Writercenter.ru
Выпуск 10

Незнакомка

Слово редактора

… И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна...
Алекстандр Блок
 
Чем отличается незнакомка от знакомой женщины? Тем, что вы не знаете её имени? Или тем, что вы не знаете её тайны? Может ли близкая женщина оказаться для вас Незнакомкой, когда она показывает себя с неожиданной стороны?
Этот выпуск посвящён непредсказуемости и многогранности женской натуры.
В нём собраны работы авторов «Мастерской писателей», которые приоткрывают грани загадочности женской души.
И возможно вы узнаете для себя новое о женщинах, а может просто утвердитесь в своём мнении…
Приятного прочтения и до новых встреч летом.
Белка Елена
 
Главный редактор
Белка Елена

Литературные редакторы
Найко Елена
кот ворчун

Дизайн, верстка
Ула Сенкович

Художники
Ульяна Колесова
Лев Елена
Кандела Ольга
SEN

Редактура
Анна Пан
Валуева Екатерина
Найко Елена

Корреспонденты
Меллори Елена
Сворн Турайсеген
Сенкович Ула
Валуев Володя (8 лет)
Пышуин Евгений
 
Каталог
Касперович Ася
Пышкин Евгений
Anger Builder
 
Помощники
анс
Ариса Вайя
Бук
Бунингит
братья Ceniza
Васильев Ярослав
Джинн из кувшина
Ефим Мороз
Зауэр Ирина
Карпенко Татьяна
Крис Анна
Мааэринн
Марриэн
Михалевская Анна
Николюк Елена
Радуга
Сворн Турайсеген
Фомальгаут Мария
Форост Максим
Фурсин Олег
Юррик
Akrotiri
Anger Builder
bbg Борис
Borodec
Lorain
Kartusha
Melody
habbarr
 
Обложка
Колесова Ульяна
 
© 2015. Writercenter.ru. Все авторские права защищены законом. «Мастерская писателей» является товарным знаком, принадлежащим его создателю. Все работы, использованные в журнале, любезно предоставлены авторами и защищены авторскими правами.
Содержание
Проза
Притча
Зауэр Ирина. Летать
Джинн. Научи меня рисовать апельсины

Сказка
 
Анн Пан. Зелёный шарфик
 
Реализм
Медянская Наталия. Ева
Мааэринн. Бешеный пес
Бунингит. Восемьдесят пятый километр
Братья Ceniza. Газированное молоко
 
Фантастика
Форост Максим. Мне чье-то солнце вручено
Михалевская Анна. Междверье
Богданов Борис. Иван да Марья
 
Фэнтези
Мариэнн. Призрак замка Штромборг
 
Мистика
Сворн Турайсеген. Морочь
Алмазная Анна. Я или он
Lorain. Иллюзии

Поэзия
Бунингит
Чудовище Джет
Имм Даймонд
Санчес
RhiSh
Зауэр Ирина

ИМХО
Пышкин Евгений. Незнакомка
Валуев Володя (8 лет)
Осень Нея. Женщина — загадка мироздания

Представляем
Ула Сенкович. Интервью с Максимом Макаренковым
Сворн Турайсеген. Интервью с М.С.Парфеновым
Сворн Турайсеген. Интервью с Евой Никольской
 
На десерт
Меллори Елена. Размышлизмы
ИМХО. Пышкин Евгений. Незнакомка
Все новое удивляет и приковывает внимание, ибо новорожденный мир начинается с таинства. Лучезарное солнце, встающее над горизонтом, бутон цветка, расправляющий лепестки, хрусталь росы, утренний туман, застывший в низинах, мимолетное дуновение ветра, даже город в предрассветной дымке — все тайна и волшебство.
И когда приходит Она, вестницей нездешних стран, что-то меняется в твоей судьбе. Все новое облачено в чудо, загадку и волшебство. На кончиках Ее пальцев хранятся ключи от всех дверей. Одно нежное прикосновения — и они распахиваются. В Ее лучистом взоре и нечаянной радости прячутся первые голоса весны. Они разбудят тебя. В Ее завораживающей походке увидишь полет ангела — и засмотришься. И неожиданно, но закономерно среди множества вопросов только один обретает смысл.
Кто Ты?
Неважно, когда и где Она встретилась с тобой, была ли кратким видением или вечным спутником, не имеет значения, сколько дней и ночей провели вы вместе — остается недосказанность. Ее реальный мир и Ее образ, переливаясь друг в друга, как игра света, рождают в сердце лишь одно слово: «Незнакомка». Оно светлое и лёгкое, порой загадочное, даже сумрачное. Ты читаешь это имя в недосмотренных снах, непрочитанных книгах, в ушедшем дне и томительной ночи. Оно, превращаясь то в сладкозвучный аккорд, то в отчаянный призыв, срывает с уст один и тот же вопрос.
Кто Ты?
И вот, посмотришь назад и, удивившись, обнаружишь, что Она жила в чьём-то сердце еще до твоего рождения. Странно? Но… Сосредоточено вглядываясь в картины прошлого, ты читаешь Ее шифр, замечаешь Ее тень, ловишь Ее дыхание. В весёлых песнях девичьих хороводов, в печальных напевах, в рассказанной сказке, в мимолётной встрече взоров, в шелесте платья, в лёгкой улыбке — во всем есть Ее след. Он отливается в образ, в волшебный сон. Неудивительно, что сердце поэта запечатлело Незнакомку, такую разную, во множестве имен. Вереница их скользнет перед мысленным взором, и еще один вопрос явится сам собой.
Где Она?
В чистом хрустальном облике Василисы прекрасной и премудрой — Она. В печальном призыве Ярославны — Она. В Февронии Муромской узнаешь Ее. Захватит тебя бесконечный мерцающий поток образов: Бедная Лиза, Татьяна Ларина, Лиза Калитина, Ася, Зинаида, Лукерья, Марья Волконская, Наташа Ростова, Грушенька, Катерина, Олеся и, наконец…
 
«Мне снилась снова ты, в цветах, на шумной сцене,
Безумная, как страсть, спокойная, как сон…»*
 
И, наконец, Она, несущая отвратительные, тревожные желтые цветы…
Сердце забьется в тревоге, и когда закончится колдовство и ты ощутишь Ее ладонь в своей руке, то поймешь, что на самом деле все не так, как ты думал. Ты ошибался. Мир этот устроен иначе. Вещи, которые не замечал вчера, стали ярче и понятнее, они обрели другие очертания. Что было важным — стало смешным и мелким. Но главное, сознания коснется простая истина: Она будет с тобой, Она не покинет тебя никогда, даже… А дальше не станешь загадывать, потому как сейчас, именно в это бесконечное мгновение жизни, держа в своей руке Ее руку, ты отбросишь все вопросы.
Кто ты, Незнакомка?
Зачем?
Для чего?
Откуда Ты?
Все суета.
Важно лишь одно — Ты есть.
__________________________________________________
 
*Александр Блок
 
Бунингит
 
Представляем. Максим Макаренков
Первые рассказы Максима Макаренкова «Крепость», «Отказник», «Я и Лёшка» были опубликованы в конце девяностых в журнале Б.Стругацкого «Полдень ХХI». В2008 году в Издательском Доме «Ленинград» вышла первая книга Максима Макаренкова «Ангелы крови».

 
 
— Расскажите, как Вы пришли в литературу, с чего всё начиналось.
— Я очень рано научился читать и с детства читал взахлёб всё, до чего руки дотягивались. В какой именно момент решил написать свой первый рассказ — уже не помню. Было это, кажется, после того, как я почитал тексты, выложенные на сайте «Скрижали». Был такой популярный в свое время литературный ресурс… Как бы то ни было — я отослал редактору сайта текст, а он его выложил. И я начал писать дальше: оказалось, что слова складывать получается.
Однажды, нашел в Сети е-мейл Бориса Стругацкого и, обмирая от собственной наглости, отослал ему два своих рассказа. Рассказы Борис Натанович разнёс, но счел пригодными к публикации. Так, в «Полдне» появились «Крепость» и «Отказник», за которые мне даже заплатили гонорары.
Это придало мне определённой уверенности, когда я решил менять сферу деятельности. В 30 лет понял, что занимаюсь совершенно не тем, чем хочу, плюнул на всё и отправил резюме по всем журналам. В то время как раз набирали русскую редакцию журнала CHIP. Так и началась моя редакторская работа. Больше 10 лет (ох, уже почти 15!) проработал в разных изданиях — от компьютерных журналов до общественно-политического еженедельника «Итоги».
О романах не задумывался — пока как-то мне не прислали ссылку на сообщение главреда «Лениздата», который искал тогда человека для отбора рукописей. Это был год 2006 или 2007, точно не помню уже… Я откликнулся, написал ему, получил «добро» — и началось! Читая рукописи, я в голос хохотал, хватался за голову и всё чаще ловил себя на мысли: "Я бы написал не хуже, как минимум". Почти год отбирал рукописи, пока не надоело, и не появились другие проекты.

— Как возникла идея вашей первой книги, сложно было писать большое произведение?
— Однажды перед глазами мелькнул фрагмент из кинофильма. Очень чёткий образ залитого солнцем города. И вспомнилась давняя миниатюра «Под моим окном убивали ангела». Так появились «Ангелы крови».
Мне стало интересно: что получится, если соединить эстетику фэнтези, яркость анимэ и обстановку нуара.
Писать было легко: перед глазами шёл фильм, который я просто переносил на бумагу.
 
— Когда и почему Вы решили, что должны отправить рукопись в редакцию?
— Я просто отправил текст Сидоровичу и потом периодически звонил с вопросом: «Ну, что?». Пока не услышал: „А я её уже в печать отдал“.
 
— Вы тогда работали редактором в Лениздате? Как думаете, личное знакомство с Главным редактором повлияло на решение о публикации книги?
— А я не работал в Лениздате! Я получал фиксированную оплату за каждую принятую рукопись. Насколько это обстоятельство повлияло на решение Сидоровича — понятия не имею. Но к «Армаде» я не имел никакого отношения, однако мою рукопись приняли. А вторую — нет. Выводы делайте сами...
 
— Что бы Вы посоветовали молодым авторам при отправке рукописи в редакцию? Есть свои секреты, правила, условия, которые нужно выполнять, чтобы редактор заметил рукопись?
— Внимательно читайте условия приёма рукописей, которые выложены на всех сайтах издательств. Обязательно сопровождайте рукопись кратким и ясным синопсисом.
Не начинайте нервно звонить через день после отправки письма. И не переживайте. Каких-то особых условий, хитростей при работе с редакторами я назвать не могу: просто не знаю их. Я всегда попросту отправлял рукопись и переключался на другие дела.
 
— Приходилось ли Вам сталкиваться с отказом издательств к публикации?Если да, то как вы поступали?
— Да, и не раз. Выслушивал отказ — и шёл жить дальше.
 
— Что сейчас более востребовано издательствами?
— Понятия не имею. Как правило, требования — в том числе жанровые — опубликованы на сайтах издательств. Хотите писать в формат — внимательно читайте информацию на сайтах, деловые издания, профильную прессу. Следите за западными топами продаж: то, что востребовано коммерчески на Западе — спустя несколько лет переведут и у нас, и тут же издатели будут выжимать тему досуха. Вспомните "вампирскую" тему, её бум после успеха «Сумерек».
 
— Вы пишете простым и лёгким языком, но при этом Ваши рассказы очень личные, многие написаны от первого лица, за герояпереживаешь. Что сложнее писать — рассказ или крупное произведение? Почему история в рассказе так и остаётся короткой историей, а не перерастает в многотомный труд с продолжением?
— Наверное, потому и пишу просто, что рассказы личные. Они прожиты, прокручены внутри — с них уже слетела ненужная красивость. Что сложнее писать — не знаю. И никто не знает! Точнее, у всех это очень индивидуально. Более того, это очень по-разному в разные моменты жизни.
История, рассказанная в рассказе, кстати, часто потом перерастает в роман или повесть. Это совершенно непредсказуемо: как и когда она сработает в голове, и что из этого выйдет.
 
— Приведите конкретный пример, когда история началась с рассказа и продолжила жить в более крупной форме.
— Например, «Ангелы крови» выросли из крохотной миниатюры, написанной лет 15 назад.
 
— Нужно ли учитьсяписать? Или достаточно желания писать и везения, чтобы книгу издали?
— Знаете, сенсей, у которого я занимаюсь, говорит, когда его спрашивают о том, что нужно, чтобы улучшить форму, на что обратить внимание в тренировках: «Всё решает объём тренировок». Хотите писать — пишите. Не факт, что количество перерастёт в качество. Но вы или будете хотя бы получать от этого кайф — либо устанете и переключитесь на что-то другое.
Надо писать.
Хотите, чтобы вас издали — у вас должна быть рукопись. Хотите, чтобы издали снова — должна быть вторая рукопись. Всё просто.
 
— Одни считают, что рукопись нельзя публиковать в сети, иначе её никогда не издадут. Другие, наоборот, считают, что сеть — самая быстрая дорога к бумажной книге. Кто, по-Вашему, прав?
— Все правы. И все ошибаются. На самом деле, если серьёзно, мы сейчас живём — как сказал один из участников круглого стола, который я вёл: «Мы живём в конце эпохи Гутенберга». То, что книга, как явление, не умрёт — я не сомневаюсь. А вот как она трансформируется, и как будут функционировать издательства — большой вопрос. Лично я ничего страшного в сетевых публикациях не вижу. Вспомните хотя бы, как начиналась популярность «Конгрегации» Поповой или имперской фантастики Маркьянова-Афанасьева. Люди писали и выкладывали свои тексты потому, что ловили от этого кайф.
Ловите кайф от письма — остальное приложится.
 
— Вы пишете в жанре фэнтези, боевой фантастики. Почему именно такой выбор жанра? Хотели бы попробовать себя в другом жанре? Например, хоррора или реализма?
— С детства любил приключения и отважных героев.
Насчёт желания попробовать себя в популярных востребованных жанрах… Хочу ли попробовать в других? Да, конечно! Кстати, многие мои рассказы тому пример. Очень интересен киберпанк, как обёртка для моих идей. Сейчас собираю материал и хочу сделать большой текст в русле советской фантастики, которую считаю одной из вершин жанра.
 
— Ваши любимые авторы?
— Булгаков, Стругацкие, Бунин, Жемайтис, Павлов, Войскунский и Лукодьянов, Алексей Толстой, Артур Кларк, Нил Гейман, Хэмингуэй, Рей Бредбери, Брюс Стерлинг, Франсуаза Саган, Дафна Дюморье, Антон Павлович Чехов, Загоскин. Тур Хейердал, Пыляев, Даррелл, Кусто…
 
— Вы верите, что писатель может изменить мир своими книгами?
— Человек меняет мир. Точка. Остальное — инструменты воздействия.
 
— Как Вы относитесь к критике? Критика может быть полезна? Или лучше не тратить нервы и время, знакомясь с мнениями людей, которые Вам незнакомы и неинтересны?
— Критика нужна. Критика может быть полезна. Но грамотную конструктивную критику очень сложно получить. Лично я показываю свои тексты нескольким людям, мнению которых доверяю, и ориентируюсь именно на их мнение.
 
— В какой степени Вы сами присуствуете на страницах своих книг? Используете реальных людей, как прототипы своих героев? Описываете реальные ситуации, насколько это вообще возможно: ведь Вы пишете в жанре фантастики...
— Понятия не имею, насколько. Реальных людей — да, использую: отдельные черты, манеры, словечки. Реальные ситуации, конечно, тоже использую там, где это уместно. К примеру, в романе «Стражи. Боги холода» некоторые мои знакомые узнали себя. Да и места там вполне узнаваемые...
 
— У Вас есть свой секрет творчества? Способ, вдохновляющая помощь, нечто, что помогает Вам сесть и начать писать?
— Всё началось со спортивного интереса — смогу или нет. Затем — желание рассказать интересную историю.
А потом на довольно долгое время — отрезало. Нет интереса, нет желания, есть множество дел в повседневной жизни. Сейчас появилось желание сказать то, что я считаю для себя важным. Напомнить людям о том, что будущее Человечества — во Вселенной, в Космосе. И не на мостиках военных кораблей, не в бесконечной войне — а в мирном освоении, в созидании. Я хочу напомнить читателям о том, что книги могут быть увлекательными без постоянного разрушения и непрерывного апокалипсиса.
Для меня это важно.
Секрет прост — надо садиться и писать. Посвящая этому каждую свободную минуту. На бумаге должны появляться всё новые и новые слова. Всё остальное — лукавство и обман, поверьте.
 
— Как Вы относитесь к идее мирового Зла? К реальности его существования, к повсеместному распространению идей насилия и пр…
— Понимаете, идеи насилия в том или ином виде всегда существовали в человеческом сознании. «Не мир пришел я принести, но меч» — не вчера сказано. Сейчас происходит всплеск насилия, всплывают, пробуждаются и активно поднимаются на поверхность идеи, которые перекрывают пути позитивного развития человеческой цивилизации. Человечества в целом.
Почему? На мой взгляд, потому, что это ставит под угрозу благополучие сложившихся элит. Проще говоря — очень богатым людям страшно за своё положение.
Так что — да, мировое зло существует, и его имена хорошо известны: в 1917 году эти имена громко и чётко озвучивались...
 
— У Вас есть опыт написания книг в соавторстве. «Молот Времени» Вы написали совместно с Виктором Точиновым, а «Небесные колокольцы» — с Ольгой Маревич. Насколько сложно писать в соавторстве?
— Работа с Виктором для меня была учёбой: я набирался опыта, отсылая Виктору свои фрагменты, которые он правил в соответствии с заданной концепцией. Чистой воды работа по заказу над коммерческим проектом.
С Ольгой же мы долго обсуждали разные идеи, кидали друг в друга варианты миров и героев, пока у меня перед глазами не появилась картинка Светлогорска. И — пошло-поехало!
Вопрос: «Сложно ли писать в соавторстве?» — бессмысленный вопрос. Нет двух похожих авторских тандемов. Писать с Ольгой «Небесные колокольцы» было необыкновенно легко. А второй текст мы не дописали — слишком разным оказалось видение мира и сюжета.
 
— Как разделяется творческий процесс при совместном написании книги? Какие трудности возникают, и какие есть преимущества?
— Как и что распределять — не буду советовать, чтобы не задавать заранее какие-то рамки. Сколько людей — столько и вариантов. Но стоит учесть несколько технических моментов:
— тщательно прорабатывайте сюжет и персонажей;
— заведите какое-нибудь общее хранилище текстов и сопроводительной информации. GoogleDocs, Evernote — выбрать есть из чего;
— внимательно выслушивайте соавтора.
 
— Что бы Вы посоветовали авторам, пробующим писать в соавторстве?
— Уважайте соавтора, не тяните одеяло на себя.
 
— Несколько слов о себе.
— Редактор, журналист, сейчас — руководитель пресс-службы Генеральной дирекции международных книжных выставок и ярмарок. Увлечения: кататься с дочерью со снежных горок, сидеть ночью в деревянном доме на лесной поляне, слушая, как поскрипывают ветви снаружи, карате-кёкушинкай.
 
— Каковы тенденции книжного рынка сейчас? Какие издательства задают тон рынку? Как, по-Вашему, будет развиваться рынок бумажной книги в ближайшем будущем?
— Будут новые издательские проекты. Будет много исторической и патриотической литературы. Явно растёт интерес к научно-популярной литературе. Пожалуй, это всё, что могу сказать сейчас. Прогнозов делать не берусь...
 
— Как Вы считаете, заменит ли электронная публикация бумажную книгу? Расскажите о Вашем опыте общения с электронными издательствами.
— Она уже заменяет. И чем дальше — тем больше электронная книга будет вытеснять классическую бумажную. Ничего страшного в этом я не вижу. С электронными издательствами я непосредственно дела не имел. Сказать что-либо не берусь...
 
— Можно ли заработать писательским трудом?
— Можно. Сколько, как, нужно ли это именно Вам — вопросы другие. Зарабатывают единицы из тысяч. Но, повторюсь, прежде всего, задайте себе вопрос: хочу ли я сделать писательство своим ремеслом?
 
— Над каким проектом работаете сейчас?
— Честно — я очень не люблю говорить о планах. Такое ощущение, что Мироздание тут же стучит тебя по затылку: «Не говори — делай!».
Поэтому, я не буду говорить о конкретных проектах. Скажу о темах, которые мне интересны, и из которых может что-то получится.
Мне сейчас очень интересен киберпанк… Даже не так! Мне очень интересно влияние высоких технологий на общество и использование хайтека для управления людьми. Мы уже сейчас видим это в рекламе, в работе поисковиков, в соцсетях, но пока не осознаём, какими могут быть последствия. Я уже затрагивал эту тему в своих рассказах „Дальнобойщик“, „Куртка“, в „Тотальной распродаже“. В одной из папок на компьютере лежат наброски большого текста, но пока я отложил их в сторону...
Очень хочу сделать большой текст в традициях хорошей советской фантастики. Мы совсем забыли, что книга может быть интересной, сюжет напряжённым без постоянных убийств, предательств, войны тайных Орденов — и прочих атрибутов современной популярной литературы. Сейчас меня не отпускают картинки именно такого мира!..
Мне снова начали показывать интересное кино. Надо переносить его на бумагу.

 
Беседовала Ула Сенкович

 

 
ИМХО. Валуев Володя
Монолог ребёнка (Володя, 8 лет).
 
Женщины?.. Женщины — это… Это — красота. Любовь. Милость… ой, я спутал с милосердием!.. Ещё улыбчивость! Ласкательность — то есть, ласка…
Чем они отличаются от мужчин? Ну-у-у, у них есть волосы… Ну, что ты смеёшься?! У них есть волосы: белые, чёрные, рыжие, в основном!.. А, да! У них длинные волосы!.. А мужчины с длинными волосами — это не мужики!
Чем ещё? У них глаза ещё есть! Любые — только большие! Голубые, в основном. По цвету, большей частью, различаются…
Женщины очень много трудятся. Во-первых, очень много готовят. Делают уборку. Моют посуду… Да-да, это всё во-первых!
Если у них появились дети — они о них сильно заботятся. Ласкают малышей, баюкают. Больших детей… развивают. Помогают им по учёбе. Учат их: готовят к взрослому периоду.
Классная руководительница? Не-е-ет, это не женщина!.. Она — учитель!
Врач?.. Бывает и женщина, и мужчина… Массажист бывает тоже так.
Ветеринар — женщина, вот!
Какую я жену себе хочу? Мама! Мне ещё рано!.. Ну, заботливую… Красивую… Чтобы не было ссор с ней… Чтоб она готовила ужин, когда я приду с работы… Деньги? Чтоб делилась ими! Чтоб за них покупала мне что-нибудь: я ж на работе, может, в это время буду…
Дети? Сначала надо, чтобы они появились! Потом уже — всё остальное… Папа должен рано приходить с работы и ласкать малыша, баюкать его… А мама должна готовить для ребёночка кашку! И молока немножко ему дать…
Дорогие женщины! Спасибо вам за то, что вы так трудитесь! Спасибо и за то, что вы всегда о всех заботитесь!
 
ИМХО. Меллори Елена. Дайте мне точку опоры!
Михаил С. Парфенов — автор и составитель антологий "Самая страшная книга 2014", "Самая страшная книга 2015", "Пазл", создатель популярнейшего жанрового сайта "Зона Ужасов", лучшего фэнзина Европы 2014 (премия Еврокона) хоррор-вебзина DARKER и многих других проектов.
 
— Ваша колоссальная организаторская работа не может быть не замечена, поэтому начнем с нее. Сколько у Вас всего проектов (вебзинов, сайтов, обществ и т.д.)?
— М-м-м… м-много. Я в последнее время уже сбился со счета. Тем более, что проекты часто взаимосвязаны. Скажем, как начинающий литератор, я в свое время был одним из «отцов» Литературного общества «Тьма», но, занимаясь сайтом ЛоТ, открыл в себе интерес к работе вебмастера и начал создавать сайты уже не только о литературе ужасов, но об ужасах (фильмах, играх, мрачной музыке) вообще. Со временем этих сайтов стало довольно много, плюс были созданы сайты нескольким коллегам, друзьям.
В голову пришла идея объединить все эти ресурсы в некую единую сеть — так возникла сеть хоррор-сайтов Horror Web. В ней появился DARKER в какой-то момент, а потом все это привело к тому, что мы создали антологии «Пазл» и «Самая страшная книга 2014», которые внезапно для всех стали хитами продаж и доказали, что русский хоррор (как и хоррор вообще) читателям интересен, нужен.
Выходит, что литературное творчество подвигло меня на первые работы по сайтам, а многолетняя работа в Интернете неожиданно помогла реализации некоторых литературных идей. На сегодня мы с друзьями и коллегами не только уже несколько лет, как выпускаем вебзин DARKER (и успели получить престижную награду Еврокона), но проводим крупный конкурс рассказов ужасов «Чертова дюжина», участвуем в создании жанровых книг.
Наиболее крупными моими проектами в вебе являются: популярный сайт Зона Ужасов, DARKER, Horror Web, Литературное общество «Тьма», а также находящийся пока еще не в штатном режиме сервис авторских литсайтов Site4Write. В литературе же это проект «Самая страшная книга», который теперь, похоже, становится мощным ежегодником. В феврале выходит «Самая страшная книга 2015», которая объективно сильнее и лучше первого тома. И этот проект позволяет нам, русской литературе ужасов и мистики, двигаться дальше, развиваться, так что он очень важен для всех нас.
 
— Как появилась идея создать DARKER?
— Долгая история. Когда мы создавали Литературное общество «Тьма», я продумывал концепцию этого проекта и его сайта. Мы исходили из общего понимания, что существует некий большой «темный» жанр, к которому относятся хоррор, мистика, триллер, темное фэнтези и т. д., и т.п. Мы понимали, что у нас в стране этот жанр — на задворках, что издательствам мы не интересны. Знаю авторов, которые в этих условиях пытаются «подстроиться под рынок», начинают писать не то, что им хочется, а то, что легче опубликовать. Я предпочитаю рынок формировать, а не двигаться в его русле. Мы любили ужасы и хотели писать ужасы — это нормально. Но мы понимали, что нам надо привлекать внимание к жанру, популяризовать его, объединять вокруг себя людей на базе общей любви к хоррору. «Фишкой» нашего общества и его сайта должен был стать PDF-журнал «Тьма». Первое время его делал я, потом передал это дело другому знатоку жанра: Владиславу Женевскому. Чисто технически журнал в этом формате не мог долго жить, начал выходить все реже… В итоге стало ясно, что PDF-журнал скорее мертв, чем жив. Всем было жалко, но были объективные трудности, зависимость от дизайнеров, чрезмерные траты времени и сил. Это было, как в поговорке — "и хочется (делать журнал), и колется" (слишком трудно и отдача невелика). Осмыслив опыт «Тьмы», я пришел к ребятам с идеей создания журнала в формате ежемесячно обновляемого сайта. Идея понравилась. Так и появился DARKER. С 2011 года и по сей день мы выпускаем каждый месяц новый классный номер и даже умудряемся платить пусть мизерные, но гонорары авторам и членам редакции. За это время DARKER завоевал признание сотен и тысяч людей, и это на самом деле очень круто.
 
— Как подбиралась команда?
— Первоначально мы просто взяли тех ребят, кто ваял «Тьму». Затем состав команды несколько раз менялся, но незначительно — просто одни редактора разделов по тем или иным причинам не могли продолжать работать, а потом им на смену приходили другие.
У нас выработалась определенная схема взаимодействия, и пусть у нас остаются нарекания к самим себе, но, слушайте, журналу уже четыре года, у нас есть чем гордиться — интервью со знаменитостями, эксклюзивные публикации известных отечественных и зарубежных авторов (ранее не переводившиеся рассказы Роберта МакКаммона — вот свежий, но далеко не единичный пример), номинации и награды Еврокона, один из самых популярных литконкурсов рунета… Черт подери, у нас все-таки неплохо получается!..
 
— Традиционный вопрос: почему хоррор?
— Потому что кровьмясокишкираспид… А если серьезно: Хоррор — великий жанр. Он велик так же, как велики Трагедия и Комедия. Он работает с эмоциями. А эмоция Страха — одна из самых мощных, глубоких, разносторонних. Какие перспективы, какие возможности предоставляет этот жанр: вау! Посмотрите, много ли научной фантастики прошлых веков переиздают, читают и поныне? Я вспомню от силы «Гиперболоид» Толстого и отдельные романы Верна. И посмотрите, как часто у нас издают и переиздают классику хоррора: это десятки имен и тысячи произведений. Сколько великих мастеров со всего света отдавали дань уважения Страху! Хоррор — велик, хотя по ошибке (и ввиду понятной предвзятости в отношении затрагиваемых нашим жанром тем) пока и недооценен серьезной критикой и литературоведением. Я не просто люблю хоррор, я преклоняюсь пред Его Величеством Ужасом.
 
— Назовите, пожалуйста, ваших любимых авторов. Тех, у кого, на ваш взгляд, есть чему поучиться.
— Учиться можно даже у плохих авторов — чтобы не допускать их ошибок. Что касается любимых авторов, то у меня нет таких авторов, каждое произведение которых мне безоговорочно нравилось бы. Раньше таким был Стивен Кинг (как и у большинства), но с годами Король стал писать иначе. Он все еще Король, но уже больше за счет прошлых заслуг. С другой стороны, появляются отличные вещи. Из свежего — «Страна Рождества» Джо Хилла, например. Вот там есть, чему учиться. Как есть, чему учиться у Геймана, Симмонса и, конечно, у классиков прошлых лет.
 
— Сколько антологий было составлено?
— На сегодня на моем «счету» уже выпущенные антологии «Пазл», «Самая страшная книга 2014», к выходу готовятся (или уже вышли на момент публикации этого интервью) «Самая страшная книга 2015» и «13 маньяков». Ждет своего часа антология мистического хоррора «Хэллоуин» (мы надеемся, она выйдет к осени). К этому можно добавить, что вышедшую в Варго-серии книжку «Альфа-самка» процентов на 70-80 тоже собирал я. Собственно, на этом останавливаться мы не намерены, но и заваливать читателей одними антологиями не собираемся. Моя задача-максимум сейчас — создание серии русского хоррора, в которой выходили бы различные сборники и авторские книги. Работа в этом направлении ведется.
 
— Труд над какой из них оказался тяжелее всего?
— На «Самой страшной книгой 2014». Это было очень тяжело, т. к. изначально я вообще вовсе не планировал организовывать что-то подобное, у меня не было никакого опыта: это был чистой воды эксперимент. К тому же, эксперимент этот пришелся на тяжелый период жизни — так вышло, что я тогда потерял работу, обеспечивавшую меня неплохим доходом, а наложилось это еще и на большие проблемы в личной жизни. Собственно, год или два я существовал в состоянии перманентной глубокой депрессии, у меня нарушился сон, а жить приходилось на сущие копейки, т. к. из тех небольших денег, что у меня имелись, энная часть уходила на поддержку интернет-сайтов (аренда доменов, хостинга и т. д.) и выплаты авторских вознаграждений по DARKER'у. В это время я узнал, что можно жить на пять тысяч рублей в месяц. Это были годы невероятного нервного напряжения, работа над проектом затягивалась, почти никто уже не верил в то, что из этого выйдет что-то путное. Отворачивались даже друзья по жанру, говорили, что никому это не нужно, что я, получается, зря стараюсь, что живу в каком-то выдуманном мире, не понимая «очевидного»: русский хоррор не популярен, его не будут издавать, не станут покупать и т. д., и т.п. Был момент, когда уже стало ясно, что книгу издадут, когда до выхода ее остались считанные дни… Это было в конце 2013 года. Я тогда вернулся к старым номерам DARKER'а, к своему эссе «Фантастический снобизм», где у нас в комментариях вышел спор с несколькими представителями НФ-фэндома. Там, тогда, еще в 2011 году небезызвестный фант-критик писал все то же самое прямым текстом. И вот я перечитывал его слова о том, что русский хоррор — этакое мертворожденное дитя, что «мы вас публиковать будем только, когда вы хорошо писать будете, то есть — ха-ха — никогда!». У меня слезы на глаза навернулись в тот момент. Но было еще много волнений уже, когда книга вышла, пока следил за данными о продажах и прочее. В итоге оказалось, что я был прав: книга «выстрелила», несмотря на то, что как раз в самом разгаре была буча на Украине, что не могло не сказаться негативно на продажах книг вообще и хоррора в частности.
Так что «Самая страшная книга 2014» была очень, очень тяжелым, неимоверно трудным проектом для меня. Но, благодаря его успеху, мой любимый жанр вышел из тени и сейчас постепенно идет все дальше и дальше, вперед. Потому я не жалею о потраченном времени, энергии и напрочь убитых нервных клетках.
 
— Кого из современных русскоязычных авторов вы бы могли назвать открытием?
— Для меня за последние год-два такими открытиями стали Александр Матюхин и Максим Кабир. Другие открытия тоже были, но чуть раньше, а с творчеством этих парней я познакомился как раз за последние пару лет и успел убедиться, что у них хороший уровень. Также есть целый ряд авторов, которые внимание на себя обратили, но либо пишут хоррор непостоянно, совмещая с другими жанрами, либо пока я недостаточно еще с их творчеством познакомился, чтобы делать выводы.
Я в последнее время все чаще стал говорить и писать о некоей «хоррор-волне» в нашей литературе, имея в виду свое поколение авторов. И тут к Матюхину и Кабиру стоит добавить Владислава Женевского, Александра Подольского, Дмитрия Тихонова, Олега Кожина. Ну, и меня самого, наверное. Думаю, названные авторы уже скоро станут «лицом» современного русского хоррора, так как число публикаций у них будет расти, наверняка будут авторские книги… Короче говоря, я оцениваю их потенциал высоко.
 
— Как появилось желание заняться именно составлением сборников?
— Очень просто появилось. В России (шире — на территории бывшего СССР) случались попытки издания антологий русского хоррора, но делали эти книги люди, которые к хоррору отношения-то не имели. И само слово «хоррор» там было далеко не всегда уместно. За хоррор пытались выдавать фантастику, магреализм, еще что-то… Я элементарно был не удовлетворен, как читатель. Тем более, что я уже был знаком с рядом текстов ряда авторов, которых в такие антологии никто не брал. У нас в нереалистической прозе долгое время «командовали парадом» фантасты, представители НФ-фэндома, в антологиях появлялись одни и те же лица — может, и неплохие, но к хоррору относящиеся мало. Блат, вероятно. Собственно, я нередко сталкивался (и сейчас сталкиваюсь сплошь и рядом) с тем, что фантасты не понимают саму специфику жанра ужасов, пытаются навязывать «свое видение». В итоге и получались такие «недоношенные» книги, которые закономерно проваливались в продажах. А нам потом те же люди, что делали таких вот «недоносков», заявляли, что хоррор у нас непопулярен, тыкая носом в свои собственные провалы.
У американцев есть выражение: «Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо — сделай это сам». Вот и получается, что я, устав от плохих антологий, решил делать хорошие и всем все показать и доказать. Спасибо всем, кто каким-либо образом участвовал и помогал.
 
— Сложно ли было добиться одобрения издательства на антологии?
— Нет, нам повезло с редактором Ириной Епифановой. Это редакция «Астрель-Спб» издательства АСТ, кому интересно. На фоне общения с редакторами других издательств наша с ней совместная работа — это сплошное удовольствие. Уважение, взаимопонимание, профессионализм, демократичность в лучшем смысле, открытость. Когда мы закончили подготовку «Самой страшной книги 2014» как проекта, я составил и разослал предложения об издании в несколько издательств. Кроме «Астрель-Спб», был интерес и у «Эксмо», но во всех отношениях условия, предложенные питерской редакцией, оказались лучше. И там реально прислушиваются к нашему мнению, к нашим пожеланиям, нередко идут навстречу, в отличие от...
 
— Теперь вопрос, как к автору. Давно ли вы пишете?
— С детства. С какого конкретно возраста, я и сказать точно не могу уже: не помню. Первая моя публикация в печати случилась, когда мне было 9 лет: я выиграл конкурс детско-юношеского рассказа в газете города Тверь «Черный кот». Кстати, я уже тогда читал и фантастику, и ужасы, а в рассказе, который тогда победил, у меня некий грешник встречался с дьяволом, так что любовь к подобным темам, к жанру у меня чуть ли не с пеленок.
Писал, правда, нерегулярно, случались периоды увлечения то героическим фэнтези, то стихами. С годами круг интересов у меня сузился, к фэнтези, НФ охладел, теперь читаю и пишу преимущественно ужасы, мистику, триллеры. Меня это устраивает, я люблю этот жанр, хотя, если появится желание сказать что-то в другом «формате», то напишу в другом жанре.
 
— Есть ли рассказ, который особенно дорог?
— Сложно сказать, насчет «особенно дорог». Какие-то рассказы меня самого цепляют, трогают. Какие-то я считаю наиболее удачными у себя. Наверное, «Сир Моргрив», «Мост»… Нет, знаете, желания взять и переписать: они и так хороши, взгляд не натыкается на недостатки. В этих рассказах есть глубина, скрытые смыслы и т.д. Хотя я люблю писать (и читать) и простые вещи и получаю от них удовольствие… В этих своих рассказах мне нравится все, а еще они отвечают каким-то моим личным критериям «высшей литературной пробы», даже если в «Сире Моргриве» я сознательно сыграл с читателями в игру «угадай, кто убийца» — на первый взгляд там все указывает на конкретного персонажа. А если подумать, то это лишь видимость, и понять, кто злодей, не так просто. И это было мной задумано, это отражает смыслы, которые я закладывал в текст. В «Мосте» поднята тяжелая тема. Его сравнивали с «Троллевым мостом» Геймана (там, правда, есть пересечения, хотя они случайны: я геймановский текст прочитал лишь полгода спустя после окончания работы над своим), причем сравнивают в мою пользу, что меня радует. Ну, а «Тени по воде» — это зарисовка, коротенькая вещица, но я ею целиком и полностью удовлетворен буду, даже если никто ее толком не поймет. Я вижу, что в ней буквально каждое слово на своем месте, нет ничего лишнего, все работает, как надо.
 
— Можно ли как-то охарактеризовать русский хоррор? Какие черты ему присущи на данный момент? И да, каким бы хотелось его видеть?
— Сейчас входит в пору поколение, выросшее на книгах Кинга, МакКаммона, Баркера, Кунца и Ко, поколение родившихся в 1980-тые. Это новая в нашей литературе волна — хоррор-волна, которая уже заявляет о себе, в которой уже наметились ее лидеры. Я жду от этих авторов многого, потому что в перспективе будущие поколения будут знать литературу ужасов, в том числе и по нашему творчеству. Нам предстоит немалая работенка: фактически, прямо здесь и сейчас мы действительно формируем этот жанр в России. Как в свое время формировалось, допустим, русское фэнтези. Наш хоррор современный — разнообразен, богат, талантлив. У него огромное будущее.
 
— Как вы оцениваете конкурс «Чертова дюжина»? Чем отличались ЧД-2013 и ЧД-2014?
— В первом я был судьей, во втором — участником. Для меня он сложился неудачно. Я давно не участвовал в подобных мероприятиях, как автор, несколько раз ввязывался в эмоциональные споры, что привело в итоге к тому, что претендовавший на победу рассказ мой выбыл за несколько дней до финала: я по невнимательности случайно раскрыл свое авторство.
Определенно, это был полезный для меня опыт. Удалось отметить и позитивные, и негативные моменты. Думаю, в следующий раз в правила будут внесены некоторые коррективы. По моей оценке, результаты второй ЧД куда менее отражали истинный уровень текстов, чем первой. Это, что касается финала, но вообще я заметил, что на всех этапах были «странности»: то ли кое-кто из участников действовал в каком-то сговоре, то ли вкусовщина зашкаливала, черт его знает, но были случаи, когда хорошие тексты не проходили, а отвратительно слабые — шли дальше. Все-таки так быть не должно.
Бросилось в глаза, что многие самодостаточные авторы чересчур вольно для своего статуса относились к литературе. Даже в финале был дикий разнобой с оценками, и местами просто вопиющая необъективность. Надеюсь, в будущем такого удастся избежать. Нет, я понимаю, что у всех у нас свои вкусы и все такое… Но одно дело, когда разнобой идет на уровне некоей разумной погрешности. Скажем, в первой ЧД финалисты расположились не точь-в-точь так, как я их для себя располагал в «табели о рангах», но — в общем и целом где-то рядом, разница была в 1-2 позиции. В этот раз осталось ощущение какого-то дикого «рандома», и это видно даже по данным о голосовании судей. Да, собственно, можно просто взять и сравнить лучшие рассказы первой и второй ЧД и увидеть, что тексты, которые заняли первые места в 2013 году — гораздо совершеннее текстов, оказавшихся на первых местах в 2014-м. При том, что хороших, талантливых рассказов в целом хватало.
Что ж, тем интереснее будет посмотреть на следующий конкурс.
 
— Кто стал инициатором создания «Самой Страшной Книги»?
— Идея принадлежит мне. Поддержали эту идею изначально такие авторы, как Александр Подольский, Борис Левандовский, Андрей Сенников. Поддержали сами фэны жанра (Евгений Михайлов, если читаешь это интервью, большой привет тебе!). Иногда про меня говорят: «авторитарный», «диктатор», но на практике я весьма демократичен. Потому ССК никогда не считал исключительно своим проектом, своим персональным достижением. Это проект Литературного общества «Тьма», DARKER'а, проект самих читателей и фэнов, проект хоррор-сообщества. И это очень круто.

— В чем разница между ССК-2014 и ССК-2015?
— ССК 2014 — это тот самый «первый блин». Мы экспериментировали, мы делали первый шаг. Который «трудный самый». К началу работы над ССК 2015 мы стали уже известнее, привлекли больше авторов, внесли небольшие, но важные коррективы в систему отбора текстов. Общее мнение тех людей, которые читали и первый, и второй том: «Самая страшная книга 2015» вышла больше, лучше, страшнее первой. Я и сам придерживаюсь такого же мнения, хотя в первом томе были и просто шедевры. Если подыскивать образное сравнение, то ССК 2014 была работой талантливого ученика — на «четверку с минусом», а ССК 2015 — это уже твердые «пять баллов». Так что, даже если вам не все понравилось в первом томе — второй том брать надо все равно. Это просто более совершенная книга. В том числе и по качеству издания, между прочим.
 
— Есть какие-то перспективы у русского хоррор-романа?
— Пока не берусь судить. Слишком мало романов мне присылали. Тут нельзя ставить крест, но пока, в отличие от рассказов, и радоваться особо нечему. Но авторы пытаются писать и романы, да. А нам, жанру, нужен прорыв теперь и в этой части, нужно появление хороших крепких романов, это факт. Будем работать и в этом направлении тоже.
 
— Что значит — быть счастливым?
— Мы редко способны понять, что счастливы. Мы чаще испытываем лишь эйфорию в некий конкретный короткий момент — и только это считаем счастьем. Когда, например, делаешь предложение руки и сердца любимой девушке — и получаешь ее согласие. Но есть и тихое семейное счастье, например. Или счастье общения с друзьями и коллегами на важные для тебя темы. Или «чувство глубокого удовлетворения» от хорошо проделанной работы — лично для меня это тоже счастье. Я во многом счастливый человек, я могу ценить такие моменты.
 
— Какие планы на будущее?
— У нас постоянно — планов громадье. Скажем, сейчас вновь поднялась тема проведения какого-то хоррор-конвента, возможно, уже в текущем году. Есть планы по дальнейшему развитию проекта писательского сервиса Site4Write, нашей сети сайтов Horror Web… Но Вам, наверное, интереснее планы писательские и редакторские. Кое-что я уже озвучивал: мы надеемся продолжать линейку антологий, а кроме того — начать выпуск авторских сборников в том или ином издательстве. Сейчас это в разработке плотной у меня. В том числе планирую издание собственного авторского сборника. Если все пойдет нормально, то далее надо переходить к крупной форме.
 
— Какой совет Вы бы могли дать молодым авторам, пишущим в жанре хоррор?
— А мы все сейчас молодые, так как сам жанр для нас молод. Поэтому нам всем — абсолютно всем, включая меня и тех авторов, которых я тут уже называл — нужно учиться. Расти над собой, повышать собственный уровень, брать новые рубежи. Поэтому главное — вырабатывать самокритичность и объективность по максимуму. Многие страдают из-за отсутствия этих качеств. Вплоть до того, что бездарь не может понять, что он бездарь, а гений — осознать свою силу. Умейте быть реалистами, даже если пишете о совершенно нереальных или ирреальных явлениях.
 
