жена умерла пять лет назад. С прислугой и рабами у властей разговор короткий. Деньги, деньги, деньги. Все провонялось монетами, бумажные купюры хуже тряпки половой. Бумага в дефиците. Я и не помню, когда последний раз видел чистый лист. Всю целлюлозу на банкноты извели. Деньги ходят, носятся, трутся, рвутся, портятся. А новой бумаги нам взять больше негде. С поверхности давно никто ничего не приносил.
Много думать я начал в последние месяцы.
Механик меня косвенно на размышления толкает.
После снов последних — а сны у механика глубокие выходят, вдумчивые, острые — перестал я делить людей на плохих и хороших. Только «свои» и «чужие».
И механик-то свой.
На семейном совете приняли его в семью.
Возражать он не стал. Выслушал, покорно кивнул и улыбнулся. Такой шанс не каждому выпадает. Даже фамилию взять согласился. Вторую фамилию после своей.
Его выбор. И я не буду возражать.
И он никогда не возражал.
Сон же после совета был ещё краше первого.
Механик весь вечер говорил о какой-то Мэри Поппинс и изумрудном городе. Доселе я от него этого имени не слышал. О городе он и подавно не заикался.
Как всегда перед сном, он взял меня за руку, достал из кармана монетку, подбросил в ладони несколько раз, поймал и, не разжимая ладони, медленно закрыл глаза. И тут же силы мгновенно покинули меня, будто кто насосом выкачал, а разум накрыло свинцовым одеялом. Тяжелым и холодным.
Сон на цыпочках пробрался в сознание.
Яркий сон, теплый, воздушный, словно папье-маше, и разноцветный, будто колпак у шута циркового, фейерверком взорвался в моей голове. Помню бабочек громадных, словно птиц, помню радугу над зелёным душистым лугом, помню, если вам это сравнение покажется здесь уместным, как я летал дождевым зонтом над горами. Как пушинка, как лепесток, как майский жук, которых никто из нас никогда не видел живьём. Так и парил я под облаками, раскидывая лопатой мутную белую вату в разные стороны. Копал, копал, вгрызался и углублялся, созидая вокруг себя огромные неподъемные горы, сметаемые ветром в одну секунду. А потом рухнул с высоты на перину. И будто в мёд густой-густой провалился, прилип, застрял, запутался, как букашка крошечная. И такая нега небесная меня окутала, по рукам и ногам связала. Рай.
Казалось, в раю я и проснулся.
Но нет.
Тесные квартиры под землей были такими же тёмными. Своды давили на плечи, а сырость пропитывала кости насквозь. Еще немного и соль проступит сквозь кожу. Ржавая тухлая соль. В носу привычно засвербило. Металл и плесень. Горло запершило солидарно с носом. Кашель не проходил вот уже который год. Кашляем, чихаем. Когда же это всё закончится?
Где-то на фоне капала вода, звонко бухая по жестяному настилу перед домом.
Бах, бах, бабах.
Как же ты надоел, грязный и сырой мир.
Закопать тебя, зарыть, спрятать с глаз долой ещё глубже.
Копошимся, копошимся, копошимся.
Как ослепшие кроты, как хитиновые мерзкие медведки, что копают с каждым годом вглубь, вглубь.
К ядру.
Туда, где теплее.
На поверхности жизни нет.
Куда же пропал мой киномеханик снов?
Мне стоило заметить метаморфозы намного раньше.
Дурак я, дурак. Слепой старый дурень!
Звоночки были, да я прохлопал. Три дня назад он какой-то раздражённый с прогулки пришёл. Злой, чёрствый, грубый, хамоватый. Разговаривал резко, с вызовом, слушал неохотно, перебивал постоянно. Шумел и кашлял. Совсем изменился сновидец. Домашние поговаривали, что на радостях запил.
Только вот не верю я им.
Не может он запить на радостях. Да и какая радость? Понимаю, если бы с горя. Но какое горе? Почему молчит, стервец? Я же ему не чужой. Я же свой.
Мы с ним свои.
Бывало, вечером — перед сном — встретишься детали обговорить, подробности описать. И разговор часа на два затягиваешь специально. И ловишь себя на мысли, что как можно раньше стараешься с механиком встретиться, наговориться, надышаться его энергией и светом.
Так он все по два раз выслушает, переспросит — чтобы никакой ошибки — по три раза, потом мне всё по четыре раза повторит. Громко и с выражением.
И тут нате.
Вот уже второй день не появляется. Пропал, провалился под землю — ещё глубже, исчез, растворился. В агентстве снов молчат. У них информация о каждом механике с первой секунды жизни и до настоящего момента копится, хранится, анализируется. Следаки хреновы. Если уж и они не знают, куда пропал мой друг, совсем, видимо, беда пришла в нашу жизнь. Без предупреждения и объявления. В агентстве суматоха — сами в поисках, сами в растерянности, ибо это не первый механик, что исчез. В приватном разговоре большой человек сверху пискнул о сотне.
Жалобно-жалобно так пискнул, слово мышка. Ибо и у него механик исчез одним прекрасным утром.
Синяки под глазами и трясущиеся лапки «мышки» мне сильно не понравились. Но не верить повода не было.
Через день механик пропал и у соседа.
Через три механик пропал у самого министра.
Еще через неделю мы остались без снов.
Мир померк. Чёрный подземный мир, разукрашенный силами механиков в пёстрое дерево, живо превратился в тусклый пожухший куст. Куст тут же высох, сломался и сгорел в тёмных коридорах бессонного города. Сквозняк подхватил золу и выбросил в решётки вентиляции. Яркие образы в головах подземных жителей сменились мигренями, болями и бредовыми галлюцинациями. Производство остановилось, работа застыла, город в одночасье захирел и растворился в бредовой туманной дрёме.
Люди потеряли покой.
Люди забили отдушину.
И начали понемногу задыхаться.
Грусть пронзила сердца, печаль просочилась в души, гнев гулял по улицам и коридорам без спроса и разбора. Лишь те, кто не мог позволить себе механиков, чувствовали себя, как и раньше.
Жили, работали, спали и видели сны.
Какое же дорогое удовольствие. Как наркотик, мы подсели на механиков, позабыв, что сами когда-то без труда могли видеть сны. Сперва механики были чем-то вроде лекарства для особо тяжёлых случаев, затем богатые мира сего переманили механиков для своих утех. Я и не помню, когда в моём роду перестали видеть сны. Знаю, что задолго до появления меня на тёмный свет.
Иметь механика в нашей семье всегда было нормой. Выбора мне не предоставили. Мы начали привыкать к наркотику. И с каждым днём доза требовались всё больше.
На смену механикам пришла боль.
Ломка становилась невыносимой изо дня в день, головы гудели от нетерпения, мысли сгорали в желании.
Вспыхнув ярким пламенем, неожиданно всё потухло. Потухли и мы.
Потух мир.
Через год город успокоился.
Лишь надежда — тонкая и робкая — тлела где-то между рёбер.
 
Успокоился и я. Но так же ярко помню сны, что напоследок сгенерировал мой механик. Изо дня в день в полуночном бреду я перебираю по косточкам и крупицам каждое мгновение того волшебного путешествия, ловлю руками каждый листок и каждую каплю, сорвавшуюся с седых облаков в последний полёт. Догоняю, рву, кусаю, пытаюсь проглотить и завладеть. Но сон убегает, улетает, просачивается сквозь пальцы.
Каждое утро я просыпаюсь в слезах.
В холодных, как воздух под землей.
Однажды утром в дверь постучали. На пороге лежал свёрток.
Без обратного адреса, без печати и бирки. Почта без бирок письма не шлет. Выходит, отправитель еще минуту назад был за порогом. Что за секретность?
Я осторожно развернул коробку, смахнул несколько капель, что успели скопиться, интуитивно нащупал, как же посылка открывается. Тяжёлый брус, шершавый и ровный, лежал на дне коробки. Достал, открыл, перевернул пару бумажных картинок. Буковки, цифры, линии, завитушки и окантовки. Что за чудо? Столько буковок! Столько слов! До сих пор таких диковинных бумаг я не держал в руках. Да вообще я такого количества бумаги никогда не видел.
Неужели это то, о чем я думаю?
У нас в городе все устроено просто донельзя. Покрутись вокруг себя — ни одной буквы по сторонам не приметишь. Кнопки, рычаги, картинки, клавиши. Все интуитивно понятно даже ребенку, все упрощено до безобразия. Нигде ни одной буквы, нигде ни одного слова. Жизнь в темном городе сама собой вывела чтение из круга необходимых для воспитания занятий. Первые годы мы боролись с болезнями, хворями, сыростью, грязью и мглой, что по пятам шли за нами от начала до конца. Дети рождались во мраке, взрослели во мраке и умирали также во мраке. В густом, затхлом коконе мы взрослели и старели, любили и ненавидели, боролись и сдавались.
Наш город за это время научился жить по своим простым правилам. Система стала самодостаточной, замкнутой. Чтению и книгам в ней не нашлось места. Были, конечно, те, кто пытался возродить школы, оживить литературу, воскресить письменность и культуру. В замкнутом коробе всегда было недостаточно света, кислорода же было на порядок меньше. Головы гудели, а мозги начинали закипать после нескольких строк. Все было тщетно, усилия были напрасны.
Мы в одночасье разучились читать.
Система нашла выход, город выбрал свой путь.
На улицах с завидной частотой сейчас висят карты, знаки, указатели со стрелками, точками, пунктирами и крестами. Поворот сюда, поворот туда. Невозможно не понять. Остановки городского транспорта пронумерованы парой цифр. Первая — район города, вторая — улица. Город выстроен математически строго. Задана своя система координат. В столовой возле автоматов картинки с блюдами, таблички; в заведениях, что предназначены для элиты — аудио сопровождение. Нравится картинка или сладко поет девичий голос — заказывай, кушай. Хлопаешь ладонью по кнопке, блюдо выезжает. Монетки, которыми платить за еду, проще картинок. Кругляш, а с двух сторон цифра.
Как же мы быстро сдались. Как же быстро серость пробралась в наши головы.
Через плечо заглянул шестилетний сынишка Нин.
— Папка, а что это у тебя такое?
— Написано, что книга, — спустя пять минут, я по слогам процедил необычное слово, что было старательно выведено чьей-то рукой на верхней крышке.
— Книга? — Нин бережно взял её из моих рук. Задержал дыхание и повторил мой маневр с раскрытием. — Ух, ты, с картинками!
— Книга, — повторил я.
Где-то в глубинах мозга что-то потухшее и забытое зашевелилось, озарив искрами. Туманная дрёма, душившая и угнетающая, со сквозняком выпорхнула в коридор.
Сбежала, трусиха.
Ускакала, наездница. И не возвращайся больше.
Я громко и с удовольствием чихнул. Наверное, мой львиный рёв услышали на другом конце нашей тесной компактной улочки.
— Тут записка, пап, — сынишка протянул сложенный вдвое листок.
«Актобе» было написано сверху.
Уж своё имя я мог прочесть.
Читал я в своей жизни всего несколько раз. За год приходилось прочесть хотя бы пару слов. Это конечно не так много, как в духовной семинарии. Там ребята по предложению осиливают. Во как.
Но и я не простой работник грибной плантации.
Я — власть.
Нужно соответствовать.
Я глубоко, буквально до гипервентиляции лёгких, вздохнул. Рубашка на груди предательски затрещала по швам, спина покрылась крупными наглыми мурашками. Сухими пальцами развернул бумажку.
Выдохнул, замер. Глянул на записку — будто уже и не листок перед мной расхристанный лежит, а так — разноцветное одеяло, сшитое из сотен отдельных миниатюрных кусков и огрызков. Квадратных и треугольных. Больших и маленьких. Зеленых, красных, где-то даже золотых и перламутровых — совсем удивительный цвет. Как хорошо замаскировались буквы. Мириады разноцветных закорючек умещались на жалком огрызке, заполняя все свободное пространство от края до края. Строка к строке, буква к букве. Какая поразительная экономия.
Полчаса я боролся с ровными, стройными буквами, вплетёнными в эту бумажку чьей-то искусной старательной рукой.
Руку я узнал тотчас же. Не по почерку, нет. По настроению.
«Дорогой друг, мы ушли на поверхность. Все ваши сны — сюжеты книг. Я не вернусь. Читай. Теперь и ты сможешь видеть сны».
Я снова разрыдался. Теплая слеза скатилась по щеке и упала на письмо. Буквы моментально поплыли, расползлись, разноцветными прожилками покрыли пятачок.
Я улыбнулся.
И уже вечером с неутихающим за день трепетом в груди, раскрыл книгу. Сынишка сидел рядом, сжимая крохотными бледными ручками записку. Весь день с ней носится, непоседа.
Голова разболелась спустя десять строк. В голове методично застучали тамтамы, а перед глазами густым роем принялись носиться юркие острые звездочки. Яркие звезды бога. Какой же тяжелый труд. Я прислонился к стене и закрыл глаза. Вот посижу так немного, отдышусь слегка и с новыми силами вернусь к книге. Тусклый черно-белый пес, о котором я прочел в этих строках, задорно вильнул хвостом, мотнул головой, сбросил ошейник и звонко залаял.
Я проснулся. Будильник вызывал на работу.
Сынишка сопел рядом на кровати, завернувшись в одеяло, будто гусеница, но так и не выпустивший из лапки ту разноцветную записку от механика. Второй рукой он держал за палец меня.
Неужели я видел сон?
Спустя неделю дочитали первую страницу. Процесс пошел быстрее, разум с чудовищным усердием, желанием и рвением впитывал, поглощал, переваривал и требовал добавки, добавки, добавки. Голова перестала гудеть, кровь с эхом, как было это раньше, перестала бить в голову церковным набатом.
Утром десятого дня малыш рассказал свой сон.
Короткий сон, тоненький и прозрачный, словно мой Нин. Но в тоже время яркий и живой, наполненный жизнью и светом.
Пёстрая бабочка уселась на горелый сухой куст. Тонкая веточка нежно задрожала под тяжестью яркого пятнышка. Из крохотной почки вырвался первый зеленый листок.
Что я буду делать, когда книга закончится?
Пожалуй, я напишу свою.