Беседовала Сворн Турайсеген
ИМХО. Осень Нея. Женщина - загадка мироздания
Женщина — как много в этом слове…
На протяжении веков женский образ пленял умы и души представителей творческих профессий.
Искусство любит Женщину. Художники вдохновляются ею, философы и мыслители изучают ее, как науку, поэты и писатели воспевают в своих мечтах. Я помню чудное мгновенье…
О ней слагают песни: "Очарована, околдована, с ветром в поле когда-то повенчана…".
Неиссякаемый источник вдохновения — женщина — является самым совершенным творением природы. Женщину боготворили и аскетические индийские йоги, и восточные мудрецы, и средневековые монахи. Ею восхищались провансальские поэты и титаны эпохи Возрождения.
Незнакомка. Часто этот образ был окутан таинственным ореолом. Почему эта леди так необыкновенно загадочна и одновременно притягательна? Неуловимая, недоступная...
Что заставляет вас в безликой толпе, каждый день проходящей мимо, вдруг заметить что-то особенное: то ли жест, то ли взгляд, поворот головы или целостный облик — необычный и волнующий?
Ведь женщина сама по себе загадка природы. А незнакомая женщина — далекая планета, а может, и вселенная — бескрайняя, неизведанная.
 
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?)
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
А. Блок "Незнакомка".
 
Она — тайна, волнующая своей неразгаданностью, возможностью фантазировать, облечь ее в одежды по своему вкусу, одарить выдуманными достоинствами и лелеять, как несбыточную мечту.
 
«Вы существуете, и вместе с тем вас нет. Когда один мой друг предложил
мне писать вам раз в неделю, я мысленно нарисовал себе ваш образ. Я создал
вас прекрасной — и лицом, и разумом. Я знал: Вы не замедлите возникнуть
живой из грез моих, и станете читать мои послания, и отвечать на них, и
говорить мне все, что жаждет услышать автор.
С первого же дня я придал вам определенный облик — облик редкостно
красивой и юной женщины, которую я увидал в театре. Нет, не на сцене — в
зале. Никто из тех, кто был со мною рядом, не знал ее. С тех пор вы обрели
глаза и губы, голос и стать, но, как и подобает, по-прежнему остались
незнакомкой».
Андрэ Моруа. "Письма незнакомке".
 
Какой же она видится со стороны, эта женщина-загадка?
Полуопущенный взгляд с поволокой, чуть приоткрытые губы, склоненная голова, завитки волос на нежной шее, хрупкие плечи, плавные движения утонченных рук. Может быть…
Для каждого она — своя: та, что обволакивает запахом моря и цветов, уносит в край туманных грез, накрывает тонким шлейфом воспоминаний…
Она дарит то мягкую теплоту, то легкую прохладу, забирает мечты и надежды, робкий трепет желаний. Ускользает, оставляя щемящую пустоту. Как познать мужчине женскую душу? Как удержать рядом?
«Нет земли, более священной, и воздуха, более чистого и полезного, чем воздух, который она вдыхает, и земля, которая хранит следы ее ног. Именно здесь, рядом с ней, я хочу остаться навсегда и подобно невидимому покровителю защищать и оберегать ее».
 
Шла осень по бульварам, листья комкая,
Собрав в букет последние цветы…
Я для тебя останусь незнакомкою,
Впорхнувшей мотыльком в твои мечты…
 
А осень полоскала город ливнями
Под дифирамбы водосточных труб…
Я для тебя останусь просто именем,
Сорвавшимся когда-то тихо с губ…
 
Я для тебя останусь неразгаданной,
Заманчивой, цветной головоломкою.
Такой нежданной и такой негаданной
Твоей чужой, знакомой незнакомкою…
 
Кто-то не желает отпускать милый сердцу образ и хочет, чтобы мечта стала реальностью. А кому-то больше по душе грезить о прекрасном, возвышенном и недосягаемом.
А та женщина, что с вами? Та, что доверилась, открылась, стала такой родной, близкой, такой привычной?.. И вы пребываете в полной уверенности, что знаете о ней все? Великое заблуждение!
Мужчине не изведать всю глубину женской души. Как редкостный многогранный цветок, она распускается постепенно — лепесток за лепестком, позволяя наблюдать за этим чудом в течение всей жизни. Позволяя прикоснуться к ее тайнам, увидеть все богатство красок, все волшебство перевоплощений. И только любовь — истинная, бесконечная — обладает силой, способной добраться до сердцевины.

 
 
Стихи.
Бунингит
 
***
 
Твоя фраза так легка
И бездумна, как нирвана.
До щадящего обмана
Не дотянута слегка.
 
Прелый запах октября,
Прекращенья, угасанья…
Свертыванье мирозданья
В катышек «всё было зря».
 
Из беспомощности слов
Вылупляется молчанье,
Выявляя некасанье
Параллельных двух миров.
 
Ты и я — как старый сон.
Недописанная строчка.
Непоставленная точка
В повести «Она и он».
 
У потухшего окна
Две фарфоровые чашки.
Опустевшие бедняжки…
 
Ночь бессмысленно нежна…
 
Чудовище Джет

Мне приснилось

Мне приснилось,
Что осень похожа на строки припева:
Повторяется снова и снова,
Не помню, о чём.
Прибежала едва не с рассветом
И сыплет дождём.
И на службу спешит,
Как и всякая старая дева.
Облака всё темнеют,
Как в воду упавший подол,
И, сбиваясь сплошной пеленой,
Тяжелеют и вязнут.
И такая же темень в душе,
Словно это заразно —
Исподволь пробралась.
И спасения я не нашёл.
Мне приснилось,
Что осень тускнеет,
Как жухлые травы,
Прячет пальцы в перчатки —
И врёт, будто зябко рукам,
Осыпаются листья —
Так петли бегут по чулкам,
Только тронь —
И уже не вернуть,
И никак не исправить.
Осень плачет всю ночь.
И сегодня,
И день ото дня.
А потом удивляется —
Снова потёки на стёклах,
И бросается вытереть,
Высушить всё, что промокло…
Мне приснилось,
Что осень
Похожа на тень
От меня.

Имм Даймонд

Теперь живем связью.
 
Теперь живем связью. От фантомного «привет» по твоим утрам до болезненного «пока» в мои вечера. Звоним, пишем, используем видеосвязь. Мы иллюзорны, мы настоящие, самодостаточны и зависимы, вместе каждую минуту. Сильнее скучать уже невозможно.
 
Завтра окажусь рядом.
Устану бродить в ожидании, а когда откроются лавки, куплю шоколад, самый разный: ведь я не знаю, в самом деле, не знаю, какой сейчас любишь.
Наткнусь на старушку: «Купи цветы». Кивну, хоть совсем в них не разбираюсь и даже не понимаю её речи, а она, виртуозная, наберёт букет, пока не станет объёмно-красочным — кулёк под мышку и тротуарами до условленного места, лавируя в незнакомых улицах.
Век технологий — не заблудиться…
 
Там будут толпы.
 
И будешь ты.
 
Обернёшься, узнаешь, обязательно взвизгнешь и всех распугаешь — они брызнут в стороны, расступаясь, когда ты, забыв о приличиях, разбежишься и прыгнешь. Оттолкнёшься познакомившими нас ногами, пронесёшься по воздуху со счастливой улыбкой, и, быть может, приземлишься в цветы и шоколад, если они увернуться не успеют.
Тебя поймаю.
И боль исчезнет.

 
Проза. Притча. Зауэр Ирина. Летать
Летать.
Ей было шесть лет, когда она поняла, что умеет летать только во сне. Дети верят в себя — и она тоже верила. Но это не дало ей крыльев.
В десять знакомый мальчик пообещал ей сделать крылья — и сделал. По счастью, родители мальчика вовремя остановили его, уже готового прыгнуть с невысокого, но крутого холма, чтобы проверить конструкцию из проволоки и простыни.
В двенадцать за ней закрепилась слава одержимой. После того, как она пробралась в цирк и не попросила — потребовала у циркового «волшебника» научить ее парить, как парил он. С цирком она позднее и ушла, но только с другим. Хотя к тому времени уже знала, что магии не существует, а цирковые «полеты» — ловкий трюк.
В двадцать шесть она вернулась домой, загорелая, коротко стриженная и — счастливая. Но так и не научившаяся летать.
В двадцать восемь она вышла замуж по любви. Это было сродни полетам — быть любимой. И очень долго она вообще не вспоминала о своей мечте. Только так, случайно, когда читала своим первенцам-близнецам чудесные сказки.
В сорок восемь она стала бабушкой. Наверное, учиться летать было уже поздно, но именно сейчас она захотела этого сильнее, чем когда-либо. И тогда она взяла бумагу и перо и начала писать:
«Лиа парила под самыми облаками, там, где синего было больше, чем белого. Но ни синее, ни белое не слепило, а словно говорило с ней на своем языке — цвета и света. Кто сказал, что облака — пушистые? Так кажется с земли. На самом деле они мокрые и прохладные и пахнут еще не родившимся дождем.
Плечи начинали гудеть от усталости, но Лиа была сильнее, и крылья — темное и светлое — продолжали нести ее дальше и дальше, отмеряя не время, а счастье. Что такое свобода? Это все, что дает тебе крылья…»
Она писала и ощущала прохладное, сырое прикосновение белой облачной ткани к своему лицу, дышала им и бездонной синевой того неба, которое видят лишь окрыленные. Чувствовала, как гудят усталые плечи — и улыбалась от бело-синего счастья исполнившейся мечты. Много позже она снова вернется к заботам своего дня: дочери и внуку, готовке и стирке.
Счастливого человека окрыляет любой пустяк… А она была счастлива, потому что наконец научилась тому, что умела всегда. Она научилась летать.
Проза. Притча. Джинн. Научи меня рисовать апельсины
Жорж был беден, как церковная мышь. Беден, плохо одет и за версту вонял дешёвым табаком. Он постоянно курил. Если не курил, то разговаривал. Сам с собой, ведь больше ему было не с кем. Вспоминал какую-то из своих бессчётных недосказанных историй и досказывал её. Никогда до конца; он продолжал жизнь персонажам не больше, чем на четверть часа. По истечении пятнадцати минут у Жоржа заканчивался никотиновый завод, и пружина останавливалась. Он замолкал, хлопал по карманам в поисках сигарет. Потом замирал, уставившись внутрь себя, поражённый какой-то догадкой или только что открывшимся, нежданным поворотом сюжета. Нерешительно жевал губы, перебирал пальцами шнурок на старых штанах, вздыхал, как больной пёс, закуривал — и жил дальше.
У него была очень важная работа. Он был Смотрителем. Каждое утро он просыпался в четыре часа, садился за стол и смотрел вперёд, в стенку. Это было очень важно. Он не мог сказать почему, но был твёрдо уверен, что если он хоть раз пропустит — случится катастрофа. Какая — он тоже не знал. Если бы кто-нибудь его спросил, зачем ему это нужно, Жорж бы произнёс гневную отповедь о людях, которые ни черта не смыслят в жизни, тратят своё — и чужое! — драгоценное время на то, чтобы спрашивать о простейших вещах. "Люди думают, что Смотритель Маяка должен присматривать за маяком", — кипятился бы Жорж. — "Убирать помещения, протирать линзу, вовремя менять перегоревшую лампочку. Это в корне не верно! Смотритель маяка должен смотреть вперёд, в море. И ждать корабли. Если он их вовремя заметит и будет, не отрываясь, провожать взглядом, то корабль никогда не сядет на мель". А на вопрос, какое это имеет отношение к нему, ведь он смотрит не в море, а в стенку — на этот вопрос он только пожал бы плечами. "Если люди не понимают очевидного, то не стоит с ними разговаривать" — так считал Жорж.
Однажды на его пороге появилась женщина. Обычная идеальная женщина: «правильный взгляд (снизу вверх) плюс интригующие отличия в строении организма». Время от времени такие захаживали к Жоржу. С ними было приятно, и он был совсем не против подобных визитов. Главное, чтобы они не мешали смотреть в стенку.
— Научи меня рисовать апельсины, — потребовала женщина и поцеловала Жоржа в губы.
— С чего это ты принялась требовать? — спросил Жорж, благодарно погладил женщину по приятной выпуклости и выставил за дверь.
Три минуты за дверью было тихо, потом из-за неё донёсся тихий голос:
— Научи меня рисовать апельсины. Пожалуйста. А взамен я покажу тебе, как правильно летать. Если хочешь — даже над гнездом кукушки. Хоть это и непросто.
— Почему непросто летать над гнездом кукушки? — спросил Жорж, приоткрывая дверь. Он был любопытен, хоть никогда и не признавался себе в этом.
— Потому что для этого нужно быть сумасшедшим, — бросила в ответ женщина так, словно это само собой разумелось, пожала плечами и решительно вошла в комнату.
Жорж второй раз возмутился. В его доме только ему было разрешено говорить так, словно что-то само собой разумелось, и пожимать плечами. А уж решительно входить в комнату — это и вовсе наглость и дурное воспитание!
Жорж сложил руки на груди и привалился плечом к косяку:
— А с чего ты решила, что я умею рисовать апельсины?
— Но у тебя же вся стенка в апельсинах! А ты в неё по ночам смотришь.
И верно. Над письменным столом на стенке висели обрывки, конфетные фантики и упаковочные пакеты. На каждом из них был нарисован апельсин. Под столом тоже валялись бумажки, скомканные и порванные, но на них были нарисованы томаты, картофель, бананы и огурцы. А над столом — только апельсины. Сочно-оранжевые, с густо-зелёными хвостиками.
— Ты думаешь, я сумасшедший? — спросил Жорж у женщины.
— Я думаю, нам нужно полетать вместе, — ответила женщина, зарываясь носом в его шею и вдыхая запах дешёвого табака. — Над гнездом кукушки. Мне кажется, у нас должно получиться.
 
Так они стали жить вместе. Он смотрел в стенку, она гладила ему пальцы и училась рисовать апельсины. А по выходным они летали в городском парке, чем изрядно смущали прохожих.
 
Вместе они жили долго, пока не кончилась любовь. Оказалось, что это целая вечность.
 
Проза. Сказка. Анна Пан. Зеленый шарфик
За стенами берлоги мела метель, а внутри было тепло и уютно. Тикали ходики, потрескивали дрова в печи. На столе ярко горела свечка.
Манюся протянула к свету свою работу, полюбовалась. Настасья Петровна тоже глянула и похвалила:
— Красивый шарфик получается! Умница!
Для своих семи лет Манюся и впрямь была очень разумной девочкой. После смерти матери она осталась за хозяйку и неплохо справлялась с этой обязанностью. Вот только одиноко ей было. Дом стоял посреди леса — где еще стоять дому лесника? Отец целыми днями пропадал на работе. А Манюся была всё одна да одна.
Единственной её подругой и советчицей стала пожилая медведица Настасья Петровна, которая даже в спячку зимой не впадала, чтобы девочке было с кем поговорить. Известная рукодельница, Настасья Петровна и Манюсю научила вышивать да вязать.
Медведица тоже вязала шарф — в подарок мужу, Кузьме Михалычу, который крепко спал в уголке за занавеской. Бурый шарф был уже почти готов, широкий, как целое покрывало.
Настасья Петровна вязала толстыми деревянными спицами, они пощелкивали друг о дружку: «Клик-клик!» А у Манюси спицы были железные, тонкие, и звенели: «Цок-цок!»
— Что папа? — осторожно спросила медведица.
— Всё то же, — грустно ответила Манюся. — Смотрит сквозь меня, будто я стеклянная. И улыбается… Мамы нет, а он улыбается! Заколдовали его, точно.
— Ох, похоже, знаю я, что это за колдовство, — медведица покачала головой. — Что бабка-то велела?
— Да я тебе уже столько раз всё пересказала, — улыбнулась Манюся.
А Настасье Петровне того и надо было — чтобы подружка повеселела.
— А ты ещё раз расскажи.
— Ну, слушай. Бабушка Парфёна дала мне эти три клубка и велела связать из них шарф: одна полоска — как первые берёзовые листочки, другая — как листики медовой липы, а третья — как листья дуба на исходе лета. А когда пойдёт первый снег нового года, я должна этим шарфиком привязать к себе папу — на минуточку — тогда всякое колдовство спадёт, и будем мы с ним жить всю жизнь в любви и согласии.
— Вдвоём? — медведица почему-то вздохнула.
— Конечно! — откликнулась Манюся. — Никто нам больше не нужен!
— А успеешь? До Нового года всего три дня осталось.
— Успею.
Некоторое время было слышно только «клик-клик» да «цок-цок».
— Ку-ку, — сказала кукушка, выглядывая из ходиков. — Уже пять часов.
— Ой, мне пора, — Манюся поднялась. — Надо ужин приготовить. Может, папа поест хоть немножко.
Она сложила рукоделье в сумку, надела шубку.
— Давай провожу, — предложила Настасья Петровна.
— Не надо, — девочка махнула рукой. — Ты лучше спать ложись, не то завтра не добужусь тебя.
— А ты погромче стучи, — засмеялась медведица.
— Так я же и Кузьму Михалыча разбужу.
— Это вряд ли! Он коли с осени уснул, так до самой весны не проснётся, хоть из пищали над ухом пали.
***
Отец опять не притронулся к еде. Он крутил в руках расписную ложку и бездумно улыбался. Стыло жаркое, оседала пена на пиве…
— Папа, что ты всё молчишь? — Манюся подсела к отцу. — Спросил бы, где я бываю, с кем дружу.
Тот, не взглянув на неё, повторил равнодушно:
— Где бываешь? С кем дружишь?
— Я дружу с медведицей! В гости к ней хожу, в берлогу, — Манюся надеялась, что отец удивится. Пусть бы даже рассердился, лишь бы какой-то интерес проявил.
Лесник и в правду оживился.
— Медведица, говоришь… А шкура у неё пушистая?
— Пушистая! — обрадовалась Манюся. — И шкура пушистая! И сама медведица хорошая, добрая! Хочешь, я вас познакомлю?
— Отлично, отлично, — забормотал лесник. — Из пушистой шкуры выйдет красивая шубка моей боярышне! Славный будет подарок на Новый год!..
Глаза Манюси округлились от ужаса.
— Какая шуба, папа? Какая боярышня?!
Но тот поднялся из-за стола и пошел к себе, рассуждая:
— Знаю, где берлога… Встану пораньше… Если там и медведь есть, так из него коврик выйдет…
***
Манюся едва дождалась, пока отец уснёт. Прихватив сумку с недовязанным шарфом, она тишком выбралась из дому и поспешила к берлоге.
— Настась Петровна! Просыпайся скорее!
Медведица выглянула, зевая и прикрывая морду лапой. Увидев девочку, она так и застыла с разинутой пастью.
— Манюся?.. Что случилось?
— Папа сошёл с ума! Он хочет из тебя шубу сделать для какой-то боярышни! А из Кузьмы Михалыча — коврик!.. Буди его скорее, надо бежать, спасаться! — Манюся едва сдерживала слёзы.
Настасья Петровна так и села на пол.
Девочка тем временем принялась тормошить медведя, но тот даже не пошевелился.
— Прости, дорогой! — сказала Настасья Петровна и что есть силы куснула мужа за ухо.
Тот рыкнул, перевернулся на другой бок — и снова засопел.
Медведица вздохнула и полезла в кладовку. Там она раздобыла санки и наплечный мешок с длинными лямками.
Выставив санки за дверь, Настасья Петровна собрала еду, налила воды во фляжку, спицы тоже прихватила. Побросала всё в мешок, надела его на спину и вернулась к мужу.
— Нет, Кузьма, я тебя не брошу. Ну, поехали! — она ухватила медведя за задние лапы и поволокла его наружу.
Во дворе они вдвоём с Манюсей уложили Кузьму Михалыча на санки и укрыли новым шарфом-покрывалом. Бурый шарф сразу стал белым. Метель всё мела, превращая берлогу в сугроб.
— Вот и хорошо, — сказала Манюся. — Снег все следы заметёт. А куда мы пойдём?
— «Мы»? — удивилась медведица. — Ты что ли с нами?
— Конечно! Помогу тебе санки тащить. Заодно посмотрю, где вас искать, когда я папу расколдую.
— Ну, коли так… Мы за реку пойдём, к моей сестре.
Настасья Петровна и Манюся впряглись в санки и потащили их прочь от берлоги.
***
Шли весь остаток ночи и всё утро. К полудню метель стихла, выглянуло солнце, снег заискрился. Но Манюсе и Настасье Петровне было не до красот, из последних сил они налегали на бечёвку.
Вдруг раздалось ржание, и наперерез им выбежала серая в яблоках лошадь. На ней бочком сидела девица в белой шубке, пышнотелая, статная, красивая… Лошадь, почуяв медведей, заплясала, замотала головой и встала на дыбы. Наездница полетела в сугроб, а лошадь тут же умчалась — только её и видели.
Выбравшись из сугроба, красавица, такая нежная с виду, грубо закричала Манюсе:
— Это всё из-за тебя, глупая девчонка! Куда ты тащишь этого глупого медведя вместе с этой глупой…
Настасья Петровна поднялась на задние лапы рядом с Манюсей, и девица закончила почти вежливо:
— С этой… медведицей?
Манюся и Настасья Петровна молча переглянулись.
— Вы что, немые? — снова рассердилась красавица. — Я лесника ищу! Куда он подевался? И я, кажется, заблудилась… — она всплеснула руками. — Как же я теперь — без лошади?.. Девочка, помоги мне! Я тебя отблагодарю!..
— Ты — боярышня? — вдруг догадалась Манюся.
Девица важно кивнула.
— И ты хочешь шубу из медвежьей шкуры?
— Чего? — боярышня брезгливо посмотрела на Настасью Петровну. — Какие глупости! У меня шубка вон какая, а медвежья шкура грубая да косматая…
Настасья Петровна только фыркнула.
— А зачем тебе лесник понадобился? — не унималась Манюся.
— Не твое дело! — капризно надула губки красавица. Но вспомнила, что без помощи ей из лесу не выбраться, снова подобрела и призналась: — Я замуж за него пойду.
— Так ты для этого моего папу заколдовала?!.. — закричала Манюся и кинулась на девицу с кулаками. — Это из-за тебя он меня не видит!
Тут и боярышня сообразила:
— Ты — дочка лесника?.. Отойди от меня! Никого я не заколдовывала! Отстань!
Настасья Петровна ухватила Манюсю в охапку и оттащила в сторону. Боярышня подбоченилась.
— Он на тебя не смотрит, потому что ты ему житья не даёшь! Он ещё молодой, сильный, красивый! Ему жить надо, а не глупую девчонку нянчить! А я его люблю!
— Врёшь! — завопила Манюся. Она вывернулась из объятий Настасьи Петровны, скинула рукавички и снова бросилась на боярышню. — Это я его люблю! А ты — колдунья!..
— Я его люблю в сто раз сильнее, чем ты! Вот чтоб мне провалиться! — боярышня топнула ножкой… И провалилась. Только коса метнулась над черной трещиной.
— Куда?! — ахнула Манюся и вцепилась двумя руками в кончик косы. Но где ж было ей, мелкой, удержать дородную девицу? И девочка ухнула следом за боярышней.
Настасья Петровна успела схватить Манюсю за ногу. Да только лапы усталые подвели — не удержалась медведица на краю… И все трое полетели в непроглядную темноту.
— Мамочка-а-а!!! — визжала боярышня.
— Папочка-а-а!!! — вторила ей Манюся.
А Настасья Петровна ревела:
— Кузьма-а-а!!!
Потом воздух в лёгких кончился — нечем стало кричать. Помолчали, отдышались. Вокруг ничего не было видно. Ветер свистел в ушах. А они всё падали, падали…
— Страшно, — пожаловалась боярышня.
Но никто ей не ответил, потому что в этот миг все трое с громким плеском упали в воду.
***
Манюсю отец давно научил плавать, она ныряла в лесных озёрах, как рыба. Но попробуй удержись на воде, когда на тебе шуба, да валенки, да сумка через плечо. А тут ещё боярышня… Та с визгом колотила по воде руками и пыталась залезть к Манюсе на голову. От страха совсем соображение потеряла. Утонули бы обе, но Настасья Петровна закинула их к себе на спину и погребла к берегу.
Берег слегка светился в темноте. Да и сама темнота постепенно рассеялась, превратившись в мягкий сумрак.
Вскоре все трое выползли на камни. С шуб потоками лилась вода.
Когда прокашлялись и отфыркались, увидели, что светятся лишайники на камнях, — желтые, синие, зеленоватые. Не слишком, правда, ярко. Манюсе и боярышне пришлось попривыкнуть к полумраку.
Привыкнув, обнаружили, что попали в огромную пещеру. Потолок терялся в высоте, стены чуть угадывались вдали. Вокруг простиралась каменистая равнина — ни кустика, ни травинки. Посредине чернело озеро. Над водой колыхался лёгкий туман.
Манюся улеглась на серый валун и удивилась:
— Камни тёплые!
Боярышня осторожно потрогала каменный бок и прижалась к нему.
— Правда! И печки не надо!
Настасья Петровна скинула мешок и повалилась на камни, от её шкуры тут же повалил пар. Манюся тоже сообразила — разделась до рубашки и разложила мокрые вещи, чтоб просохли. Следом за ней то же сделала и боярышня, потом села и стала косу расплетать.
Пристроив на валуне своё рукоделье, Манюся принялась разбирать мешок Настасьи Петровны. Глядя, как девочка выкладывает на плоский камень яблоки, размокшие пироги и хлеб, выпутывает из тряпицы сыр и колбасу, боярышня громко сглотнула, у неё заурчало в животе.
— Дай мне хоть яблочко, — попросила она.
— Ещё чего! — сердито ответила Манюся. — Хочешь есть, так наколдуй себе еды!
Борышня, всхлипнув, отвернулась. И вдруг закричала:
— Ой, что это? Смотрите!
Три струйки тумана, колыхаясь, направлялись к берегу. Приближаясь, они становились плотнее, обретали цвет и всё больше походили на… девочку, девушку и медведицу.
Манюся поднялась, разглядывая самоё себя — курносый нос, веснушки, русая мышастая косица… Слева две боярышни уставились друг на дружку. Справа — Настасья Петровна обнюхивалась со своей двойницей.
— Вы кто? — спросила Манюся.
Пришелицы засмеялись и ответили хором:
— Мы — отраженьки.
— Кто? — переспросила девочка.
— Отраженьки! — повторила вторая Манюся. — Вы, живущие на земле, когда в воду смотритесь, думаете, себя видите?
— Конечно, себя, — откликнулась боярышня, подозрительно рассматривая стоящую напротив мокрую девицу с растрёпанной косой.
— А вот и нет! — боярышня-отраженька хихикнула. — Вы нас видите! Мы на вас из-под воды смотрим и ваш облик принимаем.
— А зимой, когда вода на земле покрывается льдом, мы живём здесь, — сказала вторая Настасья Петровна. — А здесь отражать некого. Скучно.
— Но теперь вы пришли! — запрыгала на одной ножке двойница Манюси. — Будем вместе веселиться!
— Мы вас никуда не отпустим! — добавила боярышня-отраженька.
— Но нам надо вернуться наверх! — закричала настоящая Манюся.
Отраженьки пошептались, потом вторая медведица сказала:
— Ладно, мы не будем вас удерживать. Только вы нам должны что-нибудь подарить. Тогда мы вас сможем вспоминать — и отражать, даже когда вы уйдёте.
— Мне — вот это! — крикнула боярышня-отраженька и подхватила с камня недовязанный шарф.
— Нет, мне! — отраженька-Манюся подскочила и вцепилась в шарф с другого конца. Клубочки полетели в разные стороны, спицы звякнули о камни.
— Не трогайте! — закричала настоящая Манюся. — Он мне нужен, чтобы папу расколдовать!
Настоящая боярышня, услыхав это, ухватила один клубочек и стала дёргать за нитку, чтобы распустить волшебное вязанье.
Две медведицы с разных сторон пытались разнять драку, но только добавляли кутерьмы.
И вдруг — шурх! — шарф порвался. Все замерли. Манюся с ужасом смотрела на два растрёпанных полосатых лоскута — один подлиннее, другой покороче…
А медведица-отраженька сказала:
— Вот и хорошо! Ты, девочка, оставь себе половинку, раз тебе так нужно, а вторую распусти и свяжи из неё три маленьких шарфика — нам на память. Иначе никуда вы не пойдёте.
Манюся совсем голову повесила.
— Ничего не поделаешь, — Настасья Петровна подобрала длинный кусок и обняла подружку. — Этого тебе хватит. Кромочку закроем — и будет хорошо. А три шарфика я помогу связать. Но вы, — она повернулась к отраженькам, — за это расскажете нам, как отсюда выбраться.
Те кивнули.
Настасья Петровна и Манюся принялись за работу. «Клик-клик-клик!» — быстро щелкали деревянные спицы. «Цок-цок-цок», — отвечали им железные.
Отраженьки завели хоровод у воды, а боярышня сидела, задумавшись, в сторонке.
Наконец, двойницы, очень довольные, надели на себя шарфики: отраженьке-Манюсе достался светлый, как первые берёзовые листочки, боярышне — потемнее, как листики медовой липы, а медведице — совсем тёмный, как листья дуба на исходе лета.
После этого отраженька-медведица махнула лапой в сторону от озера.
— Туда идите. Вон, чернеет в стене, видите? Это проход. Идите по нему прямо, никуда не сворачивайте — и придёте в пещеру каменного старика, хозяина этого мира. Он один может вернуть вас на землю.
— Только будьте осторожны, — предупредила вторая Манюся. — Если старик спит, подождите, пока сам проснётся. Будить его ни в коем разе нельзя, не то он так разгневается, что вместо помощи вы смерть свою найдёте.
На том и распрощались.
***
Казалось, что идти до стены — всего ничего. Но шли, шли, а тёмное пятно прохода почти не приближалось. В конце концов все трое повалились на камни и уснули.
Сколько спали — неизвестно. Но пробудились отдохнувшими — и ужасно голодными. Настасья Петровна достала из мешка пирожок и дала его Манюсе. Боярышня посмотрела жалобно. Медведица достала второй пирожок — и протянула ей.
— Спасибо… — пролепетала боярышня и смахнула слезинку с щеки.
— На здоровье, — откликнулась Настасья Петровна. И себе пирожок взяла.
Манюся вздохнула, но ничего не сказала.
***
Всё-таки добрались до стены. Из прохода тянуло сквозняком. Внутри не росли светящиеся лишайники, и мрак казался вовсе кромешным.
— Смотрите! — воскликнула боярышня. — Дерево!
Действительно, у самого входа в тёмный коридор росло ореховое деревце ростом с Манюсю. На макушке его трепетали три почти белых листочка.
Практичная медведица потрясла тонкий стволик.
— Маловато, но пару факелов можно сделать, чтобы вам двоим в потёмках ноги не переломать. Я-то и без огня всё вижу…
— Не надо! — в один голос закричали Манюся и боярышня.
— Чего вдруг? — удивилась Настасья Петровна. — Других-то деревьев здесь нет.
— Потому и не надо его ломать! — решительно сказала Манюся. — Оно такое… Отчаянное! Выросло, где ничто больше не растёт!
— Глупости! — рыкнула медведица и снова тряхнула орешину.
Три бледных листика сорвались с ветки, их подхватило сквозняком и унесло в темноту. Деревце дрогнуло и поникло — словно заплакало.
Боярышня попыталась оттолкнуть Настасью Петровну. Медведица так этому удивилась, что выпустила стволик из лап.
— У него теперь ни одного листика не осталось, — Манюся погладила дрожащую веточку, и деревце прильнуло к её руке, словно прося защиты.
— Батюшки! — воскликнула медведица. — Да оно разумное! Ох, ты уж прости меня, глупую!
Тонкий прутик вдруг похлопал по манюсиной сумке, из которой выглядывал краешек зелёного шарфа.
— Ты хочешь, чтобы я отдала его тебе? — спросила Манюся. — Но я не могу! Это для папы!
Ветки затрепетали, и в их шорохе явно прозвучало: «Лиссстья…»
— Кажется, оно просит связать для него листики, — догадалась боярышня.
Дерево кивнуло верхушкой.
— Но я не умею вязать листья, — сказала Манюся.
— Я покажу, — Настасья Петровна достала из мешка спицы.
И снова зазвучало в пещере: «Клик, клик… Цок, цок…»
Вскоре были готовы круглые лоскутки: пять светлых, как первые берёзовые листочки, пять потемнее, как листья медовой липы, и ещё пять — совсем тёмные, как листва дуба на исходе лета. Боярышня аккуратно привязала их к веткам ореха. Деревце радостно встряхнулось, и вязаные листики затрепетали, как настоящие.
Манюся грустно посмотрела на то, что осталось от подарка для папы. Она аккуратно закрыла кромку, и полосатый обрывок стал симпатичным шарфиком — но слишком коротким.
Теперь деревце ласково погладило девочку веткой, словно хотело сказать: «Не огорчайся, всё будет хорошо…»
— Ну, держитесь за меня, — проворчала Настасья Петровна. — Пора идти.
Манюся и боярышня ухватились за жёсткую шерсть, и все трое решительно направились в темноту.
***
Коридор оказался ровным. Медведица уверенно топала вперёд, увлекая за собой незрячих в темноте спутниц.
— А ведь отраженьки не сказали, как долго нам идти, — наконец подала голос боярышня. Ноги у неё подгибались от усталости.
— Верно, — согласилась Манюся. Она тоже устала и ужасно хотела спать. — Может, ещё два дня идти. Настась Петровна, давай отдохнём!
— Впереди пещера, — отозвалась медведица, — совсем близко. Наверное, в ней и живёт подземный хозяин. Давайте уж дойдём, посмотрим. А если там никого нет — тогда отдохнём.
Вскоре вошли в пещеру. Медведица походила туда-сюда, нюхая воздух и осторожно трогая камни лапой.
— Нет здесь никого, — наконец сказала она. — Видно, старик живёт дальше.
Манюся не решилась в темноте снимать с себя сумку. Она подстелила шубку, укрылась платком — и тут же засопела.
Боярышня тоже улеглась, но Настасья Петровна не дала ей уснуть — присела рядом и тихонько спросила:
— Тебя как звать-то?
— Милослава, — ответила боярышня.
— Красивое имя, — одобрила медведица. — Я вот вижу, что ты, Милослава, девица не злая. Только иной раз ведёшь себя неправильно. Ты хоть поняла, почему мы сюда попали?
— Нет, — боярышня покачала головой.
— Помнишь, ты сказала, что любишь лесника сильнее, чем Манюся? А ведь нет крепче любви, чем любовь ребёнка к родителю. Соврала ты — вот земля под тобой и расступилась.
— Но я правда очень-очень его люблю! А она…
— А она, между прочим, кинулась тебя спасать, хоть ты и заколдовала её отца.
Боярышня вскочила.
— Не колдовала я! Не колдовала! Вот чтоб мне!.. — и уже ножкой замахнула, чтобы топнуть, да опомнилась. Так и залилась слезами, стоя на одной ноге. — Матушка моя колдовству обучена. Я её попросила… Чтобы лесник…
— Так это всё-таки ты! — сказала Манюся, поднимаясь на ноги. — Ах ты, подлая! А я-то!..
— Я попрошу матушку расколдовать его, как только мы выберемся отсюда! — закричала Милослава.
Манюся не слушала её. С отчаянным воплем она кинулась на боярышню, но в темноте наткнулась на Настасью Петровну. Милослава верещала:
— Не трогай меня! Отойди! — отмахиваясь, как ей казалось, от Манюси. Потом она споткнулась — и тоже рухнула на медведицу.
— Ой-ой! — заревела Настасья Петровна. — Слезьте с меня!..
— А ну, тихо! — раздался в темноте страшный голос, и медведица увидела, как посреди пещеры шевельнулся огромный валун. — Устроили тут мышиную возню! Спать не даёте! Вот я вас…
Раздался удар, будто камнем стукнули по камню — и в тот же миг Манюся, Милослава и Настасья Петровна стали маленькими-премаленькими: девочка превратилась в серого мышонка, боярышня — в толстую белую крысу, а медведица — в бурую летучую мышь.
— Ха-ха-ха! — загрохотал голос. — Теперь повеселимся! Кис-кис! Корноухий, поди сюда!
Послышалось гулкое: «Бум-бум-бум!» Кто-то очень тяжёлый бежал на зов со всех ног.
Мыши, в отличие от людей, видели в темноте. Застыв от ужаса, мышонок и крыса смотрели, как приближается к ним ужасный каменный кот. У него было одно ухо, а глаза светились, словно две луны.
— Бегите!!! — пронзительно заверещала летучая мышь и заметалась перед кошачьей мордой.
Кот на мгновение остановился, опешив от такого нахальства. Этого хватило, чтобы мышонок с крысой опомнились и бросились наутёк.
Они выскочили в коридор и что было сил побежали, петляя между огромными камнями, которые раньше казались им крошечными камешками. «Бум! Бум!» — гремели за спиной шаги каменного кота. «Ха! Ха!» — доносился хохот подземного хозяина.
На спине у мышонка болталась сумочка. Она сползала и мешала бежать. Толстая крыса переваливалась с боку на бок, перебирая лапами всё медленнее. Кот давно бы их настиг, если б не летучая мышь, которая вилась у него перед глазами.
Впереди показался выход в большую пещеру. Орех с вязаными листьями замахал ветвями: «Сссюда! Ссскорей!» Но тут кот зацепил летучую мышь каменными когтями и отшвырнул её прочь. Мышь ударилась о стену и сползла на пол бурым лоскутом.
Белая крыса тем временем уже вскарабкалась на дерево.
Кот в два прыжка настиг мышонка, который замер у корней ореха, не в силах забраться наверх. Чудовищная пасть раскрылась, мышонок закрыл глаза… И в этот миг сверху спрыгнула крыса. Она отпихнула мышонка — и каменные зубы сомкнулись на белой шубке.
Тут орех вскинул ветки и обрушил их на голову кота. Разгневанное деревце отчаянно хлестало каменного зверя, грозя выбить глаза, не замечая, что прутики и вязаные листья летят во все стороны. И любимец подземного хозяина не выдержал — он взвыл, бросил добычу и пустился наутёк.
***
Белая крыса лежала неподвижно, только усы чуть заметно подёргивались. Мышонок прижался к её боку, пытаясь согреть. Приковыляла летучая мышь, волоча перебитое крыло. Она вздохнула и тоже улеглась рядом.
На потрёпанном орехе опять осталось всего три листика. Он склонился перед мышами — верхние ветки легли на камни — и прошелестел: «Держитесссь!..»
Летучая мышь и мышонок кое-как подтащили крысу к дереву, но она не могла держаться сама. Тогда мышонок вцепился коготками в белую шкурку, а летучая мышь здоровым крылом, как полотном, примотала всех троих к самой верхней веточке между последними листиками.
Деревце плавно выпрямилось — и вдруг стало расти. Тонкий стволик тянулся вверх, раздавался вширь, обрастал новыми ветками. Летучая мышь только глазами хлопала. Мышонок выглянул из-под крыла и завертел головой. Каменистая равнина и озеро остались далеко внизу, стал виден свод пещеры. Там, наверху, слабо светилась прореха, в которую провалились боярышня, Манюся и Настасья Петровна.
 
***
В лесу было тихо и сумрачно. Лесник сидел у провала, держа в руках пёстренькую манюсину варежку. Он недоумённо переводил взгляд с неё на спящего медведя, укрытого вязаным покрывалом.
Вдруг из трещины взметнулась ветка с тремя зелёными листочками. Под листьями темнел какой-то шарик. Лесник выронил варежку, протянул руки — и ему в ладони упали три зверька: летучая мышь с повреждённым крылом, чуть живая белая крыса и серый мышонок с крошечной сумочкой на спине. Мышонок сел на задние лапки и запищал.
Леснику послышалось: «Папа!..» Он положил белую крысу на манюсину рукавичку, летучую мышь пристроил на спящем медведе, а мышонка погладил пальцем и хотел спрятать в карман…
Между тем летучая мышь упорно ползла по медведю и добралась-таки до головы. Она обняла медвежью морду крылом и тихонько заскрипела, словно заплакала. И медведь проснулся. Скосив глаза к носу, он некоторое время рассматривал висящую на нём зверюшку, а потом вдруг сказал хриплым басом:
— Настасьюшка! Что ж такое с тобой приключилось?
Он осторожно взял бурую летунью лапами и лизнул её мордочку. В тот же миг летучая мышь превратилась в медведицу, живую и здоровую. Медведица с рыком: «Кузьма!..» кинулась обнимать медведя.
— Вон как!.. — ахнул лесник, потёр подбородок, покрытый трёхдневной щетиной, и задумчиво посмотрел на мышонка, который по-прежнему сидел на его ладони.
— Да! Да!.. — запищал мышонок, подпрыгивая.
Тогда человек осторожно поцеловал его прямо в розовый нос — и едва не упал, когда вместо мышонка в руках у него оказалась собственная дочка.
— Папа, новый год уже наступил? — спросила Манюся.
Тот молча кивнул, утратив от изумления дар речи.
Девочка выхватила из сумки зелёный полосатый шарф — но вдруг, словно вспомнила что-то, оглянулась по сторонам и сказала отцу:
— Поставь меня.
Очутившись на земле, она склонилась над крысой. Та лежала, как мёртвая, но дыхание ещё чуть заметно приподнимало помятый бок.
— Поцелуй её тоже! — попросила Манюся.
— А кто это? — спросил отец.
— Увидишь, — вздохнула девочка.
Лесник не стал брать крысу в руки, он встал на колени, наклонился и на миг прикоснулся губами к белой шерсти.
— Милослава… — выдохнул он в следующую секунду.
Боярышня села и отвернулась, закрыв лицо руками.
— Не смотри на меня, — всхлипнула она. — Я такая растрёпанная!..
Лесник обнял невесту, а Манюся вдруг накинула на них свой шарф и уже хотела завязать, но Милослава крикнула:
— Стой!
Она притянула девочку к себе, и та оказалась между отцом и боярышней.
— А теперь, Настасья Петровна, завяжи шарфик, — попросила девушка. Только, смотри, не удуши нас, он же совсем короткий!
Медведица засмеялась и аккуратно стянула концы шарфика, охватив зеленым кольцом всех троих.
На светло-зелёную полоску опустилась большая пушистая снежинка — пошёл снег. Первый снег нового года.
Стихи. Санчес
 
Весенее
 
Видишь искры — это сварка.
Или свора, или звезды,
Прочертившие борозды
В небе, восклицая:
«Жарко!»
Слышишь?
Свечки треск им вторит.
Машет пламенем, смеется
В банку брошенное солнце,
Что стекло расплавит вскоре,
Темноту прогнав и стужу,
Дав весне чуть-чуть согреться,
Чтоб почувствовало сердце
Душу.
Понимаешь, душу!
Чтоб листва зашелестела,
Сделав воздух сладким снова,
И любовь вернулась смело
С полувзгляда…
С полуслова…
 
Счастье
 
Ты сидишь в ночной рубашке
На краю кровати, молча.
Любишь белые ромашки,
Снега выпавшего клочья.
Облака и теплый ветер,
Над землей кружиться птицей.
Помню, как впервые встретил —
Думал это только снится.
Улыбаешься, чему-то,
Провожая кошку взглядом...
Счастье не сиюминутно,
Счастье — быть с тобою рядом.

***
 
Когда Любовь, предав, уходит прочь,
Заставив на колени опуститься —
Никто не может встать тебе помочь,
Льешь слезы, словно раненая птица.
 
И ты кричишь в который раз: «Вернись!»
Заламывая руки. Задыхаясь.
Ведь кажется, что с ней уходит жизнь
Несправедливо, больно, насмехаясь.
 