 

 

Проза. Фантастика. Васильев Ярослав. Имя для Бога
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». А какой он — Бог? В детстве, когда я спрашивал, все мне отвечали по-разному. Батюшка из церкви неподалёку показал икону, пастор Клаус подарил красивые комиксы с ангелочками и Христом. Жили в нашем тихом городе и евангелисты, и мусульмане со своим неизображаемым богом. Была даже община кришнаитов, которые считали своего бога многоликим и каждый раз рисовали его иначе. Но у всех бог был какой-то ненастоящий — словно каждый, кто пытался рассказать мне о нём, старался вложить частичку себя, сделать бога по своему образу и своему подобию…
Серж стоял на горячем бетоне Новой Терры и счастливо улыбался, рассматривая бесконечные плиты до горизонта и корабли, причудливо разбросанные по взлётному полю космопорта. Наконец-то солнце и свежий воздух — пусть воняет гарью и техникой, зато не многократно профильтрованная и идеально сбалансированная дыхательная смесь сухогруза, которой он дышал последние два месяца. Увы, денег на нормальный билет не было. Даже на место в идущей на Новую Терру многоцелевой грузовой барже хватило денег только потому, что капитан сделал земляку скидку как неплохому повару: слишком уж обрыдло экипажу питаться семью продуктовыми наборами, рекомендованными ассоциацией транспортников и заложенными в киберкока.
В те дни, когда полёт становился совсем уж невыносимым, Серж начинал жалеть, что дал этой крысе-капитану в морду… Глядишь, и не уволили бы с позором, без наград и пенсии. И не лишился бы красавец-сержант заветных звёздочек и звания младшего лейтенанта, приказ на которое уже был подписан… Но приступ хандры проходил, и Серж начинал жалеть о своей несдержанности иначе: в спину надо было стрелять этой сволочи, в первом же бою — в спину или в голову. Уж у мастера-снайпера возможностей хоть отбавляй… А так получился двадцатишестилетний оболтус, который умеет только стрелять. Да ещё взрывать, хотя стрелять, конечно, лучше. И куда ему теперь? С «волчьим билетом» только домой, вкалывать на заводе или работать охранником. Нет уж. Ни! За! Что! Да и не тянет на сонную жизнь обывателя — в детстве нахлебался.
Зато сейчас, когда он стоял на земле Новой Терры, жизнь казалась прекрасной. Всё-таки удачно ему позвонил Руди, сокурсник по учебке. Узнав, что Серж «на берегу», он позвал приятеля в Серый Легион. Конечно, будь это любое другое наёмное подразделение, Серж сразу бы отказался — слишком брезгливо относился профессиональный военный к «солдатам удачи». Но Легион всегда стоял особняком: за смердящие дела не брался, привлекал лучших — и мог выбирать нанимателя. Чем и пользовался, соблюдая свои, пусть необычные, зато нерушимые понятия о чести и порядочности.
Размышление прервал небольшой автобус, подъехавший к кораблю за экипажем. Серж мгновенно подобрался, благодушное настроение как рукой сняло: конечно, Руди обещал замолвить словечко, да и хорошие снайперы на дороге не валяются… но и расслабляться перед потенциальным нанимателем не стоит.
«Неисповедимы пути господни», — любил говорить Клаус. А старик турок, к которому мы лазили в сад за сливами, глядя на помятые розы, только вздыхал: «Кисмет». — «А как же свобода воли?» — смеялся я, когда вырос. Ведь ваш бог наделил каждого правом выбора, даже если люди и использовали его по своему разумению. Много позже я понял: Господь действительно ведёт нас. Только не так, как думают некоторые, не творит предначертанное — а лишь задаёт вопросы, на которые человек сам должен дать ответ… 
Серж возился с очередным «ёжиком», проклиная и свою вторую специальность взрывника, и автора поганого изобретения, и правительственные войска вместе с повстанцами, активно применявшими контейнеры с керамическими бомбами-минами во время боёв за столицу провинции. Никакой взрывчатки, ни грамма металла и пластика — только полсотни собранных вместе стрелок-игл из перенапряжённой керамики в таком же керамическом корпусе. Готовых в любой момент разлететься во все стороны со сверхзвуковой скоростью, а попав в тело — раскрошиться множеством осколков, даруя мучительную и неотвратимую смерть.
Обнаружить «керамику» сложно, и почти невозможно обезвредить. Единственный способ — заставить сработать от взрывной волны. Найти все мины на выбранном участке, рассчитать и установить заряд… и молиться, чтобы ни одна стрелка не залетела в укрытие. К концу дня Серж выматывался так, словно весь день таскал тяжеленные камни. Но самым паршивым было то, что по вечерам ребята из батальона отмечали конец нелёгкой военной компании и начало тихой гарнизонной жизни. Отмечали все, кроме десятка «чистильщиков», вынужденных весь вечер сидеть трезвыми… и отказывать всем симпатичным официанточкам, так и норовившим затащить в постель островки благополучия в виде бравых солдат с деньгами. Но правила сапёров строги и написаны кровью неудачников — все удовольствия только после окончания разминирования.
Хлопок заряда, свист «иголок» и наступившая тишина настроили легионера на благодушный лад. Вроде сектор чист, последний раз пройтись со сканером — и на сегодня можно заканчивать. Серж присел и оперся на прохладный бетон разбитой стены. «Да, навоевали они тут без нас, — подумал легионер. — Грязно, неаккуратно. Полстраны разнесли, прежде чем догадались специалистов позвать…. А может, ну его, этот сектор? Завтра повторно пройдусь, ещё раз проверю. А сейчас — спа-а-ать…» Вдруг чуть дальше, возле чудом уцелевшего среди развалин дома, послышался шорох. Повернув голову, Серж увидел, как оттуда к нему незаметно подкрадывается мальчишка лет одиннадцати… точнее, ему кажется, что незаметно. «Старательный пацан. И лицо вроде знакомо… Но откуда?»
Всё случилось почти мгновенно, хотя потом Сержу казалось, что события происходили медленно, словно преодолевали толщу воды. Он вспомнил, как пять дней назад ему достался очень сложный участок, и в бар снайпер-сапёр пришёл выжатый как лимон. Сопляк удачно подвернулся, чтобы сорвать на нём напряжение… А теперь пацан, видимо, решил отомстить? Легионер повернулся, чтобы пугануть мальчишку — и похолодел: рядом с домом лежал шар пропущенной мины. «Назад!» — успел крикнуть Серж и хотел было кинуться, оттолкнуть ребёнка… как услышал характерный звук, означавший, что «ёжик» встал на боевой взвод и вот-вот сработает. Дальше за солдата думали наработанные годами рефлексы, бросив тело в укрытие. Лишь дикий животный крик боли и ужаса застыл в ушах навечно…
Я долго искал тебя и не мог найти. Один человек, который встретился мне в пути, сказал: «Зачем ты ищешь несуществующее? Ведь Бога нет!» Я только улыбнулся несмышлёному: если Тебя нет, то кто же приходил к нам в Галилею?
Серж стоял на выходе из пассажирского терминала, ошеломлённо глядя в переливающееся пятнами тусклой радуги небо. Света эта палитра безумного художника давала немного, но его вполне хватало, чтобы превратить безлунную ночь в какое-то подобие предрассветных сумерек. «Так вот ты какая, Альбия — мир, не знающий темноты… Может, хоть ты станешь для меня местом, где я наконец-то смогу остановиться? — подумал он. — Ты дала приют стольким ищущим покоя — так неужели не найдётся здесь места ещё для одного неприкаянного путника?»
Пять лет, как он расстался с Легионом — но так и не смог найти себе места. Ни в тихой спокойной жизни обывателя, ни в путешествиях. Стоило только притупиться ощущениям от новых краёв, от новых знакомых — и опять возвращались и лицо, и крик… и горькая мысль: успел бы или нет? Иной, наверное, попытался бы утопить свои переживания в алкоголе — но Серж за время службы насмотрелся на человеческие обломки, отдавшие себя во власть дурмана. Хотя в минуты самого чёрного отчаяния и проклинал себя за свою нерешительность, за невозможность утонуть в сладком дыме наркотических грёз.
Погружённый в свои мысли, он не заметил, как сошёл с крыльца и направился куда-то в сторону стоянки автобусов. Ночной воздух внезапно взбодрил своей свежестью, к тому же подул лёгкий ветер — и Серж словно растворился в окружающем мире. Хотелось идти и идти, не останавливаясь. До города, а может, и дальше — к самой границе облаков, что толстым ватным одеялом окутывали подножие плато, на котором располагались космопорт и столица.
От раздумий отвлёк коммивояжёр, принявший иномирянина за богатого туриста. И потому настойчиво предлагавший «экстремальный тур по страшной сельве Альбии, где человек легко может затеряться и погибнуть». Бывший военный только вежливо покачал головой и отказался: за время службы в Легионе он повидал немало по-настоящему кошмарных планет, да и после отдал дань экстремальному туризму — пока ему не надоел фальшивый суррогат для пресыщенных бездельников. А здешние джунгли по его меркам вполне тихое и спокойное место. Конечно, неопытный горожанин в них пропадет, но любой, знакомый с лесом не по голофильмам, сможет устроиться в здешних «страшных лесах» вполне комфортно. Вот только зачем? Не для того он проделал столь долгий путь, ему нужно иное.
И нет власти не от Бога. И жалки те люди, что пытаются подменить собой власть Твою и слово Твоё. Ибо Слово, что было в начале всего — Закон. Ибо сказано было узнавшим Тебя и познавшим мудрость Твою: как раб подчиняется закону в доме господина своего, так и человек должен подчиниться закону Твоему. Только так с помощью Твоей сможем мы понять и простить, чтобы не отвечать обидой за обиду, чтобы не приумножать страдания мира Твоего. Слаб человек и грешен, только волей Твоей соблюдает он благие заповеди и порядок — даже если алчет поступить иначе к выгоде своей и к греху своему…
Зазвучал колокол, зовущий к молитве, и фигуры в рясах, до этого неторопливо двигавшиеся вдоль грядок, стали разгибаться и разминать затёкшие спину и ноги. Нудное и кропотливое занятие, но стоит зазеваться, пропустить хоть пару побегов красного вьюна — и большую часть урожая овощей можно считать погибшей. Пока выкорчуешь пустившегося в рост пришельца, хищная травка испортит половину огорода. Потому-то и монахи, и послушники, и даже живущие при монастыре миряне в эти месяцы тщательнейшим образом проверяли посадки каждый день.
«Сколько я здесь? — подумал Серж, неторопливо идя вслед за остальными. — Два с половиной… нет, уже три года». Три года назад пришёл он, неприкаянный и исстрадавшийся, в обитель «Десяти тысяч мучеников». Или, как говорили жители соседнего городка, в монастырь «опалённых»… Но ведь и правда все здешние обитатели обожжены … или, скорее, сожжены войной, как и Серж. Три года он здесь, сначала мирянином при монастыре, а потом послушником. Пытается искупить грехи прошлой жизни. Господь принял раскаяние и простил его, страшные сны перестали возвращаться. А недавно отец настоятель благословил готовиться к постригу, чтобы смог новый брат все отпущенные ему дни посвятить смирению и трудам праведным…
Внезапно на дороге к монастырю послышался рёв грузовика, за ним второго, третьего… «Целая колонна! Они что, всем городом куда-то собрались? Быть такого не может», — удивился Серж. Такое же изумление оразилось и на лицах остальной братии: тяжёлые грузовики в здешних краях были редкостью. Причудливая природа наградила Альбию множеством огромных столовых гор, на которых и жили люди. А у подножия исполинских глыб за непроницаемым облачным слоем кипела своей дикой жизнью сельва. Прокладывать дороги в джунглях сложно, да к этому и не стремились: слишком разными были общины православных, мусульман, католиков, неоапостолов, поклонников преподобного Хаббарда, просто колонистов и многих других… Каждая жила на своей одной или нескольких горах, сообщаясь при необходимости друг с другом и с космопортом огромными грузовыми дирижаблями — благо кустарники основной экспортной культуры, радужного кофе, с избытком поставляли гелий. Такими же дирижаблями, только поменьше, пользовались, если надо было переместить крупный груз внутри поселения. А в остальных случаях семьи колонистов или ходили пешком, или пользовались небольшими двух— или четырёхместными машинами.
Снова зазвучал колокол, только теперь он звал всех не в церковь, а на монастырский двор. Где вошедших ждало ещё более удивительное, но при этом тревожное зрелище: возле гусеничного транспортёра, гружёного зелёными ящиками военного снаряжения, стояли незнакомый Сержу пожилой майор и глава местной общины Андрес Свенссон — оба с короткоствольными автоматами на плече. Зачем?! Альбия, хоть официально и считалась фронтиром, была исключительно тихим местом. Оружие, наверное, водилось только на обязательной для каждого мира имперской базе да на складе армейского имущества рядом со здешним городком. Этот же склад служил и тренировочной школой для мальчишек-новобранцев, которые готовились к отправке в военное училище одного из центральных миров. Но таких, насколько знал Серж, сейчас насчитывалось всего два десятка человек — слишком мирной планетой была Альбия.
Убедившись, что собрались все, и получив разрешение от отца настоятеля, заговорил военный:
— Сегодня ночью секта Истинного Пути преподобного Хаббарда подняла мятеж, объявив о выходе Альбии из состава Империи. И о построении грядущего рая просвещённого разума…
— А как же гарнизон? А имперский флот? — ошеломлённо спросил настоятель.
— А нет у нас больше ни гарнизона, ни флота, — вдруг зло ответил Свенссон. Его худощавое лицо исказила гримаса. — Дорогие заумные системы нападения и защиты — на всех хватило одного предателя, на десять минут отключившего наблюдение, да грузовика с булыжниками, брошенного с орбиты.
— Флот тоже не придёт, — тихим виноватым голосом добавил майор. — Я не знаю, сколько маяков им удалось уничтожить, но ближние не отвечают. А без них в здешнем облаке идти только на досвете — это год в самом лучшем случае, если уцелела хотя бы часть навигационной сети…
— В столице уже горят костры с несогласными, — устало произнёс Андрес, — а нас, тех, кто умеет воевать, всего девять. Это вместе с офицерами. Через три часа мятежники будут здесь… Людям же, чтобы уйти в сельву, надо хотя бы часов двенадцать… — на лице Свенссона вдруг проступила смертная тоска, и он замолк. Но через несколько секунд, собравшись с духом, заговорил дальше: медленно, словно проталкивая каждое слово. — Я никогда никого не просил… Я знаю, что прошу от вас слишком многого… Я знаю, что прошу, наверное, невозможного… Но вдевятером мы не удержим дорогу.
Отче наш, иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли.
Прости раба Твоего, что не последует слову Твоему и не соблюдает закон Твой, за то, что нарушу заповеди Твои о любви и всепрощении. Грешен я, Господи, но не могу поступить иначе!
И вместе с остальными Серж шагнул к грузовику с оружием.

_____________

 
*Кисмет (араб.) — наделение, то, что предназначается, определяется каждому провидением

 

 

 

 

 

 
 