Теряешь волю что-то изменить.
Перед собою видишь только спину
И тщетно ищешь порванную нить,
Взывая небеса назвать причину
 
Твоих страданий.
А она проста…
На время отпусти любовь, как вскоре
Начнется сказка с чистого холста,
Воздав за ожиданье счастья втрое.
Проза. Реализм. Медянская Наталья. Ева
Иногда в жизни каждого человека случаются дни, когда фортуна, неизвестно по какой причине, поворачивается лицом и даже изображает нечто наподобие улыбки на вечно скорбной физиономии. Или, может быть, у ангела-хранителя заканчивается терпение, и он решает вмешаться в судьбу нерадивого подопечного. Впрочем, ни в ангелов, ни в фортуну Дмитрий не верил. Зато верил в музыкального критика Белецкого, который пообещал хвалебный отзыв на премьеру кантаты "Дверь Эдема", не далее, как вчера вечером состоявшуюся в зале художественного музея. Дмитрий, вернее, Каменев Д. И. — композитор, доцент и без пяти минут заслуженный деятель искусств — довольно улыбнулся, вспоминая благожелательно настроенную публику, и прислонился лбом к прохладному стеклу.
За окном медленно и мягко парили крупные снежинки, заметая парк, щедро насыпая на раскидистые еловые лапы клубы сахарной ваты, обряжая сидящую у входа скульптуру великого композитора в белоснежную шапку-ушанку. Несколько студентов затеяли игру в снежки, и Дмитрию даже сквозь постоянно висевшую в коридорах какофонию звуков послышался заливистый девичий смех. Музыкант тоже усмехнулся — правда, не слишком весело, потер разнывшийся к перемене погоды локоть и ухватился за карман джинсов, ощущая вибрацию мобильника.
— Митя, — пророкотал в ухо бархатный бас Белецкого. — Вынужден разочаровать.
Каменев почувствовал, как что-то препротивно екнуло в животе. Фарт закончился, "Мир музыки" завернул рецензию, и публикации не будет...
— Понимаешь, на меня нежданно-негаданно свалилась теща: а ты же знаешь мою Маринку? Ей зачем-то втемяшилось в голову, что если провинциальная баба спустится в метро, то непременно заплутает. В общем, через три часа я вынужден тащиться в аэропорт, и "Гнездо" отменяется.
Дмитрий усилием воли подавил вздох облегчения. Неприятно, конечно, когда планы на вечер коту под хвост. Но что, в конце концов, накрывшаяся дружеская пьянка по сравнению с надуманными ужасами?
— Жаль, — задумчиво уронил Каменев, — но против фатума не попрешь. Перенесем.
— Угу, — буркнул критик мрачно и отключился.
Дмитрию терзания друга были знакомы, но закончились они давно. Уже лет десять, как он разошелся с Лизаветой, а все общение со "второй мамой" сводилось к редкому обмену парой фраз по телефону. А в последний год, когда дочь уехала по обмену за границу, и вовсе прекратилось. Сам Каменев — еще не старый мужчина, высокий, плотный и импозантный, с аккуратной короткой бородкой с проседью — после развода почувствовал себя обновленным, несколько растерянным, но, в общем и целом, вполне довольным жизнью. Канули в лету постоянные скандалы, обязательства и огромные, давящие на плечи, камни вынужденного — и не очень — вранья. С деньгами стало даже вольготнее, а быт ему теперь скрашивала старенькая, но вполне энергичная мама, чьи пироги, в отличие от Лизкиных, таяли во рту, точно мороженое. Только иногда — вот как сейчас, когда он смотрел на резвившихся под снегопадом молодых людей — глубоко в душе что-то неприятно поворачивалось. То ли зависть, то ли тоска. А, может, он просто устал...
Каменев зябко пожал плечами и, оторвавшись от подоконника, зашагал вниз по мраморной лестнице, улыбчиво и важно кивая попадавшимся навстречу коллегам и студентам.
В холле было неожиданно пусто, только у зеркала возле гардероба крутились две молодые женщины. Проходя мимо, Дмитрий поймал в отражении хитроватый взгляд той, что повыше, и удержал шаг. Точно проявляющаяся в лотке фотография, всплыло в памяти имя "Елена". Он познакомился с ней год назад: не здесь, а в Доме творчества, куда их вместе занесло на какую-то педагогическую конференцию. Тему важного мероприятия, как и его содержание, Дмитрий вспомнить не смог, но вот эти огромные влажные карие глаза он узнал бы, пожалуй, и в уличной толпе. Кажется, она была откуда-то из провинции — но! Елена Прекрасная: только так — и не иначе. Высокая, смуглая, с точеной фигурой и длинными стройными ногами. Да еще низкий, волнующий альт. Пела она тоже ничего.
Женщина вежливо улыбнулась и, обернувшись, кивнула. Кажется, тоже узнала.
— Целую ручки, — галантно склонил голову Дмитрий и тут же подтвердил сказанное действием, коротко, но и с интересом клюнув смуглое запястье. Блеснувшее на тонком пальчике обручальное колечко его не то, чтобы разочаровало — скорее, обнадежило. Замужняя женщина не станет устраивать охоту на руку и сердце, да и, как подсказывал опыт, представляет собой вполне адекватное существо по сравнению с изголодавшимися по сильному плечу товарками. Он заметил, что все еще разглядывает руку Елены и, подняв глаза, встретил ее насмешливый, знающий себе цену, взгляд. Вспомнил о вежливости и, отпустив знакомую, повернулся ко второй женщине. Средний рост, средняя внешность. Пожалуй, только глаза, смотревшие из-под мехового капюшона, заслуживали внимания — такого же цвета, как у подруги, но более темные и глубокие. Точно всматриваешься в бездну.
Каменев хотел было повторить ритуал целования запястья, однако незнакомка успела уже натянуть перчатки, и все свелось к легким кивкам и вежливым улыбкам.
— Вы — Елена, — повернулся к смуглянке Дмитрий. — Я вас запомнил.
— А вы… — женщина слегка замялась, сведя бровки над изящным носиком. — Дмитрий… Игнатьевич?
— Игоревич, — поправил Каменев, прогнав от себя некую досаду, что его, в общем-то, неплохого и известного композитора, не удосужилась запомнить рядовая провинциалка, пусть и красавица. — А… вас как величают? — Дмитрий обернулся к незнакомке.
— Ева, — голос у нее был приятный, но тоже какой-то… среднестатистический. Вряд ли она здесь, как вокалистка.
— И каким ветром снова в наши края? — поинтересовался Дмитрий у Елены, тотчас потеряв интерес к ее спутнице. — Вы ведь из Саратова?
— Из Саранска, — поправила его красавица и посмотрела на подругу. — Так что, идем?
Ева молча кивнула, а Дмитрий подавил в себе порыв ухватить смуглянку под локоть.
— Так вы на курсы? Ясно. Знаете, девушки, если соизволите немного обождать, то я оденусь и наберусь наглости вызваться вашим провожатым. И… у меня к вам дело, в общем-то.
Женщины переглянулись и, послав Каменеву дежурные улыбки, скрылись в стеклянных дверях вестибюля.
Одеваясь, Дмитрий поймал себя на том, что немного волнуется — ну, как ушли? Впрочем, суета оказалась лишней: они ждали у подъезда, стоя под резным чугунным фонарем, и о чем-то негромко переговаривались.
— Дамы! — Каменев слегка приподнял край шляпы и, вклинившись меж ними, галантно подставил локти. — Прошу, тут скользко...
Женщины снова переглянулись и почти синхронно ухватились за нежданного кавалера. Правда, пройдя десяток метров, близ водосточной трубы Дмитрий сам чуть не пал жертвой новеньких ботинок, поскользнувшись и мысленно обматерив дворника. Елена засмеялась.
— Так вот, — низкий грудной смех попутчицы вызвал у Каменева телесное волнение и заставил почувствовать себя то ли рыцарем в латах, то ли шутом, с отчаянным наслаждением лицедействующим пред сексапильной королевишной. — Случилось так, что волею злого рока один мужчина, самый несчастный в этом городе, вынужден коротать вечер в одиночестве, хотя и стол заказан и, собственно, все включено. А ежели вовсе по-простому: друзья забросили меня самым жестоким образом. Вот и подумалось: а что, если показать милым дамам наш уютный вертеп?
Дмитрий почувствовал, как шевельнулась на его предплечье рука Елены, и подумал, что, наверное, слишком резво погнал коней.
— Впрочем, я пойму, если у них на вечер другие планы. Командировки — дело суетное, и порой так хочется все успеть...
— Что за вертеп? — отозвалась "королевишна", и Каменев воспрянул духом.
— Дом композиторов. Там чудесный бар, отличная кухня, живая музыка… Нет, девушки, серьезно! Я заказал столик, настроился провести приятный вечер — и вдруг оказалось, что моему компаньону предстоят бои на семейном фронте. А затем я встречаю вас… Как тут не вознести благодарность фортуне?
— Действительно, — Елена снова рассмеялась, — забавное совпадение. У нас как раз сегодня выдался свободный вечер, а так хочется куда-нибудь выбраться… В кои-то веки выехали из своей дыры, а билеты везде и на все раскуплены. Дмитрий Игоревич, вы просто ангел!
Каменев мысленно потер руки и покосился вправо, туда, где шла молчаливая подруга красавицы. Из-под мехового капюшона были видны только прядь длинных волос да покрасневший на морозе кончик носа. Она не сказала ни "да", ни "нет" — и Дмитрий подумал, что это к лучшему. В конце концов, если эта Ева не придет — у них с Еленой будет больше поводов сблизиться.
Они дошли до входа в метро, и Каменев галантно склонил голову, прощаясь, а после проводил взглядом теряющуюся в толпе высокую фигуру смуглокожей красавицы. Елена не обернулась.
 
Дома Дмитрий с удовольствием откушал фирменный мамин борщ — густой, наваристый, на говяжьей косточке и с островком сметаны в центре тарелки. Потом долго курил в приоткрытую форточку кухни, с высоты восьмого этажа глядя, как во дворе малышня наперегонки носится с бездомным псом Митькой — тезкой Каменева и любимцем местной дворничихи. Развалившись на диване в спальне, большую часть которой занимал гагатовый концертный рояль, немного почитал новости культуры в "Городских вестях". Кисло поморщился: снова этот клоп Митрофанов — провинциальное быдло, незнамо каким образом пролезшее в местный бомонд — умудрился сорвать овации на премьере новой симфонии. Впрочем, воспоминание о бархатном взгляде "Елены Прекрасной" скрасило огорчение, и спустя четверть часа Каменев уже погрузился в сладкие, тревожащие плоть и мысли, послеобеденные сновидения.
Вечером он впервые за несколько лет надел костюм на неофициальную встречу и, глядя на себя в зеркало, подтянул живот, ухмыляясь.
— Похоже, Игоревич, ты попал, — сказал он сам себе и, точно какой-нибудь мачо из старого вестерна, рисуясь, щелкнул пальцами.
Пересчитал наличность и задержался на крупной купюре, размышляя, а не оставить ли ее дома. Хотя, пожалуй, Елена того стоила. Не сказать, чтобы Каменев слыл волокитой, но и праведником отнюдь не был. Другое дело, что манерная Милочка — второе сопрано государственной капеллы — уже давно не вызывала у Дмитрия бурной страсти, и, если совсем уж честно, успела надоесть до зубовного скрежета. И потом — все эти запросы, вечно наморщенный носик и высокомерие, свойственное удачно устроившейся в жизни лимите...
Каменев напялил шляпу и, сунув кошелек во внутренний карман длинного пальто, отправился на променад. Они договорились пересечься у консерватории, и Дмитрий Игоревич — композитор, педагог и почти заслуженный артист — как какой-нибудь озабоченный пацан, вот уже четверть часа скакал на морозе, дожидаясь встречи. Внутрь он заходить не стал — боялся пропустить Елену, да и коллегам на глаза лишний раз попадаться не хотелось: мигом наябедничают Милочке. Интересно, какой же гад пустил в мир традицию, что женщина должна непременно опаздывать? Хорошо, что он отогнал от себя глупый порыв купить в ларьке розы. Цветы бы уже, как пить дать, померзли. К тому же неизвестно — одна будет смуглянка или все же притащит подругу? А переплачивать Каменев не хотел.
На груди пробудился и замурлыкал мобильник, и Дмитрий, стянув перчатку, полез за шиворот, глухо чертыхаясь. Лишенные защиты пальцы мигом окоченели, и в голосе мужчины, наконец, нащупавшего кнопку, невольно просквозила ворчливая интонация:
— Слушаю!
— Дмитрий Игоревич?
Сердце на мгновение замерло, потянуло от нехорошего предчувствия: сейчас окажется, что у Елены нашлись неотложные дела, сломался каблук, заболело горло, приехал муж...
И только потом Каменев удивился:
— Вы знаете мой телефон?
— Но вы же сами дали его год назад! Вот я и решилась позвонить...
— Умница, что решились. Леночка, душечка, где вы?
Мысль о том, что смугляночка целый год хранила его номер в записной книжке, растрогала Дмитрия, и он подумал, что даже если не сегодня...
— Простите, что мы опаздываем. На нашей линии эскалатор ремонтируют, так нам пришлось добираться вкругаля. Вы еще ждете? Мы уже подъезжаем!
— Да, да, непременно подходите!
И, уже запихивая телефон обратно, сообразил, что Елена сказала "мы". Ну что ж, в конце концов, любая трудность преодолима, и тем восхитительней станет победа!
 
Они появились из арки: две запорошенные снегом фигуры в меховых полушубках и, ступив в позолоченный свет уличного фонаря, заблистали снежинками. Каменев даже представил себе, как они могли бы звучать: пронзительная флейта на фоне виолончельного пиццикато.
— Привет, — Дмитрий расплылся в довольной улыбке и выразительно потер занемевший нос. — Ох, дамы, ну и морозец сегодня...
— Простите, — еще раз сокрушилась Елена, а молчаливая спутница только зыркнула черными глазами, поймавшими свет фонаря, и виновато улыбнулась.
До "Гнезда", как называли между собой завсегдатаи ресторанчик Дома композиторов, оказалось всего ничего: пара узких улиц, плотно заставленных припорошенными снегом автомобилями. Дмитрий даже немного согрелся, ринувшись показывать спутницам дорогу. По пути он зачем-то сыпал анекдотами, улетавшими облачками пара в ночное небо. И, хотя, истории по большей части были "с бородой", женщины заметно повеселели.
И в Дом композиторов они ворвались уже не просто попутчиками, а симпатичными друг другу приятелями. Каменев, не без гордости и даже слегка рисуясь, ткнул вахтеру удостоверение, а потом галантно помог спутницам раздеться в гардеробной, доставив себе невинное удовольствие полюбоваться на наряды. Вернее, на наряд Елены: облегающее шерстяное платье с нитью искусственного жемчуга на поясе. Ева явилась в скучном сером свитере под горло и джинсах.
Дмитрий подставил локти и гордо повел своих дам к стеклянным дверям ресторанчика, с наслаждением окунаясь в знакомое облако ароматов с кухни, сдобренных тонким флером духов и хорошего табака. Проводил на второй этаж-балкончик, протянувшийся по всему периметру овального помещения и, сделав заказ, с наслаждением откинулся в кресле.
— Вы здесь впервые? — скорее для проформы спросил Каменев, и, утерев салфеткой оттаявшую бороду, ухватился за бутылку, плеская в широкие фужеры красное вино. Девушки синхронно кивнули.
Вечер обещал быть приятным, и Дмитрий поднял бокал:
— За знакомство!
Дамы присоединились, постепенно согреваясь и с интересом оглядывая помещение.
Оркестр на маленькой сцене заиграл Эллингтона, а Каменев, вытащив новенькую пачку дамских сигарет, так удачно оставленных Милочкой в его кабинете, угостил спутниц.
Официант, напоминающий манерную девочку, принес заказ и, ко всему прочему, выставил еще одну бутылку "Мерло", кивнув куда-то в противоположный конец зала.
— Там коллеги, Дмитрий Игоревич, просили принять как поздравление. Я тоже слушал вашу кантату: такая стильная вещь получилась! — мальчик закатил глаза.
— Спасибо, милейший, — рассеяно отозвался Каменев, вглядываясь в приглушенный свет ресторанчика. Почти напротив расположились несколько теноров капеллы, певших на вчерашней премьере, и Дмитрий, помахав в ответ, скривился. Ну, теперь уж точно Милочка будет в ажитации! Хотя, может, уже пора сменить постоянную любовницу?
— А вы известный человек, Дмитрий Игоревич, — одобрительно кивнула Елена и, сделав длинную затяжку, пустила чувственную струю дыма в потолок.
— В узких кругах, дорогуша, в узких кругах, — Каменев наплевал на угрозу скорого скандала и решил наслаждаться ситуацией. — И — знаете что, девушки? Давайте уже, ради всего святого, не зовите меня по отчеству! Я сразу чувствую себя дряблым старикашкой.
— Ну, вы еще вполне импозантны, — молчаливая Ева потыкала в пепельницу сигаретой и откинулась в кресле, держа в руке бокал вина.
Каменев от неожиданности даже не успел обидеться, а она мягко попросила:
— Расскажите о вашей кантате!..
— "Дверь Эдема"… — Каменев прикрыл глаза, размышляя, как бы удачнее выразить состояние, длившееся последние полгода, когда он жил этой музыкой, — все равно, что ребенок. Выстраданный, вымученный — но этим и опасный. Он знает все мои тайны, и может выдать их слушателю...
— У вас есть страшные тайны, Дмитрий? — поинтересовалась Елена, с интересом ковыряя вилкой ингредиенты фирменного салата ресторанчика.
— А у кого их нет? — отозвалась Ева, кроша пальцами тонко нарезанный сыр. — В любом случае, не каждый готов раскрыть душу, точно книжку с картинками!
— Вот! — устремил вверх палец Каменев и взялся за фужер бокал. — За понимание!
А потом они поднимали тосты за музыку, Дюка [1], критика Белецкого и еще шут его знает за что. Каменев, оседлав любимого конька — хоть и бросал себе время от времени мысленное "тпру!", слезать с темы кантаты не спешил.
— Вот вы, — он совершенно невозможным образом тыкал вилкой в сторону хихикающей Евы, — вы, как никто, должны меня понять! Адам — это не просто жертва женского коварства, это — бунтарь! Одиночка, выступающий против ограничения собственной свободы! В этом и есть наша мужская суть. А Ева — прошу прощения, дорогуша: я имею в виду вашу "пра-пра-пра..." — просто дала ему удачный повод ее проявить.
— Увольте! Адам был одиночка всего лишь потому, что рядом никого не было. А моей, как вы говорите — "пра-пра-пра..." — просто некогда было глупостями заниматься!
— Ну, конечно! Она же в это время якшалась с искусителем!
Ева снова хихикала, а Елена, судя по всему, заскучала. Доев горячее, она нет-нет, да вытаскивала из сумочки миниатюрный алый мобильник, тыкала в кнопки и щелкала крышечкой. А потом сквозь знойную мелодию "Каравана" пробился незатейливый мотивчик телефонного звонка.
— Простите, — женщина виновато улыбнулась и поднялась из кресла. — Муж звонит… Я выйду в холл — а то здесь так шумно!..
Каменев проводил смуглянку досадливым взглядом, не преминув, впрочем, полюбоваться колыханием высоких бедер, и отодвинул стакан.
— Может, потанцуем? Пока не принесли десерт...
Ева легко поднялась и, похлопав себя по разгоряченным щекам, рассмеялась:
— Я, конечно, "за" — но в случае чего, Митя, придется вам меня ловить! Я такая пьяная-а!..
Каменев фыркнул на "Митю" и, подав руку, свел партнершу по ступеням на площадку перед оркестром. "Караван" закончился, и вышедшая солистка, весьма успешно подражая Элле [2], томно завела "Just Sittin And A Rockin"...
Откуда берется симпатия? Из обрывков фраз, за которыми вдруг выясняется, что собеседники похоже смотрят на жизнь? Из случайных взглядов и прикосновений? Или вовсе из подходящих друг другу запахов, как пишет желтая — и не слишком — пресса? А, может, это просто "Мерло" и Дюк?
Как бы то ни было, стан у Евы оказался гибким, движения легкими, а волосы, гладким водопадом раскинутые по плечам, матово блестели в свете винтажных люстр.
— А вам никто не позвонил, — зачем-то констатировал Каменев и смутился собственной бестактности. Наверное, это все же вино...
— Не позвонил, — спокойно кивнула Ева и подняла на Дмитрия невозможной глубины глаза. — Я просто не взяла телефон в поездку: не люблю, когда меня дергают.
— Так — вы все же незамужняя?
— Почему? — она негромко рассмеялась. — К моей неприкосновенности семейный статус не имеет никакого отношения! Не думаю, что за какую-то неделю мой супруг попадет в ужасную катастрофу. А, если даже и попадет — что толку переживать? Билеты-то на обратную дорогу все равно уже куплены на восемнадцатое...
— Вы его не любите, — с какой-то долей лихого злорадства снова ляпнул Каменев. — И кольца не носите...
— А с каких это пор кольцо является показателем любви? — удивилась Ева и подняла аккуратно выщипанную бровь.
— Наверное, с той же самой, что и штамп в паспорте, — ухмыльнулся Каменев и, бросив взгляд через плечо, заметил входящую в зал Елену. — А вот и подруга ваша вернулась! Пойдемте, сядем?
На десерт дамы заказали корзиночки с кофе, а Каменев, закурив сигарету, откинулся в кресле, сквозь прикрытые веки созерцая спутниц и думая, что они обе чертовски, как хороши и обаятельны. Раскрасневшиеся от вина щечки и блестящие глаза, да и вообще — Дмитрий всегда благоволил длинным волосам. Жалко, что в последнее время все реже попадаются такие прически...
— А как вы, девушки, смотрите на то, чтобы я показал вам город?
— Поздно уже, — слегка нахмурилась Ева. — Да и мороз...
— Бросьте! — игривое настроение волной накатило на музыканта и он, рисуясь, отправил к потолку плотные колечки дыма. — Когда еще представится случай вырваться из дому? Мороз — дело неприятное, — но кто мешает нам продолжить дискуссию в комфорте и неге?
Елена кинула быстрый взгляд на подругу, и Каменев подумал, что с негой он слегка перегнул.
— А поедемте! — Ева вдруг тряхнула волосами и рассмеялась, от чего у Дмитрия екнуло в животе. — Лен?
— Ну… — смугляночка покусала губу. — Как-то это...
— Как? — вскинул брови Каменев и послал даме одну из самых очаровательных своих улыбок. — Неприлично? А кто, позвольте спросить, возьмется судить вас сейчас? Нет, вы, конечно, можете вернуться в свою скучную общагу и коротать вечер, глядя в потолок...
— И снова слушать Ганона[3], — Ева подперла кулаками щеки и скорчила рожицу. — Юные пианисты самозабвенно занимаются до полуночи: как раз у нас за стенкой!..
— Тем более!
Каменев ухватил недопитую бутылку, прикидывая в уме, как далеко находится круглосуточный киоск от гостиницы "Северная", в коей на ресепшене работал Павлик — некогда любимый ученик, подающий большие надежды. И, что тоже немаловажно, отель был в квартале ходьбы от дома самого Каменева — так что перед работой можно будет успеть и переодеться, и позавтракать...
— Ладно, — Елена с пьяной бесшабашностью махнула рукой, и вскоре троица вывалилась на ночную улицу.
— С чего начнем экскурсию? — поинтересовалась Ева, снова прячась под большим меховым капюшоном.
— С метро, — важно сказал Дмитрий и назидательно поднял палец. — Метрополитен — краса и гордость нашего города — был построен… Черт, я забыл!
Дамы дружно расхохотались и потянули спутника в сторону освещенного проспекта.
 
Грохочущая змея "подземки" долго несла их в спальный район, обдавая резкими запахами дешевого кофе, духов и почему-то горелой резины. Народу, несмотря на поздний час, было много. Город жил, город отказывался ложиться спать. Он ревел многоголосным хором клубов и дискотек, переливался огнями афиш, вздыхал в подворотнях томными шепотками любовников. Ругался, пил и нес по венам метрополитена последние вагоны. Каменеву не нашлось сидячего места и он всю дорогу простоял, ухватившись за поручень. Немного снисходительно созерцал две то и дело клонившиеся друг к другу макушки спутниц, а однажды, перехватив веселый взгляд Евы, даже набрался наглости и погладил ее по волосам.
До гостиницы они добрались быстро — мороз почти выветрил хмель и запас тепла, унесенный ими из "Гнезда" — а вот дальше музыканта ждало жестокое разочарование. Любезный Павлуша некстати слег с простудой — и дежурившая на ресепшене дородная баба, точно заученный урок, твердила, что мест нет. Да еще ехидно поглядывала в сторону ожидавших у допотопной кадки с фикусом девушек. Не впечатлило тетку ни удостоверение, ни набор дежурных комплиментов — и через десять минут Каменев признал полное поражение.
— Вот непруха, — скривился Дмитрий, выводя своих дам из теплого холла на мороз и отчаянно перебирая в уме возможные варианты продолжения банкета. До ближайшей гостиницы было полчаса езды на метро, хотя — он мимоходом глянул на светящийся циферблат часов — подземка через пять минут закрывается.
Печально, но близких друзей со свободной хатой у Каменева не было, да и, откровенно говоря, без хаты — тоже...
— Ну-у… — протянула Елена, зябко поеживаясь. — Так мы, наверное, домой?.. Метро закрылось — но вы же возьмете нам такси?
И замахала рукой, тормозя темно-серую машину со слепо моргающими шашечками на крыше.
— До центра довезешь? ­ — Каменев, вконец разочарованный, нагнулся в теплоту и запах бензина темного салона.
— Валяйте, — лениво ответил шофер. — До центра — пятьсот.
— Мужик, ты что? Дорого ж!
— Так ты, дядя, не в Урюпинске, до центра — в самый раз!
Каменев скрипнул зубами. Нет, он, конечно, мог отдать эту пятисотку: в конце концов, не дворником служит. Но тут накатила какая-то глупая детская обида и злость. Потратить целый вечер, спустить уйму наличности в ресторане — да еще и сейчас раскошелиться. И все это только для того, чтобы две провинциалки с комфортом свалили домой, а он остался не солоно хлебавши?
Дмитрий яростно хлопнул дверцей и махнул рукой — дескать, свободен.
На самый крайний случай оставался еще один план. Не сказать, чтобы он приводил Каменева в восторг, но выбирать, похоже, не приходилось. А маме он наврет...
— Дамы! — Мужчина галантно прикоснулся пальцами к шляпе. — Официально приглашаю вас к себе в гости!
Елена смерила музыканта ледяным взглядом, но после, похоже, уяснив, что выбирать не приходится, медленно кивнула. Ева же, подпрыгивая на морозе, потерла варежкой нос и поинтересовалась:
— А далеко?
— Нет, всего минут пять быстрым ходом, — отозвался Каменев, стараясь не думать, на что именно обиделась смугляночка. В конце концов, это не его проблема, да и вообще: глупо строить из себя недотрогу, согласившись на ночь глядя мотаться по городу с малознакомым мужиком.
 
Пытаясь не греметь ключами, он открыл входную дверь — и тут же понял, что зря старался: в маминой комнате горел свет. Тонкая полоска, пробивавшаяся снизу, растеклась яркой полосой, и показавшаяся на пороге невысокая старушка — кругленькая, опрятная, в наспех накинутом на длинную ночнушку халате с бегемотиками — подслеповато прищурилась:
— Митя?
— Мам, прости...
Каменев подошел к матери и бережно чмокнул круглую щечку.
— Уй, холодный!.. А что так поздно?
— Понимаешь — конференция, а после круглый стол. Это вот, — он кивнул в сторону топтавшихся в прихожей спутниц, — аспирантки Прохорова, из Самары. У них поезд только утром, а мест в гостинице не оказалось — вот меня Вадим Львович и попросил их приютить. Пусть в Машкиной комнате переночуют!
Ему послышалось — или Елена действительно тихо фыркнула?..
— Самара… — разулыбалась старушка. — А я ведь там бывала!.. У вас делают очень вкусные конфеты! А еще...
— Мамуль, прости, но мы замерзли — да и спать страшно хочется!
— Да-да! Чаю?
— Ты иди. Я сам справлюсь...
— Там же еще творожники есть и...
— Мам, я все сделаю!..
— Ну, ладно… — старушка, явно разочарованная, что в компанию ее не берут, ушаркала к себе в спальню, а Дмитрий галантно принял полушубки у гостей.
А потом они долго сидели на уютной маленькой кухне, помешивая чай в высоких стаканах с потемневшими от времени подстаканниками. Поначалу Каменев собрался было встать у плиты, но Ева, усмехаясь, отняла у него синий передник в оранжевых подсолнухах и взяла творожники на себя. Елена разливала чай, а Дмитрий торжественно водрузил в центр стола керамическое блюдо.
— А Машка — это кто? — поинтересовалась Ева, с опаской дуя на кипяток.
— Дочка, — отозвался музыкант — и неожиданно, точно ретивая мамочка, стал рассказывать о Маруське: как она училась, какие грамоты получала, как поступала в вуз… Женщины слушали, не перебивая, правда, Елена то и дело подносила руку ко рту, прикрывая зевки. Но Каменев и не думал останавливаться, с удивлением осознавая, что давно уже так не открывался. В самом деле: кому может быть интересно, что он — взрослый мужик — запаниковал, точно истеричная девица, когда Маруська сверзилась с горки на детской площадке? И как потом они оба сидели, обнявшись, по очереди дуя на измазанную зеленкой многострадальную Машкину коленку и лопали эскимо, срочно купленное бабушкой "в пользу пострадавших"? Наверное, такой разговор случился от того, что перед чужими выговариваться проще… А, может, во всем был виноват внимательный взгляд Евы — то лукавый, то сочувствующий, а иногда и вовсе печальный?
— Вы — счастливый, Дима, — женщина потянулась к изрядно опустевшей пачке и, подойдя к окну, закурила, глядя на радужный от мороза свет фонарей. — Наверное, ваша дочка вас очень любит...
Дмитрий хмыкнул, поднялся и, распахнув форточку, стал рядом, задумавшись: когда же в последний раз Машка звонила ему из своих Штатов?
— Ев… — низкий голос Елены прервал затянувшуюся паузу. — Ты как хочешь — но я просто падаю!
— О, прошу прощения! — Каменев выплыл из воспоминаний. — Пойдемте: покажу вам комнату...
— Я докурю, — отозвалась Ева, не поворачивая головы, и музыкант повел Елену темным коридором, почему-то опасаясь даже соприкоснуться локтями. Больно уж ощутимо веяло от нее неприязнью: точно от Лизки, когда та ловила его на вранье. Или в неподходящей компании...
— Здесь чистое белье, — негромко сказал он, вынимая из шифоньера аккуратно выглаженную стопку. — Извините, но вам придется вместе тесниться на диване...
Елена пощелкала высоким торшером у кровати и коротко бросила:
— Мы привыкшие...
Каменеву снова послышалась раздраженная насмешка в голосе смуглянки, и музыкант, покосившись на ехидную рожу валявшегося в кресле Машкиного зайца с пуговицей вместо правого глаза, поспешил ретироваться из комнаты.
— Спокойной ночи...
Он осторожно прикрыл дверь и, облегченно вздохнув, вернулся на кухню.
Ева, покончив с сигаретой, стояла у раковины и мыла стаканы.
— Ну, зачем же вы так! — слегка расстроился Каменев, а потом опять не удержался и, подойдя вплотную, снова коснулся матово блестящих волос.
Спина женщины напряглась, но Ева не отстранилась, и Дмитрий почувствовал, как накатило желание. Резкое, злое, какое-то бесшабашное, смешанное и с обидой на жестокую Елену Прекрасную, и с желанием доказать всем этим бабам...
Жалобно дренькнул стакан. Ева порывисто обернулась, прижимаясь к Каменеву, и тот яростно впился в мягкий приоткрытый рот.
Отпустил он ее нескоро: сначала горячие струи душа били его по спине, делая желание еще более жгучим — и он молился про себя, чтобы маме вдруг не приспичило отправиться среди ночи по нужде. Опасение быть пойманным распаляло еще больше, и Каменев грубо прижимал к себе мягкое покорное тело. А потом, в перерывах, чувствовал, как накатывало раскаяние, и мягко целовал краешек печально опущенных губ — Ева снова превращалась в молчунью и точно вслушивалась, подняв лицо к испещренному трещинами потолку ванной.
Он сам вытер нагое, пахнувшее мылом, женское тело. В Еве не было свойственной подруге стройности и грации. Оттопыренные большие пальцы ног наводили на мысли о лягушках… Однако грудь была высокой и крепкой, а кожа — гладкой и шелковистой. Мягким махровым полотенцем он вытирал влагу с этой кожи, а женщина послушно поворачивалась под его руками. Приятное ощущение...
Каменев проводил ее до комнаты и, вручая в дверях стопку одежды, задержал ее руки в своих:
— Спокойной ночи и… спасибо.
Ева высвободилась и, прежде, чем закрылась дверь, Каменев почувствовал на щеке легкое прикосновение.
 
Будильник завести он, конечно, забыл, и взвился с постели, лишь когда мама шепнула ему прямо в ухо, что "скоро семь — а по средам Дима, кажется, читает лекцию в колледже...".
Наскоро проглотив завтрак, Каменев выслушал короткий рассказ о том, какие милые эти иногородние, что не стали тревожить сон приютившего их композитора: собрались ранехонько, ушли — и даже чаю не затребовали!.. Вот только Мите в следующий раз нужно быть осторожнее и закрывать за гостями форточки, потому что на улице зима. А еще стакан, вон, разбили...
Немного разочарованный, что не вышло как следует попрощаться с девушками, Дмитрий вылетел из дому почти вовремя, и, что удивительно, успел в аудиторию до того, как в коридоре заголосил звонок.
Несмотря на спешку, настроение у музыканта было приподнятое, и даже вечно неадекватные в такую рань ученики не смогли испортить Каменеву утро. В голове то и дело крутилась тема Евы — его Евы: из кантаты. И вдруг представлялись темные влажные глаза… И тогда Каменев, пусть ненадолго, но чувствовал себя не творцом, а Адамом. И хотелось поставить ногу на еще теплую тушу загнанного оленя и, восторженно рыча, бить себя в грудь, чувствуя опасным и полным сил Царем Природы. Как на первой охоте после изгнания из Рая… А после ткнуться носом в ложбинку между грудей — как к мамке — к настоящей Еве. К запаху мыла, дома, парного молока и пшеничного хлеба.
И он уже планировал, как снова закажет столик в "Гнезде" — и черт с ним, что еще полторы недели до зарплаты: есть же знакомые, в конце концов! Белецкий, во всяком случае, всегда ссудит недостающую сумму...
Поначалу Дмитрий решил, что созвонится с девушками часов в пять, когда уж точно закончатся их курсы — но не утерпел. И пусть даже прекрасная смуглянка до сих пор дуется — это становилось неважным.
По дороге домой, скрипя ботинками по свежему снежку, Каменев зашел в переулок — подальше от гула автострады — и вытащил мобильник. Точно зеленый пацан, затаил дыхание, считая гудки, и на шестом отозвался на хрипловатое Еленино "Алле":
— Леночка, душечка, добрый день!
— Здравствуйте.
Официально и сухо. Ну, коли так...
— Вы не могли бы передать трубку...
— Дмитрий Игоревич! — Каменеву отчетливо представилась строгая учительница младших классов, отчитывающая нерадивых питомцев. — Вы вообще, понимаете, что звоните мне на саранский номер? У меня включается роуминг — а я девушка командировочная, и в деньгах ограничена!
— Но я...
— Всего хорошего.
Каменев некоторое время стоял, удивленно глядя, как снежинки мягко фланируют на экран его мобильника — а после яростно чертыхнулся. Идущая навстречу кошка шарахнулась и прыгнула в сугроб. Впрочем, Дмитрий ее и не заметил.
До боли сжав в руках телефон и с трудом удержавшись, чтобы не грохнуть его о стену ближайшего дома, музыкант широко зашагал к метро, проклиная про себя весь Евин род с их капризами, жадностью и дуростью.
Дома он, даже не переодевшись в халат, плюхнулся за рояль, распахнул крышку и, упрямо тряхнув головой, буркнул:
— Черт с ними!..
А потом погрузил пальцы в клавиши, и инструмент стал извергать жесткую атональную музыку. Обрывочные фразы, диссонирующие аккорды… Наверное, это было начало новой кантаты. А, может, иной финал предыдущей?

 
* * *
Поезд мерно качался на рельсах, навевая дремоту и даря успокоение. Красивая смуглянка зевнула и, потянувшись под казенным покрывалом, посмотрела в сторону сидевшей напротив подруги. Та крутила в пальцах пузырек с бежевым лаком и задумчиво смотрела, как пролетают в окошке темные силуэты деревьев.
— Ты спать собираешься?
— Сейчас...
Ева отставила бутылочку и плеснула в пластиковый стакан минералку.
— Слу-ушай… — Елена села в постели, покосилась на верхнюю полку, откуда безмятежно свешивалась нога в полосатом носке, и тихо оповестила:
— Мне одна мысль вот уже несколько дней покоя не дает...
— ?
— Ты только не подумай, что я осуждаю, и все такое… Ну, тебя, и этого… Игоревича. Ты в него не влюбилась, часом?
Ева фыркнула, облив минералкой маечку на груди:
— Ты что!? Он страшный и совсем не в моем вкусе!
— Тогда зачем?
Ева промокнула салфеткой мокрое пятно и снова задумчиво уставилась в окошко:
— Даже объяснить не могу. Наверное, мне его жалко стало...
— Тьфу, Евка!
Полосатая нога дернулась, сверху раздался могучий всхрап, а смуглянка отняла у подруги стаканчик и, глотнув воды, перешла на возмущенный шепот:
— Он мерзкий! Жмот! Не, прикинь, пожалел нам на такси! А еще потом за мой счет названивать начал!
— Но у него был только твой номер, — пожала плечами Ева.
— Все равно! Мерзкий, противный кобель!
— Лен, он просто старый. И его жалко...
— Дура ты, Евка...
— Наверное...
Елена шмякнула об стол пластиковый стаканчик и, пронзив подругу возмущенным взглядом, снова легла, отвернувшись к стенке.
— Я спать, — сварливо сообщила красавица.
— Спокойной ночи, — отозвалась эхом Ева и снова повернулась к окну.
Небо на востоке потихоньку начинало краснеть, а поезд все так же стучал свою извечную мелодию: вот только его машинисту не было никакого дела ни до Эдема, ни до музыки...
— Спасибо… — тихо сказала Ева и прижала ладонь к стеклу.
 
1 — Эдвард Кеннеди ('Дюк') Эллингтон — американский джазовый композитор и пианист
2 — Элла Джейн Фицджеральд — американская джазовая певица
3 — Ганон Шарль Луи — французский педагог и композитор. Имеется в виду его работа "Пианист — виртуоз" в 60-и упражнениях
Проза. Реализм. Мааэринн. Бешеный пес
Шестеро вооруженных мужчин в камуфляжных костюмах и берцах, с замотанными платками лицами, обступили посольский BMW. Один опустил автомат, открыл дверцу и выволок наружу пленниц: женщину с двумя девочками. Зло хохотнул, прищелкнул языком, остальные с азартом поддержали.
— Ох, ты! Прямо картинка из "Плейбоя"! Здоровый образ жизни, да?
Жесткая мужская рука вздернула подбородок женщины, потом легла на голову старшей девочки.
— Дочки? Эта мне бы понравилась.
Командир тоже подошел ближе и лишь мельком глянул на добычу — хватило.
— Руки, — бросил он не слишком громко.
Молодой парень, словно обжегшись, отдернул руку от девичьих волос.
— Еще тронешь заложниц, яйца оторву. Всех касается.
Бойцы сразу притихли. Все знали, их командир никогда не угрожал зря, а шутил очень редко.
У двери автомобиля замерла эффектная женщина, прижимая к себе двух девочек. Младшая, светловолосая и сероглазая, лет семи, испуганно косилась по сторонам. Черты старшей девочки-подростка показались ему знакомыми, а взгляд — колючим и гордым. Водитель, все еще сидящий в машине, делал вид, что с пассажирками его ничто не связывает. «Что, коммерсант, ломает страх-то? Знал бы ты, как я тебя понимаю». Он сдернул платок и посмотрел на женщину, их взгляды встретились, бледное лицо ее залила краска, глаза расширились, а брови взметнулись вверх. В глубине зрачков вспыхнула радость, тут же сменилась гневом, и, наконец, все чувства скрыла маска холодного равнодушия.
— Командир, — разведчик как тень возник сзади, — дороги свободны, можно ехать.
— По машинам. Ты, — он указал одного из бойцов и кивнул на посольского водителя, — рассчитайся с ним.
Проводил глазами заложниц, которых усадили в один из двух пропыленных джипов, и лишь потом сам уселся во второй. Со стороны придорожной рощицы донесся короткий треск автоматной очереди, затем обе машины тронулись и покатили по пустынному шоссе в горы.
Это была она. Она выглядела молодой и красивой. Гораздо моложе и красивее его двадцатичетырехлетней жены. Напрасно он надеялся на совпадение — совпадений в его жизни было полно, но все не те. «Во имя Бога, милостивого и милосердного…» что-то давно Он не был к нему милостив и милосерден. Впрочем, он с детства всерьез и не молился, а теперь — к чему?
В машине было душно. Командир вытер лицо платком и расстегнул ворот. Приступы мигрени и беспричинной ярости — последствия недолеченной контузии — случались все чаще. Боль острыми когтями впилась в глаза и, лениво ворочаясь, поползла к затылку. В горле колыхался желудок, готовый вывалиться наружу каждый раз, когда колесо джипа попадало в дорожную выбоину. Он бессильно зажмурился и закусил губу.
— Что, командир, опять худо? — разведчик участливо протянул бутылку воды, — На вот. Прохладная еще.
— Не сдохну.
Воду взял, но пить совсем не хотелось. Она, не она — какая разница? Дело начато, а когда будет закончено, он придумает, как вернуть пленниц домой.
 
Машины свернули с шоссе и, изрядно попетляв по бездорожью, подъехали к нескольким домишкам на склоне. В одном расположились боевики. Заложниц проводили в дальнюю комнату, усадили на продавленный диван. Девочки по-прежнему жались к матери, ухитрявшейся казаться уверенной и спокойной.
— Звони, — приказал он разведчику.
Нужно было забыть о боли, о посторонних мыслях… однако, помимо воли взгляд его то и дело останавливался на пленницах, и он снова прислушивался к их тихим разговорам.
— Мам, я пить хочу, — прошептала младшая девочка.
— Потерпи, малыш, — ответила мать, поглаживая дочку по плечу.
Он посмотрел на бутылку, которую все еще держал в руке, подошел и протянул девочке. Разведчик с сотовым телефоном в руках перестал набирать номер и в недоумении уставился на своего командира.
— Что? — гневный взгляд заставил разведчика опустить глаза. — Звони.
Изумленный парень, наконец, справился с кнопками, сказал в трубку несколько фраз и передал ее командиру:
— Твой безопасник.
Он приложил трубку к левому уху, продолжая правой рукой сжимать висок.
— Да, я.
Некоторое время слушал молча, пытаясь избавиться от дурного предчувствия. Наконец, терпение кончилось.
— В общем, так: если вы хотите, чтобы ваш зарубежный друг получил жену и дочерей живыми, то найдете способ сделать, как сказано. А нет — он получит их по частям в пакетах. И не рассчитывайте, что меня озаботят ваши трудности. Я ясно выражаюсь?
— Мам, что он говорит? — спросила старшая дочка.
— Кажется, обсуждает условия нашего освобождения. Я плохо понимаю.
— Освобождения, как же, — злобно прошипела девчонка.
Он назвал место и время встречи, отключил телефон и с усмешкой вновь покосился на заложниц. Старшая девочка нравилась ему все больше.
В дом вошла хозяйка. Улыбаясь гостям, поставила на стол большое блюдо и начала разливать чай по жестяным кружкам. Запахло жареным мясом, пряностями и цветущим лугом. Довольные бойцы стали рассаживаться вокруг стола.
Он отошел к окну и отвернулся. Запах и даже вид еды вызывал тошноту.
— А ты, сынок, как же? — ласково спросила хозяйка.
— Не хочу. Потом. Их, — он кивнул на пленниц, — накорми.
Убедившись, что заложницы устроены и накормлены, он направился к выходу, когда услышал голос девочки:
— Командир, что с нами будет?
Остановился и оглянулся.
— Я же вижу, вы меня понимаете. Я спросила: что с нами будет?
А девчонка наблюдательна: язык он, и правда, знал почти как родной.
— Ничего. Погостите у меня и домой вернетесь. Ешь.
— Зачем вы врете? Я не дура, знаю: заложников никто никогда не отпускает. Если мы вернемся домой, то сможем опознать вас. Тогда вы за все ответите. Мой отец добьется, он сможет!
— Узнаешь меня? И что? — он посмотрел на девочку с откровенным любопытством. — С чего ты взяла, что я боюсь твоего отца? Я делаю, как считаю должным, ничье мнение меня не интересует.
— Только не надо строить из себя народного героя! Вот мой отец…
— Дочь, помолчи, — сурово перебила девочку мать.
— Нет, почему же? — он ободряюще кивнул. — Продолжай, очень интересно.
— Мой отец говорит, что такими методами ничего не добьешься. Он верит в демократию и либеральные ценности. И сюда приехал договариваться о мире, хотя зачем бы ему ваша страна и ваши проблемы? Вот он — герой, а вы просто бандиты, бешеные псы.
Бешеные псы. Чувствительное оскорбление, понятное большинству бойцов, требовало немедленной и жестокой расправы. Однако командир не спешил наказывать дерзкую девчонку.
— Либеральные ценности, кока-кола и американский футбол… — он улыбнулся, но улыбка тут же перетекла в гримасу боли, а пальцы вновь уперлись в правый висок. — Ваш водитель хорошо разбирался в либеральных ценностях: он вас продал. Не слишком дорого, всего за сто пятьдесят тысяч. Как тебе это?
На миг девчонка смутилась и насупилась, но быстро нашлась с ответом:.
— И все равно это не значит, что можно убивать!
Он подошел ближе, вытащил из кармана потрепанную фотографию и сунул ей под нос: мальчики-близнецы на самодельных качелях, рядом — смеющаяся молодая женщина.
— Моя семья. Через месяц их не стало, а следом за ними — сестры, ее мужа и троих детей. Там тоже был почитатель либеральных ценностей и товарно-денежных отношений. Его голову я оставил приколоченной к двери дома. Когда увидишь отца, спроси, что бы сделал он! — аккуратно убрал фотографию и закончил уже спокойно, — Сын сестры — единственный, кто у меня остался — сейчас у них. А вы здесь. Мне вернут моего мальчика, и вы поедете домой. Я — не зверь.
Направляясь к двери, он услышал, как боец, приставленный к заложницам, шепнул напарнику:
— …рехнулся, что ли, из-за этих баб?…
Ни слабости, ни боли. Пистолет мгновенно оказался в руке, хлопнул выстрел, пуля легла в сантиметре от ноги говорившего. Тот отскочил и задохнулся.
— Хватит болтать, лучше стерегите. Случится что — голову сниму.
— Так может им того, браслеты надеть? — откликнулся второй.
— Ты чего-то не понял?
— Я? Ничего… стеречь, так стеречь.
Он вышел из дома и уселся в тени прямо на землю, привалившись к стене. Голова раскалывалась, глаза бы вовсе вырвать и выбросить подальше. Хотелось лишь прохладной темноты и абсолютной тишины. И уснуть… если бы он мог уснуть.
Разведчик с сигаретой в зубах как всегда подошел неслышно.
— Убери, — командир, не открывая глаз, устало отмахнулся от табачного дыма, — тошнит. И просил же не подкрадываться, пристрелю еще.
— Пристрелишь? Ты можешь.
Разведчик бросил окурок, раздавил ногой и присел рядом.
— Что с тобой, командир? Перед соплячкой этой отчитываться взялся, а своим ребятам чуть что — в ноги палишь.
— Еще подобное услышу — промеж глаз получит.
— Это все твоя болезнь… Может, хватит мучиться, а? Укол, и спать? — предложил разведчик, но он лишь отрицательно качнул рукой. — Ну, хорошо, прав ты, прав. Нельзя им спуску давать. Но ведь и перегибать не стоит, так? Что они подумают? Слушай, если что-то случилось, лучше скажи. Знаешь ведь, я всегда за тебя.
Он приоткрыл глаза и смерил бойца взглядом. Ему — единственному — он верил безоговорочно.
— Влип я, друг, по самые уши, и как выбраться — не знаю, — вновь зажмурился, сжал виски. — Эта соплячка — моя дочь.
 