Проза. Фантастика. Богатырева Татьяна. Сыны человеческие
Они прилетели на закате.
Дом догорал: купола провалились, солнечные батареи обрушились на загон, покалечив и разогнав молочаек. Бестолковые животины так и бродили вокруг пожара в ожидании кормежки, жалобно хрюпели и пытались жевать редкие кусты ежевелки. Жирный дым стелился над лесом, сквозь прорехи дыма и облаков подмигивала Венера.
Четыре флаера приземлились между рекой и Домом, из них высыпало полтора десятка неуклюжих безлицых фигур. Еще одна, до того бестолково размахивавшая руками на краю вытоптанного луга, бросилась навстречу. Любопытные молочайки побрели следом, обнюхивая знакомые следы и толкаясь шипастыми боками.
Сквозь треск в наушниках Серафима прорвались обрывки голосов:
— …вызывать раньше… ваша халатность, профессор Гуманов…
— Они заперты на нижнем уровне…
— …не можем рисковать людьми… давно сдохли. Что делают эти твари?
— Доктор Зимин, вы должны спасти детей!
— Заткнитесь, вредитель! — неожиданно четко прозвучал голос. — Вы угробили купол!
Зимин поднял руку и выстрелил. Одинокая фигура в комбинезоне высшей защиты сложилась и упала на закопченную траву, прямо под копыта молочайкам. В наушниках заревело, затрещало — и смолкло.
Фигуры побежали к флаерам, стреляя в безобидных молочаек: те недоуменно ревели, мотали рогатыми башками и кружились на месте.
Серафим, попросту Риф, сбросил наушники, дернулся сквозь кусты к Дому, но его остановило прикосновение к плечу: ладонь Симы грела даже сквозь рубашку.
— Он запретил возвращаться, — голос Симы, Серафимы Младшей, показался неуместно нежным и спокойным. — Пойдем, Риф, нас ждут.
— Сейчас, — ответил он, сглотнув вязкий комок в горле.
Взгляд никак не мог оторваться от освещенных последними лучами солнца развалин. Дом умер. Профессор умер. Он говорил, что когда-нибудь так и будет, но никто из них, из девяноста четырех обитателей Дома, не думал, что так скоро.
— Как думаешь, они поверили? — спросил Риф.
— Да, — отозвалась Сима. — Они всегда верят в худшее.
Риф горько улыбнулся и обнял маленькую мудрую Симу. Слова Профессора в её устах звучали правильно, вот только сам Профессор ошибся. Единственный раз. И оставил их одних.
***
Профессор был всегда. Его пегая борода, веселые карие глаза и рокочущий бас, казалось, вечно останутся неизменными — как оранжевое сияние запретного Города, ночные песни Леса или мираж за Шепчущими холмами.
Самым первым, что услышал и запомнил Риф, был радостный профессорский голос:
— Пеленку, Олег! Этот поганец меня описал!
Поганцем, как несложно догадаться, был сам Серафим Старший, названный так за то, что оказался первым дожившим до года обитателем Дома. Сколько не дожило, Риф не знал — точного количества «экспериментальных образцов» в лабораторных журналах он не нашел.
Второй была Серафима Младшая. Она родилась через два года после Рифа, и её ДНК отличалась на сотую процента — а сама Сима лет с семи легко понимала профессорскую абракадабру, называемую биологией, математикой и химией. Родившиеся после Симы уже не умирали в младенчестве, но странно, что выжил Риф, далеко не такой сильный, ловкий и умный. Профессор говорил, это судьба, и вместо заумной органической химии давал ему старые, желтые под прозрачной пленкой, книги.
Художественная литература. Толстой, Шекспир, Азимов, Олди, Бродский…
История. Старый мир и люди Города, такие же, как сам Профессор.
Почти никто, кроме Рифа, не интересовался старыми книгами. Дети жадно поглощали практические знания и естественные науки, а уроки истории и культуры терпели лишь потому, что Профессор сказал «надо». Может быть, это пройдет, говорил Профессор, качая головой.
— Не пройдет, — спорил первый и единственный его помощник, Олег: он вечно спорил с Профессором.
— Читай, Риф, — говорил Профессор, вручая Платона и Аристотеля. — Ты должен понять.
Риф читал, пока младшие приручали молочаек, ловили и объезжали пятнистых махногов, делали фотоэлементы и ставили ветряки за рекой. Читал про историю, политику, экономику, психологию, снова историю — а потом помогал Профессору готовить образцы для анализов и спрашивал, спрашивал. Иногда к беседам присоединялась Сима, реже — Ленивец и Коль, рожденные в том же году, что и Сима. Книги их тоже заинтересовали, правда, не все. Твена, Купера и Крапивина они читали с удовольствием, но зевали над Цицероном и Кантом.
Вчетвером они ездили на махногах за Шепчущие холмы, смотреть, как перед рассветом из гладкой, как вода, таинственно светящейся равнины поднимаются прозрачные башни города-миража, перемигиваются цветными огнями и шепчут на разные голоса, поют обрывки мелодий и зовут кого-то.
Там же, в Холмах, они искали клады. Хоть Профессор и говорил, что Лес не оставил ничего с древних времен, они не верили — с Лесом всегда можно договориться, чтобы он показал что-нибудь интересное. Однажды Ленивцу удалось выпросить у Леса клад. Он полчаса ходил вокруг лысого холма на краю стеклянной равнины, наблюдал за летучими ящерицами, прислушивался к бормотанию цветущих злопамятников, а потом толкнул один из камней, отскочил — и кусок холма обвалился, открыв вход в пещеру. Холодный воздух пещеры пах непривычно и опасно, стены казались слишком ровными для естественных, на полу валялось множество странных предметов из материала, похожего на биопласт. Риф хотел захватить что-нибудь для Профессора, но едва попытался взять в руки какую-то коробочку, она расползлась гнилью, запачкав пальцы.
— Риф, смотри! — позвала более удачливая Сима. — Ложка из металла! Да тут много!
Она обернулась, подняла тронутую ржавчиной ложку, и тут Риф понял, что пол проваливается.
— Коль, Сим, назад! — одновременно с ним крикнул Ленивец.
Все четверо выскочили прочь, Риф едва не застрял ногой в дыре: похоже, пол был сделан из чего-то такого же непрочного. И не только пол. Едва Риф с друзьями отбежали, холм закряхтел и провалился вовнутрь, взметнув облако пыли.
— Неправильный клад, — заявил Коль. — Где сокровища?
Он недовольно разглядывал горстку металлических деталей, оставшуюся от какого-то древнего прибора. Корпус из непрочного материала уже рассыпался. Добыча Рифа, Ленивца и Симы отличалась мало: Риф сжимал в руке ржавую палку, за которую инстинктивно ухватился, высвобождая ногу из дыры, Ленивец мог похвастаться только осколком толстого мутного стекла. Одна Сима добыла целую кастрюлю, почти не тронутую коррозией. В эту кастрюлю они и сложили добычу, чтобы отвезти Профессору. Правда, пришлось завернуть ее сначала в широкие листья лопотуха, а затем в куртку Рифа, иначе махноги сердито фырчали, свистели и отказывались приближаться к «невкусному-чужому».
Профессор, едва увидев «сокровища», велел немедленно от них избавиться и держаться подальше от Москвы — так когда-то назывался город-мираж. Олег же, по обыкновению, проворчал что-то насчет бестолковых запретов и набитых шишек. Пока Риф, как самый старший и ответственный, относил останки «цивилизации» в Лес и скармливал железному дереву, Профессор с Олегом спорили. А потом Профессор позвал Рифа и Симу к себе в кабинет — святая святых Дома, куда не имел доступа никто, кроме самого Профессора и Олега.
— Связь с Городом, — пояснил он разглядывающим оборудование детям. — Вам пора узнать, что такое Город, изнутри. Да, и прежде чем рассказать кому-нибудь о том, что увидите, вспомните: у каждого действия или бездействия есть последствия.
С техникой Риф нашел взаимопонимание очень быстро. Через час они с Симой путешествовали по Городу. На экране сменялись светлые и просторные научные корпуса, многоярусные улицы между высоченных зданий, знакомые лишь по учебникам деревья странно-зеленого цвета, узкие коридоры, заплетенные кабелями и трубами, и люди, взрослые и дети, все какие-то вялые и агрессивные одновременно, с печатью вечной усталости на бледных лицах.
— Простые граждане живут очень тесно. Социальная норма жилья пять квадратов на человека, — пояснил Профессор, когда Риф с Симой носами уткнулись в кишащую людьми площадь. — К тому же воздух в общественных помещениях свежее, чем на жилых уровнях.
— Но зачем жить в такой тесноте? — отодвинувшись от экрана, спросил Риф. — Можно же уменьшить количество населения.
— Они рассуждают иначе. — Профессор усмехнулся одному ему понятной шутке. — Нет на них доктора Гуманова.
Про первого директора, упрямого чудака, прожектера и параноика, Риф слышал много раз. Благодаря сколько-то там раз пра-деду Профессора возвели единственный в стране экспериментальный купол, защитивший Город от Взрывной мутации, что последовала за войной. Маленький опытный образец строили и испытывали на полигоне в глухом лесу, в сорока километрах от Города, бывшего тогда засекреченным научным городком. Из опытного образца Профессор и сделал базу для проекта, назвав Домом.
Историю Последней войны учили все, чтобы, как говорил Профессор, не повторять ошибок. Даже после прочтения сотни книг Рифу трудно было понять, зачем люди воевали. Государства, экономика, собственность, власть — все это так и осталось буквами без настоящего смысла, и Рифу не слишком хотелось вникать. Вдруг это как с Лесом: поняв его, начинаешь чувствовать так же, растворяться в нем. Понимать Лес Рифу нравилось, но Лес — это жизнь, это красота и сообразность, а политика и война — зло. Это соображение он и озвучил.
— Нет, Риф. Не зло, а необходимость, — покачал головой Профессор. — Зло — это страх. Тот, кто боится, слаб. А слабый жесток и коварен, слабый уничтожает все, чего боится.
— Получается, люди боялись сами себя? — спросила Сима.
— Именно. Так боялись, что научили страху Лес.
Про страх планеты перед людьми, порожденный войной, изменение климата и Взрывную мутацию, которая очистила планету от людей и продуктов их деятельности, Риф с Симой тоже слышали не единожды. Они могли наизусть повторить постулат Профессора: выживет только тот, кто не боится Леса и кого не боится Лес.
— Лес не боится нас, — улыбнулась Сима.
— И не будет, если вы не вздумаете снова тащить в него всякую дрянь, — припомнил сегодняшний «клад» Профессор. — Так вот. Вам придется стать политиками. Да, вам.
Риф удивленно вытаращился на Профессора, а Сима замотала головой.
— Мы с Олегом не вечны, — продолжил Профессор. — Тебе, Риф, уже четырнадцать, тебе, Сима, двенадцать. Вы взрослые. Вы старшие. И вы поймете, почему до сих пор я говорил вам далеко не все. — Он вздохнул, дернул себя за бороду и переключил экран на чей-то просторный кабинет, сейчас пустой. — Директор Института мой старый друг и, можно сказать, ваш отец. Твой отец, Сима, точно. Пока он курирует Проект, вы в безопасности. Город не знает о вас. Проект засекречен. Но рано или поздно директор сменится, и к тому времени вы должны быть готовы уйти из Дома навсегда. Если Город заразит вас своим страхом, вы не выживете.
— Уйти? Куда? — Сима заинтересованно подалась вперед.
А в ушах Рифа звучало «вы». Не «мы».
— В этом году мы начнем строить другой Дом, о котором не будет знать Город, — ответил Профессор. — Библиотека, генлаборатория, чтобы вы могли сами корректировать ДНК, родильная — вас слишком мало, чтобы сохранить популяцию естественным путем, придется выращивать часть детей в репликаторах. Ресурсов достаточно, никаких куполов вам не надо. Вам, старшим, придется взять руководство на себя и отвечать за младших. Вы справитесь.
Профессор замолчал, думая о своем, а Риф пытался осознать, что же такое сейчас услышал. Старшие? Отвечать? Вот чего он никогда не хотел, так это быть лидером. Некоторые дети находили удовольствие в том, чтобы быть вожаками компании, но не Риф. У каждого действия есть последствия, а у действий лидера последствия куда серьезнее. Нет, наверное, это все не всерьез!
— Когда-то люди хотели полететь на Марс, на Альфу Центавра, — словно отвечая своим мыслям, продолжил Профессор. — Писали книги об отважных колонистах и покорителях иных миров. А вместо полетов к звездам уже две сотни лет не могут высунуть носа из-под купола, потому что собственная планета стала чужой. Знаете, я иногда жалею, что отказался быть директором Института. Не захотел лезть в политику, в вечные дрязги с гражданскими. И вот результат. Нынешний директор слаб, проект по снижению рождаемости погублен, Город на грани гражданской войны, потому что люди боятся вымереть окончательно и требуют свободы размножения. Расширить купол нереально — внутренних ресурсов нет, внешних тем более: работать за шлюзами люди боятся, не боятся лишь требовать от Института чудес. Хлеба и зрелищ. — Профессор махнул рукой. — Вы поможете мне?
— Конечно! — Сима сжала руки и закивала.
Риф тоже кивнул. Говорить не хотелось, слишком странно было видеть профессора таким… слабым? Нет, он не боялся. Но и не был вечным и всемогущим, как мифические боги. Он не мог пить молочайковое молоко и есть сладкие грибы-светляки, не мог выйти из Дома без защитного комбеза. Ультрафиолет, слишком высокая температура днем и слишком низкая ночью, агрессивные микроорганизмы, ядовитые насекомые и хищники, с которыми Профессор так и не научился разговаривать, повышенное содержание углекислоты — любого из этих факторов достаточно, чтобы убить неадаптированного человека меньше чем за час. Даже воздух в Доме пах совсем иначе, чем в Лесу, а в шлюзе на входе приходилось проводить по четверти часа, из них две минуты не дышать: дезинфекция, фильтрация воздуха. Неприятно, неудобно, но дети привыкли. Правда, все больше норовили заночевать в Лесу: махноги никогда не отказывались поделиться молоком с двуногими детенышами, ежевелка каждый вечер сбрасывала полные сочно-кислых семян шишки, лопотухи на ночь сворачивались вокруг гостей плотными коконами, пушистыми внутри и чешуйчатыми снаружи.
После того разговора Риф понял, что быть взрослым — не значит жениться или не учить уроки. Быть взрослым — это думать о последствиях и нести ответственность.
Внешне ничего не изменилось: они с Симой продолжали делать лабораторные по химии, проходили практику в оранжереях и вольерах Дома, играли в Лесу и плавали в реке. Вместе со всеми они строили новый Дом, без куполов и с единственным шлюзом перед лабораторией. Новый Дом располагался у озера, в шестидесяти километрах от старого и в ста от Города. Был он совсем маленьким и почти целиком на поверхности — в отличие от двух подземных уровней старого Дома. В глубину холма ушли только лаборатории, упрощенный металлургический цех, запасной генератор и хранилище. Все жилые, учебные и хозяйственные помещения строили из местного известняка, отданных Лесом деревьев и биопласта — пластичной, быстро застывающей смеси сока крапивинки трубчатой и смолы слезной ели.
Время от времени Риф с Симой смотрели городские новости и слушали переговоры Профессора с директором Института. Однажды Профессор велел им выйти из слепой зоны и показаться черному глазу камеры над экраном.
— Твои детки? — массивный, неповоротливый директор со странным выражением разглядывал их. — Хороши, хороши. Можно поближе, такое интересное решение жаберных щелей и третьего века… а вертикальный зрачок, ну да…
— Сима, подойди. Узнаешь, старый пень?
Директор впился взглядом в Симу, покачал головой.
— В зеркало глянь, — засмеялся Профессор. — Твоя дочка невероятная умница.
Профессор что-то говорил об успехах Симы в химии и фармацевтике, а Риф пытался совместить гибкую, смуглую и золотоглазую Симу с этим бледным, остроносым и волосатым существом… хотя что-то общее, наверное, было.
— Ты! — Директор побледнел еще больше и схватился за сердце. — И ты молчал, дери тебя!
— Я ж говорил, что дочка твоя красавица. Лена бы гордилась.
— Лена… Она бы… черт…
— Жаль, что им придется уходить из Дома в этом месяце. Последним малышам всего пять с половиной, мы рассчитывали еще минимум на два года. Но раз ты собираешься оставить кресло этому многообещающему Зимину…
— Черт. — Директор откинулся на спинку кресла и утер лоб клетчатым платком. Сложил его вчетверо, очень тщательно разгладил и только потом посмотрел на притихшую Симу еще раз. — Ваш Профессор — истинный потомок доктора Гуманова. Такой же…
— Такой же параноик, — подхватил Профессор.
— Да, точно. Параноик. Это у них… у вас. Да, у вас, наследственное.
— Так когда нам собираться?
— Через два года, шантажист старый. Зимин подождет. Все, конец связи.
Экран погас, Профессор облегченно выдохнул и подмигнул Рифу.
— Два не два, но год у нас еще будет. А там посмотрим. И… надо быть наготове.
Доктор Зимин, многообещающий помощник директора Института, ждать два года не захотел. Через семь месяцев, когда Риф обсуждал с Профессором план отправки в Дом-на-озере последней партии лабораторного оборудования, раздался сигнал вызова. На экране появился директор.
— Ты здесь? Быстро смотри городские новости, дери… — дальше последовала выразительная фраза в адрес доктора Зимина. — Передай привет Симе, и чтоб завтра же вашего духу не было на полигоне!
Профессор с Рифом прилипли к разделенному пополам экрану. В левой его части мелькали возмущенные лица горожан, нечитаемые надписи красными буквами на тряпках, раззявленные в крике рты, озабоченные и радостные лица журналистов. В правой — директор с неизменным клетчатым платком в кулаке сыпал странными словами:
— …доступ к закрытым файлам… теплое кресло… мутанты…
— Вырастил мутантов! — доносилось с левой половины экрана. — Наши ресурсы должны работать на нас! Долой ренегата-директора! Даешь новый купол!
— Проф, они будут тут с минуты на минуту, — прошептал директор на правой стороне экрана и утер платком лоб.
— …нелюди должны отработать на постройке нового купола для граждан… не имеют право занимать пригодные пространства… потребляют наши ресурсы…
— Риф, — отмер Профессор. — Бегом готовить эвакуацию. Ни слова о Городе, просто скажи: пора.
Риф только успел кивнуть, как в кабинете директора послышались новые голоса. Он замер, прислушиваясь.
— Товарищ директор объяснит для прессы, — нервно требовал женский голос.
— Избиратели имеют право знать… — вторил мужской.
— Прокомментируйте заявление доктора Зимина!
— Тихо! — рявкнул побагровевший директор куда-то мимо камеры. — Доктор Зимин, что за митинг на стратегическом объекте!
— Извольте объяснить, куда расходуются ресурсы и почему выращивание мутантов на городском полигоне держится в тайне от граждан, — послышался самуверенный голос, и на экране показался молодой подтянутый мужчина с ухоженными светлыми усиками. — О, вот и профессор Гуманов! — тон Зимина переменился, губы скривились в улыбке. — Здравствуйте, профессор, как удачно. Это и есть ваши образцы? — Он оценивающе глянул на экран, а показалось, что прямо на Рифа. — Мелковаты. Надеюсь, они достаточно послушны и обучены?
Риф поежился, захотелось высвободить шею, словно этот доктор поймал его арканом.
— Разумеется, обучены, — спокойно ответил профессор и велел Рифу: — Бегом!
Риф выскочил из кабинета, словно за ним гнался бешеный махног. Несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая сердце. Новое ощущение ему совсем не понравилось. Наверное, это и есть страх.
Профессор нашел его в лаборатории, где вместе с Колем и еще тремя ребятами он заканчивал погрузку автоклавов на миникар.
— Коль, заканчивайте без него, — скомандовал Профессор. — Идем, Риф. Надо сделать еще кое-что.
«Кое-чем» оказались аварийные двери, превращающие нижний уровень в герметичный бункер.
— Вернетесь потом и заберете все, что осталось. — Профессор повесил Рифу на шею ключ. — Где вход, ты знаешь.
— Профессор, чего они хотят от нас? — наконец задал Риф мучающий его вопрос.
— Хлеба и зрелищ, — буркнул Профессор. — Надеюсь, ты никому не говорил о докторе Зимине?
Риф помотал головой.
— Хорошо. Ты справишься, а все остальные не должны бояться и ненавидеть. Пойдем. — Он завел Рифа в энергоблок, указал на центральный накопитель, мол, открывай, сам взялся отпирать дверцу в кладовку. — Ты сам видел, Зимин хочет Институт. Скандал ему нужен, чтобы скинуть директора. Доставай, — указал он на древние герметичные емкости, маркированные красными буквами ТНТ. — А вы и Дом — это подарок горожанам. Новые жилые пространства, они ж не думают о том, что Дом в тысячу раз меньше Города. Дармовая рабочая сила. — Профессор говорил отрывисто, занятый подсоединением контактов к цилиндрам, добытым из коробок. — Вы слишком отличаетесь. Для них вы нелюди, мутанты. Давай вон тот провод.
Закончив возиться с контактами, Профессор выпрямился и утер лоб.
— Трех часов тебе хватит. Отведи детей за холмы. Олег поможет. Постарайтесь, чтобы никто не видел пожара. Ясно?
— Ясно. — Риф уперся взглядом в профессорскую бороду. — А вы?
Профессор пожал плечами.
— Они не должны вас искать.
Риф глянул Профессору в глаза, как всегда безмятежные и полные сознания правильности происходящего.
— Вы вернетесь к нам?
— Вернусь. Постепенно, — улыбнулся Профессор. — Это не суть важно, Риф. Я сделал все должное, теперь ваша очередь. Пошли, еще три заряда!
***
Вдали догорал Дом. Флаеры с режущим свистом поднимались в воздух. Из наушников, переключенных на канал Олега, доносилось бормотание и треск. Два махнога бросили недоеденный куст мальника и, прядая ушами, прислушивались к испуганному реву молочаек. Риф только теперь обратил внимание, что звуки и запахи изменились: Лес ворочался и недовольно кряхтел, как разбуженный посреди дня ведьм.
— Сим? Ты слышишь? — шепнул Риф, прижимая Сим к себе.
— Лесу не нравится огонь. Пошли отсюда!
Подхватив наушники, Сим кинулась к махногам. Риф за ней. Они едва успели вскочить на широкие спины, как со стороны Дома засвистело, вспыхнуло и загрохотало. Махноги покачнулись вместе с деревьями — порыв горячего ветра сорвал мелкие ветки и листья. Риф, закрывая ладонью лицо, глянул вверх: один из флаеров с ревом и дымом падал на Лес, остальные кружили, что-то высматривая. Снова засвистело, второй флаер вздрогнул и задымил. Оставшиеся развернулись и полетели к Городу.
В памяти выскочила картинка из старого фильма: война, сбитый вертолет.
Грохот, огонь.
Старое оружие, откуда? Кто сбил?..
Лес зашумел, по земле прошла дрожь. Махноги заплясали на месте, зафыркали.
Риф обернулся:
— Скорее, Сим!
— Там Олег! — она протягивала орущие наушники.
Понимание ворвалось вместе со сбивчивым криком Олега:
— …ищут вас, Риф, ты слышишь? Риф! Уходите немедленно! Риф!
— Я здесь, что?..
— Они не поверили. Одного сбил. В Городе паника, беспорядки. Уводи детей!
В голове у Рифа шумело: Лес почувствовал страх и агрессию и отвечал чужакам тем же. Лес звал — прогнать, убить опасность. И эпицентром её были флаеры и… Олег. Он знал, они с Профессором оба знали, что будет, если взорвать Дом.
— Зачем ты, уходи скорее! — крикнул Риф, уже понимая, что бесполезно. От Леса не убежать.
— Мы уже ушли, — засмеялся Олег. — Не поминайте лихом!
Рев сердитого ведьма заглушил голос Олега, в наушниках чавкнуло, треснуло — и один из очагов напряжения исчез. Остальные смещались в сторону Города.
Махноги немного успокоились, только продолжали прядать ушами.
Риф пощелкал настройками наушников. Дрожь в руках утихала. Призыв Леса уже не требовал немедленно срываться с места, но не ослабевал — и в ушах, словно наяву, прозвучали слова Профессора: «Страх — это смертельная болезнь. Город заражен страхом, и рано или поздно Лес очистит его. Delendam esse». А в наушниках сквозь бушующую панику прорывались крохи смысла: грунтовые воды, разлом, разгерметизация, биологическая опасность…
— Нам пора домой, Риф. — Сима коснулась его локтя. — Мы обещали быть к ночи, не надо, чтобы дети начали за нас волноваться. Они не найдут нас?
— Город умрет, — сказал Риф, глядя на клин берланов, летящих на запад. — Профессор убил его, взорвав Дом.
Сима пожала плечами и тронула махнога босыми пятками.
— Они убили себя сами. Они боятся. А мы — нет.
— Но почему он?.. — начал Риф, и сам себе ответил: — Помнишь, он сказал: вы и мы. Профессор человек, а люди должны умереть вместе со своим страхом, чтобы Лес окончательно принял нас.
— Нет, Риф. Мы — люди. Homo verum. Дети профессора Гуманова.
За спинами махногов бесшумно сомкнулись синие ветви Леса, а где-то далеко на западе ослепительно вспыхнуло и погасло сияние Города, превращаясь в еще один мираж дивного нового мира.