Солнце закатилось, жара немного спала. Стало чуть легче, но уснуть он по-прежнему не мог. Дом гудел, как улей. Кто-то дремал, некоторые, переговариваясь вполголоса, играли в карты, курили гашиш. Командир заглянул к заложницам. Девочки, свернувшись калачиками, спали, их мать сидела, склонившись, и смотрела в пол. Ей тоже было не до сна.
— Что, парни, как дела? — спросил он часовых.
— Да тихо все.
— Раз тихо, спать идите или вон в картишки… Я тут сам.
— То стеречь, то спать… — проворчал один, но без недовольства. Дневной урок еще не забылся.
Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
Она подняла голову: в усталом взгляде читался вопрос.
— Как ты? Может, нужно что? — начал он как можно мягче.
— Что может быть нужно? Девочки спят. Я им снотворного дала, до утра не побеспокоят. А мне… может, отпустишь?
Он горько усмехнулся и опустил глаза.
Молчали долго. Наконец, она сказала:
— Ты по-прежнему хорошо говоришь.
— Была практика.
— А я почти разучилась, — она попыталась улыбнуться, потом, снова серьезно, спросила, — То, что ты про семью наплел — правда?
— Я бы не стал лгать. Не ей… Ей ведь четырнадцать, я прав?
Она кивнула.
— Хочешь, чтобы она знала?
— Зачем? У нее есть отец. А я, — он нашел в себе силы встретить ее взгляд, — стреляная гильза, бешеный пес.
Боль ввинтилась в мозг с новой силой, раскаляя и выворачивая глаза. Комната пошатнулась и поплыла. Стараясь не подать виду, он оперся о косяк и сжал зубы.
— У тебя весь день голова болит, — в ее глазах затеплилось что-то похожее на сострадание. — Хоть обезболивающее какое прими, ты же свалишься сейчас.
— Нельзя. От того, что мне поможет, я выпаду часов на шесть. Кто за всем проследит?
— Тогда точечный массаж. Точки на висках, лоб, крылья носа и у основания черепа. Мне помогает… Да ты весь зеленый. А ну-ка садись, — она указала на пол у своих ног. — Давай-давай, и голову мне на колени.
Он с сомнением поглядел на пол, потом на ее колени, прикрытые светлым шелком брюк. Движение глаз причиняло боль, комната начинала омерзительно раскачиваться, приходилось поворачиваться всем телом, от этого он чувствовал себя беспомощным. А нежность и ласка казались такими несбыточно-заманчивыми.
— И что это будет?
— А что будет, если сознание потеряешь? Садись, хоть раз в жизни послушай умную женщину.
Он сел на пол, с облегчением откинулся и закрыл глаза. Ее пальцы стальными гвоздями впились сначала в виски, прошлись по лицу, потом ввинтились в основание черепа… и, странное дело, тошнотворный туман начал понемногу рассеиваться. Через несколько минут боль отступила, он почувствовал запах ее дорогих духов и еще что-то, тонкое, почти забытое, но по-прежнему родное. «Неужели у нее тоже остались теплые чувства? Эк меня занесло! Просто понимает, без меня ей не выжить».
— Я, между прочим, всегда тебя слушал.
— Да? — «стальные гвозди», обойдя круг, вновь вонзились в виски, — И чем, по-твоему, ты занимаешься? Ведь ты же здорово писал. Первый на курсе, помнишь? Разве взрывы, убийства и похищения — лучшее, что ты можешь? Или ты всерьез уверовал, что террор изменит мир?
Боль не ушла совсем, но уже можно было думать, даже оценить иронию.
— Изменить мир? Я похож на идиота? Когда вернулся из университета, я тоже верил в либеральные ценности и демократические методы. У меня и в мыслях не было хватать оружие. Зачем? Была же газета. Потом начались очередные переговоры, и я, как истинный либерал и демократ, написал, что о них думаю. Ну да, не нравились мне условия. А почему они должны были мне нравиться, если мои интересы не учитывались?
— Именно это и обсуждают на переговорах…
Он тяжело вздохнул:
— Никто ничего обсуждать не собирался. Непримиримых просто убивали. Как я оказался в этой компании, не знаю, может, в самом деле, хорошо писал? В мой дом «случайно» попала ракета и накрыла всех…
Воспоминания опять растревожили боль, но ради того, чтобы она поняла, он готов был терпеть. Она всегда умела его понять.
Она убрала пальцы с его лица и спросила:
— Ты любил жену?
Глупый вопрос. Жена была матерью его сыновей. Маленькая застенчивая хохотушка, чистая и бесхитростная. Она верила ему безраздельно и безусловно. Ей бы и в голову не пришло спорить и выяснять, прав он или нет. Он любил смотреть на нее. Рядом с ней он чувствовал себя героем.
Эта благополучная красавица была другой. Сильная, умная, уверенная в себе девушка из влиятельной семьи. Что она нашла в нищем мальчишке из «дикой» страны? Как она тогда сказала? «Когда все думают о деньгах, ты думаешь о душе…» Она умела слушать, вникала в самую суть и всегда была готова помочь, поддержать, вселить веру в свои силы. Она знала как. Он любил с ней говорить, делиться мыслями. Рядом с ней он чувствовал себя дома.
Они были такими разными, две женщины его жизни.
Он развернулся, чтобы лучше видеть ее лицо.
— А ты? Ты любишь мужа?
— А как ты думаешь, почему я здесь?
— Он тоже тебя любит?
— Он не давал мне повода сомневаться.
— Изменились бы твои ценности, если бы их всех, — он кивнул на спящих девочек, — вдруг не стало?
Она оглянулась на детей. Сейчас у нее не было других ценностей — только эти девочки. Пожалуй, он готов был разделить ее чувства.
— И теперь ты мстишь?
— Сначала да, а сейчас… сложный вопрос.
Как объяснить это ей? А самому себе — как? Он ведь и сам не был ни в чем уверен.
— Начать войну легко, закончить трудно. Страх, боль, смерть… человек ко всему привыкает. Особенно к простым решениям: есть проблема — пулю в лоб, и нет проблемы. Жизнь уже ничего не стоит, ни своя, ни чужая… Знаешь, о чем я часто думаю? Тот, кто знал, где я живу, также хорошо знал, что меня тогда в доме не было. Нужна ли была моя смерть? А может, кто-то ставил на то, что я не прощу? Я и другие. Тогда экстремисты сорвали переговоры. И сейчас то же самое. Мой племянник, он просто шестнадцатилетний мальчишка. Вся его вина в том, что он несчастный озлобленный подросток и мой родственник. Любой адвокат легко его оправдает, но здесь это никому не интересно. Я вынужден воевать с вами, иначе его и таких, как он, не спасти.
Боль, желеобразной массой перекатывающаяся внутри черепа, вызвала приступ дурноты. Он закрыл глаза и по привычке сжал ладонями голову.
— Опять болит? — она снова заставила его придвинуться и занялась массажем, — Тебе нужно серьезно лечиться!
Он лишь слабо усмехнулся
— Или хотя бы хорошенько отоспаться.
— В могиле отосплюсь. Недолго осталось.
— Не болтай глупости.
— Я не верю в терроризм, а в рай для мучеников — тем более. В чем же глупость?
— Слушай, что у тебя за жизнь? — сердито заворчала она, и этот ее тон показался ему лучшим лекарством. — Подставляешься под пули в компании подонков, наркоманов и религиозных фанатиков, терпишь такую боль, что смотреть — и то тошно. Ты даже уснуть боишься. Тоже мне, командир.
В ее словах была изрядная доля правды: половина его людей доброго слова не стоила. Однако он был к ним привязан — слишком много пережито вместе. А, кроме того, он никогда не забывал, как мало сам от них отличался, лишь чудом получив от жизни чуть больше остальных.
— Я не за себя боюсь, за вас. Для моих парней вы — враги, а меня они уважают, может, даже любят. Говоришь подонки, наркоманы и фанатики? А чего ты от них хочешь? Они выросли на линии фронта, играя в бомбежки и похороны. Ислам — религия мира и добра, да только они все вместе об исламе знают меньше, чем ты одна. Любой из них умеет стрелять лет с пяти, а вот ни читать, ни, тем более, думать их не научили. Что им скажешь, в то и поверят, лишь бы сказано было вовремя. — Он устроился удобнее, облокотившись на ее колени. — Чтобы на самом деле заключить мир, мало отнять у них автоматы, их надо лечить, учить, им надо дать работу и достойный заработок. Это требует денег, очень больших денег. Зачем тратиться? Пусть пропадают. А на войне можно нажиться. Власть, деньги, политический капитал… мир гораздо дороже войны, но гораздо хуже финансируется. Наши лидеры улыбаются друг другу, делая вид, что хотят договориться о заведомо нереальных уступках, а те, кто стоит за их спинами, всеми силами множат число экстремистов во имя собственного богатства и власти. Мир на этой земле никому не нужен.
— Так напиши об этом! Это будет намного сильнее, чем бомбы и пули.
— Как?! Мелом на стене? У меня больше нет газеты. И денег нет. Можно, конечно, за тебя выкуп взять. Или еще кого-нибудь похитить? Ты, случайно, не сторонница терроризма?
— И что же ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю. Не знаю. Знаю только, что пока я жив, я должен что-то делать, чтобы мир не забыл о них… — он указал на дверь, — о нас.
— Идеалист! Глупый прекраснодушный романтик! Посмотри, у тебя борода почти седая, а ты все еще такой наивный мальчишка!
Казалось, она только сейчас поняла, насколько все серьезно, и по-настоящему испугалась. И ему почему-то захотелось верить, что этот ее страх не только за себя и детей. Но разве было у него право на такую веру?
— Твой тюремщик — идеалист и романтик. Тебе повезло, — он снизу вверх заглянул в ее глаза и улыбнулся, — или нет?
— Что ты несешь?!
Ирония, приправленная по-детски невинной улыбкой, должна была утешить, но только испугала еще больше. Она резко отстранилась, словно окаменев, и крупные слезы, одна за другой, покатились по осунувшимся щекам.
— Что с тобой? — растерянно спросил он.
Она не ответила, лишь отвернулась к стене.
Он поднялся, подошел к окну, вернулся к двери, еще несколько раз смерил комнату шагами: она все плакала, тихо, беззвучно, не вытирая слез. Наконец, он остановился и осторожно коснулся ее волос.
— Перестань, это была просто шутка.
— Хороша шутка. Я должна ненавидеть тебя. А я не могу, — она все же справилась с собой и проглотила слезы. — Я ведь любила тебя, по-настоящему любила. Могла пойти за тобой хоть в рай, хоть в ад. До конца.
В ее голосе звучали и страх, и обида, и горький укор, и сожаление о несбывшемся. Что ж, он это заслужил. Он сделал три шага и прижался лбом к оконному стеклу, мутному и прохладному.
— Знаю. Всегда знал.
— Знал. И не позвал.
Ее отца он видел всего однажды: занятой бизнесмен сам разыскал друга дочери и назначил встречу в небольшом кафе в центре. Сначала их беседа вилась вокруг общих, ничего особенного не значащих вопросов, и юноша все больше недоумевал, для чего же его пригласили? Наконец собеседник допил кофе и посмотрел ему прямо в глаза: «Мне все известно, молодой человек. Не слишком обольщайтесь: моя девочка с детства неравнодушна к бездомным щенкам, ей нравится воображать себя спасительницей, героиней. Но вы-то достаточно разумны, чтобы понять разницу между воображаемым героизмом и реальностью. Что ждет ее с вами? Если вы считаете себя мужчиной и в самом деле ее любите, серьезно подумайте над моими словами…»
Бездомный щенок. Бешеный пес… знала ли она об этом разговоре? Вряд ли.
— Не хотел впутывать.
— Не впутывать? Это, — она взволнованно взмахнула рукой, указывая вокруг, — это называется «не впутывать»?!
— Ну откуда ж я мог знать, что это ты?!
В ответ он получил лишь недоверчивую усмешку: «Конечно, хватаешь первого встречного наудачу. Нашел дурочку».
— Но я и в самом деле не знал, а когда понял, было слишком поздно.
— Да, да… с тобой всегда так: сначала не знал, потом поздно.
— Прости, — тихо отозвался он, прекрасно понимая, как глупо это звучит.
— За что? За прошлое? Тогда ты подарил мне счастье, за что же прощать? — она с нежностью посмотрела на девочек. — А теперь… спаси их!
Ее голос снова дрогнул, и она собрала в кулак остатки сил, чтобы справиться со слезами. Ему очень хотелось ободрить ее, утешить, но, похоже, лучшее, что он мог сейчас делать — это молчать. Он хорошо понимал ее страх: ему уже приходилось хоронить детей, и эти девочки… старшая была его ребенком, а младшая… все равно. Он готов был полюбить обеих.
— Пусть они уйдут отсюда живыми, и я никогда ни в чем не буду тебя винить, — прошептала она. — Обещай мне, что они уйдут отсюда живыми.
— Вы все уйдете отсюда живыми, даже если это будет последнее, что я сделаю, — также тихо ответил он. — Клянусь светлыми душами моих сыновей.
 
Ночь, казавшаяся невыносимо длинной, закончилась слишком быстро. Пара часов тревожного сна притупили боль, но настоящего отдыха не дали, а дурное предчувствие, вчера еще смутное, воплотилось в ожидание неотвратимой беды.
Разведчик тихо вошел в комнату и притворил за собой дверь.
— Опять подкрадываешься?
Он поставил на стол кружку с крепким горячим чаем и посмотрел на своего бойца. Парень выглядел взволнованным и растерянным.
— Что у тебя?
— Командир, мой информатор сообщил… — разведчик нервно сглотнул и выпалил, пока не подвела решимость. — Нам не отдадут мальчишку.
«Вот и все», — подумал он, удивляясь внутреннему спокойствию.
— Он погиб?
— Покончил с собой по официальной версии.
— Самоубийство? В тюрьме? — он с сомнением покачал головой. — Как такое могло случиться?
— Повесился на шнурке. Ему оставили шнурок от спортивной куртки. Не заметили.
Он оперся локтями о стол и спрятал лицо в ладонях. Конечно. Шнурок. От спортивной куртки. Что ж еще? И это после того, как они договорились об обмене. Теперь, наверное, ждут тела заложниц «по частям в пакетах». Ведь он всегда держит слово… и переговорам конец. Из детей сделают мучеников, правительство получит щедрое финансирование на борьбу с незаконными вооруженными формированиями, оппозиция — материальную поддержку единоверцев, а промышленники — военные заказы.
А он получит мощный общественный резонанс, разве не этого он добивался?
Все будут удовлетворены…
Только это ведь его дети!
— Хотят смерти заложников? — казалось, разведчик размышлял о том же. — Но ведь этих ты не убьешь, так? Оставь их себе. Ты же хочешь?
Идея была насколько прекрасной, настолько же и наивной, если не сказать по-младенчески глупой. Любви не требуют под дулом автомата. Любви не требуют вообще… А этот мост он уже давно сжег.
— Н-нет… — он задумался. — Нет. Я отдам миротворцу его семью. Собери людей.
Через десять минут он вышел во двор, полный народу. Все уже знали о случившемся и лишь ждали распоряжений своего командира. Два с половиной десятка человек, большинство — еще слишком молоды… Они убьют или умрут, если он прикажет. Но сегодня у него уже не осталось причин воевать. Были ли причины у них? Он не мог заставить их измениться, бросить привычки и сложить оружие. Не в его силах было закончить войну, но он должен был вывести своих людей из под удара. Дать им возможность выжить и жить дальше.
— Встреча состоится, — сказал он. — Но на других условиях — я сам повезу заложниц.
— Ты с ума сошел! Забыл, сколько стоит твоя голова?! — взвился разведчик. — Если это так необходимо, я их повезу. Все это я придумал, мне и рисковать…
— Нет. Я сам.
Металл в голосе и прямой взгляд командира быстро напомнили, кто главный. Однако и разведчик был настроен решительно:
— Тогда я с тобой, тебе понадобится помощник, так?
— И я… И мы… — отозвалось еще несколько голосов.
— Хорошо. Вы двое, — он выбрал добровольцев постарше, — поедете со мной. А ты, — повернулся он к разведчику, — нужен здесь. Уведешь людей, пока через горы еще можно пройти. И позаботься, чтобы все были целы. Лучше тебя никто не справится.
— Что такое наши жизни по сравнению с великим будущим Родины! — самонадеянно заявил один из мальчишек. — Мы не боимся умереть.
— Дурак, — ответил он устало и почти ласково. — Ваши жизни — это и есть самое великое будущее нашей Родины, — и включил мобильный телефон.
 
Большой армейский джип подъехал к условленному месту встречи в точно назначенное время. Командир глянул в лобовое стекло и усмехнулся: На шоссе стояло не менее десятка машин, ощетинившихся стволами, а по обочинам он насчитал шестерых снайперов. Репортеров близко не подпустили, они терялись за спинами военных. И все же те, кого он смог собрать, были здесь. Они все видели, а значит, его шансы на успех были довольно высоки.
— А вот и торжественная встреча, — попытался пошутить боец, сидевший за рулем. — Кому идти, командир? Может, я...
— Я сам. Никому не высовываться. Детей — на пол. Если что-то пойдет не так, сразу уезжайте.
Он быстро спрыгнул на бетон дороги и захлопнул за собой дверь.
 
Начальник службы безопасности стоял в окружении своих сотрудников в касках и бронежилетах. Спецслужбисты смотрели хмуро, но автоматы держали свободно. И на том спасибо. Начальник был неприятно удивлен, увидев командира собственной персоной и в одиночестве, но постарался не подать вида.
— Мир тебе, бывший соратник. Давно же мы не встречались.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, словно пытались оценить, как сильно изменили их последние годы. Генерал-безопасник ждал ответного приветствия. Не дождался. Хотя, как раз это было понятно: он обещал живого мальчика, а привез труп. И что за дело, что генерал провел бессонную ночь в кабинете. Сначала из кожи лез, пытаясь спасти мальчишку, а потом просто боялся смотреть в глаза домашним.
Но он никогда не поверит. И не простит: отыграется на заложницах. Теперь его проще убить, чем уговорить вернуть их живыми. Премьер сумеет извлечь из этого пользу, можно не сомневаться, но для генерала-безопасника это конец.
Генерал вздохнул и продолжил:
— Вынужден сообщить, что основное твое требование невыполнимо…
— Я не буду с тобой разговаривать.
— Подожди, я все понимаю, но постарайся и ты понять, — в голосе генерала звучало сочувствие. — Это печальное стечение обстоятельств. Бог свидетель, я старался, но ничего не смог…
"Ничего не смог! Ведь он же дружил с твоим сыном, как ты — с его отцом. Они сотню раз сидели за твоим столом, гостили в твоем доме, ты сам учил мальчишку стрелять! Теперь их обоих нет, а ты здесь, в высоких чинах, и просишь меня о понимании?!" Слушать дальше было просто противно.
— Бог свидетель, ты — лживый ублюдок. Я не буду с тобой разговаривать. Я буду говорить с заинтересованным лицом — отцом заложниц. Или это требование тоже невыполнимо?
Генерал оглянулся на корреспондентов чуть ли не всех крупных информационных агентств, лицо нервно передернулось: международный скандал, а теперь еще и представление.
— Послушай, зачем нам иностранец? Они и так всюду суют свои носы. Скоро начнут указывать, как нам есть и пить, каким воздухом дышать. Неужели мы без него не договоримся? Это ведь наше внутреннее дело.
Какой доверительный тон! В пору вместе посмеяться. Командир прищелкнул языком и изобразил неприличный жест.
Безопаснику ничего не осталось, как послать за иностранцем.
Иностранный посредник оказался высоким хорошо сложенным мужчиной лет на десять старше жены. Дорогой с иголочки костюм производил впечатление спокойной уверенности, а чистые, как у дочери, глаза внушали симпатию. «Сама корректность — дипломат до мозга костей. И наверняка ждет-не дождется разорвать меня в клочья.»
— Вы хотели говорить со мной лично? Я готов выслушать любые требования.
— Дочь назвала вас героем. Надеюсь, вам можно доверять.
— Как мои девочки? Жена? — при упоминании о дочери губы дипломата чуть заметно дрогнули, но он мгновенно взял себя в руки. — Где они? Мне хотелось бы увидеть их, прежде чем что-то обещать.
— Они в порядке. Там, — командир указал на непроницаемые стекла джипа. — С моими людьми, готовыми выполнить любой мой приказ. Если вы хотите их увидеть, будете меня слушаться.
— А вам можно доверять?
— Доверять нам? — он усмехнулся. В правом виске опять завозилась боль. Но ничего, ломать эту комедию оставалось недолго. — Не-ет, ни в коем случае. Вы же профессионал. Знаете, на что я буду менять вашу жену и дочек?
Он направился к микроавтобусу с широкой задней дверцей.
— Покажите мальчика. Я хочу его видеть.
Дипломат смотрел террористу в спину и еще раз перебирал в памяти все, что знал о нем. Получил образование в Европе, долгое время был «золотым пером» самой крупной либеральной газеты, в ту пору оппозиционной, издававшейся за границей. Считался одаренным литератором, по всем признакам, его ожидало блестящее будущее. Пять лет назад, в период очередного обострения конфликта, потерял семью — «физическое устранение оппозиции, государственный терроризм», «случайные жертвы войны» — порвал со старыми товарищами, присоединился к одной из экстремистских организаций и в короткий срок приобрел славу жестокого и удачливого командира террористической группы. С тех пор власть сменилась дважды, правительственные чиновники, в том числе и бывшие друзья, пытались привлечь его на свою сторону, но безрезультатно. Наконец, ему официально вынесли приговор и объявили о крупном вознаграждении тому, кто его обезвредит.
Дипломат знал, что мотивы поведения противника — ключ к победе. В чем заключались мотивы этого человека? Лихая дерзость террориста казалась безответственной, лишенной смысла. Ни к кому в целом мире он не испытывал такой ненависти, как к этому бешеному зверю, играющему жизнями ни в чем неповинных детей. Его детей. И все же он готов был любой ценой защищать своего врага, пока оставалась хоть малейшая надежда увидеть живыми жену и девочек.
Один из спецслужбистов открыл заднюю дверцу микроавтобуса, выдвинул носилки с уложенным на них пластиковым мешком и расстегнул молнию. Командир заглянул внутрь. Почти детское лицо, обезображенное смертью. По странной прихоти судьбы сын сестры был очень похож на девочку, лежащую сейчас между сидениями его джипа. Боль в правом виске вспухла и начала пульсировать, в глазах потемнело. Рука привычно потянулась к голове, но на полпути замерла. «Нет, не сейчас. Никто здесь не увидит моей боли и слабости».
Он наклонился над носилками, что-то изучая, потом повернулся к дипломату и жестом попросил подойти. Дипломат тоже заглянул в распахнутый мешок. Кровь отлила от щек, пораженный взгляд уперся в лицо мертвого юноши. Спокойная уверенность чуть было не изменила ему, пришлось собрать все самообладание, чтобы прогнать морок и не дать воли чувствам.
— Подобные зрелища не слишком привычны для вас, не так ли, господин миротворец?
Дипломат поднял глаза на террориста и увидел издевательскую ухмылку:
— Я искренне сочувствую Вашему горю.
— Ваше сочувствие вернет мне моих детей? Этот мальчик был мне как сын. Я надеялся обнять его сегодня. Живого. За это я отдал бы все, что у меня есть, — ответил он, все так же ядовито улыбаясь. — И вдруг этой ночью произошло «печальное стечение обстоятельств». У Ваших партнеров, якобы стремящихся к миру, не осталось ничего, что может меня заинтересовать, заставить считаться с их фальшивыми ценностями и лицемерными идеями, господин миротворец. Надеюсь, мы друг друга поняли?
Он выдержал паузу и снова указал на тело юноши:
— Теперь смотрите. Этот рубец на шее… возможно, он сделал это сам. Но это, — он слегка запрокинул голову мальчика и чуть приоткрыл рот. Лицо было чистым, но глубже и рот, и нос были почти забиты сгустками крови. Мог он сам это сделать?
Дипломат на миг замер, собираясь с мыслями. Неужели, он хочет сказать, что кто-то умышленно поставил заложниц под удар? Ради каких целей? Через какой ад прошел этот мальчишка, прежде чем умер? Юноша, так похожий на его дочь… Случайно? Или нет? Никогда, никогда больше он не позволит им рисковать! Только бы увидеть их живыми. Только бы…
— Кажется, я достаточно напугал вас, господин миротворец. Никто уже не вернет мне моих детей, но я еще могу вернуть вам ваших. Хорошенько запомните этот страх — вот мое условие.
Он повернулся к своему джипу, смерил взглядом свободное пространство от него до ближайшей машины, еще раз мысленно пересчитал автоматчиков и прицелы снайперских винтовок.
— Вернемся к вопросу о доверии. Сейчас я медленно пойду к своему автомобилю. За это время все присутствующие должны убрать оружие, только в таком случае я отпущу девочек.
— Ваш генерал не пойдет на это — слишком велик риск...
Террорист не стал слушать:
— А мне плевать. Ни Ваши дети, ни мои люди не выйдут под прицел.
— Дайте, хотя бы, время.
— Две минуты, — он еще раз огляделся. Люди были напряжены, он кожей чувствовал, как давит это напряжение. Нужно было заканчивать скорее, пока у какого-нибудь новобранца не сдали нервы, и он не начал палить. — Две минуты, господин миротворец, ни секундой больше. И если я замечу хоть один ствол, то разверну машину, и вы никогда не увидите дочерей. Ясно? Хватит с меня «печальных стечений обстоятельств». Действуйте.
 
Командир захлопнул дверцу джипа и посмотрел на часы.
— Что там? — спросил водитель, тоже измученный ожиданием.
— Дети уходят, — он обернулся назад и взял за плечо старшую девочку. — Приподнимись. Осторожно. Видишь отца? Когда скажу, возьмешь сестру и пойдешь прямо к нему, спокойным шагом. Ни в коем случае не оглядывайся, не беги и не останавливайся, поняла?
Девочка дернула взлохмаченной головой. Она хмурила брови, пыталась казаться сердитой, но его рука на худеньком плечике ощущала сильную дрожь. Девчонка была напугана так, что едва ли соображала, что ей говорят. Она нуждалась в поддержке, надежной поддержке кого-то сильного, кто знает, что делать. «Этот человечек — единственное, что еще может оправдать мою жизнь», — подумал он.
— Ты очень храбрая, родители будут тобой гордиться. Ты все сделаешь правильно.
Он пристально посмотрел ей в глаза.
— У христиан принято носить изображения святых, на счастье. Держи, — и вложил в ее дрожащую ладошку ту самую фотографию, которую показывал накануне. — Считай, я отдаю тебе свое счастье. Все будет хорошо.
Бойцы не могли понять, что он объясняет заложнице, но действия говорили сами за себя.
— Зачем ты это сделал, командир? — спросил один.
— Хочу, чтобы их помнили. Пусть помнит…
Волны боли и дурноты накатывали все чаще, а силы таяли. Он не удержался и начал тереть виски.
— Когда детей примут на той стороне, мы выйдем, а вы сразу же уедете. Вам не успеют помешать.
— Но тогда тебя убьют!.. — возмутился водитель.
— Ты ослеп? Просто так нас не выпустят, — произнес устало он, — а лишняя смерть никому не поможет! Сделаете, как сказано, не обсуждается.
Он еще раз глянул на часы и внимательно осмотрелся по сторонам. Убедить начальника службы безопасности довериться слову преступника, наверное, было непросто, но специалист по переговорам знал свое дело: все оружие было опущено, никто не пытался взять автомобиль на прицел. "Пора", — скомандовал он и приоткрыл дверь. Старшая девочка выскользнула наружу. Второй боец высадил младшую, и дети, крепко взявшись за руки, вышли на дорогу.
Несколько десятков шагов… кажется, сделано все возможное, дальше они должны справиться сами.
Или нет?
Пристально глядя вслед детям, он услышал тихий шепот: «Господи, пусть они дойдут, пусть…» Его рука чуть коснулась ее колена, он тоже начал молиться. Впервые за долгие годы он молился искренне.
Когда дипломат обнял старшую дочь, а младшую подхватил на руки, он вывел из автомобиля свою последнюю пленницу — и тут же услышал лязг металла, а за спиной — рокот мотора, и шелест шин отъезжающего автомобиля. Его люди выполнили приказ. Все. Теперь он свободен, почти свободен.
Они стояли вдвоем посреди дороги, обнявшись, почти, как пятнадцать лет назад… только его рука сжимала пистолет, направленный в ее подбородок, и палец на спусковом крючке немел от напряжения. Три десятка пар глаз с таким же напряжением смотрели, не отрываясь, на них, и такие же онемевшие пальцы готовились выпустить смерть. Боль, уже превратившая мозг в подобие студенистой массы, пробила последний барьер и разлилась повсюду, расцвечивая мир радужно-яркими ореолами. Он и сам не понимал, каким чудом еще держался на ногах. «Ничего, еще чуть-чуть — и все кончится… Останутся лишь прохладная темнота и абсолютная тишина…»
— Иди, — он незаметно отвел пистолет и чуть отстранился.
Она, затравленно озираясь, мотнула головой и еще плотнее прижалась спиной к его груди. Что это? Неужели она решила его спасти? Неужели она вообразила, что его вообще можно спасти?! Тот юный вдохновенный мальчик, которого она когда-то любила, мертв уже очень, очень давно. Остался только бешеный пес… Если бы она знала, ради кого рискует! Не хватало, чтобы за все благородство ей досталась шальная пуля…
 
— Уберите его! — начальник службы безопасности до боли сжал в кулаке переговорное устройство. — Немедленно! Люди уже на пределе.
— Я не гарантирую безопасность заложницы, — откликнулся один снайпер. — Могу убить навылет.
— Я тоже, — подтвердил второй. — Проклятье! Она словно специально его закрывает.
— Обойти сбоку? — предложил третий. — Но он может начать стрелять, если что-то заподозрит...
А кто сказал, что он не будет стрелять, если даже ничего не заподозрит? Все это очень походило на самоубийство, но зачем? Может быть, он собрался убить мать на глазах детей? А, может быть, жертвой станет любой другой, в том числе и он сам — генерал безопасности, бывший друг, который обещал позаботиться о мальчике и не сдержал обещания? Этот парень был вполне способен на подобное, он отлично стрелял даже тогда, когда диктофоном пользовался гораздо чаще и охотнее. Генерал был слишком давно и близко знаком с ним, чтобы понимать: пока этот бешеный пес жив, может случиться все что угодно.
Генерал выругался сквозь зубы и прошипел в микрофон:
— Так сделай, чтобы не заподозрил!
 
…Колени начали ощутимо дрожать. Еще чуть-чуть — и его можно будет брать голыми руками. А дальше? Тюрьма — суд — приговор — исполнение… И все это время бесконечная боль — ничто не вернет его жизнь, ничто не вернет его детей… Какой смысл тянуть?
Он сжал ее плечо, а потом отпустил и сильно толкнул ее вперед:
— Иди!
Она чуть не упала и, чтобы сохранить равновесие, сделала пару шагов…
…и тут же услышала выстрел…
Выстрел прозвучал звонко, раскатисто — и долго еще дрожал в ушах отдаленным эхом.
Женщина рывком обернулась и успела заметить, как его голова от неожиданного удара мотнулась влево, и он сам, разом превратившись в пустую тряпичную куклу, свалился на пыльный бетон дороги. Больше она не видела и не слышала ничего…
Она, не отрываясь, смотрела и смотрела на маленькое отверстие в его правом виске, на струйку крови, густой, липкой, быстро остывающей…
 