 

 

Проза. Фантастика. Harry Book. Атуна гората
Свет даёт, согревает, жизнь всем тварям, людям своим.
Восхваление Та

Устал Арвей.
Остановился, достал бутылку глиняную, глотнул воды холодной. Вытер рукавом рубашки пот со лба, покатил тачку дальше. Стучат на мощёной дороге колёса, везёт Арвей в лавку посуду деревянную, в долг у мастеровых взятую. Нечем расплатиться, торговля худо идёт.
Жаркое нынче выдалось лето. Не дуют ветра свежие, не льют дожди прохладные, не будет урожая богатого. Холодная зима грядёт, цены на зерно поднимутся, подорожает мясо да птица, рыбы мало привезут на рынок. Трудно народу простому придётся.
Неспокойно стало на дорогах, тревожно в деревнях, опасно в самом городе. Разбойников как крыс развелось. Честной люд грабят по ночам, обчищают средь бела дня. А власть да стражники только жиреют, золочёными одеждами щеголяют, кареты меняют, дома один краше другого ставят.
Новый градоначальник обещал процветание крестьянам, мастеровым, торговцам. Красивые речи рассыпал, нищим бесплатные обеды устраивал. Прошёл месяц, всё позабыл. Дороги не ремонтируют, поборами бьют нещадно, в тюрьму грозят недовольных отправить.
За думами тяжкими проглядел ухаб Арвей. Подпрыгнула тачка, вывалился ящик, брякнул. Поставил торговец посуду на место, утёр пот со лба, покатил ношу дальше, ругая про себя власти городские. Лавка уж скоро, недолго осталось.
Пуста улица городская в час ранний. По мостовой дымка стелется, красно-кирпичные стены туманом сырым дышат. Дубовые двери лавок да мастерских открываются гостей встречать. Форточки распахиваются, просыпается народ. Ещё немного.
Монах тапикана бредёт в тоге жёлтой от ворот городских. В плащах серых да шлемах стальных двое стражников с дежурства ночного возвращаются. С ноги на ногу вальяжно переваливаются, сапог подковами цокают. Нет им дела ни до чего, ни до кого.
Добрался до лавки Арвей, отомкнул. Глаз радует тарелка золотистая с полосами красными, на столе стоит, отблесками играет. Куплена втридорога на рынке у торговца заезжего. Обычную мало брать стали. Плохо дела пошли, разоренье, лавку закрывать, на заработки в края дальние подаваться.
Не нашёл Арвей чудо-посуды мастера, секрет не разгадал. Тарелку алхимику понёс, отмахнулся тот. Сказал, в смеси горячей варили. Мастеровые уверили, без колдовства не обошлось. Не признавал Арвей колдовство — ум людской, смекалка да знания чудо любое сотворят, красоту сказочную сваяют.
Поставил лавочник ящик у стены, призадумался. Нет торговли, использовать бы день сегодняшний для наведения порядка. Вычистить лавку, выгрести посуду с полок, промыть водой, маслом льняным пропитать. Оглядел хозяин стеллажи дубовые, откуда начать. Звякнул колокольчик, дверь отворилась.
На пороге тапикана с мешком большим заплечным стоит. Голова выбрита чисто, намащена, блестит. Монах лавку оглядел, войти не решился — не позволил кодекс монастырский без приглашения хозяина.
— Входи божий человек, не бойся, — Арвей гостя подбодрил.
Переступили порог ноги босые, в сандалии обутые, скинул тапикана мешок с плеча, у стены поставил. Поплыл по лавке благовоний аромат дивный.
— На рынок идёшь? — хозяин спросил, присесть пригласил жестом.
Улыбнулся монах молодой, руками развёл. Не понимал он, на тапиканском говорил. Верили в монастырях, это язык Та лучезарного, в небе ежедневный обход на колеснице золотой свершающего.
Мало слов тапиканских знал торговец. Затерялся разговорник, достать надо. Разбирать посуду придётся, времени немало уйдёт. Давно собирался лавочник, забывал постоянно. Сегодня решился товар пересчитать, пересортировать, найти разговорник да кучу вещей разных, за стеллажи свалившихся.
Развязал кошель тапикана, протянул Арвею монету потемневшую. Молча взял деньги хозяин лавки, бросил в карман, на гостя глянул.
— Атуна гората, — тапикана молвил. На мешок свой показал, руки на груди сложил молитвенно.
Пожалел торговец, под рукой разговорника нет, выручила смекалка природная:
— Мешок у меня оставить хочешь, по делам на рынок пойдёшь?
Ходил Арвей раньше по монастырям, товар отвозил, оставлял адрес лавки, делал монахам скидку хорошую. Может, потому тапикана зашёл.
— Атуна гората, — Арвей ответил, руки сложил молитвенно. Чтобы гостя не обидеть. Чтобы кодекс монастырский соблюсти.
Ещё шире монах улыбнулся, кивнул, вышел, дверь за собой прикрыл. Чудные эти тапикана, не знаешь чего ждать от них. Вернётся монах, предложу выбрать из посуды, торговец решил. Деньги если все на рынке не оставит.
Разгладил Арвей бороду годами посеребрённую, накинул на плечи халат старый — работа долгая пыльная ждёт.
Зашуршало у стены. Обернулся лавочник: чёрная лапа с когтями из мешка высунулась. Вспомнил Арвей: в монастырях такого видел — дракона бескрылого. Не больше двух локтей в длину зверь. Хоть страшен с виду, спокойно ведёт себя, на людей не бросается. Монахи уверяли, речи человеческой научить можно. Тапиканской, или какой другой.
За лапой голова высунулась. На собачью похожа, только пошире будет, меж ушей коротких острых гребень иссиня-чёрный торчит. Глаза жёлтые, большущие, зверь лавку оглядывает, будто тут раньше бывал. Высунул лапу вторую дракон, развязал шнурок стягивающий, выбрался из мешка. Повилял хвостом коротким, воздух шумно вдохнул, чихнул громко.
— Вот так подарок, — лавочник сказал. — Не знал, тапикана с собой драконов носят зачем. Продать? Поменять? Не моё это дело.
Взял Арвей табурет, рядом поставил.
— Садись, хозяина жди, вернётся. Не трогай ничего, мне не мешай.
Не мог гость понять смысл речи незнакомой. Осмотрел лавку, остановил взгляд на тарелке красивой. Слова не успел сказать торговец, дракон схватил лапой образец драгоценный, да отгрыз кусок.
— Не-е-ет! — лавочник закричал.
Поздно.
Отобрал посуду испорченную, ничего не поделать. Тарелки жалко, обошлась дорого. За те деньги дубовых три купить можно, липовых все пять. Осерчал Арвей, бросил тарелку испорченную в угол, призадумался, как товар оградить от проказника. Сказал поучительно:
— Не обрадуется хозяин твой, ущерб возместить придётся.
Пальцем погрозил.
Интонацию голоса человеческого всякая животина понимает. Будь то лошадь, собака, кошка, корова иль чудной дракон монастырский. Лапы сложил проказник чёрный, взгляд потупил виновато, словно пёс напакостивший. Взобрался на табурет, притих, только глазища зыркают по лавке.
Головой покачал Арвей, ладонью потёр затылок, подошёл к стеллажам дубовым, принялся посуду снимать, сортировать. Отдельно буковую, липовую, отдельно дубовую. Горшки, тарелки, миски, разделочные доски, кружки, чашки пылью покрылись. Водой промыть, высушить, после густо промаслить.
Небыстрая эта работа, ой не быстрая! Любит уход дерево, любит масло льняное. Станет посуда чистая, красивая. Заблестит, глаз людской балуя. Радость людям в дом принесёт, хорошее дело.
Достал Арвей ветошь, кувшин с маслом принёс, кувшин с водой рядом поставил. Сложил тарелки в стопку. Тут колокольчик звякнул, скрипнула дверь, тихо вошёл гость в лавку. Не видел хозяин, спиной стоял.
Думал Арвей, тапикана вернулся, хотел про миску испорченную сказать. В спину острие упёрлось. Проткнуло одежду, кончиком в тело вонзилось. Испугался лавочник, слова в горле застряли, не смог двинуться, голос сзади глухо промолвил:
— Закричишь — убью.
Вспомнил Арвей, зеркальце маленькое, со входа незаметное на стеллаже закрепил. Скосил глаза, обмер: детина высоченный в чёрный плащ завернувшись, стоит сзади, в спину меч большой кривой упирает. Элем дешёвым кабачным, потом тяжёлым завоняло в лавке.
— Гони золото живо, — разбойник припугнул, мечом сильнее надавил. Кровь потекла по спине.
— Нет у меня денег, — злодею Арвей ответил. — Нет даже налоги в казну заплатить. Продаж мало, разорение.
Злодей не поверил. А может, поверил, да крови жажда сильнее. Ненависть, жестокость такими движет. Злоба, жадность миром правит. Человека умертвить рука не дрогнет.
— Врёшь, — разбойник прошипел. — До трёх досчитаю, убью, если денег не будет.
Подумал Арвей, пришёл его час последний. Жизнь юркой птицей перед взором промчалась, горечь на душе, слёзы выступили.
Дракон с табурета спрыгнул, к злодею подошёл, в глаза подлые посмотрел, совесть словно хотел увидеть. Понять словно хотел, как опуститься до такого можно, как в нелюдя превратиться.
Грабитель испугался, взгляд отвёл. Пнуть хотел, да не успел. Чёрный малец отпрыгнул, зарычал, как зверь лесной, зубы оскалил. Злодей мечом замахнулся, убить решил, чтоб не мешался под ногами.
Мал дракон, да удал. Вдохнул воздуха, выпустил из пасти вихрь огненный, окатил грабителя с ног до головы. А злодей мечом рубанул, не попал ни в кого.
Увидел Арвей, как бесстрашен малыш, очнулся. За жизнь бороться надо. Табурет схватил, грабителя приложил как следует раз-другой. Дракон ещё воздуха грудью набрал, пламенем окатил разбойника.
Так, что одежды загорелись. Так, что волосы на голове вспыхнули. Так, что заорал дико нелюдь, выскочил из лавки. Там споткнулся о булыжник, рухнул в мутный канал, нечистот всего города полный. Барахтался, вылезти пытался. Только пузыри коричневые да вонь из жижи пустил. Получил своё.
Присел Арвей на пол без сил. В голове зашумело, поплохело, рана на спине, рубашка кровью пропитана. Достал с полки бутылку с настойкой травяной лечебной, полил спину, чистой тряпью перемотал, кровь остановил. Сильно настойка прижгла, стерпел лавочник — многим хуже могло быть, если б не гость тапиканский.
А дракон стоял посредь лавки, будто каждый день с грабителями сражался, будто каждый день нечисть жёг пламенем праведным, самим Та дарованным.
Встал, поклонился низко гостю чёрному Арвей.
— Жизнью тебе обязан, — молвил. — Тапиканского не знаю, разговорник отыщу — скажу.
Добавил:
— Про тарелку ту забудь, мелочь это. За обыденным забываем про главное, не видим доброго, чистого, светлого.
— Гората, — дракон ответил.
 