Все осталось позади.
Белый "BMW" с посольскими номерами в окружении нескольких машин с вооруженной охраной мчался по направлению к столице. Дипломат сидел рядом с водителем и смотрел вперед на пустынную дорогу. Он не хотел замечать примет недавних боев, но эти приметы, как нарочно, попадались все чаще: ржавый скелет машины, воронка, оставленная взрывом, развалины дома, вывороченное, обгоревшее дерево… «Все осталось позади», — в который раз твердил он себе: больше из упрямства, чем в надежде поверить. Четыре десятка лет он упорно и целенаправленно строил свою жизнь — удобную, надежную, красивую. В его жизни не было места «печальному стечению обстоятельств» — он и только он сам был в ней хозяином. И вот за какую-то четверть часа… «Знаете, на что я буду менять вашу семью, господин миротворец? Хорошенько запомните этот страх — вот мое условие». Господин миротворец… Он приехал, чтобы принести мир и потерял свой собственный.
Он оглянулся на заднее сидение. Малышка беспокойно дремала, пристроившись к матери, которая, несмотря на жару, плотно завернулась в шерстяной плед и сидела неподвижно, с невидящим взглядом, направленным в пустоту. За все время она не сказала ни слова, ни на кого не посмотрела, и разъяснения врача о посттравматическом шоке не казались ему убедительными. Старшая дочь, вжавшись в кожу сидения, словно желая отгородиться ото всех, рассматривала что-то, лежащее в ладонях. Они были здесь, рядом с ним, но каждая — в своем собственном мире. Что там происходило, в этих мирах? Узнает ли он? Захотят ли они разомкнуть границы, удастся ли восстановить их прежний общий мир, полный любви, доверия и покоя? Сможет ли сам он стать прежним?
"Запомните этот страх, господин миротворец, хорошенько запомните этот страх"...
Начало мирных переговоров было назначено на следующий день.
Проза. Реализм. Бунингит. Восемьдесят пятый километр
Семичасовая утренняя электричка была почти пустой. Вошедший мужчина оглядел вагон, зажмурившись от бьющих сквозь окна лучей восходящего солнца. Потом выбрал скамью на теневой стороне, сел, прислонясь к окну, и закрыл глаза.
Он был небрит, одет в серый, немного мятый, пиджак, синие джинсы и добротные, хотя и поношенные, ботинки.
— Электропоезд следует до станции… — громкий, звенящий голос выдернул его из полудремотного состояния. Он поежился, поменял позу и снова было погрузился в забытье, но тут внимание его привлекла вбежавшая в вагон девушка. Встретившись с ним взглядом, она направилась в его сторону и, шумно выдохнув, плюхнулась на сиденье напротив.
— На восемьдесят пятом километре останавливается, не знаете? — от нее пахнуло вчерашними духами, слегка приправленными алкогольным перегаром. Кажется, она так торопилась на электричку, что ни умыться, ни причесаться не успела. Даже в зеркало, судя по всему, не посмотрелась. Тушь растеклась под глазами — остатки ее комками висели на ресницах. В темных вьющихся волосах застрял клочок чего-то блестящего, возможно, конфетной обертки. Короткая джинсовая юбка, которая была девушке великовата, слегка стянулась набок.
— Останавливается, я тоже там выхожу, — мужчина протер глаза.
— Ой, правда? Тогда разбудите меня, если я усну? Ох, а если мы оба уснем? — она зевнула и посмотрела по сторонам. Затем, порывшись в сумке, девушка достала пудреницу, перетянутую резинкой, открыла ее, обсыпав юбку бледно-розовым порошком, и посмотрела в зеркальце.
— Ой, ужас-то какой, — она торопливо послюнила палец и принялась стирать разводы туши со щек.
Приведя себя в относительный порядок, она взглянула на мужчину и улыбнулась:
— Расческу забыла взять. Теперь новую придется покупать.
Мужчина молчал.
— А вы-то туда зачем едете? — спросила девушка. — Вы ведь там не живете, сразу видно.
— Какое тебе дело? — он отвернулся к окну.
— Да, в общем-то, мне пофиг, но о чем-то надо говорить, не молчать же всю дорогу.
Пауза.
— В гости? А может, что-то случилось? Заболел кто-нибудь? — не унималась попутчица.
Мужчина пристально посмотрел на девушку. Несмотря на следы бурной бессонной ночи, лицо ее было приятным. Живым и… беззащитным, что ли. По выражению ее глаз он понял, что она старше, чем выглядит на первый взгляд. Пожалуй, ей лет двадцать пять.
«Ну что ж, можно и поговорить».
— Попрощаться еду, — он чуть приподнял угол рта, что обозначало улыбку.
— С кем? — девушка насторожилась. — Такое ощущение, что вы с ним попрощаетесь и потом убьете!
Он вдруг захохотал. До слез.
Глядя на него, девушка тоже, непонятно почему, заплакала черными слезами. То ли от смеха, то ли по-настоящему.
Мужчина вытер глаза рукавом:
— Не волнуйся, я всего лишь хочу попрощаться с деревом.
— Чего? С каким еще деревом? Зачем с ним прощаться?
— А больше не с кем! — он снова засмеялся. — Есть там одно дерево, я его с детства знаю.
— О-о-о, как все запущено, — уныло протянула девушка, перестав плакать. — Выходит, после прощания с деревом на нем же и повеситься собираетесь?
— Нет, вешаться не буду. А ты, выходит, умная?
— Хм, я не только умная, но еще и красивая. Только вы, мужики, так торопитесь потрахаться, что ничего этого не замечаете.
— Ну, лично я никуда не тороплюсь, так что, как видишь, заметил.
Девушка смутилась.
— Ну, я, конечно, не такая, как в кино или книжках. Почему там все женщины, в которых влюбляются, обязательно должны быть какими-то тонкими и прозрачными, с длинными пальцами и выступающими лопатками?
— Не знаю, в такую, наверно, легче влюбиться.
— У меня, между прочим, самые красивые в мире ступни. Вполне можно влюбиться за одни только ступни. Не верите? — она расшнуровала ботинок, сняла носок и вытянула ногу.
Мужчина долго смотрел на небольшую, узкую, с идеальным изгибом ступню, ровные пальцы, напоминавшие птичье крыло, будто кистью нанесенные акварельно-нежные вены… И мысленно согласился с тем, что в мире не много найдется чего-то, столь же гармоничного. В голову тут же полезли дурацкие сравнения с морской раковиной или орхидеей, но это не помешало ему наслаждаться разглядыванием. Чем больше он смотрел, тем сильнее это зрелище его завораживало и умиротворяло, как японское трехстишье, как музыка. Где-то в глубине сознания зазвучал «Дуэт цветов» Делиба в неожиданно чудесной аранжировке перестука колес. Отрывать взгляд не хотелось, казалось, это причинит боль.
— Верю. У тебя самые красивые в мире ступни. Я рад, что мне посчастливилось увидеть одну из них.
Девушка молча надела носок и обулась.
— Вы это серьезно сказали? Или издеваетесь, как все? — спустя несколько минут спросила она.
Мужчина немного подумал прежде, чем ответить.
— Серьезно. Я, видишь ли, и правда собираюсь покончить с собой, ты угадала, — он достал из кармана пластиковый пузырек с мелкими белыми таблетками, встряхнул его и снова убрал в карман. — Самый простой и безболезненный способ. Тут главное, чтобы никто не мешал, чтобы без мерзости оживления обошлось. Я все откладывал, все казалось — что-то не закончил. Потом вспомнил про то дерево — и так мне вдруг захотелось его увидеть! Понял: это последнее, что мне необходимо. Так сразу стало спокойно и хорошо. А тут еще твоя ступня. Это, как неожиданный подарок ко дню рождения. То есть, ко дню смерти. Черт возьми, неплохо прозвучало! — мужчина усмехнулся.
Девушка слушала его, приоткрыв рот и хлопая глазами. Когда он замолчал, она отвернулась к окну и стала рассеянно наблюдать за мелькавшими картинками чужой жизни. Для сидящего напротив человека жизнь сейчас сматывалась, как клубок. Оставалась нить длиной в пятьдесят километров, сорок пять, сорок…
— Расскажите про дерево, — вдруг попросила она.
— Нечего рассказывать. Дерево как дерево. Клен, только очень старый. Умудрился пережить всех: деда с бабкой, мать… Даже дом уже почти развалился, а клен все стоит. Я в детстве на нем от деда прятался. Однажды так долго сидел на ветках, что уснул и чуть не свалился… А может, и нет уже никакого клена, срубил кто-нибудь, а? Тогда совсем хреново.
Мужчина вздохнул.
— Не срубили. Кому это нужно: рубить его? Там он — вот увидишь!
Оттого, что она сказала «увидишь» вместо «увидите», ему стало приятно.
— Спасибо.
— На здоровье, — буркнула девушка.
— Мне нравится твое чувство юмора.
Некоторое время они снова ехали молча. Монотонный стук колес сменялся пронзительным скрежетом на остановках, напоминавшим, что очередной отрезок пути — отрезан.
— А у меня даже дерева нет, — тихо произнесла девушка.
— У тебя еще все впереди, — ответил мужчина, приоткрыв глаза. Оказалось, он не спит.
— А у тебя, значит, все позади, — заметила она с сарказмом. — Тебе сколько лет-то?
— Тридцать шесть. Только попрошу обойтись без проповедей, — раздраженно пробурчал он и снова закрыл глаза.
— Как скажешь. Мне-то что, жри свои идиотские таблетки, если так хочется.
— Своей болтовней ты мне мешаешь спать.
— Ничего, успеешь выспаться.
— Чего ты привязалась? Зачем ты вообще сюда села? Вокруг полно свободных мест.
— А можно, я пойду с тобой и тоже попрощаюсь с твоим деревом? — не обращая внимания на его недружелюбный тон, спросила девушка.
— Нет. Это мое дерево. К тебе оно не имеет ни малейшего отношения.
— Тебе что, дерева для меня жалко? Я же показала тебе ступню. За это ты должен показать мне этот чертов клен!
— Иди ты сама к черту! Вместе со своей ступней!
— В таком случае — нам по пути! Ты ведь туда же идешь! — огрызнулась она.
Мужчина протянул руку и снял крошечный кусочек фольги с ее головы.
— Смотри: в твоих волосах запуталась упавшая звезда, — он положил блестящий клочок себе в карман.
Девушка поправила волосы и опустила глаза:
— Я все равно пойду с тобой. Увяжусь, как бездомная кошка. Тебе ничего не останется, как подобрать меня.
— Может, есть смысл увязаться за кем-нибудь… ну, более надежным?
— Кошка ничего не смыслит в смыслах. К тому же, — она помедлила, — знаешь, меня еще никто и никогда так не любил. Никто до тебя не рассказывал мне о своем дереве, никто не находил звезд в моих волосах…
— Слушай, — мужчина наклонился к ее лицу, — я сейчас выйду и дождусь следующего поезда, а ты останешься и постараешься забыть обо всей этой чепухе.
Девушка взяла его обеими руками за воротник пиджака, притянула к себе и легонько поцеловала в губы.
Отпрянув на мгновение, мужчина вдруг взял ее за подбородок и ответил долгим-предолгим поцелуем. Так, как будто он в последний раз целовал всех женщин, живущих на земле.
— До станции «Восемьдесят пятый километр» электропоезд проследует без остановок, — объявил не терпящий возражений голос.
Больше они не разговаривали.
На перроне никого не было, только небольшая пятнистая собака лежала у чугунной скамьи, греясь в лучах августовского солнца. Мужчина помог сойти своей спутнице, а она, взяв его руку, больше ее не отпускала. Девушка оказалась совсем невысокой — она едва доходила мужчине до плеча.
— Далеко до твоего дерева? — спросила она.
— Километра четыре. Пойдем пешком?
— Пойдем. Только давай что-нибудь перекусим вначале: я умираю от голода.
— Договорились. Я не позволю тебе умереть. Как тебя звать-то?
— Надя. А тебя?
Проза. Реализм. Братья Ceniza. Газированное молоко
Мне было шесть лет, когда мать привезла меня в Узбекистан. Родители работали на ташкентском авиационном заводе, а я жила вместе с бабушкой в маленьком северном городке, пока они на новом месте решали жилищный вопрос. И вот решили, но как-то странно.
Очутившись в незнакомой квартире, я не нашла папиных вещей. Лишь в глубине шифоньера среди платьев одиноко висела его рубашка с модным узором. Сидя на подоконнике, я следила за тем, как тени от облаков ползут по далеким горным вершинам, и страдала от того, что меня лишили привычного мира. Вместо серебристой ивы под окном рос неказистый миндаль. Совершенно не верилось в то, что весной он превращается в ярко-розового фламинго.
Несмотря на жару, я все время болела, хотя дома в двадцатиградусный мороз могла часами бегать на улице и есть на спор снег. Где-то по прошествии третьей недели я шлепнулась в обморок. Сидела-сидела на краю песочницы и — хлоп! — завалилась на бабушку-соседку, которая выгуливала румяного внучка.
— Надо что-то делать, — расплакалась мама, когда соседи доставили меня домой.
В детской поликлинике, переполненной черноволосыми смуглыми детьми, которые сидели прямо на полу — потому что все стулья были заняты черноволосыми смуглыми женщинами — маме сказали, что меня нужно поить молоком.
Я возненавидела врача и магазин, в котором мама покупала картонные пакеты с белой "жемчужиной природы". Именно так этот напиток назывался в стенгазете, которая висела в кабинете участкового педиатра.
— Ася, смотри, какая вкуснятина! — мама ставила передо мной дымящуюся кружку.
Вдоль глиняных стенок плавало растопленное масло. Я брезгливо морщилась: скоро поверхность подернется пленкой, и тогда «жемчужина природы» станет совсем отвратительной на вкус.
— Ты будешь пить или нет? — мама открывала раунд.
— Нет!
Говорить я старалась сквозь зубы, потому как возле рта ждала ложка, наполненная молоком. Мама была настроена по-боевому, но после нескольких минут борьбы ее терпение иссякало. Нужно было только выбрать верный момент — ни раньше, ни позже — чтобы нанести решающий удар:
— Папа бы не стал меня пичкать такой гадостью!
Кружка оказывалась в раковине, и белая "жемчужина" с бульканьем утекала в слив. Счет "один — ноль" в мою пользу.
Вечером, лежа в кровати, я слышала за дверью плач, и мне становилось стыдно. Я говорила себе, что завтра обязательно выпью пару глотков, но на следующий день все повторялось. Молоко я не любила, и пересилить себя не могла.
— Ай-яй-яй-яй, — Салим, торговец фруктами, хитро смотрел на меня. — Совсем, значит, не любишь молоко?
Я с неудовольствием оглядывалась на маму: рассказала уже, предательница.
— Ирина, вам надо сходить вместе в магазин на проспекте Мира. Там продают газированное молоко, — старый узбек улыбался, и морщины возле глаз становились глубже.
Хотя какой он был старый: не больше сорока пяти, но ведь и маме тогда исполнилось лишь двадцать семь, так что Салим казался мне стариком.
— Газированное? — не верила я. — А пенка?
— Никакой пенки. Только пузыри, как в лимонаде.
Продуктовый магазин занимал первый этаж многоквартирного дома. За огромными витринами просматривался просторный зал: хлебный отдел, мясной, молочный, кондитерский. Красивые женщины в белых колпаках и халатах предлагали покупателям товары. Взяв маму за руку, я уверенно повела ее к стеклянным дверям...
— Бог мой, все выпила! — удивилась мама, когда я поставила на прилавок пустой стакан.
— Еще! — стерев пену с верхней губы, я требовательно посмотрела на нее.
— Один момент, — парень, который работал в кондитерском отделе, расплылся в улыбке.
Голову его покрывал завязанный пиратским способом платок. "Флибустьер" налил в емкость для смешивания коктейлей молоко и плюхнул два «совочка» мороженого.
"Сплошное разорение", — говорила мама. На самом деле, стакан молока, который ей удавалось каждый раз в меня запихнуть, делал ее чуточку счастливей. Я и правда перестала болеть, пошла в детский сад, а в скором времени даже накостыляла Вовке Жукову из нашего подъезда. Он сказал, что квартиру у моих родителей отберут, потому что они больше не живут вместе, а меня мама и папа поделят пополам. Досталось ему прилично: Вовкина мать даже пришла разбираться.
— Так детки и катятся по наклонной, — ругалась она в коридоре. Дальше мама ее не пустила. Она холодно смотрела на скандалящую соседку, пытаясь остановить поток ругани взглядом. Как ни странно, это подействовало.
— Безотцовщина! — хлопнув дверью, соседка вышла в полной уверенности, что в тридцатой квартире живут хамы, связываться с которыми себе дороже.
Я ждала нагоняя, но мама только сказала: «Пойдем обедать». На следующий день во дворе у песочницы появился папа.
— Привет, мелочь пузатая, — поздоровался он разом со всей ребятней, но подмигнул только мне.
Его тут же окружили мальчишки и девчонки. Они обхватывали папин бицепс, а он по очереди поднимал их.
Еще он умел интересно рассказывать о том, как строят самолеты...
— Классный у тебя батя, — сказал кто-то из мальчишек и в знак уважения ткнул меня под ребра локтем.
Перед сном, закрывая глаза, я повторяла: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!». С потолка на кровать сыпались снежинки, и незаметно для себя я проваливалась в сон, в котором мама, папа и я шли по белой зимней улице. Таинственно светил фонарь.
— Пора! — будил меня мамин голос.
… Если в детский сад идти только по бордюрам и ни разу не упасть — то «пожалуйста» сбудется. Если на прогулке найти десять камешков и закопать их под верандой — то «пожалуйста» станет правдой...
Мама перед встречей с папой задерживалась у зеркала. Карандашом «Ресничка» она подводила глаза. Темно-синие, словно драгоценные камни, они сияли, когда папа приходил, чтобы повидаться со мной. А он тянул время, «возвращая» меня маме. Вместо того, чтобы попрощаться, родители прогуливались по тротуару. Изнемогая от любви, я шла между ними и думала, что скоро все наладится. Воздух был наполнен солнечными бликами.
… В тот день папа забрал меня из детского сада. Мама после работы училась на каких-то курсах и не успевала к закрытию.
— Ну что, по мороженому — и домой? — спросил он, когда мы вышли из ворот.
Я вспомнила про газированное молоко.
— Что за магазин? — спросил папа.
Следующие два часа были наполнены самыми простыми вещами, но дело ведь не в этом. И простые вещи могут запомниться, как самое лучшее, что бывает на свете.
Мы возвращались довольные и счастливые, в животах плескался молочный коктейль. Еще издали увидели во дворе дома маму. Было в ее фигуре что-то тревожное.
— Где вы были? — заплакала она. — Я чуть не сошла с ума! Хотела в милицию идти. Как же так легкомысленно можно поступать?!
Занятия на курсах отменили, и мама отправилась в детский сад, думая по дороге встретить нас. Она смотрела на папу. Слова, одно обиднее другого, разрушали хрупкое равновесие, которое установилось между ними.
— Это все я! — я дергала ее за руку, чтобы привлечь внимание. Но маму и папу разносило все дальше и дальше, волшебное «пожалуйста» разбивалось вдребезги...
Родители вернулись в наш городок, разменяв ташкентскую квартиру на две однокомнатных. Началась раздельная жизнь.
Недавно, ожидая папу на углу Дмитрова и Елецкой, я увидела рекламный щит на тротуаре. На нем было написано: «Молочные коктейли, как в детстве!»
— Ася, привет, — папа взял меня под руку.
Вздрогнув от неожиданности, я посмотрела на него. Он все так же красив, только на висках серебрится седина. "Мелочью пузатой" зовет теперь моих детей...
Не сговариваясь, мы идем по дороге. Падает мелкий, как крупа, снег. Ледяные зернышки хорошо видны на папином пальто из черной шерсти.
— Приезжай завтра к нам, — говорю я. — Будет яблочная суббота. Испеку пирог.
— Лады. Куплю мальчишкам мороженое.
Возле киоска, в котором продают молочные коктейли, он останавливается и достает бумажник. Видимо, какой-то звоночек звучит в памяти.
— Мама будет? — с притворным спокойствием интересуется он.
Даже сейчас, спустя столько лет, мне хочется увидеть их вместе. Я делаю глоток из стакана, который мне протягивает продавец, и понимаю, что коктейль, хотя и вкусный, но совсем не такой, как в тот жаркий июльский день.
Стихи. Чудовище Джет
Все пройдет

Он боялся обжечься —
Она догорала одна.
«Все пройдёт», — улыбалась, —
«Как грипп — никаких осложнений,
Не волнуйся.
А можно
Забраться к тебе на колени?»
Он не видел,
Что в светлых её волосах —
Седина,
На душе —
Бурелом,
Ветер тянет тоскливую ноту,
А улыбка вот-вот соскользнёт,
Словно сорванный флаг,
«Все пройдёт, —
Повторяла она, —
Это просто сквозняк»,
Отвернувшись молчком,
Со слезами глотала заботу.
Он боялся обжечь —
Его тоже терзала вина,
Лишний шаг на краю —
Это чья-то судьба
На осколки
Танцовщицей сорвется в камин
С потревоженной полки,
Он пытался сберечь —
А она догорала
Одна…
 
***
 
Май
Осыпался с вишни
Белым цветом,
А Герда говорила,
Словно гид —
Подробно,
Про Неаполь и Мадрид;
Про марку и пробег
Её кареты;
О жителях далёких деревень,
О пляжах
На Таити и Гаити,
О том,
Что где-то,
Кажется, на Крите,
Теперь пасётся северный олень.
Как не боялась
Бога или чёрта,
Водила дружбу
С разным вороньём…
Запнулась,
Лишь заговорив о нём —
Разбойнике из западного форта.
Ему
Она доверила свой страх,
ОН рядом был,
Берёг,
Звонил с работы,
В бумажнике носил с собою фото,
А я —
Себя искал
В чужих краях.
Весеннее поблекло разноцветье,
И льдом
Схватились нежные слова.
Я промолчал.
Она была права…
Январский ветер всё хлестал,
Как плетью.
Представляем. Ева Никольская
Ева Никольская — российский художник-иллюстратор и автор книг в жанре фэнтези. Начиная с 1999 года, сотрудничает со многими фирмами и издательствами, как дизайнер и художник. С 2012 года работает иллюстратором издательства «Альфа-книга».
 
— Как вы начали рисовать?
— Если вопрос об увлечении рисованием в целом, то начала «марать бумагу» с детства. Дед часто говорил, что бумажные фабрики на меня работают...
А если вопрос об иллюстрировании книг, то в школьные годы делала эскизы для понравившихся романов и, любуясь обложками с картинами Луиса Ройо (Luis Royo) и Бориса Валледжо (Boris Vallejo), мечтала когда-нибудь рисовать так же. Так же, увы, не рисую, но фэнтези/фантастику иллюстрирую.
 
— В каких техниках работаете? Что по душе больше всего?
— Раньше очень любила рисовать тушью и акварелью на ватмане и маслом на холстах, но последние годы только планшет и фотошоп. Удобно, чисто… Жаль только, что запаха масленых красок нет.
 
— Вам больше нравится иллюстрировать художественные произведения или же рисовать «из головы»?
— Мне нравится иллюстрировать книги.
 
— Что играет особо важную роль при создании той или иной иллюстрации?
— Не могу сказать. Каждый раз по-разному. Иногда впечатление от книги, иногда собственная картинка, которая навязчиво вертится в голове. Иногда какое-то особое настроение, а иногда — чашка кофе…
 
— Есть ли художники, на которых хотелось бы равняться по мастерству?
— Вячеслав Федоров. Удивительный художник, чьим творчеством я искренне восхищаюсь. Каждая его обложка, как отдельная картина. Можно убрать надписи и вешать на стену. Мастер!
 
— Как Вы начали сотрудничать с «Альфа-книгой»?
— Когда взяли в печать мою первую книгу, мне разрешили проиллюстрировать фронтиспис. А на следующей книге позволили нарисовать и обложку. С этого и началось сотрудничество.
 
— Насколько известно, вы не только художник, но и писатель. Что нравится больше: рисовать или писать?
— Иллюстрации создаются гораздо быстрее, чем книги, и это большой плюс. Так что не успеваешь устать от темы. В то же время записывать историю тоже интересно, ибо раскрываешь для себя и читателей отдельный мир, героев, многое другое. Так что выбрать сложно.
Рисование для меня — любимая работа, которая приносит удовольствие и доход.
Писательская деятельность — любимое хобби.
 
— Над каким проектом сейчас работаете?
— Над обложкой для своей книги «Наследница черного озера».
 
Беседовала Сворн Турайсеген
Стихи.
 
RhiSh
 
Мы встретились с вами случайно, как в поезде,
В купейном вагончике с жёсткими полками.
А ехать нам долго, пути наши дальние,
Дороги, дороги, перроны вокзальные…
 
На небе и в душах — светло и безоблачно,
Друг другу мы верили безоговорочно,
И так беззаботны и веселы были мы,
Я даже не спрашивал вашего имени…
 
Но солнечный день наш сменяется вечером…
Нам скоро расстаться пора — делать нечего.
И мы разойдёмся — своими дорогами,
Cкрепив расставанием дружбу короткую.
 
Мы долго прощались согретыми взглядами…
Я вам благодарен за то, что не рядом вы.
За всё, что друг другу сказать не успели мы,
За зло, что вы мне в этой жизни не сделали.
 
Имм Даймон

Я шлю тебе…
 
Я шлю тебе
из сновиденья своего
пакетик дрессированных снежинок,
пучок смешинок и фисташковых драже (и их весёлый танец даже).
И ледяную пони в гараже,
Что мир за половину поля держит,
И вмиг доставит в самый дальний край.
В придачу, россыпью, одиннадцать фиалок (зари рассветной милых малышей).
С собой возьми. Нескучные. Поют. Во сне любом компанию составят. А чтоб не потерялись,
нужен труд: ты их к мечте пришей, я нитку и иголку в коробку ту же рядом положу.
И поцелуй в макушку (золотистый, сверху). И ленточку красивую совью из самых своих лучших
песен.
Пусть будет сон твой добр и чудесен.
На всякий тут его посторожу.
 
Проза. Фантастика. Форост Максим. Мне чье-то солнце вручено
Мне чьё-то солнце вручено…
Новелла
I. «ЭТО — Я»
На самом деле ресторанчик в подвале был не плох. Просто Валера воспринимал его через призму скуки как место, до заурядности пошлое. По вечерам да ещё в ресторанах такое случается: накопившаяся скука смешивается с шумом и грохотом, и это зовётся ресторанным весельем. Наверху, над входом в ресторан, носился дикий и горячий воздух улицы. Ближе к ночи в общее веселье всё чаще лопнувшей струной вонзался то женский визг, то чей-то пьяный окрик, то откуда-то взявшийся детский плач, что доносился, как стало мерещиться Валере, чуть ли не с окраины города.
Неожиданно повеяло духами, пахнущими — как странно! — осенним туманом. Валера неторопливо повернул голову. Над входом в зал висел жёлтый диск, изображающий одноглазую луну — клуб так и назывался: «Кривая луна». Луна над дверью бессмысленно кривилась, показывая, что давно уже приучена к странностям ночной человеческой жизни. Так вот, через эту банально декорированную дверь и вошла в клуб она — одинокая и незнакомая.
Она медленно прошла меж столиками, и узкий её силуэт проступил на фоне матового, слегка подсвеченного окна. Порядок мыслей у Валеры отчего-то спутался. Она молча села под тем окном, а Валера, вскакивая к ней, опрокинул стул — так захлебнулся он её серыми глазами и шорохом её шёлка… Да полно! Никакого шёлка не было: её темный жакет сшит из синтетической ткани. Впрочем, она засмеялась, когда кто-то сказал (кажется, именно он, Валера — кто же ещё?) что-то романтичное о шёлке и её глазах. Она ему ответила (да, именно она ответила, вот это Валера твёрдо запомнил):
— Кажется, я вас знаю… Впрочем, мне часто всё кажется! — она легко засмеялась, а потом говорила ещё:
— Зоя — запомните, мне это очень важно. Зоя…
А потом было такси. Оно вырвалось прямо из ресторанной музыки и понеслось по Москве — быстро-быстро. Ночное синее июньское небо мелькало пятнами жёлтых фонарей и всполохами цветных реклам.
…Много позже Валера вспоминал, как же всё это началось и как вообще стало возможным. Тогда, в такси, он был уже трезв, потому что ветер и скорость выветрили остатки ресторанной оглушённости. Не в его правилах было находить женщин в ночных клубах и везти их домой на хмельную голову… Но в тот вечер всё, абсолютно всё было другое! Встретить Зою и никогда больше не отпускать её от себя казалось таким естественным. Странная, фантастически неотвязная мысль, что он знает эту девушку давно — очень давно, века — кружила ему голову.
— Совершенство, — тогда же шептал про неё Валера, а она резко оглядывалась, с удивлёнными глазами, и радостно вскрикивала на неожиданных поворотах. Валера бессознательно крепко схватил её руку — тонкую и узкую, и отчего-то неуловимо беспомощную.
— Долго? Скоро? — это она спрашивала, Зоя.
Валера ещё тогда заметил её растерянность, заметил и то, как непрестанно спрашивала она о времени. Один раз даже сказала: «Если это случится — я могу не успеть...».
— Скорее! Скорее!
Такси замерло на улице, зелёный огонь зажёгся. Зоя выскочила на тротуар. Сюда, на улицу, выходили окна Валериного подъезда.
— Скорей же! — Зоя торопила, а Валера выбирался медленно, как в кино при подводной съёмке. А ещё Зоя выгоняла из машины таксиста, что-то кричала ему про багаж и совала в руки сумочку, требуя донести до подъезда. Не препятствуя ей, Валера только на носках качнулся — всё-таки не прав он был в самооценке: ресторан из головы не до конца выветрился.
Едва они отошли от края тротуара к подъездной двери, как что-то чёрное и слепящее огнями с гулом вырвалось из-за угла улицы, пронеслось двенадцать метров (это потом измерили, что ровно двенадцать) и, налетев на стоящее такси, взорвалось, ахнуло и взвилось оранжевым пламенем. Из пекла вылетели клочья матерчатого кузова и покорёженное железо.
Это после они сообразили про какой-то грузовик и аварию, а тогда у всех тряслись руки, а таксист — молодой парень с белыми губами — удерживая дрожь, зачем-то пытался знакомиться с ними: «Я — Г-г-геннадий». А Валерка бессмысленно давил кнопку домофона и краем оглушённого рассудка поражался, отчего лифт так долго не едет.
Только Зоя тогда что-то сказала… Да, кажется, она и вправду это сказала. Что-то вроде:
— Как хорошо, что я смогла… ещё успела… помочь.
Много позже Валера с трудом вспоминал, что же она всё-таки произнесла в ту минуту: «смогла» или «успела»? Время спустя всё это воспринималось, как очень важные и знаковые подробности.
 
Утром Валера бессмысленно мечется по кухне, гоня тошнотворную панику. Позже он будет силиться вспомнить, что и как происходило в то самое первое утро. Порядок событий и слов постоянно путается в голове.
— Зоя! Да что же это… Меня-то — меня ты слышишь?
— Зоя? — она удивлённо повторяет и точно пробует свое имя на вкус. — Зо-оя, хм-м… Это так хорошо, что вы запомнили, — тянет она слова, а взгляд — несфокусированный, направленный то ли в себя, то ли вовне, но мимо предметов — как у аутиста, только удивлённый...
— Я — Валера, — он тормошит Зою, силясь привлечь внимание. — Меня-то ты… — он отчего-то теряется и вдруг переходит на «вы»:
— Меня вы помните?..
— Валера? — взгляд фокусируется. Мягкая, но осмысленная улыбка трогает губы:
— Вы — мой…
— Друг, — потеряно подсказывает Валера.
Ох, как напугала она его в первое утро! Он как раз забежал из кухни в их комнату, убеждённый, что Зоя уже проснулась — потому что ему, как вчера, стал кружить голову аромат духов и туманов. Он шагнул к кровати, лишь краешком сознания встревоженный: что же она? Неподвижна? Широкие распахнутые глаза — невыразимо серые — и взгляд, взгляд в потолок, в одну точку. И ни слова, ни звука.
Первая безумная мысль промелькнула: что это? Шок? Последствие вчерашней аварии? Вторая — ещё более умалишённая: так может, стряслось за ночь что-то такое, чего и сам он не помнит?
Вот снова кухня Валеры. Одетая, ухоженная, как вчера, она стоит у окна и глядит куда-то сквозь стекло. Валера мечется, не зная, что ему делать. Что же это, что? Что она видит за этим окном? Там нет ничего: там уже не ночь, а день, там улица — городская и загруженная машинами, там фонари, давно отключенные, аптека на той стороне, через улицу — и тусклый свет из-за её витрины.
Звонок вывел Валеру из прострации, он открыл дверь. Плохо соображая, впустил парня. Где же и когда он его видел? Ах, да. Вчера.
— Я — таксист. Я — Гена. Узнали?
Зоя быстро обернулась, обрадовалась:
— Я вас помню, — голос снова чист и звонок. — Вы — таксист, вы нас вчера подвезли. Правда?
Валера поймал её взгляд и вздрогнул. Всё было не так, как она это говорила, всё было неправильно. Она не узнавала! Она будто играла в игру: угадывала и радовалась, что попадает.
Гена-таксист, захлёбываясь, что-то быстро говорил ей и Валере. Бестолковые фразы неслись, скользя по кромке сознания и не застревая, потому что были не нужны и несущественны. Будто не из этого мира:
— …патрульная служба… протокол… угнанный «КамАЗ»…
— Я, я не понимаю, — Зоя беспомощно повела рукой, кого-то до боли напоминая. — Протокол?
Валера остановил Генку. Взял его за плечо и развернул к себе, к своим ошалевшим глазам. Сказал внятно, но как будто одними губами:
— Она ничего не помнит, Генка. Она совершенно ничего не помнит.
Генка открыл рот и спросил то самое глупое, что только и мог:
— Это пройдёт?
Всё и так прошло… У Валеры что-то болезненно сжалось возле диафрагмы. Прошло! Она забыла вчерашний вечер, летящее такси, их встречу, забыла саму себя. Так не бывает. Не бывает и всё! Валеру приковала к ней такая странная близость и иллюзия, будто он знает её целое столетие, а она — она всё позабыла. Да нет же! Про столетие — это фальшь! Поэзия — из разряда декадентства и клуба «Кривая луна». Важнее то другое, что реально возникло за эту ночь: как Зоя его полюбила, и как он, Валерий, сделался ей нужен. Но именно эти ниточки теперь пропали, и стоит она у окна — близкая и чужая. Как чистый лист, как выбеленная начисто страница…
— Что?! Что?! — кричал он тогда, испугавшись огромных и бессмысленных серых глаз, глядящих наверх. Он хватал её за руки, тряс её голые плечи, скидывал с лица разметавшиеся волосы, а она досадливо морщилась, выказывая дискомфорт. — Что, Зоя? Рука болит, плечо, голова?
— Ч-ч-что… Эт-то — рук-ка? — она поднесла её к лицу и точно опробовала непослушными губами новую речь.
Так было через слово: «Ч-ч-что эт-то?» — «Кресло же! Простое кресло! Сиди спокойно». — «Крес-с-сло. С-с-сидеть?» — «Зоя! Ох, Господи…» — «Зоя? Я — Зоя?» — «Ты всё повторяешь? Тебе так легче? Ну, повторяй, повторяй…». С каждым получасом её шок, как ему казалось, ослабевал.
Но разве расскажешь всё это Генке, едва знакомому таксисту, почти прохожему? Валера нехотя попробовал. Таксисту не привыкать слушать чужие истории. Поймёт ли? Генка, к удивлению Валеры, понял. Он только наивно расширял глаза да порой взглядывал на Зою, будто пытался узнать. Валера вздохнул. Он, наконец, смог взять трубку, позвонить в университет и передать, что просит отменить лекции.
 
Заря висела над городом. Закат был нестерпимо ясен и невыносимо чист. Редкие клочки облаков над пустырями и улицами горели всеми оттенками алого и оранжевого. Волны закатного света заливали крыши домов и окна.
— Закат-то какой сегодня, Зоя! — в упоении Валера настежь распахнул окна лоджии. Занавески оранжево колыхнулись: словно слились с зарёй. Зоя, его прекрасная Зоя, снова была с ним, такая же, как вчера в музыке «Кривой луны» и в шуме мотора такси. Обаятельная, ранимая, совершенная в движениях и речи, давно — целую жизнь! — знакомая. Пусть для неё нет «вчера» — зато есть «сегодня», и она теперь знает, как Валера любит её, пусть!
Валера нёс какую-то чушь про зори и закаты, про безумие вдохновенных поэтов. Что-то подобное он, порою увлекаясь, начинал нести своим студентам:
— Заря! Казалось бы, всего-навсего рассеивание света. В толще атмосферы, в частичках городской пыли короткие волны света рассеиваются, и остаются одни длинные, красные. Никакой поэзии — что сегодня, что столетие назад!…
Тут же, на пороге лоджии, в раздумье дёргая занавеску, стоял Генка. Таксист не уехал, даже когда Зоя поправилась. Теперь он ловил лицом закат и отрешённо разглядывал Зою, хмурясь и будто силясь что-то припомнить.
— …Но что происходит, Зоя: какой-то вулкан Мартиника в Тихом океане выбрасывает тонны пыли, а возбуждённые поэты глядят под Москвой на сумасшедшие алые закаты и бредят. Вот вам и поэзия! А ведь они были влюблены в эти закаты, в свои стихи, в свои фантазии.
Зоя лучилась светом. Сияла её улыбка, а закат запутался в её волосах и окрасил их красно-огненным бликом.
— Я помню, помню, о чем ты, Валера, — как упоительно звонок её голос! — Так в Серебряном Колодце…
— Ах, да! — не удержался Валера. — Этот Серебряный Колодезь!
С дверным звонком и стуком, с отворившейся дверью в квартиру ворвался Доктор… Валера так и прозвал на всю жизнь этого человека: Доктор. Крепкий, поджарый, лысоватый, в очках, очень уверенный и напористый. Отталкивая Валеру и Генку, он кинулся через всю квартиру к открытой лоджии.
— Зоя! — выкрикнул он. — Зоя у вас?!
Девушка быстро оглянулась на Доктора, глаза напряжённо остановились.
— Зоя! Ты меня помнишь? Я же твой друг, Зоя. Мы немедленно едем.
— Помню… — в голосе Зои поплыло сомнение, но желание вспомнить пересилило.
Валера вмешался:
— Никуда она не поедет! Вы кто? Она вас не помнит. Её воспоминания — наведённые.
— Ах, всё-таки так…
И Доктор спасовал. Если бы он быстро увел её за руку — всё стало бы по-другому. А он спасовал. Стал с ними разговаривать:
— Ты так быстро всё понял? Что они наведённые…
Голос у Доктора неприятный, а тон — резкий, грубый:
— Во сколько ты её привез? Где вчера встретил?
— В ночном клубе, в «Кривой луне».
— Мерзкий кабак! Что её туда тянет? Я искал вас по сводке катастроф. Она спасла вас от аварии? Так?
— У неё с утра был шок или амнезия… — начал Валера.
— Утром ты разговаривал с ней?! — вскинулся Доктор. — Я спрашиваю — разговаривал, долго, отчётливо, развёрнутыми фразами? Или, как псих, носился: "ой, что это, что это?"?
Валера опешил. Сказал бы он хоть слово — Доктор, глядишь бы, и не выдохнул всё как одной фразой:
— Не шок это и не амнезия: при амнезии теряют одну память, но не язык и не привычки. Это я, как врач, говорю! А она теряет саму личность, речь, базовые понятия. Я не знаю, не знаю, как это происходит, но днём она слышит чужую речь и улавливает смысл слов и понятий неведомо каким образом! А за ночь впечатления исчезают, личность снова стирается — и это ежесуточный замкнутый цикл, механизма которого я не понимаю! Рядом всегда должен быть кто-то, кто сообщал бы ей, как её зовут, как ей жить и ориентироваться, и если я… или вы… — Доктор умолк, когда кончилось дыхание.
— Но это же, — шепчет Валера, — это как смерть...
«Зоя», — в сердце у Валеры что-то перевернулось. Зоя стояла на фоне дотлевающей, гаснущей зари. Такая ранимая у неё улыбка, такая слабая и беспомощная рука, неловко поднятая к груди или к плечу...
— Она никуда, никуда не поедет, — он так решил.
 
С того дня и впредь каждое утро начиналось Пробуждением. Валерий, мягко касаясь плеча или щеки Зои, будил её. Будил, чтобы серые и чистые глаза Зои ни минуты не глядели в потолок с мёртвой бессмысленностью.
— Уже утро, Зоя. Новый добрый день! Ты — Зоя, я — Валерий. Я — друг, я люблю тебя. Вчера ты сказала мне, что и ты меня любишь. Правда? Пробуждайся, Зоя! Твои прекрасные руки и ноги хотят радоваться жизни.
Так говорил с ней Валера-внешний, тот самый, что ещё умеет делать глупости и забредать по вечерам в пошлый клуб «Кривая луна». При этом Валерий-внутренний, который сидит в глубине рассудка, подсчитывал, сколько главных человеческих понятий уже названо: любовь, жизнь, радость, друг, утро, руки, ноги, вставать, говорить…
Сознание панически кричало: «Люди не обучаются с такой скоростью!». Сколько лет требуется младенцу, чтобы, научившись говорить, воспринять всё то же самое? Два года, три, пять, семь…
Как-то, шутя, Валерий назвал Зою «Леди Совершенством» и «Красотой Ненаглядной». Зоя задержала дыхание и вслушалась, улавливая, наверное, некий особенный комплекс понятий. Воодушевлённый, Валерий принялся зачем-то рассказывать Зое всё, что читал студентам о красоте и искусстве. Зоя, не отрывая взгляда, слушала, а подрагивающие ресницы выдавали заинтересованность. На следующее утро Валера попробовал повторить, но её интерес мгновенно пропал. Взгляд сделался серым, невзрачным, остановившимся.
По словам Доктора, перед рассветом — часам к четырём утра — Зоя близка рассудком к новорожденному младенцу. К полудню её сознание и психика быстро догоняют сознание зрелого человека. «А уже на закате", — признался Доктор, — "да при хорошей заре она иногда мыслит такими параллелями и образными ассоциациями, что это часто похоже на предвидение».
Валере показалось, что Доктор боится Зои и предпочёл бы, чтобы она вписалась, наконец, в психологические тесты или, на худой конец, в схемы диагноза.
— Вот вы — лично вы, — как-то раз без обиняков бросил Доктор, — вы — кто? Что она в вас увидела: там, в «Кривой-то луне»?
— Преподаю ИЧК, — отрезал Валерий. — Историю человеческой культуры.
— Ах, всё-таки «мир искусства», — не глядя на него, выдохнул Доктор. — Был такой журнал у русских символистов, впрочем, вы в курсе… А Геннадий?
Генка… Генка — он отзывчивый. Валера уж столько раз вызывал сюда Генку и его такси. Как ему не надоест? Зою ведь дома не сдержишь. Чуть время за полдень, чуть рассудок восполнил утраченное — рвётся. Она всё рвётся куда-то. Зной, жара, дождь, ветер — не важно: она уже мечется по квартире. Что-то тянет её в город… Как здесь без такси?
— К людям. Поедемте туда, где люди, — просит Зоя. — Где им хорошо, где они довольны собой и всем, что сделали за день!
— Где отдыхают? — подсказывает Валера и предлагает парки.
Парки не подходят. Зоя разочарована: там мало людей...
— Вечером, — настаивала Зоя. — Где отдыхают?
— В клубах, — сдаётся Валера, — и в ресторанах.
Так дважды они оказывались в «Кривой луне» — и оба раза Зоя этого места не помнила. Опускался вечер, окна и крыши заливались краснотой. Зоя была так жива, так естественна. Один Валера томился. Легко ли?.. Любить, зная, что за поздней ночью, перед рассветом не станет ни Зои-сегодняшней, ни этой её радости: всё пропадёт без следа, исчезнет, «сотрётся».
Что-то было неправильное в этом вечере, в этой поездке в «Кривую луну» и в том, как Зоя, надушенная запахом туманов, проходит меж столиков с нетрезвыми людьми. Брезжило на краю Валериного сознания: он сковывает Зою — она должна быть одна, без спутников. Так положено…
— К ним! К ни-им! Пусти-ите! — Зоя заходилась в крике. Они уже выходили из клуба, Генка встречал на площадке у балюстрады. — Останови-ите! — вот так внезапно зашлась Зоя.
Генка подбежал. Валера еле сдерживал Зою. Генка заслонял сцену от прохожих. Люди на них оглядывались. Охранник медленно зашевелился в их сторону. Ресторанные витрины вспыхивали в такт музыке. Зоя порывалась куда-то к автостоянке, что под навесом у самого ресторана. Уже хлопали дверцы, за тонированными стеклами один за другим скрывались выбритые затылки.
— А-али-и-и-и-и-ик!!! — долгим и нестерпимо тонким криком взвилась Зоя. Всё замерло. Буквально, замерло.
Валера готов был поклясться, что всё застыло на секунду или на две, как при нажатой «паузе». Только водосток у навеса — точно над той машиной — скрипнул и обрушился тонной воды… Бритые парни с криком и матом выскакивали из помятой машины.
— Алик! Алик! — хлопала в ладоши и веселилась Зоя. Валера с Генкой быстро уводили её к такси, прочь от «Кривой луны».
Она всё радовалась, когда машина уже летела по улице, а вверху — в темноте, над пылью, над зажжёнными фонарями и жёлтыми окнами — собирался дождь.
— Это ты сделала? — с непонятной дрожью выдохнул Валера. Генка, отражённый в зеркале, всматривался в Зою, будто с кем-то её сравнивал.
— Не я, — Зоя поняла вопрос. — Это Алик.
— Ты что-то почувствовала? — Валера вспомнил: Доктор говорил что-то о вечерних озарениях.
— Их лица, — поёжилась Зоя. — Пустые… и недобрые: кого-то убили бы этим вечером.
Валере в первый раз стало страшно рядом с Зоей.
— Ты для того и ходишь в такие места? — он опять выдохнул. — Ты и в тот день — про нас — поняла, что произойдёт авария?…
— Я… я не помню, Валера… Ведь ты же всё знаешь, — голос её был жалобно тонок.
У Валеры в ушах запульсировала кровь. «Заря… Озарение…», — профессионал-культуролог смаковал корни слов, и сладкий холодок пробегал по коже.
— Ты кто, Зоя? — решился он. — Кто же ты?
Зоя ответила только через день. Заканчивалось утро. Валера, как умел, «восполнил» её воспоминания. Силы и красноречие были на исходе, и что-то толкнуло его к книжным полкам: а не дать ли ей хорошую книжку? В этот час Зоя вполне может читать — пусть сама ловит слова и понятия…
— Я не Мальвина! — отчётливо сказала Зоя.
— Что?! — Валера растерялся. Случайно он подал Зое «Золотой ключик»: милую детскую книжку…
— Я не Мальвина, — внятно повторила Зоя. — Я другая. Здесь, — она показала книгу и её обложку, — здесь, чтобы было радостно. Смешно.
 
II. «ШЕДЕВРЫ»
Валера нарочно задержал в своей квартире Доктора, чтобы успеть вызвать для поддержки ещё и Генку. За последние дни, как кажется, многое стало понятным.
— Сколько времени вы знаете Зою? — допрашивал он Доктора.
Доктор явно бережёт свою тайну, мнётся и, наконец, уступает:
— У нас говорят: «наблюдаете»… Восемь лет.
— Зое внешне лет двадцать, — не отстаёт Валера. — Это время она на ваших глазах взрослела — нет? Изменилась ли она хотя бы на год?
Доктор тянет время, подбирает слова, придумывает ответы и говорит нечто про редчайший случай: консервацию биологических ритмов, замкнутый цикл биочасов…
— Вчера она звала Алика, — перебивает Валера. — Вот, Гена — свидетель. Алик — это явно не вы. Кто этот Алик, вы в курсе?
Доктор тянет нечто невразумительное. Валера слышит лишь одни обрывки:
— …она же больна… Не травмируйте её расспросами… …это вами же наведённые воспоминания.
— Не лгите хотя бы себе! — не выдерживает Валера. — Вы же — врач, вы — психиатр! Будь она, в самом деле, больна хоть каплю, вы бы заключили её к себе в клинику!
Валера сорвался. Было от чего: ведь в тот день под дождём, когда в такси Генка силился кого-то узнать в Зоином лице, Валера набрался духу и спросил:
— Кто это — Алик?
— Есть ещё Оскар, — подхватила Зоя. — Они — братья.
Валера пережил новую информацию, справился с собой и спросил:
— Что же? Сёстры тоже есть?
— Люба! — ответ был короток, а Зоя лаконична.
Валера же всю дорогу перебирал на языке: «Люба… Алик… Заря… Озарение…».
— Это не я навожу ей воспоминания, — настаивает Валера, глядя точно в глаза Доктору. — Она сама вылавливает их… словно из…
Мучаясь, он ищет сравнение, шаря глазами по сторонам:
— … из атмосферы!
Генка тут же встревает, да так несвоевременно, так некстати:
— Из Сферы Неделимого. «Атмосферы», по-гречески...
Валера досадливо морщится и продолжает:
— В первый день, после её пробуждения: того, что я принял за шок, вечером была такая заря! Валера задохнулся:
— … похабно пышная, ослепительная! Я нёс что-то о прошлом веке, о поэтах, заворожённых такими же зорями, особенно яркими из-за вулканической пыли, а Зоя сказала то, чему я не придал значения: мол, как сегодня было и раньше — в Серебряном Колодце. Генка, ты был неподалёку: ты тоже слышал про Серебряный Колодец!
— Нет…
Валера на миг теряется, а Генка повторяет:
— Не помню. Зарю помню, Зою на балконе, конечно же, но кто что говорил — нет. Извини. Я тогда отвлёкся. Задумался...
Валера взрывается, даже руками машет:
— Вспоминай, вспоминай, ты стоял рядом, почти на балконе, в самых дверях!
— Я… я сочинял историю… — признается Генка.
— Стоп! Стоп! — обрывает всех Доктор. — Зоя! — зовёт он. — Ответь, ты помнишь такое: «се-ре-бря-ный ко-ло-дец»? — противно тянет он, нарочно членя слоги.
— Не помню, — Зоины глаза широко раскрыты. У Валеры опускаются руки.
— Знаю. Не помню, а знаю. Там было хорошо. Очень хорошо!
— Всё правильно! Правильно! — торжествует Валера. — Она не запоминает факты. «Атмосфера» хранит только самые главные вселенские понятия: любовь, красота, правда. Откуда же ей, Зое, знать — логически, рассудочно?..
 