На полках Арвей пошарил, коробку достал, на стол поставил, открыл.
Сказал:
— Обедать будем.
Выложил картошку отваренную, курицу жаренную, хлеба краюху да сыр. Крынку с молоком достал.
Ничего не сказал дракон. Глаза помутнели, покачнулся, упал.
— Гората, — прошептал.
Поднял Арвей чёрного спасителя, на лавку поклал. Неужто грабитель мечом ранил? Нигде порезов нет. Дышит слабо, дрожат лапы.
— Атуна гората, — слова волшебные повторил дракон, закрыл глаза.
Холодом повеяло, смерть прокралась в лавку. Рядом бродит, своего урожая ждёт.
— Какая гората, что? — Арвей спросил.
Без разговорника не поймёт, помочь не сможет. Книжицу заветную найти быстро, сейчас.
Жизнь зависит.
Кинулся хозяин к стеллажу, полки разглядывает, ищет. Не видно нигде, посуда одна. Миски, кружки, доски разделочные. Сбросил Арвей всё на пол. Покатились по лавке, не до порядка сейчас. Обернулся лавочник: дракон неподвижен, еле дышит, лапы дрожат. Спешить нужно.
Жизнь зависит.
Падают груды изделий мастеровых, хозяин спотыкается, ногами отшвыривает. Книжица никак на глаза не попадётся. Там слова заветные, значение их. Трясёт торговец стеллаж, лавина посудная катится по лавке. Видит Арвей книжицу, ловко хватает. Падает сверху стеллаж, падает лавочник, больно. Не до нытья сейчас.
Жизнь зависит.
Подполз Арвей к дракону, разговорник открыл, ищет слова тапиканские, перелистывает пожелтевшие страницы, находит.
— Атуна — источник. Гората — огонь, — бормочет.
— Источник огня! — кричит.
Сникает сразу. Какой источник огня у драконов монастырских? Не знает Арвей, неведомо ему.
Жив ещё дракон, еле дышит. Время неумолимо поджимает в спину, ответа на загадку нет у лавочника. Не знает Арвей, из чего драконы огонь создают. Не сказал тапикана, не догадался лавочник.
Умирает зверёк чудной.
Сел Арвей, спиной к двери прислонился, закрыл глаза.
— Думай, голова.
Вспомнил королевского сыщика, хороший человек. Заходил часто раньше, посуду покупал, истории интересные рассказывал. Как убийц выискивал, грабителей ловил, в темницу доставлял. Советовал, если не знаешь, нужно вспомнить всё, вспомнить самые мелочи. Тогда поймёшь, тогда откроется истина. Умный человек был.
Тапикана пришёл, мешок поставил у стены. Руки сложил молитвенно. Монету дал, сказал: «Атуна гората». Монета мелкая, краюху хлеба на неё не купишь, потемнела.
Достал Арвей монету, потёр о халат, заблестела монета медная с гербом. Красная, как … Хлопнул лавочник себя по лбу:
— Дурак же я!
Кузнецы медь металлом огненным называли. Бывало. Не плату за хранение — эликсир спасительный дракону монах оставил.
Вскочил Арвей, нужно открыть пасть дракону, не смог. Совсем плох стал зверь маленький. Схватил ложку деревянную, вставил меж зубов умирающего, нажал. Захрипел дракон, приоткрыл пасть, Арвей монетку бросил. Дал воды из кувшина запить. Закашлялся зверь, дышать стал глубже, глаза открыл. Посмотрел на Арвея, сказал:
— Благо.
Не стал лавочник в разговорник заглядывать, на языке любом понятно звучит. Человек ли говорит, дракон ли монастырский.
— Эх ты, гората, — Арвей сказал. — Буду так называть, коль не обидишься.
Ничего не ответил дракон, поднялся, к кувшину подошёл. Долго пил, жадно, словно путник, пустыню пересёкший. Понял Арвей, как важен металл огненный. Сходил в подвал, принёс хлам, кузнецу продать собирался. Миска, прохудившийся чайник да пара кружек, давно своё отслуживших.
— Сразу всё не съедай.
Засмеялся.
Поставил на табурет кружку смятую почерневшую. Дракон взглядом голодным посмотрел, понюхал, отгрыз.
Вкусно.
— Благо.
Скрипнула дверь, звякнул колокольчик, тапикана в лавку вошёл. Сумка полная, на рынок сходил удачно, скупился хорошо.
Доволен.
Поставил сумку монах, ладони вместе сложил.
Ждёт.
— Забираешь? — расстроился Арвей, дракона погладил по спине.
Отдавать жалко, привязался.
— Иди Гората, хозяин пришёл, домой пора, — сказал.
Не спешит зверь чудный уходить, вовсю металл огненный уплетает. Улыбается тапикана, стоит, смотрит.
Задумался Арвей, мысль новая появилась.
— Продай, — попросил.
Вспомнил, не знает языка монах. Полистал разговорник, нашёл слово нужное:
— Богата?
Добавил:
— Нет денег у меня, товаром могу рассчитаться. Посуда нужна всегда, всем. Не поскуплюсь. Товар хороший, обмен хороший.
Поднял хозяин лавки пустой мешок монашеский.
— Горшочек дубовый, красивый, крепкий, долго прослужит, — в мешок опустил.
— Да?
Кивнул монах, согласился.
Положил Арвей в мешок таких с десяток, ещё липовых, много буковых мисок, мелких да глубоких. Кружками приправил, ложками до верха досыпал.
— Хороший обмен, — торговец сказал. — Словом добрым вспоминать будешь.
Согласился тапикана, мешок на плечо забросил, сумку взял, улыбнулся, на прощанье сказал:
— Благо.
— Благо, — торговец ответил, ладони вместе сложил, в монастырях принято.
Вышел монах, Арвей следом. Долго взглядом провожал, думал. Чудные эти тапикана, не знаешь, чего ждать от них. Стоял, глядел, пока тога жёлтая за поворотом улицы не скрылась.
Посуды мешок на чудного дракона поменял, из меди огонь извлекающего. Раньше бы кто сказал — не поверил. Изменились времена, по-другому теперь думает. В другом свете видит. Может, дракон удачу принесёт?
Вернулся Арвей в лавку. Гората с кружкой покончил, облизнулся, водой запил, смотрит на посуду разбросанную.
— Непочатый работы ломоть, — Арвей подтвердил. — Будем прибираться, будем порядок наводить.
Глянул дракон на Арвея, поставил на табурет горшок глиняный, сверху миску буковую. Не понял торговец, Гората своё задумал, опередил.
Пламя выпустил из пасти, миску покрывалом красным окутало. Запах по лавке пошёл, будто орехи жарят. Погас огонь, изумился хозяин: стоит миска золотистая с огненно-красными полосами. Вместо обычной. Вместо буковой.
— Вот секрет-то в чём, — прошептал.
Убрал дракон миску, следующую взял. Обычную, липовую.
Ушёл за будущее страх, посуда огненная хорошо пойдёт. Рассчитается Арвей с долгами, налоги в казну заплатит, торговлю расширит. Запасти побольше, людям не особо, драконы любят. Их эликсир. Без него не живут. Без него не дышат.
Огненный металл.
Медь.
Атуна гората.

 
 
Проза. Мистика. Плотникова Эльвира. Соло для души
Перед моим выступлением в зале всегда тихо. Я давно привыкла к этой угрюмой тишине. К липкому страху, пропитавшему все помещение. К лютым взглядам, которыми одаривают меня самые смелые слушатели. Большинство же предпочитает притворяться, как будто им все равно.
Они все мечтают о моей смерти. Или о том, чтобы меня поразила болезнь, из-за которой я не смогу работать. Но все послушно сидят и ждут начала концерта.
Я никогда не спешу. Я все еще помню цветной мир, и мне все еще жаль этих несчастных. И я как могу оттягиваю момент, после которого их жизнь навсегда изменится: подкручиваю винт бочонка,* натираю волос канифолью, потом откладываю смычок и настраиваю инструмент. Струна ля первой октавы — по камертону, и далее, каждый раз ниже на чистую квинту** — струны ре, соль и до. По залу плывут густые бархатные ноты нижнего регистра***, звонкие и немного гнусавые — верхнего. Я включаю запись аккомпанемента — этого вполне достаточно для работы — и начинаю играть.
 