…Когда у Валеры неспешно и неторопливо родилось это понимание — стоял тёплый и влажный июньский день. В парке было тихо, хорошо, прохладно, и только где-то далеко прибоем гудели на улице моторы. Хотя это был не парк с бунинскими аллеями, а просто рядок деревьев и лавочки у Лаврушенского переулка. Валера в тот день ещё смел любоваться Зоей, как женщиной, но уже хотелось окружить её мистическим ореолом. Когда она гуляла, рядом с ней переставали плакать дети, а солнце светилось у неё в волосах, делая их светлее — не чёрными, а почти каштановыми. Впечатление её ранимости и беззащитности не пропадало, и делалось страшно — рядом с ней, любимой, родной, такой прекрасной и совершенной. Потому, как страшно и больно любить её, но знать, что когда ты всего лишь засыпаешь, она… словно умирает.
Бабочка-однодневка села Зое на плечо. Зоя вздрогнула, выронила книгу. Тень пала на волосы. Взгляд поднят, глаза широко открыты, рука полуопущена. Валеру обжёг самый этот миг узнавания.
Он узнал её! Деревья, скамейка, безвольно брошенная рука с книгой… Так и не опомнившись, Валерка ринулся к Галерее, в тот уютный теремок на Лаврушенском. Он позабыл о людях вокруг, о должной тишине и бежал по залам. Главный вход, лестница, второй этаж, с него — на первый, к концу экспозиции, в сороковой зал, где собраны символисты и «мирискуссники»… Вот она! Валера застыл, едва ли не цепляясь руками за раму. «Дама в голубом» Константина Сомова — несуществующий парк, беспомощный взгляд, книга в безвольной руке — и что-то в глазах, навсегда уходящее, безвозвратно теряемое — Валера теперь знал, что это! — то, что каждое утро исчезает и гаснет.
К Валере подошла музейная тётушка. Валерка быстро отдёрнул руки от рамы. Тётушка добродушно усмехнулась — приняла по близорукости Валеру за непосредственного студента.
— Вы так поражены? Это портрет художницы Елизаветы Мартыновой. Бедная девушка умерла через три года от туберкулёза… Вы знаете, на этом портрете она очень на себя не похожа. Я видела её фотографии…
Тётушка запнулась и застыла. Валера медленно повернулся на тишину. От тридцать девятого зала, будто вовсе не в поисках Валеры, подходила к ним Зоя. Нечаянно она оказалась рядом с портретом. Сходство было столь очевидным, что музейная тётушка вздохнула и виновато улыбнулась…
Теперь уже Доктор наступательно допрашивает Валеру. Он напорист, этот лысоватый и кряжистый Доктор — но под внешними слоями скепсиса уже сдался, со всем согласился.
— Когда же ты это понял? — он снова на «ты» с Валерой.
— Окончательно — только сегодня. Она узнала свой шарж в Мальвине.
— В ком, в ком?
— В Мальвине, — Валера терпелив, он выдерживает и этот напор недоверия. — «Буратино» — славная книжечка. Пьеро и Мальвина, про них бы теперь сказали: тусовочная пародия на Блока и Прекрасную Даму.
Доктор едко усмехается, Валера опускает глаза и вспоминает о сомовском портрете:
— Сокурсницу при настоящей влюблённости так долго не пишут! Любовь горяча — она торопит. А художник мучился три года, терпел и переделывал. Известный живописец, он бросил и Академию, и гарантированные выставки, чтобы в Париже подрабатывать у Дягилева театральным оформителем и писать «Даму в голубом». Я спрашиваю: это Зоя позировала Константину Сомову в Париже восемьсот девяносто седьмого года?
— Вы не спрашиваете, вы сами себе отвечаете! — бросает Доктор, но сдерживается.
…Год 1897. Поезд медленно катит из Германии в Россию, колёса утомительно стучат по стыкам рельсов. В одном купе не находит себе места шестнадцатилетний Алик, старший гимназист. Соседи часто ошибаются и зовут его Сашей Бекетовым — по фамилии влиятельного деда. Алик манерно, «очень под актёра» запрокидывает голову, взгляд прищуренных глаз застыл, остановился. Юноша только что пережил не детскую, а вполне зрелую влюблённость. Летом с матерью и тёткой он побывал на водах в Бад-Наухайме — модном курорте, куда съехался весь бомонд Европы. «Офелия!» — вдруг повторяет Алик Блок к явному неудовольствию матери.
«Европейский бомонд так дурно поразил его», — решила мать. Когда в Бад-Наухайме он встретил ту странную девушку, что отдыхала с русским художником Сомовым, он немножечко потерял рассудок. Наверное… наверное, ему открылись иные сферы бытия. Юноша испугался. Он страшился влюблённости в эту ранимую девушку, которая казалась ему такой неуравновешенной...
Мать нервничала, страдала и торопилась знакомить его с другими девицами. Но скромненькая соседка, дочка профессора-химика, возникнет в его жизни только будущим летом. К тому времени в его стихах уже поселится загадочная Прекрасная Дама...
Когда же явился июнь 1901 года — тогда, рассказывают, в Шахматове откуда-то появилась Гостья, а под лазурью неба вдруг вспыхнули ярко-розовые закаты…
«Изучение закатов вСеребряном Колодезе»… — так месяц в месяц — едва ли не день в день — записал в дневнике Боря Бугаев, одногодок Алика Блока, уже известный, как поэт "Андрей Белый". Два незнакомых друг другу поэта, едва сформировавшихся, но уже проявивших себя, почти день в день ощутили появление в России Прекрасной Дамы.
Боря Бугаев узнал Зою на год раньше Блока… В 1896-м также стучали колёса, такой же поезд катил от курорта к курорту. Мать сделала гимназисту подарок — летний вояж по Германии, Швейцарии и Франции.
Париж… Та незнакомка, с которой каждый день приходилось знакомиться заново… Кажется, кто-то снимал ей квартиру и платил за неё. Хозяева отказывались рассказывать что-нибудь внятное. Они, старые парижане, только качали головами: «Англичанка!» — как будто это хоть что-нибудь объясняло… Запомнилось, как незнакомка панически боялась пароходов. А вечерами он встречал её в кафе, где собирались импрессионисты и символисты.
Ещё в поезде, не доехав до России, Белый заболеет французским символизмом. Странные свои поэмы он примется упорно называть «симфониями», точно пишет не слова, а музыку. Вечерами, ясными июньскими вечерами в Серебряном Колодезе он примется «изучать закаты», выискивая в них тайные письмена иных сфер и мистических пророчеств…
…Генка глядит в окно. Валера всё продолжает:
— Алые зори, мистические предчувствия… Даже рационалист Брюсов поддался настроению и написал «Коня Бледного»: этакий Апокалипсис в Мегаполисе!
Доктор сутулится. Он устал и давно не спорит. Он и плечами-то пожимает не для того, чтобы возразить, а чтобы сберечь собственное, такое привычное, миропонимание.
— Закаты, ну, какие закаты, какие — а? — говорит он тихо, по-врачебному дружелюбно. — Сами же час назад объясняли про вулкан и его пыль в атмосфере. «Сфере неделимого»! — он зачем-то подкалывает Генку.
— Вот я говорю про это моим студентам, но недоговариваю, — Валера соглашается. — По дневникам зори светились над Москвой уже в июне первого года, а извержение на атолле Мартиника началось восьмого мая второго года… Не сходится!
Генка, стоя у окна, вдруг вскидывается и громко колотит в стекло пальцем:
— Она, точно она! Я думал, показалось… Зоя на улице.
— Зоя! — первым срывается с места Доктор.
Валерий с мгновение — бесконечно ползущее мгновение — стоит столбом, а время, такое неспешное, вдруг взвихривается и с шумом уносится. Вдохнув воздуху, он кидается, точно несущемуся времени вслед. Вихрем мелькают перила и лестничные марши — поворот, поворот… Топот ног по ступеням, лифт вечно занят, хлопают двери, пищит замок домофона. Шум улицы и сотен двигателей накатывает вместе с асфальтовым жаром.
— Где, где ты её видел, Генка? — это Валера, он и сам не узнаёт своего голоса.
— На остановке, — бормочет Генка. — У автобуса. Автобус уже подходил...
Доктор бросается вдоль улицы — только полы куртки вьются, и подошвы ботинок бьют по уличной пыли. Валера срывается следом, хотя и видит: автобус с закрывающимися дверями уже уходит от них за угол…
— Не надо! — выкрикивает он вслед Доктору. — Уже вечер, вечер! Она… не потеряется, — язык противится выговорить, что в этот час она — сама «вселенская гармония».
Валера ловит машину… Или нет, нет — машина ждала припаркованной… Или же нет — это Генка, Генка ловит машину. Да кто же теперь вспомнит, как всё было на самом деле?! Валера бросается на сиденье, Доктор втискивается за ним.
— В ближайший… — твердит Валера водителю. — В ближайший…
В замороженном времени мысль тянется медленно и вязко. Вязкая мысль никак не оформлялась в зримые образы: «Ведь уже вечер, а раз вечер — Зою не удержать, не удержать потому, что её тянет к тем, которых… кого…»
— …В ближайший клуб — или бар. К людям… Где они отдыхают, довольные собой! — выстреливает мысль.
— Скорее же! — рявкает Доктор.
— Стой! Стой! — через минуту вопит Валера. — Там — Зоя. Зоя! — машина резко тормозит, стекло чуть-чуть не достаёт до лба.
Зоя — у тротуара, уже шагнула на проезжую часть. Мимо неё ревут автосигналами иномарки и сквернословят водители. Слева за облаком выхлопов — бар, дурацкий бар «Четыре слона». Зоя шагает дальше, когда Валера, Генка и Доктор выскакивают из машины. От бара через улицу бредёт некто, кто приковал к себе внимание Зои. Глаза Зои расширены, она нелепо вскидывает руки. Взрёвывают двигатели. Валерий ясно видит, что ещё шаг, ещё чуть-чуть — и пьяный из бара неумолимо окажется под автобусом. Самоубийца серо и буднично секунду глядит на движущуюся к нему массу металла и стекла. Шагает.
— Ни-и-и-е-е-ет! — срывается Зоя. — Оска-а-а-а-ар!
Валера видит: за секунду, за две до того, как он настиг бы, подхватил, сбил бы с ног Зою, она кидается через пол-улицы под колёса, и масса автобуса накрывает её… Что, что это было? Валера отчётливо видел, как автобус сбил Зою и того самоубийцу. Время застыло. Одновременно другой автобус — полупрозрачный в первый миг своего появления — с визгом тормозов врезается в воздушную преграду, а тот, другой — или первый? — тает и растворяется. Будто кинокадр срезали ножницами и переклеили.
Зоя смеётся, хлопает в ладоши — как тогда, у «Кривой луны». Спасённый сидит на асфальте, окружённый людьми и машинами, и, как дурак, отвратительно кривясь лицом, плачет.
— Он поэт! Он поэт! — как дурочка, радуется Зоя. — Просто чуть-чуть не сложилось! Сложится! Удастся!
— Кто поэт? Вот этот — поэт? — подбежав, Доктор подхватывает Зою. — Ах, поэты — мать их! Поэты её притягивают! Поэты!
— Оскар?! — расталкивает людей Валера. — Оскар — кто? Кто это? Зоя!
Под хлопанье дверей, под автомобильные сигналы и шум двигателей Валера и Доктор уводят прочь Зою, уводят Прекрасную Даму. Только у Доктора дрожат губы, и он, не переставая, ругает её и отчитывает.
А потом — вздох! — вроде бы ветер повеял. Время бежит плавно: они догнали, ухватили его за развивающуюся полу. Не слышно ни улицы, ни моторов, ни прочего городского гула. Только Доктор держит руки на плечах Зои, будто прощается, а смотрит мимо неё на Валеру и говорит:
— Ох, и ношу ты себе взваливаешь, Валерка-Валерий… Серебряный век-то, он, видишь ли, такой… такой нервозный. Это кто же из вас притянул-то её к себе? А?
 
Доктор пропал. Как решил, вспоминая его, Валера, он просто сломался. Слишком велик был шок осознать, кем является подопечная. Доктор перестал приходить к Валере, а Гена с Валерой запоздало поняли, что не знают ни адреса Доктора, ни его имени — ничего.
…Ежеутренне Валерий будит самого себя с тихим ужасом: не проснулась ли раньше его? Не застыла ли с бездумными, как у морфиниста, серыми глазами, уцепившимися пустым взглядом за потолок? Он собирает остатки неистраченного вчера красноречия и будто воскрешает из мёртвых Деву Зарю-Купину, Сострадание. Нельзя сфальшивить, нельзя слукавить, нельзя повториться.
Вот — Зоя сегодня безгласна, апатична, вяло роняет слова на общие темы. Нет искры, нет вихря. Зоя не рвётся в город.
— Наверное, ни один поэт не напишет сегодня ни строчки, — Генка решает всё именно так.
— Ну, конечно, — желчно соглашается Валерий (а Генка болезненно морщится). — Литературная жизнь века теперь зависит от моего настроения...
Генка долго молчит, потом быстро спрашивает:
— Ты уже устал, Валера?… Может, Зоя ждёт от тебя чуть больше искренности?
— Она никогда не ждёт! — взрывается Валерий.
…Никогда не ждущее время несётся, вихрится. За временным поездом вьётся невысказанная мысль Валеры: «Зоя не ждёт. Она — вихрь, она — бег. Зори, закаты, безумный город! Пробки, улицы, вдохновенные прозрения, «поэты»… Поэты! Ох, почему ранимо чувствующие поэты обретаются в кабаках и притонах?!»…
Когда пропал Доктор, Валерий признался, что лучше стал понимать Серебряный век с его неврастенией и салонной модой на эпатаж. Нервы, стресс и алкоголь, пьяные загулы Белого, выходки Бурлюка и безобразия «Бубнового валета»; спиритические сеансы, кокаин и морфий, заливистый хохот дамочек, кабаре и канкан — вот, что такое Серебряный век!
Генка Валеру выслушал, но промолчал. Только плечами пожал. Ничего больше.
— То она мечется по улицам, то ныряет в переходы к торговцам и попрошайкам, то носится по бессмысленным маршрутам! — Валерий вскидывает руки, выражая непонимание. — Что ищет? Кого?
— Когда-то нашла тебя, — неожиданно роняет Генка.
Валерий отказался от вечерних академчасов. Лекции он читает сухо и невыразительно, как по чужому конспекту — бережёт эмоции для Зоиных пробуждений. В аудитории беспрестанно, как в паранойе, оглядывается. Это оттого, что однажды на лекцию зашла Зоя. Валерий что-то читал об архетипах символизма, а Зоя тихо смеялась над каждым словом. Но скоро она, не оглядываясь, выбежала из аудитории, и Валерий сам сорвал лекцию, укрепив студентов в мысли о бурном романе со слушательницей с параллельного курса. Зоя бежала, бежала, летела… к речному трамвайчику. Оставшийся день и вечер они с Зоей просто катались вверх и вниз по Москве-реке…
— Ге-ен, — зовет теперь Валерий, — я со Временем наперегонки бегу… Зоенька мою жизнь вместо меня проживает. Генка… мне однажды представилось, что я несусь по дороге, а впереди маячит спина Старика Времени. А мне очень нужно догнать его, этого Старика, но он идёт себе прочь семимильно и без оглядки. Я даже кричу вслед Времени, что-то бросаю ему в спину, ловлю порой за полу. Что мне, Генка, на бегу на части разорваться? Я либо свихнусь, либо привыкну. А к чуду нельзя привыкать, оно не простит! Вот было бы меня ДВОЕ… Клянусь, я бы собой первым пожертвовал ради Неё, но я-второй пусть живёт и пишет стихи!
Валерий пытается улыбнуться, но улыбка выходит тёмной и отталкивающей.
— Стихи я так и назвал бы: «Вслед Времени». Или нет, нет! — он машет рукой.
Генка видит: он жалеет о своей искренности, но не может остановиться:
— Я буду нарочно неоригинален и назову стихи просто и гениально: «Шедевры». Или ещё краше: «Это — я!».
Валерий неловко смеётся, стоя возле окна. Генка часто моргает, точно соображает что-то своё.
— Ты сейчас похож, — говорит Генка, — на свой же декадентский портрет. Так кубисты рисовали. Поперёк лица — тень от оконной фрамуги. Будто ты вот-вот пополам разорвёшься...
Едва он говорит это, как в кухню врывается Зоя:
— Не-ет! Не-ет! — глаза распахнуты, глядят мимо: куда-то сквозь окно, в город, и руки к вискам прижаты. — Не разрывайся, Валера, не разрывайся! Ты не увидишь, не услышишь меня, не узнаешь! Будешь брести за оградой, один, всеми уважаемый, превозносимый, чтимый — но безнадёжный и пустой, никакой, не надо!
— За оградой?… — неожиданно сипло повторяет Валерий, сумрачно припоминая читанное им на своих же лекциях. — А почему за оградой?
 
В движущемся доме были жёлтые окна. По вечерам особенно задумчиво стучали его колёса. Движущимся домом Белый назвал поезд исключительно ради Неё, чтобы убедить покинуть этим утром Серебряный Колодезь.
«Я не езжу на пароходе», — твердо сказала Она вчера вечером, и Боря Бугаев удивился: как же добрые парижане назвали Её англичанкой, ведь Англия за морем? Пришлось объяснять, что паровоз и поезд — это совсем другое. Поверила. На вечерней заре в купе зажгли электрические лампы, а на изгибах рельсового полотна стало видно, как жолты окна в передних вагонах. Она ринулась в коридор к западным, охваченным зарёй, окнам и сказала: «Я уже слышу! Слышу, как из Москвы… звучит музыка…»
В Москве публика присматривалась к новой гостье. Белый напросился бывать на «средах» у самого Брюсова. С Ней уже раскланивался сам Константин Дмитрич Бальмонт. Ею восхищался Эллис, а студент Сережа Городецкий просил Её непременно бывать у них...
Скоро вся Москва бредит символизмом. Однажды к Ней кидается галантного вида полненький художник, несдержанно хватает Её за руки, что-то быстро говорит по-французски, потом по-английски, по-русски, зовёт странным именем и уверяет, что знал Её по Парижу… После, расстроившись, он отходит и прячет от всех своё огорчение. Конечно, Она его не помнила: он должен был понимать это...
«Как же его звали? Ах, да! Константин Сомов. Следует запомнить это имя…». Все, как зачарованные, любуются закатами. Договариваются открыть новый журнал поэзии. Серёжа Соловьёв, столкнувшись с Нею у Брюсова, начал клясться, что видел Её позапрошлым летом на даче у троюродного брата — у Александра Блока.
Скоро вышла новая книжечка стихов этого Блока. Белый с дрожью пробирался сквозь строчки, находя в каждом звуке, в каждой запятой Её — Прекрасную Даму. Он осторожно написал Блоку, что неплохо бы двум поэтам встретиться в Москве. Блок испугался. Серёжка Соловьёв говорит, что кузен собрался жениться на давней приятельнице. Через год Блок не выдержал и бросился в Москву.
Наверное, окна тоже были жолты, когда вечерний поезд вёз его из Санкт-Петербурга в южную столицу. Там его молодая жена, пухленькая Люба Блок, с интересом разглядывала прежнюю любовь мужа, не вполне веря, что это Она — та самая. Год же спустя весь московский и питерский бомонд в глаза и за глаза называл их «сектой». Богиня София! Величавая Жена! Вечная Женственность Вселенной! Они буквально молились на Неё, поклонялись, как дети придуманному ими детскому богу.
Рассказывают, что когда при Брюсове упомянули про поэтическую секту, то суровый Брюсов — лобастый и чернобородый — в раздражении фыркнул и оборвал разговор. Говорят, именно он в запальчивости стал уверять, будто дивные зори над Москвой — следствие недавнего вулкана в какой-то французской колонии. Андрей Белый готов был драться с ним, но случилось неожиданное. Все долго перечитывали горькие строчки самого Брюсова:
Они её видят! Они её слышат!
С невестой жених в озарённом дворце!
Светильники тихое пламя колышут,
И отсветы радостно блещут в венце.
А я безнадёжно бреду за оградой
И слушаю говор за длинной стеной…
«Что это такое?" — Александр разочарованно крутит в руках тоненькую книжицу с выдранными из неё брюсовскими стихами. Блок задирает подбородок и говорит в нос, держится по юношеской привычке манерно, очень под актёра:
— Наш великий Брюсов либо не видит Её, либо просто не узнаёт!».
Вспомнили, как на одной из «сред» пытались знакомить с Ней Брюсова, а он (демонстративно?) не заметил Её или принял за очередную пассию Андрея Белого. Алик Блок теперь в Брюсове разочарован.
— «Скандальный мистификатор!" — горячится Алик. — "Творец форм и рифмовок! Непременно знает, отчего светятся над Москвой закаты, но напускает рационального тумана! А ведь это он, именно он вызвал Её своими стихами, своими «шедеврами», кричал Ей: «Это — я, приходи!».
Алик выхватывает хлипкие истрёпанные книжицы, изданные, когда все они были ещё гимназистами. Наделавшие много скандала сборнички с напыщенными названиями: «Шедевры. 1895», «Это — я. 1897».
Тихо и мирно засыпала вечером четвёртого года странная девушка. Прежняя любовь Блока, прежняя любовь Белого. Её нельзя любить, как любят земную женщину, Она — из иных сфер, из иных материй. Люба очень жалела Её. Жалела и опекала то ли материнской, то ли сестринской опекой.
«Почему вы так боитесь Её?" — однажды сказала мужчинам Люба Блок. — "Почему ваш непревзойдённый Брюсов боится даже узнать Её?».
Никто не знает, были ли жолты окна в том поезде, что привёз в Москву «Портрет дамы в голубом платье». Городецкий, гимназист Гумилёв, Соловьёв, заслуженный Бальмонт вполголоса описывали друг другу ту дрожь, что произвела в них выставка.
— «Чья? Кто написал?" — переспрашивал Белый. — "Ах, да, Сомов… Это тот самый: я помню»...
Всех поразило не столько лицо странной девушки, много раз виденной ими в обществе Блока и Белого, сколько символ — там, на заднем плане у правого края картины.
Стискивая зубы и болезненно щурясь, вглядывался в него Алик. С края картины глядел сам художник Сомов, манерно склонившийся в театральном полупоклоне. Девушка в голубом просто не замечает его. Всё мирно, без гротеска. Вот только Сомов-на-картине сверху до низу разрезан ножом. Тем ножом, которым обрезают край холста.
«Он рассечён, разорван надвое! Боря, ты же понимаешь, что это значит, Боря!» — шепчет Андрею Белому Алик — шёпот делается горячечным, как в лихорадке.
«Саша, Саша", — встряхивает Алика Белый. — "Успокойся! Горбуна здесь нет, Саша, а ты не Арлекин. Ничего не было».
Это он о «Двойнике», о жутком стихотворении Блока...
«Но я же видел всё это! Мне не приснилось», — клянётся Блок.
Белый уводит Блока. Бегут последние месяцы их взаимной приязни и дружбы, скоро нечто разделит их до озлобления. Едва они скрываются, как входит Она — так похожая на даму в голубом платье. Она что-то замечает. Собственный портрет Её не интересует, но, нервно замахнувшись, Она бьёт рукой о стену возле картины, туда, где могла бы быть вторая половина Сомова.
— «Уходи! Тебя нет. Понятно?» — всхлипывает.
Скоро «мистический треугольник» взорвался — Блок вызвал на дуэль Белого. Люба спасла их обоих. Она увезла от них Зою с Её терзающей душу музыкой сфер. К родным? К знакомым? Люба и сама потеряла Её следы.
 
III. «ВСЛЕД ВРЕМЕНИ»
В один из дней, когда пыль кружилась над городом, а занавески в окне трепетали от асфальтового жара и шоссейного гула, к Валерию пришло понимание, что Зою он должен оставить хотя бы на одну неделю. Так требовала жизнь и убегающий Старик Время. Деканат и кафедра заявили, что Валерий обязан больше времени уделять студентам и преддипломным консультациям, куратор напомнила, что продление его контракта может вызвать у ректора возражения.
— Хотя бы одну неделю побудь вместо меня с Нею, — просит он Генку, таксиста. — Перейди в ночные смены, переезжай ко мне. Только Ей… Ей не говори об этом сегодня. Она поймёт, что я исчезаю, но ты не говори. Пока не говори...
Генка поклялся, что Зоя будет хотя бы знать о Валере.
Валерию стало казаться, что он потерял что-то важное. Валерий-внешний являлся на консультации и корректировал внедрённые студентам знания. Валера-внутренний, непрестанно терзаясь, куда-то рвался — к речному трамвайчику? — и вечно смеялся над собственными лекциями, как смеялась Зоя, когда проникла к нему на занятия.
Валера начал оглядываться в метро и на улицах. Мерещилось, что подле него идёт или едет ещё кто-то. Крепло ощущение дежа вю, будто он уже выходил пять минут назад из метро и шёл вот так мимо витрины. Только прохожие попадались другие. Иногда, напротив, он не помнил ни улицы, ни пешеходного перехода и как будто бы сразу оказывался возле университета.
Генка в Валериной квартире, успевая с ночной смены, пробуждал поутру Зою и говорил, говорил Ей, что Она — совершенство, Прекрасная Дама, Красота и Гармония мира. А ещё: что в городе есть Валера — Её друг и любимый, который бережёт Её больше жизни. По расширенным глазам он читал понимание. Читал невыпущенные на свободу нежность и трепет о том, кого она не увидит сегодня до самой ночи, стирающей Ей память. В такие минуты Генка порывался в университет, чтобы отыскать Валерия и избить его в присутствии коллег и студентов…
— А вы уже заходили с этим вопросом минут десять назад, — говорит Валере куратор, и голос её так язвителен...
— Правда? — Валерий чувствует, как у него холодеют виски.
— Правда, — куратор хихикает и повторяет свой недавний ответ. Десятиминутный провал памяти снва сменяется острейшим приступом дежа вю.
— Вы уже туда собирались, — напоминает куратор. — В аудиторию...
Валера выходит, а в коридоре его мучает только одно: боязнь встретить самого себя за дверью аудитории. Он видит в стеклянной двери собственное отражение: тёмное, в неясном мареве, всё в черных бликах. И взгляд такой сухой, чёрствый, желчный… Ожившая тень. Преодолевая себя, Валерий шагает мимо двери. Крепнет ощущение, будто он слился с самим собой — тем самым, что уже зашёл сюда десять минут назад.
Его аудитория спокойна, занятия идут — начатые тем, другим. Студент-дипломник декламирует Есенина:
«Чёрный человек! Ты прескверный гость.
Эта слава давно про тебя разносится…».
Валерий с усилием вспоминает: отличник готовится защищать проект на собственную тему.
— Архетип «Чёрного Двойника» проявляет себя у всех представи­телей Серебряного века. В июле 1903 года Блок пишет стихотворение «Двойник», полное образов из невротических сновидений. Сновидец отождествляет себя с Арлекином, а за ним тащится горбатый старик-мучитель. Двойник — персонификация дурной стороны натуры, укор совести. «Чёрный Двойник» противостоит пассивной и ранимой личности — это мы видим у Белого, Ходасевича, Гумилёва, Есенина. Архетип «Двойника» появляется и в символистской живописи, в портретах Виктора Борисова-Мусатова, Константина Сомова…
— Да постойте же! — перебивает Валерий, и студент замолкает. — В девятьсот третьем году Она ещё была с Блоком, а в шестом году Её как не стало. Почему? Он же так и не простил своей жене Её исчезновения.
— Её? — дипломник пробует связать новые факты.
— Прекрасной Дамы, — Валерий странно спокоен, как перед истерикой. — Блок уверил себя, что раз он — Поэт, то и Она существует лишь для него. Его солнце и его тайна. «Глухие тайны мне поручены, мне чьё-то солнце вручено». А солнце-то чужое! Она исчезла — а Блок впал в депрессию, и только через три года он смог писать также трепетно, как в юности. Он Её потерял, а я… Я нашел Её — в ночном клубе… Вечер, духота, кто-то кричал — всё, как у Блока. А Она вошла и сказала… сказала. Ну, это не важно, что Она сказала!
Валерий какое-то время стоит, глядя перед собой, но как бы мимо студентов. Так порой глядит сквозь окно Зоя.
— Она — Солнце. Она светит и жжёт — а ты горишь. Чёрный Двойник — это зола, пепел, отработанный шлак. Ах, Брюсов, старина Брюсов! Он интеллектуал, он первым всё это понял — и побоялся. Даже встретиться с Ней, увидеть, узнать Её — побоялся...
Он, наконец, дожидается дежа вю и тошноватого чувства, будто глядит на себя со стороны, и выходит. Тот, другой Валерий, остался. Он успеет прилично проститься с аудиторией и объяснить, что же такое сегодня происходило. Пусть в вестибюле уже ему, Валерию-другому, скажут с удивлением:
— Ой, разве не вы пятнадцать минут назад выходили?
Двойник смутится, перестрадает дежа вю, но что-нибудь придумает.
 
Закат развернулся над Москвой, как занавес. Как широкое розово-пёстрое полотнище. Волнующе телесно-розово вспыхнули западные карнизы, окна, фасады. Телесным выкрасились тротуары, а длинные тени фонарей вонзились в них до самых подъездов и арок. Ряды тротуарных столбов часто-часто подсекались гротескными тенями автомобилей. Театр теней и света стоял над улицами.
Заря, в самом деле, походила на занавес. Она высвечивала тучи, заплывающие с юга, а те причудливо изгибались, точно складками ткани. Казалось, вот-вот раздвинутся — и выйдет сам Пьеро: главная маска Серебряного века, Вертинского и Блока…
— Не театр, — Зоя не соглашается с Генкой. — Балаганчик, — добавляет почти ласково.
— Пусть так, — Генка смотрит, как в тучах на юго-западе вспыхивают зарницы. — Отчего бы и нет?
— Валера сегодня придет? — перебивает Зоя. — Мне интересно, какой он!
Генка прикусывает губу. Любить, но не помнить — как так бывает?
Валерий не опаздывает. Он успевает до грозы и входит, когда туча уже заволакивает Москву, и только на крайнем западе горит клок заката. Валерий открывает дверь, сквозняк схватывает со стола газету, хлопает кухонная дверь, взвивается до потолка занавеска открытой лоджии.
— Валера!!! — вскакивает Зоя. Миг — и на лоджию льются потоки ливня.
Ещё миг, и Зоя в прихожей.
— Зачем, зачем, зачем?! — захлёбывается Зоя.
— Ну что, что тут у вас? — звучит раздражённо. Крик Зои тонет в грохоте грома. Всё темнеет. Генка порывисто зажигает свет.
Тот, кто вошёл, был чёрен лицом. Под мышкой держал зонт, как короткую трость. Обшаривал тёмными глазами прихожую. Кажется, никого не узнавал… Посеревшая кожа, чёрные мешки под глазами, густая щетина — потенциальная чёрная борода. В остальном — похож на Валерия.
— Уйди, уйди! Тебя здесь нет! — тоненько вскрикивает Зоя, бьёт Валеру ладонью, отталкивает от двери. — Входи, лучше ты входи! — кричит на площадку.
От испуга стынут пальцы даже у чёрного Валеры. — «Это — я!» — пробует он сказать по-брюсовски… но входит снова. Валера-светлый, удивлённо-растерянный, мучающийся приступом дежа вю, входит опять, точно при втором дубле кино, склеенном горе-монтажёром… Миг… Что-то случилось со склейкой ленты времени.
Генка, мучаясь, вспоминает, какой же из двух дублей смыт, а какой принят. В прихожей стоит один человек, Валерий, и другого нет. Он очень потерян, а за окном бьёт гроза, и во вспышке молний мечется по стене его тень — чёрный человек с тростью и в цилиндре моцартианских времен.
— Здесь же Оскар! — спохватывается Зоя и вырывается в лоджию, под дождь и грозу, к закату. — Оска-а-а-а-а-ар! — вьётся над шоссе и над автомобилями Её крик.
— Зоя! — срывается к Ней Валерий, пытается ухватить Её за руки. — Зоенька… гроза… вымокнешь…
Зоя отталкивает его, цепляясь за перила балкона.
— Что? — Валерий потеряно оглядывается. Генка ищет, чем бы помочь. — Прекрасные Дамы не простужаются, да? Они из иных материй?
Блещет молния. В прорехе чёрно-розовых туч, как в недораспахнутом занавесе, вспыхивает лицо, чёрно-белая гравюра — одни контуры, штрихи и росчерки. Лицо безвольное, но горделивое, несколько вытянутое. Полные веки, полные губы, чувственные ноздри, а взгляд — с неуверенной надменностью, маскирующей ранимую мнительность.
Валера охает и опускается в кресло, никого и ничего больше не трогая — ни Зою, ни струи дождя, ни вьющиеся занавески.
— Ах, Оскар, — упрашивает Зоя. — Теперь и он захотел разорваться. Да отчего же? Разве, — она говорит тише, — разве я так плоха? Разве я тяжела им?.. Мешаю?..
Голос сходит на шёпот и теряется в шуме ливня, а Зоя всё шепчет и шепчет, глядя в занавес заката.
— Ге-ен, — голос у Валерия хрипл и придавлен, губы еле шевелятся. — Ты тоже его узнал?
Генка подсаживается ближе, чтобы говорить тихо. Робко взглядывает на Зою, на Её спину.
— Узнал, — шепчет. — Я и раньше про него догадался, — он умолкает на секунду или на две и произносит:
— Уайльд — он опекал Её в Англии.
— "Поэту хочется за море", — бормочет Валерий из Блока. — "где живёт Прекрасная Дама...".
Генка сутулится:
— Когда Уайльда отправили в тюрьму — Она сразу же пропала из Англии. А нашлась уже в Европе, на континенте… Без прошлого, без памяти.
— Ужасно, — шепчет Валера. — С тех пор никогда Она не ездит на пароходе…
Снова вспыхивает молния, и Генка на мгновение взглядывает в окно.
— Оска-а-ар, Али-и-ик! — тоненько тянет Зоя. — Если он разорвётся, то их станет двое. Один — хороший, тёплый, я его знаю. А другой чёрный… Так с Серёженькой уже было. Опять — не хочу!
— Зоя… — порывается Валера. — Зоя, ну перестань!
Она не слышит. Валера резко оборачивается к Генке:
— Ну?! О чём ещё ты тут догадался? Рассказывай!
— Он тоже поэт. Она нашла его, как тебя, — быстро говорит Генка. — Красивые истории, фантастические сказки. Он разорвался, Валера! Лучшее ушло к нам, а худшее осталось в тюрьме и в жизни.
— Там-то, — Валера тычет в грозу, — лучшее?
Генка кивает. Валера взглядывает в тучи, и чьи-то картины быстро текут перед глазами. Словно цветная хроника прошлого кусками перед ним прокручивается.
…Вот Сомов — Константин Сомов, символист и «мирискуссник». Он мечется на перроне Варшавского вокзала, мечется вдоль вагонов, полы пальто развиваются. Он потерял Её, потерял Зою — вот здесь, вот только что. Не видел ли кто? Странной девушки с небесной полуулыбкой? Кондуктора, семафорщики, извозчики разводят руками. "Что вы, барин, право слово!"… Нельзя было привыкать к Ней! Небесная гармония за то наказывает. Сомов готов разорваться на части, что чуть было не случилось с ним тогда, когда он писал Её мистический портрет. Он клянёт себя, клянёт поезд, как назло, прибывший так рано, когда Она — его Zophia — ещё так слаба, ещё не соединилась с подлинной Её натурой. Он будет искать Её…
А Зое звучит музыка. Вот дом на холме… Вот на непременной белой лошади — поэт с задранным горделивым подбородком и вечно прищуренными глазами:
"Ты ли, подруга желанная,
Всходишь ко мне на крыльцо?".
«Да, я», — опускает взгляд Зоя, и сердце щемит от фамильярности. Нельзя, нельзя привыкать к вселенской гармонии… Поэт с вечно задранным подбородком и сам это понимает. Он чувствует. Чувствует свою раздвоенность. И пугается — опять, как в тот раз, в Бад-Наухайме! Милый… Трусливый…
Зоя покидает его. Иная музыка слышится Ей, как серебряный звон и журчание воды в колодезе…
Так вот же то, что понял, но никому не сказал Оскар: Прекрасная Дама несчастна. В поездах и на пароходе, в омнибусах и в такси, в городах, на людных улицах многих стран и времён, терзаясь незнанием и непониманием жизни, Прекрасная Дама ищет Прекрасного Принца. Она не найдёт. Это ясно, как розовый закат в июне. Другого идеала нет в мире…
Валера вглядывается в расползшиеся по небу тучи, силясь увидеть контуры тех самых лиц — одно чуть заносчивое, вечно откинутое назад, «очень под актёра», с горделивым прищуром, а другое — широкое, добродушное, с усиками женского баловня и общего любимца. Русские лица Серебряного предвоенного века.
Тучи расползаются больше. Возникает лицо полной женщины с заурядным пробором в волосах и усталым взглядом.
— Люба! — произносит Зоя.
Валерий тихо спрашивает:
— Как называл тебя Оскар?
— Стеллой… — та отвечает.
Валера напряжённо вспоминает, где слышал это имя, а, вспомнив, замечает, как кончики его пальцев деревенеют на плечах Зои.
 
Зоя спала, обессиленная после грозы. Валера, чтобы не тревожить Её, вышел в лоджию. Когда Зоя проснётся, Она не вспомнит ни грозы, ни лиц поэтов, ни Чёрного Двойника, ни Валерия…
— Стелла, — подтверждает Генка.
— Мифическая возлюбленная Свифта. Считалось, что Свифт придумал Её и только по игре ума писал Ей письма, — выдавливает Валерий, глядя сквозь стекло в комнату на спящую Зою.
— Стелла — это звезда, — Генка странно спокоен, будто многое понял, перебрав за неделю библиотеку Валеры. — Блок в первые годы тоже звал Её звездой, Сириусом. Раньше Её звали Лаурой, Беатриче…
Валера, резко обернувшись, пристально изучает Генку и вдруг всё понимает.
— Ты же говорил мне, что сочиняешь историю, — вдруг вспоминает он. — Расскажи, о чём!
Генка пожимает плечом. Долго собирается с мыслями. Валера успевает вспомнить, как ещё в такси Генка всматривался в Зою — точно узнавал в Ней кого-то.
— Да, наверное, много веков назад, где-то в маленькой и тёплой стране жила-была Девочка. Девочка любила людей, красоту и музыку. А музыка была иной — той, что мудрецы звали Музыкой Вращения Сфер. Atomosphera, Сфера Неделимого Мира, вращалась, и девушка чутким сердечком слышала музыку, будто ей пела Арфа Эола. В юной наивности она бросалась помогать людям, но люди гораздо быстрее совершают непоправимое, поэтому девушка не успевала. Тогда она придумала Прекрасного Принца, или Белого Рыцаря, который сделает так, что люди будут искренни и услышат Красоту сердцем. Но принца в давние и добрые годы не было, нет и теперь. Кто-то злой пребольно обжёг мотылька до крови. Плача, юная женщина взмолилась Небу с его Ангелами над Сферой, она просила подарить ей любви — больше прежнего, и умения не помнить зла — больше возможного. Она захотела сама стать миру Ненаглядной Красотой, чтобы научить людей искренности… О! Девочка и не знала, что сама себе вымолила. Не по силам земной девушке, не помня зла, оставаться Совершенством. Лишь догадываюсь, Кто услышал её и сжалился… Она стала Совершенством, Прекрасной Дамой, Величавой Женой… А чтобы яды людских пороков не отравляли Ей душу — утренняя заря каждодневно спасает Её.
Валерий молчит, потом вскидывается и выкрикивает:
— Значит, это ты! Ты, а не я, притянул Её к нам в тот вечер! Не я. Их было сотни возле Неё за столько столетий! Данте, Петрарка, Свифт… Те, Великие, они не выдержали и двух-трёх лет рядом с Нею!
…Один лишь Брюсов, сумрачный, чернобородый Брюсов не узнаёт Её. В жёсткой форме он требует от Белого объяснений:
«Где Она? Мне известно, что Она здесь, в Москве. Кто Она?».
С октября четвёртого года на глазах у всех проносятся стычки Валерия Брюсова с Андреем Белым. Бесстыдные взаимные упрёки, оскорбления в печати, беспощадные обвинения друг друга в элементарной бесталанности. В феврале пятого года Брюсов послал Белому вызов на дуэль, уже были куплены пистолеты…
— Генка, — обречённо зовёт Валера, а сам смотрит через окна лоджии высоко над улицами, затопленными ночным транспортом до тротуаров, и над этажами зданий в электрически оранжевых пятнах окон. — Ты теперь обязательно расскажи всем, как это мучительно — быть подле Неё и не уметь приблизиться к Её совершенству.
Глаза у Валерки безумные. Он берётся за шпингалеты и распахивает одно за другим все окна лоджии. Ворвались мокрый после грозы воздух и шум моторов на шелестящем асфальте. Перегнувшись, Валерий смотрит вниз, на освещённые фонарём тротуары:
— Я даже название тебе подарю. «Вслед Времени». Бери его себе. А мне оставь моё, выстраданное: «Это — я» и «Шедевры».
Где-то очень далеко ночной горизонт был заметно светлее самой ночи. Казалось, это задерживался и не уходил закат. Но это всего лишь Москва отражалась электро­иллюминацией от нижнего слоя Atomospher’ы.
— Эй! — выкрикивает Валера.
Его голос тонет в ответном гуле мегаполиса. Валера высовывается по пояс и кричит над сотнями автомобильных крыш в неспящие оранжевые окна:
— Эй, Уайльд, Белый!… Блок!
Резкий ветер, грохоча, распахивает незапертую дверь лоджии и взвивает под потолок хлопающую занавеску. Зоя во сне вскрикивает, но не просыпается.
— Ага! Вы слышите! — вскидывается Валера, как будто ловит классиков на непристойном. — Рядом с вами была сама Гармония вселенной, сама воплощённая музыка Сфер! Ну, и как же не попробовать изменить мир по вкусу, когда представилась такая возможность? Вы и не сдержались! Не надо обманывать, что писали из одной любви к искусству. Вы поэмами трясли Сферы, «симфониями» переустраивали мир, как нравилось, как думалось, что он будет «краше» и «гармоничнее». А когда всё переменилось и вы увидели, что натворили — тогда-то и дрогнули, испугались. Разочаровались! Вы пожелали с отчаяния: один — мирового пожара, другой — грядущих гуннов. Вот вам! Получили, как захотели. Встретили Двойников и ужаснулись тому, что сами и создали. Вы не справились!… Я справлюсь, я! — вдруг перебивает себя Валера и шепчет:
— Заберите, заберите меня от Неё! Одного только хочу, чтобы поэты не обретались в кабаках и не бросались под автобусы!
В этот миг, в эту самую ночь внезапно возвращается вечер. Наверное, это оказался тот самый час назначенный.
«Иль это только снится мне?» — по-блоковски думает Валера. Резко — до боли в ноздрях — задышал духами и туманами город со стороны нежданно возвращающегося заката. Серое электрическое зарево над Москвой пожелтело. Серые по жёлтому потекли над горизонтом облака, картонно пышные, как декорации. Зарозовел воздух. Закатно-алое облачко поднялось от оранжевого края неба, а вечерняя заря вернулась и уверенно встала над городом с его автомобилями.
Каждый миг всей последовавшей сказочной феерии Генка видел отчётливо, а потому и через годы мог поклясться, что так оно всё и происходило. Алое облачко вздрогнуло бархатными складками и распалось, как театральный занавес, на две половинки. В оранжевом луче света, точно в лучах рампы, на сцену, как для поклона публике, выступил Пьеро, каким рисуют его во взрослых книжках — худой, с горделиво поднятой (как у Блока) головой и нарисованной слезой на щеке.
Пьеро театрально кланяется. Вот-вот он запоёт: «В бананово-лимонном Сингапу-у-ур-р-ре…» — голосом Вертинского.
Валера застывает в неподвижности. Тогда Пьеро вдруг становится Стариком Временем, а из-под его ног, прямо на авансцену и в зал раскладывается бесконечная раздвижная лестница.
— Да! — Валерий шагает на лестницу, перевалившись через край лоджии…
…Не так…
— Нет! — Валерка отступает и путается спиной в занавеске на двери лоджии…
…Да и не так тоже…
Генка своими глазами видел, как Валерка-второй, тяжело дыша, отступает через порог лоджии в комнату, где спит Зоя, а Валерий-первый, становясь всё меньше, убегает по раздвижной лестнице вслед за Временем…
…Валерка в комнате шумно пьёт воду из графина. Кадык так и ходит вверх-вниз:
— Голова закружилась, — объясняет. — Высоты не терплю… Ген, я говорил что-нибудь? Может, кричал? Ничего не помню…
— Ты? — Генка внимательно изучает Валеру и до времени не признаётся. — Нет. Ничего...
 