Сегодня у меня только один слушатель: седой мужчина, почти старик, расположился в первом ряду, хотя был волен выбрать любое удаленное от сцены место. Обычно так и поступают, словно расстояние может превратиться в преграду для музыки.
Он ждал моего появления: встать не посмел, но всем телом подался вперед, нервно и, как мне показалось, жадно всматриваясь в мое лицо.
— Госпожа?..
— Учитель?!
Я узнала его по голосу. Когда мы виделись в предыдущий раз, мой учитель уже был не молод. Сколько лет прошло? Много… Время окончательно смыло краску с его волос, стерло знакомые черты: блеклая ветхая кожа складками висит под подбородком. Даже глаза выглядят незнакомыми. Прежде дымчатые, жаркие, пронзительные, теперь — тусклые, застывшие, понурые. Только в голосе сохранилось что-то от прежнего наставника. Впрочем, я всегда лучше запоминала звуковые образы.
Старик, но все же почти. В нем нет дряхлости — прямая осанка, широкие плечи, руки не дрожат, только пальцы нервно постукивают по подлокотнику кресла.
Мне никогда не запрещали разговаривать с приговоренными. Зачем? Никто и не пытался начать беседу — ни они, ни я. Но сейчас я отложила футляр с инструментом и спустилась со сцены.
— Учитель, я…
— Не называй меня учителем. — В его голосе мне послышались горечь и… стыд? — Я предал тебя.
Привычные ощущения: внутри все сжимается, скручивается в тугой узел. Я всегда готова к самому худшему. С тех самых пор, как мир для меня стал серым. И почему-то я сразу понимаю, о каком предательстве говорит мой учитель.
 
Теперь мне кажется, все предопределилось в тот самый момент, когда я взяла в руки свою первую скрипку. А когда-то — я еще помню — верилось в мечту. Одинаково сильные способности к магии и музыке позволили мне выбрать профессию врачевателя. И всегда рядом был он, мой учитель.
Он преподавал мне технику игры и показывал первые музыкально-магические плетения. Он гонял меня до судорог в пальцах, заставляя отрабатывать гаммы и этюды. Он же придумал поменять скрипку на альт, когда я выросла и из маленькой крепкой девчонки вдруг превратилась в крупную статную женщину с длинными и сильными руками. «Скрипачек много, — утешал он, когда я рыдала, вынужденно привыкая к новому инструменту, — а ты будешь уникальна. Женские магические узоры в сочетании с голосом альта позволят тебе излечивать редкие болезни».
Упорство и труд помогли мне стать неплохой альтисткой и даже заслужить звание «виртуоз-врачеватель». Я работа в клинике, на кафедре у любимого наставника. Он гордился мной.
А потом случилась беда.
Один из пациентов внезапно умер после назначенного мною лечения. Я не всегда сама играла на альте. У меня в подчинении работали студенты-практиканты, выполняющие самые разнообразные поручения. Одного из них я и попросила сыграть простую обезболивающую мелодию. Конечно же, я не сомневалась, что студент справится. А больной скончался. Причем не от своего основного заболевания — от моей мелодии. Экспертизы, проверки, допросы… И меня обвинили в убийстве.
Врачеватель не имеет права на ошибку. Таков закон.
— Да, это сделал я, — продолжает учитель. — Я подменил то назначение. Студент действительно ничего не знал и отработал по написанному.
Бесцветный мир постепенно теряет и серые оттенки, чернота сгущается вокруг меня и давит, давит, давит…
— За что?
Только это я могу произнести вслух. Внутри кипят и кричат сотни слов, но горло снова сжимает невидимая петля угнетенности.
За что, учитель? Почему вы так со мной? Я верила вам, словно самой себе. Даже больше, чем себе. Вы уговорили, убедили — так будет лучше. Я до сих пор помню, как это было.
 
Комната для свиданий в чем-то даже уютна: мягкая мебель и цветочные горшки повсюду. В тюрьме не страшно. Главное — изолировать от общества и лишить инструмента. Наверняка они знают, насколько тяжело для мага-музыканта остаться без практики. И поэтому заключение — это пытка.
Учитель пришел ко мне в самом конце следствия, накануне передачи дела в суд. Я надеялась на его помощь, но все, что ему удалось сделать — это договориться о сделке.
— Если ты признаешь свою вину…
— Нет. Я не могла ошибиться.
— Девочка моя, я тебе верю. Но доказательства против тебя. Признай свою вину, и тогда наказание будет не таким суровым.
— Нет…
— Послушай… Просто выслушай, не перебивай. Это будет не казнь, а только подавление. Ты сможешь играть, понимаешь? Все воспоминания останутся с тобой. Мир лишь немного изменится, но ты будешь жить.
— Зачем?
— Жить лучше, чем существовать. Без души мы всего лишь куклы.
— И что им нужно?
Я тогда сразу сообразила — просто так меня не отпустят. Им не нужно мое признание. Доказательства действительно позволяли провести казнь. Значит, что-то другое.
— Контракт на работу.
 
— Они искали палача. — Слова учителя возвращают меня в эту реальность. — Теперь ты знаешь, для подавления нужна альтистка. Предыдущая отслужила свой срок и отказалась продлевать контракт. Они все равно достали бы тебя. В то время ты была единственной альтернативой. А если бы я отказался им помочь…
Он недоговаривает, эти слова застревают у него в горле. Но я знаю, что он не смог сказать. Он обменял меня на тысячи спасенных жизней. Ведь он уникальный врачеватель. Лучший.
Да, я — палач. И мои слушатели — приговоренные к казни. В наше время нельзя убивать физически, у нас очень гуманные законы. Поэтому мы казним душу. Магическая мелодия моего альта угнетающе действует на психику. Подавляются все эмоции, тускнеют и пропадают краски, делающие нашу жизнь разнообразной. Эти изменения необратимы, и мир становится серым. Поэтому меня все боятся. Меня, а не других палачей, что работают уже после моего выступления. Без моей мелодии их магия — ничто. Только подавленную душу можно сломать и уничтожить.
Без души можно существовать. И даже приносить пользу обществу. Только нельзя врачевать, это уж точно. Учитель не мог поступить иначе, и спасал он не себя — своих пациентов. Получается… я — тоже?
Впервые за много лет я вижу больше света, чем тьмы.
Но…
— Но за что?!
Он удивленно хмурится, а потом понимает, на этот раз я спрашиваю не о себе.
— Твой срок подошел к концу. И ты не стала продлевать контракт. А у меня снова есть ученица. Альтистка, как и ты.
— И вы не захотели предавать ее, — догадываюсь я, снова обжигаясь обидой. — Она лучше?
— Нет, девочка моя, не лучше и не хуже. Я отнял у тебя радость жизни. Это преступление, и все мои благородные цели — не оправдание. Я не смог поступить так еще раз. Пусть хотя бы у нее будет выбор. Стать палачом или перестать лечить… это все же лучше, чем… как у тебя…
— А если я не уйду, ее оставят в покое? — выпаливаю я, озаренная простым решением.
— Скорее всего — да.
Я вижу — учитель не удивлен. В его взгляде — одобрение и… гордость? А еще я вдруг понимаю, что он знает, как я жила все эти годы. Его душа такая же раздавленная, похожая на мою. Но это сделала не магия, а его добровольный выбор.
И все же он не сдался. Он пришел сюда, чтобы дать шанс нам обеим: мне и своей ученице. Ведь выбор — всегда шанс. Тем более, мне действительно все равно. Даже если я перестану играть эту проклятую мелодию, подавленность не исчезнет. Это навсегда.
— Вы уже не практикуете?
— Нет. Только консультации и ученики.
Немало. Он знает, что не сможет заниматься этим после казни. А я замечаю — черного цвета вокруг почти не осталось. И внутри меня наливается теплом давно забытое ощущение «все будет хорошо».
— Помнишь, почему для казни отказались использовать вербальную магию? — неожиданно спрашивает учитель. — Ведь словом тоже можно убить душу.
— Да, но лишь до тех пор, пока веришь говорящему. Когда исчезает вера в слова, они теряют свою магическую силу. А музыка, она… — я запинаюсь и меня бросает в жар от очередной догадки.
— Поступай как должно, девочка моя, — кивает мне учитель. — Это твоя работа.
И я молча возвращаюсь на сцену.
 
Мне давно уже не нужны ноты, я могу играть с закрытыми глазами. Альт поет свое заклинание, коварно выпрашивает, уговаривает мягким матовым голосом, повторяет вновь и вновь: «Я хочу забрать у тебя весь свет. Я весь свет, что есть, превращаю в тьму и мрак, превращаю в тьму и мрак… Дай мне свет, что есть, весь свет, что есть в тебе, что есть в тебе, весь свет в тебе, весь свет в тебе… Дай мне, дай мне напиться. Дай мне, дай мне напиться, дай…» Пиццикато царапает резкими нотами, и заключительная часть — тонким голосом плачет наказанная душа. «Да, это так», — глухо подтверждает альт.
Учитель не слышит музыку. Только пиццикато, но само по себе оно не опасно. Смычок не касается струн, и мелодия звучит только в моей голове.
Да, я даю учителю право выбора. Он сам подавил свою душу — и сам может ее излечить, если простит себя. И тогда другие палачи не сломают его. И он вернется к своим ученикам и будет жить. Ради них. И ради меня.
Я улыбаюсь — впервые за много лет — и вижу, как холодные тени превращаются в теплую пастель.

_____________
 
* Бочонок — винт, меняющий натяжение волоса смычка.
**Квинта — всякая пятая нота или звук из числа семи, относительно первой.
***Регистр — участок звукового диапазона музыкального инструмента или голоса, занимающий определённое положение по высоте.

 
На десерт. Пышкин Евгений. Начало
Самые сложные вопросы всегда задаются о самых простых вещах. Потому что о малоизученных явлениях можно нафантазировать, нагородить, наврать с три короба, но такое не пройдет с предметами обыденными. Что о них распространяться? Вот же они, перед нами.
Например, начало. Само слово не вызывает недоумения и, произнося его, мы подразумеваем под ним... Что? Казалось бы, нет ничего проще, но в сознание предательски молчит в ответ. Вот так сходу и не скажешь. Начало? С чего все начинается? Что дает толчок, заставляющий двигаться к цели?
Да и вообще, о каком начале идет речь? О первом действии или о зарождении идеи об этом действии?
Обратимся к матчасти. Возьмем Толковый словарь Даля, откроем на букву «н» и прочтем. Слово «начало» среднего рода и обозначает все, чем начинается бытие и действие. Это один из двух пределов, между коими заключено бытие, вещественное либо духовное. А также начало — это почин, зачин, искон, зачало, источник, корень, рождение и так далее. Рождение?
А с чего зарождается новая история? Как рождается мир вымысла? Что толкает автора на создание истории? Какие моменты в жизни автор назовет вдохновением, изменившим ход мыслей, когда цель стала ясной? Вспоминается необычный сон, который так живо и реально представил картину будущего рассказа. Быть может, диалог двух незнакомцев, случайно услышанный, запал в памяти, и с него началось новое произведение. Даже что­то увиденное — картина, фильм, фотография, случай на улице — становится новой историей. Даже одна фраза, озарившая мозг, через какое­то время расплетается в длинную повесть. И оказывается, что фантазия и реальность равнозначны, в том смысле, что они меняются, двигаются к новой цели и рождаются по одной и той же причине: с появления иного, порой непредвиденного. И мы понимаем, вот оно, начало.

 
 
Анонс следующего номера
 
Мужской сезон