То утро, которое пришло вслед за феерической ночью, начиналось, как и положено начинаться утру в квартире Валерия. Единственный посторонний в доме — Генка — складывал на кухне свои вещи. Теперь не его, а Валерия обязанность пробуждать по утрам к жизни Прекрасную Даму. Зоя спала. Валерий торопливо брился в ванной — когда-то он махнёт рукой на это занятие и отпустит чёрную бороду, чтобы походить на одного из классиков.
Раскалённый, как жало осы, телефонный звонок разбудил Зою.
— М-м-м? — донеслось из комнаты Её удивленно-бессмысленное.
Валерий рывком поднял трубку:
— Слушаю. Брюсов… Ну, да, да — Валерий Яковлевич. — (Мембрана что-то настойчиво щебетала интонациями куратора). — Вот только этого тона не надо, договорились? Я подъеду, тогда всё обсудим.
— М-мм… брюсофф, — повторила Зоя не столько за услышанной репликой, сколько за Сферой Неделимого.
Генка на целую минуту задержал дыхание. Медленно, очень медленно он зашёл в комнату. Он же не знал, он ни разу не спрашивал Валеркиной фамилии. Брюсов… Однофамилец. Зоя в светлой пижаме сидела на краю кровати, опустив на пол босые ноги. Взгляд Её на удивление был чист и светел.
— Всё хорошо, Зоя. Всё хорошо, — Генка как будто согласился с Ней в чём-то. — Да. Брюсов.
В шкафу на броском месте стояли его томики. Генка навсегда запомнил, что первые сборники стихов этого скандального человека зовутся весьма вызывающе: «Шедевры» и«Это — я». Названия, которые Валерка объявил своими и унёс с собой в принадлежащее им время.
Валерий недовольно записывал что-то после разговора с куратором. Сегодня или завтра он вспомнит ночную феерию. Он всё-таки разделил себя, расколол надвое — да так, как прежде никому не удавалось! Валера Брюсов ещё свяжет, ещё сопоставит самого себя с тем самым Брюсовым. Вот, может, прямо сейчас. Вот — он косо взглянул на книги, на миг задержал взгляд и прищурился. А после — уже после — он с досадой спросит себя: что? Удалось исправить мир, не обретаются поэты в кабаках, не кидаются под автобусы?
Всё хорошо, Зоя, всё хорошо… Валера — этот Валера — и дальше будет жить своей жизнью, бежать вслед за Временем, не успевать и сожалеть об упущенном. А тот Валерий Брюсов — другой Валерий — изведёт себя тем, что так и не узнал Прекрасную Даму. Он станет мучиться и звать на дуэль Белого… только за то, что сам, так и не смог переменить мир к лучшему.
— С добрым утром, Зоя. Новый день пришёл. Сфера Неделимого чиста и ясна, как никогда прежде, — Валера долго не решается продолжить. Сегодня Прекрасная Дама должна светиться и сиять особым светом. Она — не его Солнце, она — чужое, чьё-то, ему лишь врученное. Как ключи от сокровища. — Ты так прекрасна, моё солнышко…
…Есть на свете сразу две большие неправды. Первая говорит, будто поэты живут для того, чтобы переделывать мир. Вторая уверяет, что это никому из них ещё не удавалось…

Проза. Фантастика. Михалевская Анна. Междверье
Чувствую порыв ветра, беспокойно оглядываюсь по сторонам. Кого еще могло понести на заснеженный пляж? С моей-то головой давно не все в порядке: там постоянно обрываются чьи-то жизни, хлопают двери и гуляют сквозняки.
Море замерзло до волнореза — странное явление для южного города. Или я сам перетащил сюда питерскую зиму, чтобы хоть так быть ближе к Тине?
Пласты льда топорщатся, налезают друг на друга, кое-где мелькают голубоватые полыньи. Я подхожу к линии берега, где смешанный со снегом песок превращается в ледяную корку, ступаю на непрочную опору.
Накидываю капюшон, но это не помогает — уши закладывает от ветра, что дует из чужой настежь распахнутой двери. Кто-то сейчас сильно расстроен, и вот-вот сделает глупость. Черт, почему люди не понимают очевидного: конец старой истории и начало новой всегда можно связать. Одна дверь закрылась, другая открылась. Это же так просто!
Я обхожу очередную полынью, поднимаю голову и вижу девушку. В легком пальто и намотанном до ушей шарфе она бредет в сторону волнореза. Расходятся трещины от шагов, в любую минуту лед под ней может провалиться.
Скрип петель — дверь дрожит от сквозняка, но пока остается открытой. Я ускоряюсь, но так, чтобы самому не угодить в ледяную воду. Никогда не слышал, чтобы утопленники кого-то выручали из беды...
Догоняю девушку, замираю, выравнивая дыхание. Помню: насильно тащить к берегу нельзя. Надо, чтобы сама захотела уйти.
— Эй, — негромко зову, — у тебя случайно крема от загара не найдется?
Она поворачивается, с ненавистью смотрит на меня. Девице не больше двадцати, накрашена, как невеста графа Дракулы: черные тени, стрелки тянутся к ушам, губы истошно красного цвета. Хотела умереть красивой, значит… Утопиться бы ей никто не дал, конечно. Но что-то важное в жизни прошло бы мимо.
— Теперь точно сгорю, — скребу заросшую щеку. — А, может, полотенце есть? Решил поплавать, но, боюсь, обсыхать буду долго...
Говорю и сбрасываю капюшон, расстегиваю куртку. Сквозняк утихает, и я понимаю, что все делаю правильно. В кармане тихо жужжит мобильник: пришло сообщение. Это Тина! Уверен, что она. Холод отступает: моя Тина рядом — тысячи километров не в счет. Стаскиваю перчатки, свитер, берусь за ремень джинсов...
Девушка смотрит на меня округлившимися глазами.
— Господи, неужели и полотенца не взяла? Что ж ты на пляже делать-то собралась?
Остаюсь в одних трусах, решительно направляюсь к полынье. Притворяюсь, что поскальзываюсь, балансирую у кромки воды.
Девчонка срывается с места:
— Идиот! Дурак!
Отталкивает меня от полыньи, поднимает одежду, тычет в руки.
Уберечь от глупости может только одно: если кто-то на ваших глазах реализует безумство первым. Вот недавно вытаскивал московского режиссера из пропахшего перегаром творческого тупика. Пришлось самому регулярно инсценировать пьяные дебоши. Пить Кирилл перестал, когда всерьез испугался за меня. Или просто испугался? Неважно...
— Одевайся, несчастье! Простудишься, умрешь… Что потом твоей жене рассказывать?
— Нет у меня жены, — целюсь ногой в штанину джинсов, попадаю с третьего раза.
— Без разницы, родителям, значит...
— И родителей нет, — подбираю куртку, протягиваю девушке свою шапку. — Возьми: сережки в отмороженных ушах не смотрятся!
Она нехотя натягивает шапку. Я разворачиваюсь, иду к берегу. Девушка плетется за мной.
Сквозняка больше нет — первый порог пройден. Пока опасность миновала… В такие моменты я чувствую, будто беру человека за руку, помогаю сделать шаг и закрыть за спиной дверь в прошлое. Впереди темные коридоры — это путь к новой двери. А я тот, кто умеет видеть в сумерках чужих жизней. Связывать конец и начало истории в одну нить.
— Зачем ты это сделал?
Игнорирую вопрос.
— Познакомимся? Я — Денис. А ты… дай угадаю… Кристина, Диана, Снежана… — пристально смотрю в светло-голубые глаза, опускаю взгляд ниже. — Все, я понял! Моника Беллу...
— Вера, — тихо отвечает девушка.
Обиделась. Ладно, сейчас успокоим...
— А давай, Вера, чего-нибудь выпьем в теплом тихом месте, и ты мне все расскажешь!..
Девушка всхлипывает, трет глаза, немилосердно размазывая тушь.
Обнимаю ее за плечи, веду в сторону набережной к одинокому кафе:
— Знаешь, это даже хорошо, что ты Вера. Спорю на десерт: Люба с Надей где-то рядом! Как же мне их не хватает сейчас...
 
***
 
Руки греет бокал глинтвейна, за окном затянутое в лед море кажется обманчиво укрощенным. Как и моя, скованная молчанием, любовь к Тине. Письмо было не от нее: обычный спам с предложением дешевых туров в Египет. Смешно получать такое человеку, который никогда не сунет нос за границу провинциального городка.
Вера долго не появляется — но девушка не сбежит. Во-первых, мобильник оставила на столе. Я уже успел просмотреть все последние вызовы: а вдруг пригодится? Да и сквозняк в голове затих — знак, что она не наглоталась в туалете всякой дряни и не пытается вскрыть вены маникюрными ножницами.
Что будет, если однажды я перестану ощущать сквозняк, если чувство подведет — и человек сорвется, потеряется в темных коридорах? Стараюсь об этом не думать… От нечего делать в сотый раз изучаю визитку Кирилла. Тогда все получилось — и сейчас получится! За двадцать девять лет я научился справляться со своим даром. Или проклятием?
Родители погибли в железнодорожной катастрофе, когда мне было шесть. Все время я проводил с дедом — известным в Севастополе художником-портретистом. Иногда он наотрез отказывал заказчикам. Говорил, что те слишком долго простояли на пороге, и сквозняк сдул их истинное лицо — и теперь он не знает, каким должен быть портрет… Над дедом посмеивались, а я знал, что он прав: ведь сам чувствовал сквозняки, видел пороги и открытые двери. Дед был отличным учителем, но портреты мне быстро наскучили. Зато росли пачки карандашных набросков мостов, дорог, улиц и поверх них — связанная узлом нить. Сперва я верил, что так верну родителей: соединю их оборванную жизнь с моей начинающейся. Потом научился различать, откуда дует сквозняк, и бежать туда, где мог еще что-то исправить...
— Чего вытаращился, Нео?
— Это у меня взгляд такой. Привыкай!..
Веру не узнать: она смыла весь макияж, стала казаться разумнее и симпатичнее...
На Киану Ривза я действительно похож. Чуть раскосые глаза, широкие крылья носа, упрямый подбородок — вылитый Нео: герой без страха и упрека. А я и хочу быть героем — хотя бы для Тины...
Придвигаю к Вере блюдечко с тирамису, наливаю чай из заварника.
Девушка даже не смотрит на десерт. Сидит, опустив голову, соскабливает с ногтей красный лак:
— Ты же не собираешься меня жалеть, правда?
— Нет, конечно! Просто стало скучно, искупаться ты не дала… Чем еще заняться взрослому мужчине в морозный зимний день?
— Давай так, — Вера упрямо поджимает губы. — Откровенность за откровенность! Выкладываем грязные истории по очереди.
— Слушаюсь и повинуюсь, моя повелительница!
Напускаю шутливый вид, но ощущения внутри бродят странные. Всю правду я никому не рассказываю, даже себе. Но если эта игра поможет довести девушку до новой двери — надо соглашаться.
Вера берет зубочистку, крутит в пальцах.
— Я загадала, что если сегодня ничего не случится, то либо уеду, либо… — девушка кивает в сторону замерзшего моря. — В общем, ты понял… Отец меня ненавидит и настраивает против меня маму… Вчера из дома пригрозил выставить, проституткой назвал. Я решила не ждать особого приглашения — сама ушла...
Долгое молчание. Всхлип. Зубочистка ломается.
— А ты проститутка?
Никто меня еще не одаривал таким уничтожающим взглядом. Ничего, пусть лучше злится, чем расстраивается!
— Нет! — кричит Вера так, что закладывает уши.
Немногочисленные посетители кафе смотрят на нас, как на придурков.
— Да нет же! Я только хотела повесить в комнате календарь с обнаженными мужчинами. Отец не дал. Ударил меня. Значит, повешу в другом месте...
Едва сдерживаю улыбку, кошусь на рюкзак у стула. Так и есть: из бокового кармана торчит скрученный в рулон календарь. Взяла с собой все самое дорогое...
— Теперь ты! — девушка протягивает мне новую зубочистку.
Неожиданно теряюсь и начинаю так же нервно, как и Вера, перебирать пальцами острый клинышек.
Девушка берет ложечку, отламывает кусочек десерта, отправляет в рот.
— Я… живу в квартире деда, он умер два года назад. Пишу картины, часто знакомлюсь с людьми — но друзей у меня нет… Никогда не мечтал о календаре с обнаженными мужчинами. Может, я просто ни черта в них не понимаю?..
— Это точно, — серьезно говорит Вера. — Ты и в себе ни черта не понимаешь! Я тебе душу открыла — а ты что? Извелся же от одиночества! Ни жены, ни родителей, даже дед умер...
Хочется крикнуть: «Я не один! У меня есть Тина!». Но слова застревают в горле… Иногда я чувствую, что ближе нет человека — а иногда кажется, что лучше бы было влюбиться в инопланетянку...
— Твоя очередь! — вручаю зубочистку Вере.
Мрачный коридор междверья немного светлеет. С удивлением замечаю, что сейчас не только я веду человека, но и меня самого толкает к новой двери какая-то неведомая сила.
Девушка медленно ставит чашку на блюдце:
— Меня бросил парень. Отец из-за него орал все время. Саня — фотограф, я иногда позировала ему… ну, без ничего… Мы хотели вместе жить, я подрабатывала после занятий, чтобы скопить свою долю на съемную квартиру. Но мы так и не съехались… Саня сказал, что встретил другую, и она — как цветок. Как цветок! А я, выходит, поганка какая-то...
Глаза Веры становятся влажными, она шмыгает носом и хватается за ложку, яростно расправляясь с остатками десерта.
— Я не спец в ботанике, но уверен: ты гораздо лучше любого цветка! Во-первых, не завянешь через неделю. Во-вторых, у тебя есть длинные ноги — и… — задерживаю взгляд на глубоком вырезе свитера, делаю большой глоток глинтвейна.
— Расслабься, у нее тоже есть грудь!..
— Я хотел сказать: "отзывчивое сердце"!
— Откуда ты знаешь? — Вера насмешливо улыбается.
— Сама же сегодня спасла моржа-самоубийцу!
— Думал, я купилась, да? Мне просто жаль тебя стало. Это ж каким надо быть отмороженным, чтобы за неизвестной девчонкой по льду бежать?
— Минус десять, однако. Тут любой отморозится!
— Так ты не снаружи — ты изнутри промерз… И — давай, рассказывай дальше!
Не дожидаясь Вериной подачи, беру зубочистку сам.
Как же хочется соврать, спрятаться в крепости привычного молчания, закрыться!.. Но так нельзя. В любую минуту Вера может вырваться, потеряться в темноте коридора и навсегда остаться маленькой обиженной девочкой. У меня нет права на ложь.
— Ее зовут Тина. Мы познакомились, когда обоим было невыносимо тяжко, смогли понять и поддержать друг друга. Никогда не виделись, и, скорее всего, не увидимся: она живет в Питере, а расстояние для меня непреодолимо… Я пробовал, даже покупал билеты. Но каждый раз терял сознание, а отрубившихся пассажиров не хотят грузить ни в поезда, ни в самолеты...
Стоит мне оказаться в аэропорту, или на вокзале — я вижу оборванную нить родительской жизни, и двери — мои двери — захлопываются перед носом. Кажется, мой путь здесь и закончится. Никто не почувствует сквозняк от моей двери, никто не возьмет за руку, чтобы провести к новой...
Вера молчит. Девушка, наверное, думает, что связалась с психом. Где-то она, конечно, права… Но мне ничего не остается как продолжить.
— Я не говорил Тине о своей любви. А зачем? У нас достаточно тем для разговоров, мы оба художники, — грустно улыбаюсь. — Понимаешь, весь полностью я ей вряд ли нужен. Пока я друг — но, если признаюсь, потеряю и это...
Жужжит мобильник. Я лихорадочно шарю в карманах куртки, джинсов, забывая, что выложил телефон на стол.
Вера хватает мой смарт, быстро водит пальцами по экрану. Замирает, хмурится. Я беспомощно наблюдаю за ней, понимая, что моя судьба только что решилась.
Девушка прячет телефон за спину:
— Тебе нельзя это читать!
Я подрываюсь с места, перехватываю ее руку. Вера подчиняется, разжимает пальцы и быстро-быстро говорит:
— Она ничегошеньки в жизни не понимает, она дура! Могла бы сама приехать, могла бы помочь, могла...
— Замолчи!
«Денис, милый… я догадывалась о твоих чувствах… прости… не нужно было заводить все так далеко… через месяц выхожу замуж...»
Строчки двоятся перед глазами, в ушах шум. Я забываю о Вере, сквозняках и дверях. Я хочу, чтобы рядом никого не было.
— Эй, Нео! — Вера теребит рукав моего свитера. — А давай я ей позвоню? И подробно расскажу, что она потеряла? Давай?
Смотрю на девушку невидящими глазами, смахиваю со стола горку зубочисток — все мои признания. Наша игра в искренность кажется такой глупой. Имеет смысл лишь одна истина: от меня ушла Тина...
И вдруг снова чувствую сквозняк. Лицо Веры сереет, губы дрожат. Окружающие этого не заметят, но я-то знаю — плохой знак. Ее снова оттягивает назад, к вновь открывшейся двери в прошлое. Рука девушки выскальзывает из моей...
Я делаю глубокий вдох, собираюсь с духом. Проклятая откровенность превратила меня в рохлю. Я должен забыть о Тине, пока не закончил с Верой. Да и просто должен забыть...
— Одевайся! — командую. — Пойдем искать твоего Саню...
 
***
 
На наше счастье мороз для фотосессии не помеха.
В парке недалеко от набережной Саня самозабвенно снимает средневековых принцесс. Модели то и дело пудрят посиневшие носы, но шубы на открытые плечи не спешат накидывать.
Вера поднимается на цыпочки и шепчет на ухо, что вторым пунктом после утопления было сорвать Сане съемку. М-да, я знал, что от утопленников ничего толкового не дождешься. У меня есть идея получше...
— Александр, — громко говорю фотографу в спину и стискиваю в объятиях девушку.
Парень нехотя опускает фотоаппарат, оборачивается… Красив, стервец. Но надменное выражение лица убивает все обаяние.
— Верочка мне столько о вас рассказывала, — широкая американская улыбка. — Вот — захотел познакомиться! Кирилл! — сую в руки визитку режиссера.
Саня изучает визитку и переводит недоуменный взгляд на девушку.
— А знаете, я дам Вере роль в новом триллере. Название еще не придумал, будет что-то вроде «Фотографы исчезают поодиночке»… Верочка очень талантлива. И красива! Даже цветы рядом с ней от зависти вянут!
Девушка играет свою роль с достоинством и апломбом: ни дать, ни взять — восходящая кинозвезда. Только сейчас понимаю: а Вера действительно красива… Я засматриваюсь на нее и будто издалека слышу вопрос Сани:
— Может, как-нибудь увидимся?
Вера поджимает губы и, не моргнув глазом, отвечает:
— Пока не могу. Роль надо учить… Да и съемки скоро начнутся...
— Да, мы спешим, очень спешим! Но, если разрешите, еще немного полюбуемся вашей работой...
Саня кивает, долго смотрит на Веру, пока основательно посиневшие принцессы не начинают его раздраженно окрикивать.
Я веду девушку в обход места съемки, останавливаюсь чуть поодаль, но чтобы Саня нас видел. Подмигиваю Вере, прижимаю ее к сосне.
— Так надо, потерпи… — осторожно касаюсь губ девушки.
И, ожидая встретить сопротивление, проваливаюсь в тепло.
Мы долго целуемся. Я закрываю глаза и представляю, что держу в объятиях Тину...
Бродим по парку, держимся за руки. Глупость, конечно… Оба в перчатках — это нас не сделает ближе… Но мне так спокойнее. Сейчас очень ответственный момент — мы подходим к новой двери.
— Можешь мне кое-что пообещать?
Не смотрю на Веру, но знаю, что она внимательно слушает.
— Вернись сегодня домой. А календарь у меня повесишь… Будет повод приходить в гости...
Вера резко высвобождается, вырывается вперед. Возвращается, подходит вплотную ко мне… Я невольно улыбаюсь. В девушке роста метр с кепкой, а был бы в руках самурайский меч — мне бы точно не поздоровилось!
— Только в обмен на твое обещание! Первым же рейсом ты летишь в Питер!
— Нет, Вера, так не пойдет!..
— Испугался? Для хлюпиков сделаю одолжение: так уж и быть — затолкаю бесчувственное тело в самолет!
Черт, никогда еще дорога в междверье не было такой тяжелой! Я все умею и знаю для других, но в своей жизни беспомощен.
— Ладно, по рукам! — стараюсь, чтобы голос звучал бодро. — Проведу тебя домой...
Девушка отдает мне календарь с голыми мужиками, чмокает в щеку и направляется к подъезду.
Я достаю мобильник, набираю подсмотренный в исходящих на телефоне Веры номер, подписанный «старый козел». Сомнений, кто это может быть, не возникает.
— Здравствуйте! — в ответ скомканное приветствие. — Я целый день общался с вашей дочерью — не потому что хотел переспать с красоткой, а просто не мог позволить замечательной девушке испортить себе жизнь. Сегодня Вера едва не утопилась… Пожалуйста, не обижайте ее! Она вас любит и верит, что вы ее тоже!.. Да, и если что — с Александром покончено! Не в прямом смысле, конечно… Но к Вере он больше не притронется.
Слушаю тяжелое дыхание и бесконечно долгое молчание.
— Спасибо… — голос «старого козла» дрожит, и я знаю, что сейчас в его голове что-то меняется — не может не поменяться! Слышу на том конце мелодичную трель — успел до прихода Веры, нажимаю отбой.
Мы стоим на пороге — путь почти закончен. Остается лишь открыть новую дверь...
Я делаю последний звонок на сегодня: в аэропорт, бронирую билет. Вылет через три дня...
 
***
 
В зале аэропорта суета. Мне никогда не понять, почему люди так одержимы путешествиями!..
Сижу на пластиковом стуле, нервничаю, жду Веру. Регистрация уже началась — у меня слишком мало времени...
А в голове вереницей мысли. Ведь я не сумею и шага ступить за стойку регистрации! Но если все-таки доберусь до Тины — изменит ли это что-то? Она хотела видеть во мне героя — а я псих, который бродит между невидимыми дверьми и боится сесть в самолет. Ведь Тина сейчас с тем, кого выбрала сама, и с кем, наверное, счастлива...
Но имею ли я право отступить? Нет! Пока Вера на пороге — я не принадлежу себе. Все было бы гораздо проще, если бы судьба девушки не зависела от моей личной жизни...
Вера врывается в зал ожидания, как на пожар, на ходу разматывает шарф — горят от мороза щеки… Подбегает, становится на цыпочки, целует:
— Чего хмурый такой, Нео? Ты к своей женщине летишь!
Но у самой в глазах плещется беспокойство...
— Как дома?
— Родители оттаяли… Не знаю, что приключилось! Отец прощения вчера просил...
Девушка говорит резковато, но видно, что еле сдерживает слезы. На миг все мои проблемы исчезают. Я счастлив! Это самый любимый момент скитаний в междверье: видеть, как отчаяние уходит из жизни людей!
— Ты слышал? — Вера толкает меня к стойке регистрации. — Осталось десять минут!
Дрожащими руками вынимаю из кармана билет, паспорт. На ватных ногах подхожу к стойке. Ставлю рюкзак на ленту. Сейчас все закончится, и я потеряю сознание… А порог до сих пор не пройден… «Вера, Вера, что же с тобой будет?» — повторяю, как мантру.
Вежливое лицо парня за стойкой уже расплывается, в ушах шумит, еще немного — и...
Стискиваю зубы: не дождетесь! Оглядываюсь, вижу насмешливую улыбку девушки… Мир снова приобретает четкость и ясность. Не верится, но я все еще в сознании и чувствую себя прекрасно!
Прохожу в накопитель, последний раз смотрю на Веру. Она машет мне на прощание, разворачивается, уходит...
Теперь меня ничего не держит. Я смогу заглянуть в глаза Тине, взять за руку, сказать… Но ведь все слова уже сказаны — ею. И все тепло уже отдано — мной.
Смотрю Вере вслед и понимаю, почему новая дверь до сих пор не открыта. Это не ее, а моя дверь! Я думал, что помогаю девушке, но это она, сама того не зная, вела меня к порогу. И сделала все, чтобы я сумел связать конец с началом. Не для нее — для себя...
Я сметаю ограждение, наталкиваюсь на опаздывающих пассажиров. Мне в другую сторону!
Выбегаю из здания аэропорта.
— Нео, куда без меня собрался?
Господи, как я рад слышать ее голос! Будто всю жизнь только и ждал этого дурацкого вопроса.
— Не угадала! Бегу за кремом от загара и полотенцем. Нам скоро в Египет лететь!
Обнимаю Веру, целую в нос.
Снова вспоминаю Тину, сжимаюсь, приготовившись к боли… Но ничего не чувствую. Мой порог остался позади.
И я не хочу возвращаться в междверье. Слишком много лет я был его узником — маленьким мальчиком, который пытался вернуть родителей, и боялся жить сам. Но теперь я справлюсь! У меня есть Вера, у меня есть надежда!.. И, возможно, будет любовь...
Проза. Фантастика. Богданов Борис. Иван да Марья
Они познакомились на бильярде.
Ах, бильярд! Пул, американка, снукер, карамболь… Игра не для всех. Некоторые личности столь монументальны и основательны, что в жизни не смогут прокатиться по зелёному сукну. Таков, например, Петро, Иванов сосед. Он прямолинеен, отличается остротой суждений и не идёт на компромиссы. Чужое мнение ему параллельно или перпендикулярно. Петя — куб.
Не то Иван. Два радиуса — это вам не длина ребра! Одно характеристическое число на организм, полный примитив. И пусть общество стыдливо не признавало подобных мнений, но Иван знал: больше чисел — сложнее личность. Поэтому он с благодарностью вспоминал прародителей, которые выбрали для него форму тора — форму непростую, требующую воображения.
Бильярдом, в основном, увлекались, конечно, шары. Один из них, Витёк, и привёл Ивана в клуб. Шару вообще хорошо: лежи себе на боку или на голове. Или стой — никакой разницы. Тору играть на бильярде труднее: надо успевать поворачиваться и при этом держать равновесие. Но Ване понравилось чувство преодоления. Ведь не каждому хватит ума так рассчитать направление и силу, чтобы попасть в лузу! Особенно с первого раза.
Пирамиду разбил Витя. Удачно разбил: Ивану открылось прямое направление. Хорошо! Иван подготовился, поднабрал крутящего момента и сорвался с места. За миг до удара он понял, что цель его — не шар вовсе, а девица: но было поздно. Удар показался Ивану странно мягким, но достаточным. Чуть не в объятиях они свалились в лузу.
Неудобно, конечно. Ваня сделал вид, что ни при чём.
— Извините, девушка, — сказал он, откатываясь на предписанное приличиями расстояние. — Сами понимаете: игра!
— Оставьте, — она не рассердилась. — Всё я понимаю… А вы хорошо катились. Много тренируетесь?
— Впервые пришёл, — признался Иван.
— Молодец! Меня Мария зовут. А вас?
— Иван.
Навряд ли Иван катился так уж хорошо, но похвала льстила. Они вылезли из лузы, и он смог рассмотреть собеседницу вблизи. Цветок! Круглый, состоящий из множества мягких лепестков цветок! По его бокам бежала радужная волна. Фрактальная сфера — очень редкая форма, признак художественного склада личности. Внутри у Ивана возникло внезапное томление. Захотелось прижаться к лепесткам крепко-крепко, почувствовать их теплоту и биение полей.
Зашли в энергетическое кафе при клубе. Через два заряда общались на ты, как Маша и Ваня.
Договорились встретиться на следующий день. Ночью Иван связался с ней и сказал:
— Жить без тебя не могу, Машенька! Мои радиусы — твои радиусы, моя энергия — твоя энергия, а про жилище и не говорю. Давай будем вместе?
Что она ответит? От неудобства захотелось скрутиться восьмёркой. Ведь она могла отдыхать! Сейчас откажет — и будет права, и будет он сам виноват. Только и останется, что пойти к городскому реактору и броситься от позора в котёл, и пусть даже память о нём…
— Согласна… — просто ответила Маша.
 
Конечно, холостяцкая капсула Ивана не годилась для семейной жизни, как и жилище возлюбленной. Новую квартиру, большую, но уютную — с видом на горы — выбрала Мария.
Счастье заполнило их жизнь. Никогда раньше Иван не мог представить, что ему может быть так хорошо всего лишь от того, что она рядом! Растянувшись сколько возможно сильно, рискуя потерять связность, он обнимал Машу и молчал. Слова казались лишними. Всё, что важно — он видел в танце огоньков на её милом теле. Световые кольца рождались в его глубине и медленно дрейфовали по лепесткам наружу. По пути они дробились на более мелкие, завивались в спирали, меняли цвет от глубокого пурпура — через аквамарин и изумруд — к меди и солнечному золоту. Любимая грелась в лучах его обожания и бездумно смотрела в окно. Далеко внизу бежала река, билась о камни; над её руслом вставала радуга — почти такая же прекрасная, как Маша.
Но только почти!
— Хочу от тебя сына, — сказала она однажды.
— Здорово! — восхитился Иван. — Завтра же пойдём в Комбинаторий!
— Ты не понял, — побледнела от смущения — или от страха? — Мария. — Я хочу настоящего сына!
— И я хочу, — удивился Иван. — Наши геноментальные матрицы и есть мы. Топологическая машина лишь смешает их в правильной пропорции… Ты не можешь не знать! Это безопасно и очень красиво!
— Нет! — если бы могла — Маша зарыдала, но фрактальные звёзды не умеют плакать. — Я хочу настоящего сына! Как ты не понимаешь?.. Матрицы… комбинаторика битов — это обман. Мне нужен живой ребёнок. Я буду заботиться о нём, кормить его, воспитывать… Он будет, как ты, такой же красивый и умный, но настоящий!
— Я тоже настоящий, — обиделся Иван.
— Нет, нет, я плохо сказала! — заговорила Мария сбивчиво и торопливо. — Конечно, ты настоящий! Но я хочу малыша из плоти, и чтобы в его жилах текла твоя кровь, и он вырастет, и будет любить в нас родителей, а не наборы чисел!
— Это не принято, так давно не делают, — после паузы сказал Иван. — Я не знаю, как родить ребёнка из плоти и крови. Но я люблю тебя.
 
В зале царила полусфера топологической машины. Рядом с ней располагались другие: столь же монументальные, конструкции и установки, предназначения которых Иван не знал. На секунду стало обидно, как он, венец эволюции, может чего-то не знать — но Иван заставил себя не думать о пустяках.
На этом фоне доктор-призма выглядел мелким и несолидным, но не смущался. Ведь это он повелевал машинам, не наоборот.
— Вы хорошо подумали? — спросил доктор-призма.
— Это опасно? — заволновалась Маша.
— Нет, — ответил доктор, — но непривычно. Органика — источник многих неудобств.
— Вы расскажете про них? — спросил Иван.
— Только теоретически, — сказал доктор. — Вкратце.
— Может, ну его? — обрадовался Иван возможности переиграть. — Родим, как все люди. Доктор, вы можете сделать нам сына?
— Нет и нет! — категорически заявила Маша. — Мы справимся со всеми трудностями. Хочу живого малыша.
— Но неудобства… — начал Иван.
— Не переживайте, — успокоил их доктор-призма. — Во время перехода топологическая машина загрузит вам в память пакет базовых знаний. Думаю, многих проблем вы даже не заметите.
— Точно? — не мог успокоиться Иван.
— Теоретически.
— Всё, хватит! — Мария была сама непреклонность. — Мы решили. Мы же решили, Ваня?
— Решили, милая.
Нельзя сказать, что Иван не боялся. Боялся: как же иначе? Только наладилась жизнь — и такой крутой разворот! И спросить некого… Конечно, он слышал раньше про ушедших и про вернувшихся, но никогда не думал, что такое может коснуться его самого. Теперь поздно искать и спрашивать: а как оно там, в загадочном нижнем городе? Но ведь не отправят их с Машей в небытие?
— Не волнуйтесь, это совершенно безопасно, — сказал доктор, закрывая за ними камеру топологической машины.
Они остались вдвоём в огромном стальном пузыре. Разбросанные по периметру лампы, дававшие рассеянный свет, стали постепенно гаснуть. Опустилась и уплотнилась темнота: вязкая, густая.
— Ты как? — спросил Иван.
— Не знаю, — ответила Маша. — Скорее бы началось.
Неизвестность всегда пугает больше остального.
— Быстрее бы, — согласился Иван.
Маша не ответила. «Почему ты молчишь?» — хотел спросить Иван, но не смог, потому что началось.
Тело — лёгкое, послушное, изящное! — отказалось слушаться, словно его налили холодным свинцом. В эту секунду Иван понял, что чувствовала утопленница Алёнушка из древней сказки. "Неужели так они и жили?", — запаниковал Иван, — "неужели теперь так будет всегда? И как Машенька? Она нежная девушка: ей труднее и страшнее!".
Тяжесть росла и давила, потом нашла лазейку внутрь Ивана — и взорвала его изнутри!
 
Он не знает, сколько прошло времени — вот первое, что уяснил Иван, очнувшись. Орган, отмерявший секунды, пропал, словно никогда не существовал, и прихватил с собой магнитный компас, навигатор, электровихревой питатель и многое другое, без чего невозможно жить.
Иван не успел ужаснуться: страшно зачесался нос. Нос? Сведения из базового пакета хлынули наружу… Заполонили память, кружась смерчами, сливаясь и вновь дробясь, и осели на положенных местах, невероятно изменив мир и самого Ивана. Он другой теперь. У него есть нос, чтобы… нюхать! Уши, чтобы слышать. "У меня есть глаза", — вспомнил Иван — и открыл их.
В зеркальном потолке отражались две неправильной формы безволосые фигуры, побольше и поменьше. Иван пошевелил рукой, и большая тоже пошевелила одним из отростков. Это он. А рядом — Маша? Какая она… удивительная? Другая? Вспомнилось, зачем они здесь; память подсказала детали, способы и варианты. Одновременно в голове всплыли общепринятые трактовки и предрассудки. Кровь бросилась Ивану в лицо. "Разве возможно так?" — не мог он поверить.
— Маша? — несмело спросил Иван и протянул руку.
Она тоже очнулась и тоже вспомнила всё, потому что рывком села на ложе, плотно сжав ноги и подтянув к груди колени. Прекрасные ноги. Соблазнительные колени. Грудь… Девушка порозовела.
— Холодно, — дрожащим голосом сказала она.
Холодно? Ивану казалось, что вокруг, особенно в низу живота, бушует пожар.
— Нет, — сказал он. — Ты красивая.
Глаза у Маши округлились, а лицо стало совсем пунцовым.
— Ох, прости, — понял Иван и поспешно закрылся руками.
— Не за что, — прошептала Маша. — Просто неожиданно!
В молчании потянулись минуты. Ему показалось — или Маша оказалась чуть ближе? "Наверное, показалось", — решил Иван и слегка подвинулся навстречу девушке. И ещё, и ещё!
Стены тесной камеры дрогнули и поползли вверх. Иван увидел знакомый кабинет: только съёжившийся, сильно потерявший в размерах. Гигантские металлические фермы, которые недавно привлекли внимание Ивана, оказались обычными стульями. На них лежала одежда — два комплекта. Маша радостно вздохнула и ухватила тот, что меньше.
— Поздравляю с успешным переходом! — раздался механический голос из динамика под потолком зала. Иван осмотрелся: где доктор-призма? Да вот же он! Какой маленький: чисто воробей! И верхняя грань блестит, словно лысина.
— Чего ждёшь? Одевайся, — сказала Маша, не обращая внимания на доктора, будто того и не существовало. — Неприлично.
Иван не стал спорить и послушно натянул на себя просторные штаны и рубаху. Это удалось не сразу. Руки не хотели слушаться, голова не понимала, что к чему. Иван заставил себя не думать — и всё получилось само собой. Великая вещь: базовые знания! Маша оделась куда быстрее и теперь рассматривала себя в полированном кожухе топологической машины.
— А что, нормального платья не нашлось? — спросила она недовольно.
— Не понимаю, Мария, — Ивану показалось, что доктор обиделся, хотя механический голос остался равнодушным.
— Куда вам, — сказала Маша. — Что дальше?
— Выбираете любой дом в нижнем городе и живёте, — ответил доктор-призма. — Питание найдёте: в каждом доме есть схемы.
— А дальше? — ввернул Иван.
— Не знаю, — ответил доктор-призма.
— Конечно, не знает, — фыркнула Маша. — Куда ему… Пойдём, Ваня!
Тут случился казус, который Иван потом будет долго со стыдом вспоминать. Перед выходом он воровато посмотрел по сторонам, словно в зале мог оказаться кто-то посторонний и… щёлкнул доктора-призму по «лысине».
Руку свело от электрического разряда.
— Глупо, молодой человек! — в голосе из динамика Ивану снова почудилась обида.
Глупо, кто бы спорил! Но ведь весело, правда?
 
Пустой город жил тихой и бессмысленной кибернетической жизнью. Роботы поливали улицы, постригали кусты вдоль дорог и деревья в скверах, драили окна домов — но город всё равно казался пыльным и неухоженным. Неудивительно: города не могут без людей. Ивану все дома казались одинаковыми, но Маша тащила его дальше и дальше.
— Здесь! — торжествующе и гордо сказала, наконец, она.
— Здорово, — сказал Иван. — А почему?
Дом, на его взгляд, ничем не отличался от десятков прочих, которые они оставили позади. Такие же двери, такие же окна — и типовая скамейка у палисадничка...
— Сквер же, — удивилась Маша и странно посмотрела на Ивана. — Где гулять малышу?
Едва зашли в дом, Маша сразу полезла в большой, врезанный в стену пенал: платяной шкаф.
— Есть! — закричала она счастливым голосом.
— Что там?
— Смотри, сколько всего!.. — Маша разложила по диванам и креслам разноцветные тряпки. Некоторые напоминали полученные в Комбинаториуме штаны, другие — рубахи, а для чего служили третьи — Иван не мог даже предположить.
— Всё это нужно, чтобы родить настоящего сына? — засомневался Иван.
— Да!.. И ещё как!
— Докажи.
— И докажу, — Маша нахмурилась и смешно надула губки, — только выйди...
Иван удивился, но послушно вышел в другую комнату и прикрыл дверь. Вряд ли у неё что-то получится — но зачем спорить по пустякам? И без того есть, чем заняться...
Дом будил воспоминания о недавно ещё незнакомых вещах: столах, кроватях, тарелках и стаканах в шкафчике. Кроме прихожей, в нём были две спальни, кухня, большая ванная комната с душем, смежное с ванной помещение, при виде которого Иван обнаружил, что ему срочно надо его посетить… — посетил и задумчиво продолжил экспедицию.
Ещё один зал удивил его высокими, до потолка, полками, на которых обнаружились настоящие бумажные книги! Читать Ивану понравилось, и он завис бы здесь надолго, если бы не Маша.
— Вот ты где, — раздался сзади её недовольный голос, — а я зову тебя, зову!..
— Я, видишь, тут чего нашёл…— начал Иван, оборачиваясь, и замолчал.
То, чему Иван не мог найти предназначения, оказалось тоже одеждой. Но какой!.. Это не базовый пакет — это извечное женское коварство сделало с невзрачными кусочками ткани нечто, от чего Иван потерял дар речи!
Недавно, внутри топологической машины, их потянуло друг навстречу другу, но тогда Маша была просто голая. Зато сейчас!.. Коротенькие юбочки и прозрачные, невесомыеблузки красят девушек даже больше наготы.
— Да, — хрипло произнёс Иван. — Ты доказала.
Их руки встретились, губы соединились. Далее — проще, спасибо базовому пакету! Глаза Маши смеялись, пока Иван целую минуту путался в своей робе.
Юбочка и блузка сбросились легко.
— Наш сын уже зародился? — спросил Иван чуть погодя.
Голова жены лежала на его животе. Левой рукой Иван ласкал её затылок, розовое ушко, поглаживал щёку, касался тёплых губ — а Маша покусывала его пальцы. Рука правая путешествовала по девичьему боку, исследовала замечательный изгиб бедра и дальше, и глубже — в общем, занималась не менее приятным и полезным делом.
— Не знаю, — ответила Маша. — Это понятно не сразу.
— Значит, надо повторить, — сказал Иван. — Вдруг не получилось?
— Обязательно. И не один раз, — засмеялась Маша и села на него верхом. — Я заметила, ты уже готов повторять?
Они повторили, а потом ещё и ещё.
 
Что он знал о чувствах раньше? Что он мог знать?.. Обманка, суррогат, бесполая абстракция, не понимавшая сути.
Иван не жалел о потере чуткого электронного тела. Считать секунды в объятиях любимой — редкая глупость, их надо не считать, а растягивать! Зачем нужны магнитные линии? Куда важнее изгибы женской фигуры: они безупречны и единственно правильны. Блик от Луны в Машиных глазах; вкус соли, которую слизываешь с воспалённой от ласк кожи; сладость языка; стук сердца и лихорадочное, прерывистое дыхание. Огонь, текущий по обнажённым нервам, и дрожь её ладоней на его плечах в миг наивысшей страсти.
Смерть Вселенной.
Рождение мира.
Тихое: «Спасибо. Мне было хорошо...».

Однажды утром Маша проснулась в слезах.
— Что случилась, родная?
— Зародился, — хлюпнула носом Маша и спрятала лицо у Ивана на груди. — Наш ма-аленький!..
— Отлично! — обрадовался Иван, гладя её плечи и спину, целуя короткие рыжие волосы на макушке. — Почему ты плачешь?
— Не знаю, — ответила Маша. — От радости?
 
Несмотря на календарную зиму, в пустом городе продолжалась весна. Ваня и Маша часто гуляли вдоль одетых в камень берегов, рассматривали ленивых золотых рыб, которые жили в пруду с проточной водой, слушали птиц в парках и садах. Маша ступала медленно, спину держала прямо, осторожно поддерживая живот. Болячки, о которых Иван вычитал в книгах, её миновали: город заботился о будущей матери; наверное, не в первый раз.
Иногда Машу мучили страхи. Тогда Ваня шептал ей на ухо бесхитростные слова из тех, что для двоих.
Скоро живот увеличился так, что Маше стало трудно ходить. Вместе с животом выросли и страхи. Маша всё чаще оставалась дома, выдумывая внезапные опасности и пугаясь собственных фантазий. Теперь она часто плакала. Иван ложился рядом, прижимал ухо к тугому жениному боку и слушал, как ворочается в чреве их будущий сын. Мальчик сучил ножками: ему не терпелось наружу.
От нежности к беременной жене холодело в груди. В сравнении с куполом живота и тяжёлой грудью её руки и ноги, её тонкая шея и острый с ямочкой подбородок казались трогательно-беззащитными. Заслонить и защитить… Приласкать. Кончиками пальцев, губами и языком, едва касаясь. Везде.
Скоросемья засыпала. Иван уходил в библиотеку и долго читал медицинские книги. Он хотел быть уверен, что сделает всё правильно, когда придёт время. В книгах роды изображались детально и равнодушно-деловито. Иван понимал, что так и надо, что эмоции могут помешать, но боялся, что ему не хватит хладнокровия, что дрогнет рука, если что-нибудь пойдёт не так.
Справочники пугали осложнениями. Иногда, не в силах смотреть на врожденные уродства, Иван прятал книгу подальше, чтобы назавтра достать снова. Он должен был быть готов.
Он должен.
Выдержать её муки, её крики, сохранить ясную голову, чтобы не потерять сына. Почему доктор-призма не предупредил, что ей будет больно? Не отговорил, обошёлся формальным: «Вы хорошо подумали?». И сам-то хорош: согласился на переход! Ничего не зная, ни в чём не разбираясь!
Скорее бы всё кончилось…
 
— Началось, — чуть не плача, сказала Маша. — Больно…
Иван вынырнул из мутного сна и рывком сел на постели. Жена, поджав колени, сидела рядом и смотрела на него круглыми от страха глазами.
— Не бойся, — сказал Иван. — Всё будет хорошо.
— Не могу, — Маша замотала головой. — Ванечка… Внизу кто-то есть.
— Кто здесь может быть? — удивился Иван. — В городе нет никого, кроме нас.
— Он там… Мне страшно.
Они замолчали. В гостиной отчётливо слышались шаги. Звякнула стеклянная дверца шкафа, с мелодичным звоном лопнула перепонка люка, ведущего на второй этаж, в спальню. Скрипом отозвалась деревянная лестница.
— Сиди и не двигайся! — шепнул Маше Иван, схватил тяжёлую керамическую вазу и встал возле дверей. Снаружи визитёр тяжело, с присвистом, дышал. Иван поднял вазу над головой…
Гость вежливо постучал:
— Можно войти? Вы уже не спите?
— Кто вы такой? — выдохнул Иван.
— Акушер.
 
— Этот город, на деле, огромный родильный дом, — рассказывал Акушер. — Каждый из тысяч домов может стать палатой. Для этого есть всё: приборы, оборудование, лекарства… Маша вот-вот родит — и дом вызвал меня. Когда-то нас, Акушеров, было много, но фигуралы забыли про настоящих детей. Это долго и хлопотно, а нам некогда… Теперь я остался один. Двадцать лет прошло с последнего раза, тридцать? Не помню. Успел состариться…
— Фигуралы не стареют, — сказал Иван.
— Срок жизни записан в наших матрицах. Генетика: человек не может не стареть, — ответил Акушер. — Время прошло, и я не молод. Но ещё одни роды я приму, не беспокойтесь.
Акушер ходил по комнате, сдвигал незаметные панели, нажимал тайные кнопки, — и их привычная спальня превращалась в больничную палату. Оживали дисплеи, гудели приводы.
Маша, убаюканная негромким речитативом Акушера, расслабилась и лежала, тихо улыбаясь.
— Вы не похожи на древнего старика, — сказал Иван. — Просто пожилой человек.
— Не похож, — согласился Акушер. — Я такой, какой мог быть, если бы никогда не болел. Но возраст никуда не делся… Пройдут дни, и я начну быстро дряхлеть. Природу не обманешь.
— И мы не будем жить вечно?
— Не знаю, — сказал Акушер. — В этом теле — вряд ли. Поэтому я не рискну прийти сюда ещё раз. Вам тоже придётся вернуться. Потом, когда ребёнок подрастёт и станет самостоятельным. Это будет нескоро. Настоящего человека мало просто родить. Его надо вырастить. Он должен переболеть детскими болезнями, понять, каково это — быть маленьким и беспомощным, научиться слушать ровесников и слушаться старших, и ещё многое, многое другое. А сейчас… Утром ваша супруга родит здоровую, крепкую девочку…
— Мы думали, будет сын, — сказала Маша.
— Дочка, — Акушер ласково покачал головой. — Она будет похожа на вас. И знаете что, Иван? Идите-ка вы спать! Нам с Машей нужно немножко поработать, чтобы роды прошли удачно. Приходите завтра, Иван!
 
Вокруг бушевала настоящая — нефальшивая — весна. Снег уже почти сошёл, только в тени валунов и под старыми елями остались его грязные ноздреватые подушки. Ничего, недолго ему осталось под таким солнцем!
— Ма! Па! Чивяк? — полуторагодовалая девочка присела возле лужи, на дне которой извивался первый весенний земляной червь.
— Червяк, Дашенька, — Иван запустил движок, и гравиколяска всплыла над покрытой прошлогодней хвоей тропинкой. — Поехали, девушки! Хорошо бы добраться дотемна.
За молодым ельником блестел купол, в котором, по словам Акушера, жили люди. Те, что ушли раньше. А где люди — там и дети. Так считала Маша, так думал Иван. Даше нужны сверстники и приятели для игр.
 
Проза. Фэнтези. Марриэн. Призрак замка Штромборг
— Замок обыскали, ваше сиятельство…
За окнами, узкими, точно бойницы, раскинулся светлый июньский вечер, но в кабинете канцлера Моргенштерна сумерки словно сгустились до срока. Пламя в камине ровно гудело, и фигура офицера-гвардейца отбрасывала внушительную тень на дубовые панели.
— И каков результат? — пожилой вельможа слушал доклад, расположившись в глубоком кресле, поодаль от огня.
— Увы, гере канцлер, — ответил гвардеец. — Мои люди никого не обнаружили.
— Что еще?
— Есть подземный тоннель, я проверил лично — он давно замурован, кладка нетронута.
— Что ж, тогда придется признать, будто все мы страдаем расстройством чувств, галлюцинациями, как выражаются ученые мужи. Не так ли, капитан фон Берк? — секретарь, бледный, коротко стриженный человек, поднял голову от заваленного бумагами стола.
Капитанская тень заколебалась, будто поежилась.
— Я не знаю, как это называют болтуны-академики, гере фон Сиверс. А мои парни поговаривают о нечистой силе.
— Вздор! Оставьте эти бредни простонародью! В наш просвещенный век…
Короткий кашель со стороны кресла прервал спор.
— Капитан, — приказал канцлер, — усильте караулы. Прислугу по-прежнему — в город не выпускать. Вы свободны. А для вас, Карл-Готфрид, у меня имеется особое поручение…
 
***
 
Карета подпрыгивала на мостовой. Они уже миновали главные улицы Торскхавне, свернув в бюргерский квартал, плотно застроенный фахверковыми домиками. Копыта лошадей скользили по влажным от вечернего тумана булыжникам, и возница — личный кучер канцлера — щелкал кнутом и порой ругался, недовольный, что тащится на ночь глядя к троллю в зубы на облучке простого наемного экипажа. Огни фонарей были редки и тусклы. Провинция. Край света…
— Ваша милость, прибыли!
Карл-Готфрид выбрался наружу. Карета стояла на улочке, которая обрывалась лестницей, ведущей вниз, в белесый туман, где тепло светились окошки домов. С моря налетал соленый ветер. В вышине уже проступали неяркие звезды, но над гладью залива еще дотлевал закат.
— Жди здесь.
Нужный дом по виду нисколько не отличался от соседей по улице: крепкие балки каркаса, черепичная крыша. Карл-Готфрид поправил шейный платок, решительно ударил в дверь молоточком. И почти сразу уловил внутри легкие шаги.
 
Отворила девушка. Совсем юная, лет шестнадцати, со светлыми волосами, пушистыми прядями падающими на плечи, в простом домашнем платье и к тому же босая.
Карл-Готфрид слегка поклонился и притронулся ладонью к шляпе.
— Ой, — растерянно вымолвила девица, но тут же опомнилась, вздернула носик и строго произнесла: — Что вам угодно, гере?
— Карл-Готфрид фон Сиверс, секретарь его сиятельства графа Моргенштерна. Могу я переговорить с гере Йоргеном Йенсеном?
— С дедушкой? Да, конечно…
— Кто там, Грете? — раздался хриплый голос. — Опять молодые бездельники зовут тебя на танцы?
— Нет, дедушка, это к тебе. Гере фон Сиверс, секретарь самого канцлера, — откликнулась девушка, распахивая дверь в гостиную.
— Вот как! Что ж, гостям здесь всегда рады, даже если они из столицы. Доброго вечера, гере! Не утомились спускаться в нашу бухту? — кхе-кхе…
Худой, точно жердь, старик сидел в кресле у очага, опустив ноги в таз с водой. По скромно обставленной, но уютной комнате расплывался едкий аромат горчицы.
Карл-Готфрид сделал вид, что не уловил насмешки в тоне старика. Он должен передать послание патрона, а поставить бюргера на место можно и после — когда разберется, какие нити связывают его с графом.
— Гере Йорген Йенсен? — осведомился он.
— Он самый, — прохрипел старик. — Йорген Йенсен, Старый Лис Йорген, Йенсен-Выплюнь-канат — все это я. Чем обязан? Грете, что же ты? Подай гостю стул!
Девушка повиновалась. Карл-Готфрид вытащил из потайного кармана фрака письмо и протянул старику. Тот ухмыльнулся и небрежно сломал печать с летучей мышью — фамильным гербом Моргенштернов.
Пробежав послание, старик нахмурил клочковатые брови, цокнул языком и перечитал письмо, на сей раз куда медленнее. Покачал головой.
— Скверная история. Грете, подлей горячей воды. Умница. И набей мне и гере фон Сиверсу трубки. Вы ведь курите? Нет?! Зря, это бесовское зелье прочищает мозги, как щетка трубочиста — дымоходы.
Он поднес ко рту глиняную трубку, глубоко затянулся и повторил, цедя слова и дым сквозь зубы:
— Скверная история. И сдается мне, канцлер не зря прислал вас сюда. Государственный ум! Вот только дело уже не по Старому Лису — мои кости подкинули подлянку: еле доползаю от постели до мастерской…
Карл-Готфрид выругался (разумеется, мысленно). Стоило терять время и добираться сюда, чтобы слушать древнюю развалину. Он мог бы взять старика за шиворот и потащить в замок силком. Но того ли желал патрон?
— Его сиятельство приказал мне дождаться вашего ответа, гере Йорген. Как я понимаю…
— Э-э! — рассмеялся старик, обнажив желтые зубы. — Ни беса вы не понимаете, как я погляжу! Я сказал, что дело не по мне, но разве ж я отказал его сиятельству в помощи? Вот она, — он ткнул пальцем в сторону девушки, — отправится с вами. Грете, слышала?
Девушка молча кивнула.
— И не возражайте, гере, — заявил Йорген. — Таков мой ответ. Еще спасибо скажете.
 
Фрекен Маргрет примостилась в уголке кареты, кутаясь в темную накидку. Опрятный белый чепец скрыл волосы, и вся она — основательная и смиренная — не отличалась от любой другой молоденькой горожанки.
Чем обычная девчонка поможет? Что смыслит в политике и войне?
— Два месяца назад в сражении у мыса Варгскалле наша эскадра разнесла флот Великого герцогства Оландского в щепки, и колесо фортуны, наконец, повернулось в нужную сторону, — терпеливо объяснял Карл-Готфрид. — В герцогстве две партии знати: одна стоит за войну, другая — за мир, а старик Иоганн Третий вертится между ними, как флюгер на крыше. После поражения у Варгскалле в фаворе у правителя партия мира и ее глава барон Экселлау. Иоганн пошел на переговоры, и наши дипломаты добились…
— Мира! — с неожиданным жаром произнесла девушка. — Простите, что перебила, гере, но это же прекрасно! Весь город гудит, как улей, все только и говорят, что про нашего канцлера и про тамошнего маршала. Войне конец!
— Пока еще нет, — улыбнулся секретарь. — Мирный договор будет подписан лишь завтра. В замке Штромборг, куда мы и едем.
— И маршал уже там? — спросила Грете.
— Нет, корабли барона Экселлау неподалеку от острова. Он прибудет на переговоры завтра утром. Но есть одно обстоятельство…
…Сначала все шло, как по маслу. Старинный замок, выбранный самим бароном Экселлау для встречи, принадлежал роду Линдё и пустовал: владельцы развлекались в столице. Заняв Штромборг, дипломаты, как могли, подготовили его к переговорам и принялись в последний раз штудировать статьи, параграфы и пункты, дабы не ударить в грязь лицом. И тут случилось странное.
— Началось все весьма нелепо. — Карл-Готфрид откинулся на спинку сиденья. — Ночью, два дня назад, караульный гвардеец услышал шаги, но не увидел идущего.
— А может, он…
— Нет, он был трезв. И страшно напуган. По его словам, шаги миновали пост и направились в главный зал, где и смолкли. Поутру, когда раздвинули шторы, на стене обнаружили надпись. Непозволительного и угрожающего содержания. Разумеется, канцлер приказал ее стереть и допросить гвардейцев и слуг, но ничего не удалось выяснить. А вчера ночью шаги услышали все.
Карл-Готфрид поморщился. Это и впрямь было пугающе: отчетливая поступь разносилась из ниоткуда по комнатам и коридорам, будя непрошенные отголоски. Шаги звучали зловеще, а уж когда к ужасу выставленного в зале караула на стене сами собой проступили слова…
— Гвардейцы обыскали замок, но не нашли ничего и никого.
Грете поежилась.
— С миссией прибыли только проверенные люди, — продолжил Карл-Готфрид. — Слуги под надзором. Я убежден: в замок пробрался шпион, который пытается сорвать переговоры. Как он действует, я, увы, понять не могу. И право, не знаю, — Карл-Готфрид рискнул закинуть наживку, — чем вы сможете быть полезны.
— Посмотрим, гере секретарь, — прошептала фрекен Маргрет.
 
Они приближались к центру города, когда девица заговорила снова.
— Гере фон Сиверс, могу я спросить?
— Разумеется, фрекен Маргрет.
— Расскажите мне о Королевском театре. Вы ведь там, наверно, часто бываете?
Что?! Карл-Готфрид изумленно посмотрел на девушку. Надо же! Судьба страны висит на волоске, а эта глупышка спрашивает его о театре?!
— Да, бываю, — вежливо ответил секретарь, вовремя вспомнив о приказе канцлера. — Величественное здание. Огромный зал, тысячи свечей, лепные потолки…
— Да-да, — быстро проговорила девушка, — замечательно. Ну, а пьесы? Что сейчас идет?
Дипломат наморщил лоб. По правде сказать, последний раз он был в театре с полгода назад, да и то не столько ради спектакля, сколько ради наблюдения за неким лицом…
— В начале сезона давали «Диану». Потрясающая трагедия. Мадам Орильи была бесподобна — это известная прима…
Лицо девушки оживилось, голубые глаза заблестели.
— Вы любите театр?
— Бываю на каждом спектакле нашей любительской труппы, на который удается достать билет. Ну, и изредка сюда приезжают бродячие артисты. Но это все не то… Вот бы увидеть настоящий театр, а может, и…
Она запнулась.
— И самой выйти на сцену, — с улыбкой продолжил дипломат.
— Глупо, да? Дедушка никогда мне не позволит, — уныло произнесла девица.
«И правильно сделает», — подумал Карл-Готфрид, вспомнив кое-что про нравы богемы.
— А в Королевском театре есть актрисы моего возраста?
Карл-Готфрид задумался.
— Я знаю лишь одну такую актрису, — сказал он. — Сейчас ей за тридцать, но известность пришла к ней в семнадцать. Фрекен Астрид Берген. Дебют десятилетия.
— Что это значит?
— Так назвали ее первое выступление. Роль была очень сложная, но Берген играла так, что зал буквально замер, вслушиваясь в каждое слово. Настоящее мастерство.
Карета свернула к воротам Штромборга.
— Дебют десятилетия, — задумчиво повторила фрекен Маргрет.
 
2
 
Пламя фонаря слегка подрагивало. Погруженный во мглу коридор был пуст. Фрекен Маргрет шла чуть позади секретаря, осторожно ступая по пыльному полу. Никакой боязни темноты она не выказывала, а вот на паутину и грязь смотрела весьма неодобрительно.
— Столько прислуги, — прошептала девушка, — и такой беспорядок!
Карл-Готфрид молча пожал плечами. Тяжела ты, секретарская доля!
Его сиятельство не разгневался, узрев вместо старика Йоргена молодую особу. Более того, он не слишком-то и удивился. Девица тоже не стушевалась при виде всесильного канцлера, сделала вежливый книксен, скромно потупила глаза и почти сразу же попросила разрешения осмотреть замок. Разумеется, Моргенштерн дал согласие и поручил секретарю сопровождать фрекен Йенсен, куда она скажет. Карл-Готфрид смирился и повиновался.
И вот они уже целый час бродят по замку с фонарем, высматривая неизвестно что. Право слово, вспоминаются легенды, которые рассказывала ему в нежном детстве нянюшка!
— Пора возвращаться, — сказал Карл-Готфрид. — Скоро полночь. Если шаги снова появятся, лучше быть внизу.
Они медленно шли по галерее, то и дело натыкаясь на разный хлам, сваленный прямо на полу.
Портреты подслеповато таращили глаза из-под слоя пыли, масло в фонаре почти закончилось, а в тех унылых комнатах, куда заглядывали фрекен Маргрет и секретарь, правили бал жирные пауки, усердно латавшие потревоженные гвардейцами сети.
— Да, вы правы, — ответила девушка. — Здесь нет ничего… примечательного.
Она повернулась, но вдруг остановилась и приложила палец к губам, пристально всматриваясь за спину фон Сиверса. Карл-Готфрид замер, недоумевая. Молчание длилось несколько мгновений, затем девушка беззаботно рассмеялась.
— Забавно, — пробормотала она. — Здесь есть еще одна дверь.
Она сделала несколько шагов и коснулась ладонью медной ручки, совершенно неприметной на темной деревянной панели. Как фон Сиверс не заметил ее раньше?
Дипломат отстранил девушку и рванул ручку на себя.
Дверь открылась на удивление легко и беззвучно. Карл-Готфрид шагнул через порог и, подняв фонарь повыше, осмотрелся.
Комната как комната. Узкая, без окон. Пустая, только в углу стоит, топорщась рваной обшивкой, кресло, да у стены — древний шкаф. На полу трупики тараканов. И больше ничего.
Фрекен Маргрет скорчила презрительную мину и поспешно вышла назад в коридор.
— Пойдемте, — громко сказала она. — Нечего дышать пылью.
Из жилого крыла послышались встревоженные голоса. Что-то случилось…
— Кажется, наше привидение, — попытался улыбнуться секретарь.
 
Караульные гвардейцы и дипломаты толпились у дверей главного зала, не решаясь двинуться дальше. Заслышав тяжелые шаги канцлера, они расступились.
Карл-Готфрид следовал за патроном, держа ладонь на рукояти пистолета. Фрекен Маргрет торопилась за ними.
Моргенштерн прошел на середину зала и остановился, скрестив руки на груди. Тишина вокруг стала мертвой. Карлу-Готфриду захотелось выпить. Чего-нибудь покрепче. Немедленно.
На стене пылали буквы. Каждая дюймов десять в длину, они испускали пронзительное сияние, заливая лица неестественной синевой.
«Я приду за кровью Экселлау».
Некоторое время канцлер задумчиво изучал слова, затем шагнул ближе.
— Ваше сиятельство! — попытался удержать его секретарь.
Фрекен Маргрет не отставала от графа, и у Карла-Готфрида не осталось выбора. Три человека подошли почти вплотную к стене. Канцлер осторожно поднес к пламени руку. Девушка тут же последовала его примеру.
— Как будто снял перчатку морозной ночью, — заметил граф.
Секретарь, пересилив себя, прикоснулся к буквам. Ладонь словно обожгло ледяным ветром. Девица вскрикнула.
— Смотрите!
Фон Сиверс заметил: на стене, чуть ниже первой надписи медленно проступала новая, разгораясь все тем же синим пламенем. Фрекен Маргрет шептала, читая возникающие на камне слова.
— Помни… черный… декабрь…
За спиной шелестели голоса. Канцлер обернулся.
— Гвардейцам оставаться на посту. Господа, попрошу вернуться в отведенные вам комнаты. Фрекен Маргрет, фон Сиверс, в мой кабинет.
 
— Возможно, какой-то химический состав, — канцлер протянул руки к огню. Карл-Готфрид, жадно глотая подогретое вино, промычал что-то, выражающее согласие. Пальцы еще ломило, будто он обморозил ладони.
— А в прошлые ночи надписи были такие же? — спросила фрекен Маргрет.
— Не совсем, — Карл-Готфрид оторвался от бокала, — была только первая фраза. И без такой… иллюминации. Обычный мел.
— Сегодня не было шагов, — канцлер, потирая ладони, направился к креслу. — Наше привидение решило обойтись без лишнего шума. Ясно одно: кто бы ни проделывал эти штуки, он нацелился на барона Экселлау. Возможно, кто-то, подосланный партией войны, собрался сорвать подписание договора. Но зачем ему объявлять о покушении заранее? Ведь опасность, что его поймают, возрастает. Или он так уверен в собственной неуязвимости? Как бы вы действовали на его месте, фон Сиверс?
— Если бы я имел возможность пробраться в Штромборг и оставаться незамеченным, я бы постарался обставить дело так, чтобы подозрение в убийстве пало на вас, ваше сиятельство.
— Вы совершенно правы. Зачем объявлять о намерении кого-то убить, да еще таким странным способом?
— А если не политика? — фрекен Маргрет морщила лоб, словно решала арифметическую задачу.
— Личная вражда? — откликнулся канцлер. — Да, у барона, несомненно, есть враги. Но опять-таки: это не вызов на дуэль, а убийство. И оповещая всю округу, убийца подвергает себя опасности быть пойманным и вздернутым на крепостной стене. Здесь что-то не сходится. Такое чувство, что мы имеем дело с сумасшедшим…
— Или с привидением, — добавила Грете. Канцлер не ответил.
Пару минут все молчали. Фрекен Маргрет чертила пальцем круги на обшивке кресла.
— А что ж такое черный декабрь? — осторожно спросила она. — И почему его надо бояться?
Карл-Готфрид тоже думал об этом. Он перебирал в памяти сведения из истории родной страны и Оландского герцогства, но, хотя познания его были довольно обширны, ничего дельного на ум не шло.
— В рыбачьем поселке есть примета, что первый понедельник апреля — «черный понедельник». Нельзя идти на промысел, потому что будет шторм, — произнесла девушка.
Моргенштерн щелкнул пальцами.
— Ваша правда, фрекен Маргрет. Если допустить какую-нибудь местную легенду…
— В городе не рассказывают про черный декабрь, — отозвалась Грете. — Мы поселились здесь десять лет назад, и я знаю много поверий, но про черный декабрь ни слышала ни разу.
— В любом случае, мы должны проверить, — канцлер потянулся за колокольчиком.
 
— Я не виноват, ваше сиятельство…
Старик-библиотекарь подслеповато моргал, точно сова, извлеченная из дупла на божий свет. Довольно жалкое зрелище.
— Никто вас и не винит, — вступил в разговор Карл-Готфрид. — Просто скажите, есть ли какие-нибудь сведения, легенды или слухи о черном декабре?
— Да какие легенды, — протянул старик. — Скажете тоже. Дело давнее, никто и не помнит… А что страницы из хроники выдрали, так, ваше сиятельство, я не виноват. Я такую от прежнего библиотекаря получил. Может, они еще при конунге Бьерне Молчуне изъяты…
— Какой конунг Бьорн?! Вы можете говорить яснее?! — канцлер начал терять терпение.
— Могу, — согласился старик. — Да вы, ваше сиятельство, сами увидите…

В год Господень… были беды многие… было небо черно, как… и пепел сыпался на камни… Пришел род чуждый… прося места… дары богатые… Пир в замке… Ярл Аксель… ударил… кровь на… до смерти… Прости прегрешения… и невольные…
Лист бумаги содержал и руны, заботливо перенесенные с куска рваного пергамента, и перевод — дело рук библиотекаря.
— Старик нашел страницу в подвале среди бумаг, — объяснил Карл-Готфрид. — И держал у себя в архиве на всякий случай.  
— Что ж, кое-что все же прояснилось, — проговорил канцлер. — Год здесь не указан, но его нетрудно установить, просмотрев саму хронику. Итак, в средние века произошло какое-то стихийное бедствие. Пострадавшие — «род чуждый» пришли на земли, принадлежащие сейчас Линдё, просить убежища. Принесли дары. Но произошла ссора между кем-то из пришельцев и ярлом Акселем. Скорее всего, ярл убил противника…
— И если ярл был родоначальником фамилии Экселлау… Тогда получается, что потомки убитого через столько столетий пытаются отомстить? — произнес Карл-Готфрид. — В голове не укладывается. Какая-то южная вендетта.
— Именно что вендетта. Месть не только убийце, а членам его семьи. Потомкам. Почему не отомстили ярлу Акселю? И почему страницу удалили из хроники?
— Они пировали в замке, — фрекен Маргрет устало склонила голову на руку. — По старому обычаю Севера, вместе вкусившие пищу становятся как бы братьями. Для допустившего побоище и убийство хозяина это несмываемый позор. На острове многие так считают даже сейчас.
— Вы думаете, тогдашние владельцы замка пытались скрыть этот факт?
— Они и скрыли, — девушка потерла глаза, — никто не знает про «черный декабрь» и убийство.
— Но мы же узнали, — возразил секретарь. — И что с того? Да, предположим, в замке убийца, желающий расквитаться за давнюю обиду. Но мы не выяснили, ни где он, ни что собирается предпринять. Он невидим, он проворачивает устрашающие фокусы. Порой мне и впрямь кажется, что мы имеем дело с призраком.
— А вы еще сомневаетесь? — фрекен Маргрет украдкой зевнула.
— Что?! — Карл-Готфрид в упор уставился на девицу. — Вы всерьез?
— Разумеется.
Карл-Готфрид был готов взорваться обличающим невежество монологом, но граф Моргенштерн хлопнул по столу ладонью.
— Достаточно, фон Сиверс. Мы все слишком устали. Поутру солдаты снова обыщут замок, а мы подумаем, как можно защитить нашего благородного противника. В крайнем случае, я попробую уговорить барона перенести переговоры на «Валькирию».
— Но, — начал Карл-Готфрид.
— Нет, фон Сиверс. Это приказ. Проводите фрекен Йенсен в приготовленную для нее комнату. Доброй ночи.
 
Замок угомонился. Уснули его обитатели или бодрствовали взаперти, держа наготове пистолеты — кто знает. Коридоры были темны, караульные тщетно боролись с дремотой.
Девичья фигурка осторожно прокралась в кухню. Некоторое время она оставалась внутри — из-под двери виднелась полоска красноватого света, а затем Грете появилась, держа в руке две глиняные кружки.
Караульный на лестничной площадке девушку, конечно, видел. Но не стал ни останавливать, ни расспрашивать. Приказ канцлера был прост: девице не мешать. Так что усталый гвардеец лишь проводил Грете взглядом, пока она поднималась по лестнице. Над кружками вился ароматный пар глинтвейна с гвоздикой.
 
3
 
— Гере фон Сиверс! — слуга почти бежал. — Гере фон Сиверс! Фрекен нет в ее комнате!
Карл-Готфрид, ожидавший в коридоре, пока слуги закончат возню с бритвой, гребнями и нарядами и придадут графу торжественный вид, не смог скрыть раздражение и вполголоса ругнулся. Куда она могла запропаститься? Время поджимает. А вдруг с девчонкой что-нибудь стряслось?
Тревожные раздумья секретаря были прерваны бодрым звяканьем шпор. Капитан гвардейцев вышагивал на утренний доклад.
— Его сиятельство…
— Канцлер занят. Придется подождать.
— Разумеется. Да, кстати, фон Сиверс, почему вы не сопровождаете свою подопечную?
— Мою подопечную?! Где она?!
— В старой картинной галерее, — удивленно ответил капитан. — Вы разве не знали?
Последние слова прозвучали уже в спину секретарю.
 
Фрекен Маргрет сидела на подоконнике напротив той незаметной двери, которую они обнаружили вчера. Ставни были открыты, и по галерее тянуло свежестью.
— Что вы здесь делаете?
Фрекен Маргрет словно через силу оторвала взгляд от стены. Секретаря поразила грусть, с которой смотрели светлые глаза. Раздражение исчезло.
— Присядьте, — попросила девушка и приложила палец к губам.
Так, в молчании, они и встретили рассвет. Когда показался край солнца, разбрызгивая первые лучи, девица спрыгнула с подоконника.
— Все, — сказала она. — Быстрее к его сиятельству.
И, не дожидаясь Карла-Готфрида, она поспешила по галерее, задерживаясь лишь, чтобы открыть остальные окна.
 
— Мы были правы, — выпалила Грете. — Это кровная месть потомку ярла Акселя.
Как только она переступила порог кабинета, канцлер выпроводил прочь слуг. Весь вид графа говорил о напряженном ожидании.
— Почему вы так решили?
Девица подняла на него глаза.
— Я говорила с нашим призраком ночью.
— Что?! — воскликнул секретарь.
— Да, — повторила она, — говорила.
— И где же вы его нашли? В каком неизведанном подземелье?
— Или, быть может, призрак явился на ваш зов? — процедил Карл-Готфрид сквозь зубы.
Девица приподняла брови.
— Я не умею вызывать потерянные души. А нашего призрака я встретила там же, где и впервые. В заброшенной комнате, что в галерее…
— Где и впервые?! То есть…
— Да, — откликнулась фрекен Маргрет, — он тогда сидел в кресле.
— Не может быть! — вконец рассвирепел секретарь. — Я ничего там не увидел, кроме пыли и тараканов!
Девица смущенно посмотрела на графа. Вельможа прищелкнул пальцами.
— Что-то… не так? — растерялся Карл-Готфрид.
— Видите ли, фон Сиверс…
— Ваше сиятельство, — перебила девица, — позвольте, я…
Канцлер кивнул.
— Гере фон Сиверс, — девица осторожно подбирала слова, — вы не обижайтесь, что я не предупредила вас. Да и вы бы все равно ничего не увидели…
— Да почему, черт побери?! Что я, слепой?
— Потому… — пролепетала девица, — потому что наш призрак, он вовсе не призрак. И даже не человек вовсе. — Она запнулась, но тут же продолжила: — Потому что он — альв.
 
Старинный форт, словно вросший в скалу, еще дремал во власти сумерек. Но стоило пушечному выстрелу разодрать покровы тишины в лоскутья, как стало ясно: безмятежность обманчива. Звук еще не замер над волнами, а на стене крепости уже строились солдаты.
В городе стучали ставни, лаяли собаки. Все больше глаз смотрело на линию горизонта. Туда, где вырастали над волнами — точно поднимались из пучины — белые паруса.
Фрегат «Валькирия», флагман оландского флота, подняв на грот-мачте стяг перемирия, входил в залив.
 
Стекла тонко задребезжали. Канцлер поморщился — пальба его раздражала. Даже мирная.
— Альв? — тоскливо переспросил Карл-Готфрид. Он обернулся к патрону в надежде на поддержку, но граф слушал со всей серьезностью.
— Фрекен Йенсен обладает… способностью видеть… несколько больше, чем другие люди, — объяснил он.
— Видеть скрытое, — подтвердила Маргрет. — Вы поймите, гере фон Сиверс, эти существа из саг — не сказки. Они веками живут рядом с нами, невидимые, неслышимые. Когда-то давно они были почти обыденностью для людей Норланда, и никто не удивлялся, встретив альва или тролля. Да, они были опасны и загадочны, но вполне реальны, и жили по тем же законам, что и смертные. А потом человеческий мир ушел вперед, и жители скал и фьордов стали волшебной сказкой. Но они никуда не исчезли!
Фрекен Маргрет говорила так горячо, что у секретаря закружилась голова. Альвы, тролли, легенды, ожившие в век Просвещения… А разве версия о привидении, в которую он почти уже поверил, правдоподобнее?
— Но к делу, фрекен, — канцлера не волновали терзания растревоженного секретарского разума, он жаждал решения проблемы. — Что вы выяснили?
— Наши догадки подтвердились. В конце десятого века они жили на соседнем острове. Когда случилось извержение вулкана, они сначала приплыли сюда и попросили убежища у тогдашнего владельца Штромборга — Рагнара. Тот принял Волшебный народ и выделил во владение восточное побережье. В замке тогда гостил зять Рагнара — Аксель, который незадолго перед этим крестился. Он воспротивился пребыванию тайного народа на острове и однажды в канун Йоля убил предводителя альвов и вынудил тестя изгнать чужаков. Тогда они и ушли за проливы.
— И он что — так запросто все выложил? — не поверил Карл-Готтфрид. — Как деревенский дурачок?
Фрекен Маргрет едва заметно поморщилась.
— Вы не правы. Он был удивлен. Альвы давно привыкли, что люди не способны разглядеть Волшебный народ. Мы выпили глинтвейна и побеседовали.
— И он не сделал попытки убить вас?
— Нет, никакой. Мы же вместе пригубили вина. По закону севера мы не можем пролить кровь друг друга. К тому же, ему нужен только барон. Он даже порадовался, что люди узнают правду. Ведь о драме Штромборга давно забыли.
— А он напоминал столь изощренными способами, — вставил канцлер.
— Ну да. Альвы поклялись, что отомстят любому потомку Акселя по мужской линии, ступившему на плиты главного зала Штромборга. В память о своем родиче, чья кровь когда-то пролилась здесь.
— Но теперь… Нужно срочно обезвредить его!
— Я это уже сделала! — гордо заявила девица.
— Вы?! Как?!
— Я открыла окна и впустила в галерею дневной свет. Волшебный народ не переносит солнечные лучи. Альв не сможет выбраться и причинить барону вред.
— И он не препятствовал?! — насторожился канцлер. — Позволил так легко разрушить свои планы?!
— Ну да, — девица замялась. — Правда, есть кое-что еще…
— Здесь что-то не так! — Канцлер прошелся от стены к стене. — Мы должны арестовать этого… типа.
— Арестовать?! — поразилась фрекен Маргрет. — Арестовать альва?!
— Конечно, — Карл-Готфрид даже вскочил со стула. — Он готов покуситься на жизнь барона! Он преступник!
Фрекен Маргрет понуро опустила голову.
— Да, но это словно арестовать лунный свет. Поверьте, есть другие возможности…
— Мы должны убедиться, что он не сможет воспрепятствовать подписанию договора, — решил Моргенштерн. — Фон Сиверс, возьмите гвардейцев и проследите, чтобы этот тип оставался в каморке до отъезда Экселлау. Потом решим, как с ним поступить.
Фрекен Маргрет собралась возразить, но в этот миг в дверь постучали, и голос капитана доложил, что фрегат спустил шлюпки.
— Все, — объявил канцлер. — Мне нужно достойно встретить нашего гостя. Ступайте.
 
Карл-Готфрид размашисто шагал по лестнице. Фрекен Маргрет, придерживая юбки, торопливо семенила рядом. Позади топали и бряцали мушкетами четверо гвардейцев.
У заветной дверцы девушка сцапала секретаря под локоть.
— Я пойду первой, — сказала она. — Посмотрю.
— Он может, — Карл-Готфрид на миг запнулся, — применить… магические фокусы?
— Я думаю, все пройдет спокойно. Зажгите фонарь. Пусть солдаты пока останутся снаружи.
Она потянула ручку двери и проскользнула внутрь. Карл-Готфрид положил руку на прихваченный пистолет и шагнул следом. Фонарь брызнул желтым светом, тени отпрянули к стенам, спрятались по углам.
Где же он, осколок сказки?! Карл-Готфрид всматривался во мрак с неожиданной робостью и почти детской надеждой. Ничего.
Ни звука. Ни шелеста.
Фрекен Маргрет повернулась к секретарю. На лице девушки читались растерянность и потрясение.
— Его нет, — прошептала она.
— Что?! — внезапно охрипнув, выдохнул фон Сиверс.
— Он исчез. Но это невозможно…
Карл-Готфрид толкнул дверь, впуская в комнату дневной свет. Гвардейцы столпились на пороге. Наваждение исчезло. Просто пустая комната. Пыль, шкаф, кресло… Шкаф слегка сдвинут…
— Ну-ка, ребята, за мной! — скомандовал он. Гвардейцы обступили шкаф и оттащили в сторону. Так и есть: в стене обнаружился маленький, в половину человеческого роста, лаз.
Куда он приведет? Черное отверстие не внушало секретарю никакого доверия.
Карл-Готфрид достал пистолет и, опустившись на колени, пополз в неизвестность.
 
4
 
Лаз шел сквозь камень, точно прогрызенный червем в яблоке. Рукава фрака сделались серыми от пыли, на парик налипли клоки паутины, а с чулками секретарь распрощался сразу же: тонкая ткань не выдержала шершавого пола. Карл-Готфрид, вытянув руку с фонарем, протискивался вперед, каждую секунду ожидая нападения. Позади ползли гвардейцы.
Пламя в фонаре задергалось, и почти сразу же рука секретаря провалилась в пустоту. Лаз обрывался в странное помещение. Темное и узкое, не более полруты в ширину. Стены его плавно изгибались, сужаясь вверху. Впереди был поворот, куда свет не достигал.
Гвардейцы, стараясь не звенеть амуницией, один за другим выбирались из лаза, а за ними показалась фрекен Маргрет. На щеке ее темнела полоса пыли.
Карл-Готфрид тихо выругался и стащил с головы парик. Все равно эту мочалку не спасти.
— Где это мы, гере фон Сиверс? — шепотом спросил сержант.
Секретарь понятия не имел. Но если чертов альв следовал этим путем, то он явно куда-то приведет. Карл-Готфрид двинулся по узкому коридору, но почти сразу же остановился.
Голоса. Близко. Приглушенные, точно невнятное жужжание, они возникали и пропадали. Секретарь негодующе цыкнул на гвардейцев.
Нет, жужжание не исчезло. Карл-Готфрид приник к изгибу стены и…
 
Маршал Экселлау не вошел — влетел в зал, стремительный, словно молния. Золотые кудри до плеч, синее сукно строгого фрака, легкий звон шпор. Щеголь и модник, ставший аскетом… Юноша с весенней улыбкой и жесткими глазами старика.
Соперник, которого следовало превратить в союзника.
Враг, которого нужно защитить.
Канцлер Моргенштерн ждал полководца посреди зала. Рука с тростью чуть на отлете, тонкая улыбка кривит губы, рубиновая искра кольца горит на пальце.
Поклон. Взаимное приветствие. Глаза встретились с глазами, и оба поняли: бой будет жарким.
Сзади собирались советники. Шепот. Скрип стульев.
Поединок начался.
 
— Мы над залом, — Карл-Готфрид оторвался от кладки. — Под самым потолком. Здесь наверняка есть какие-то отверстия, через которые…
— …можно выстрелить, — фрекен Маргрет изменилась в лице и прижала пальцы к губам. — О, Господи, неужели я не рассчитала? Быстрее!
И, не дожидаясь ответа, бросилась в темноту.
Они бежали, забыв об осторожности. Фонарь в руке секретаря грозил угаснуть, звуки шагов отдавались во мгле, и воображение рисовало картины одна страшнее другой.
Ледяное пламя, способное остановить сердце?
Причудливый яд, проникающий в легкие?
Или обычная пуля?
Сердце выстукивало бешеный ритм, и каждое мгновение растягивалось на целую вечность. Карл-Готфрид повернул за поворот и едва не столкнулся с девушкой, замершей посреди коридора. Она стояла, пристально глядя вперед, в пустоту.
Рядом в стене зияла узкая щель.
 
— …Мой августейший родственник убежден… южные острова… с незапамятной поры принадлежат…
— …Не смея подвергать сомнению слова Великого герцога, все же рискну уточнить… согласно Уложению 1738 года…
 
— Не надо, — девушка умоляюще вытянула ладони. — Прошу, остановись…
В ответ из пустоты послышалась чужая речь. Секретарь не мог разобрать ни слова, но в голосе звучали негодование и гнев.
Фрекен Маргрет умоляюще выкрикнула что-то на том же языке.
Выстрелить на звук. Пока они разговаривают.
Девушка шагнула вперед.
Голоса внизу. Моргенштерн. Экселлау. Тысячи жизней.
Стрелять, сию минуту. Сейчас!
Пламя в фонаре дернулось в сторону, словно кто-то рванулся к стене. Карл-Готфрид вскинул руку, но не успел нажать спусковой крючок.
Словно пелена заволокла разум. Пистолет был готов выпасть из онемевшей ладони, но цепкие пальцы подхватили оружие из руки секретаря.
Что-то щелкнуло, и тут же грянул выстрел.
 
5
 
— Что за шум? — льдинки глаз обводят зал. Свита недовольно шушукается.
Канцлер Моргенштерн с безмятежным видом пожимает плечами.
— Пустяки, барон. Возня слуг во дворе. Продолжим?
Экселлау кивает, и в этот миг где-то под потолком слышится щелчок, сливаясь с раскатом выстрела. Все невольно вздрагивают. На столике нежно звенят бокалы из хрусталя.
Миг — и руки на шпагах, и слово «измена» уже дрожит на губах, готовое сорваться в гибельный полет.
Канцлер медленно поднимается. Он бледен, но голос его по-прежнему тверд и лишен признаков волнения.
— Господа, прошу вас, успокойтесь. Не следует делать поспешные выводы. Капитан, что случилось?
Капитан скрывается за дверью, чтобы через несколько мгновений вернуться.
— Прошу прощения, ваше сиятельство. Гвардеец уронил мушкет. Он будет наказан.
Дипломаты недоверчиво переглядываются. Но в зале стоит тишина, и ладони опускаются с клинков. Моргенштерн отвешивает учтивый поклон.
— Примите мои глубочайшие извинения, барон.
Экселлау криво улыбается и опускается в кресло.
Словесная дуэль, так неуместно прерванная, продолжается.
И только тяжелая драпировка за спиной барона больше не колышется от легкого сквозняка. Она словно пришпилена к деревянной панели.
 
Карл-Готфрид, пошатываясь от слабости, поднялся. Коридор словно покачивался, расплываясь в тусклом свете фонаря, но секретарь различил девичью фигурку, что прижалась к стене.
Черт возьми?! Ранена?! Или…
Из зала доносился мерный гул голосов. Кажется, обошлось.
Где этот сукин сын альв?!
Карл-Готфрид доковылял до стены, коснулся плеча девушки. Та безвольно покачнулась и сползла бы на пол, если бы секретарь не удержал ее за плечи. Грете сотрясала дрожь. Она прятала лицо, но Карл-Готфрид чувствовал: щеки ее мокры от слез.
— Что… что такое?
Фрекен Маргрет отшатнулась, но тут же уткнулась в плечо Карлу-Готфриду.
— Я… я его… я его убила…
— Как? Что произошло?
— Он… собрался выстрелить… из арбалета. И я, чтобы остановить… из вашего пистолета… прямо в грудь. А он упал… и рассыпался… в пыль… Да что же это…
Карл-Готфрид осторожно поглаживал рыдающую Грете по спине и пушистым волосам. Какие же они все подлецы — втянуть юную девушку в жестокий мир политики и войны! Но что было делать… Убивать, пусть и в бою, всегда жутко…
— Все пройдет. Все забудется. Все пройдет…
Что еще он мог сказать?
 
Внизу, за стеной, барон Экселлау ткнул перо в чернильницу и размашистым росчерком поставил точку в затянувшейся войне.
Июньское утро неудержимо становилось историей.
 
6
 
— Н-да… Странное дело…
Канцлер перебирал пальцами — вертел невидимый (но вполне увесистый) арбалетный болт, который извлекли из драпировки. В окно задувал легкий ветер, и в дымке моря таяли паруса «Валькирии».
Карл-Готфрид сидел, устало подперев голову ладонью. Все закончилось, и слава богу. Надо будет просто выспаться этой ночью.
— Знаете, фон Сиверс, — граф подкинул болт на ладони, — когда мы провожали барона, я спросил, почему он так упорно настаивал именно на замке Штромборг, как месте проведения встречи. И что я услышал в ответ. «В нашей семье есть поверье, что замок несет нам гибель, и мы не должны переступать порога крепости. Но разве в этом мире могут быть запреты для Рудольфа Экселлау?!»
— Надеюсь, его потомки будут более благоразумны и не станут смеяться над судьбой, — ответил Карл-Готфрид.
Канцлер постучал незримой смертью по подлокотнику кресла.
— Со стариком Йенсеном у меня особый расчет, — сказал он. — Но я хотел бы отдельно отблагодарить девушку. Может, она в чем-то нуждалась? Или чего-то желала? Наряды, драгоценности, прочие женские капризы?
— Она слишком скромна, чтобы жаждать такой чепухи, — улыбнулся Карл-Готфрид. — Но одна страсть все же затронула ее душу. Фрекен Маргрет мечтает — не поверите, ваше сиятельство, — о поприще актрисы!
— Вот как?! Пожалуй, стоит подумать… Малый коронный, например. Прекрасное место для начала карьеры.
— Возможно, вы правы, ваше сиятельство. Однако позволю заметить, фрекен Маргрет слишком юна и чиста душой. Вряд ли у нее есть способности к лицедейству.
— Кто знает, фон Сиверс. Кто знает…
 
***
 
Писем было три.
Первые принесли вместе с ящиком из дуба. Гвардейцы, отдуваясь, втащили его в гостиную, а молодой офицерик вручил Маргрет два конверта и, галантно поклонившись, удалился. Грете повертела письма и обнаружила, что одно адресовано дедушке Йоргену, а другое — ей.
Старик работал в мастерской. Оставив первое письмо на ящике, девушка удалилась к себе в комнату и поспешно распечатала послание. На белоснежной бумаге почерком с изящными завитушками значилось: фрекен Маргрет Йенсен приглашается в Малый коронный театр Федерации на прослушивание.
Кроме того, из конверта выпала короткая записка.
«Дражайшая фрекен Йенсен. Спешу уведомить, что в случае приезда в столицу мы с супругой будем рады видеть вас в своем доме по улице Горнштрассе, 16. Остаюсь, готовый к услугам, статский советник К. фон Сиверс».
Грете решила пока не показывать письмо дедушке. Вот вернется домой братец-моряк, тогда они вдвоем и придумают, как подступиться к столь сложному делу. Ждать недолго. Война-то закончилась.
Третье письмо подкинули поздним вечером на подоконник в ее спальне. Простой листок бумаги, сложенный вчетверо и придавленный камешком. Маргрет не сразу заметила его, а увидев, фыркнула: опять местные парни балуются. Но любопытство взяло свое, и девушка развернула листок.
Три строчки. Угловатые буквы.
И память.
***
— И ты готов убить? — пряный глинтвейн щекочет горло, и вот бы просто сидеть и ни о чем не думать, но разве для этого она здесь, в этом замке, лунной летней ночью?!
Он молчит. Вертит кружку и глядит в темноту блестящими, словно у кошки, глазами. Слова срываются медленно и падают тяжко. Не слова — камни.
— Я должен. Клятва крови священна. Откажусь исполнить, и проклятье падет на весь мой род. Обречет его на гибель.
Гибель против гибели. Кровь против крови. Смерть против смерти. Замкнутый круг.
— Это подлость.
— Это расплата. Это судьба. Не пытайся что-то изменить. Все предрешено, говорят норны. От рождения до Рагнарёка. Не пытайся мешать судьбе…
 
***
«Людскому роду нельзя верить, вы попираете обычаи и не держите слова. Вы забыли, что судьба существует, и не смиряетесь перед ее поступью. Я должен был помнить это, когда пил твое сонное вино. Рука заживает. Прощай».
 
Маргрет Йенсен, видящая скрытое в десятом поколении, легко улыбнулась, глядя, как огонь камина сминает свидетельство ее первого выступления. Ее незаметного миру дебюта.
Да, не все сложилось гладко. И с каплями она рассчитала неверно: сонный альв все-таки пытался спустить тетиву, так что пришлось стрелять и лгать, а наводить чары слабости еще учиться и учиться. Дед ворчал весь день, ну да ладно, на то он и старый игрок.
Спектакль завершен, зрители остались довольны.
Чего еще желать актрисе?
Стихи. Зауэр Ирина
Баллада Жанны
 
Была ли ты? Какою ты была?
Почти дитя — семнадцать лет от роду...
Мы знаем лишь, что Францию спасла...
Но что любила… Жизнь? Людей? Свободу?
Нам видится — хотела ты не в бой,
В семью, где мир, заботы, муж и дети.
Но на мольбу ответил ангел твой,
И он сказал, что ты за все в ответе...
 
— Прости наивность мне, велик мой грех,
Что иногда тебя не понимаю.
Но посмотри — я лишь одна из всех,
Не та, кому правители внимают.
Кто мне поверит, кто пойдет за мной,
Непрошеной, незваной, в платье тканом?
— Любой пойдет.
— Навстречу смерти, в бой? Но я себе не верю.
— Верь мне, Жанна.
 
— Пусть так все, как сейчас ты говоришь,
Не тешу ли себя надеждой ложной?
Ведь занят англичанами Париж
И Орлеан в осаде безнадежной.
Что б ни случилось, рушу я устой,
Что дал мужчинам все права над нами
— С тобою Бог.
— Но тяжко быть святой!
— Собою будь, как эти меч и знамя.
 
А что потом? Вернуться в Домреми,
И то продолжить, что прервала боем?
Спокойно жить меж прочими людьми,
Родить детей. Их будет двое… Трое...
Не помнить Глас, что путь мне указал,
Иль мне, блажной, дадут судьбу иную?
Но ты молчишь и этим все сказал.
Пусть так! Вперед, за Францию родную!
 
Что знаем мы в наш век добра и зла,
Где истина как божий дар, желанна?
Но ты была, ведь Франция была,
Спасенная тобою, дева Жанна.
И не напрасны все сомненья, нет,
Пускай — одни и те же век за веком.
Лишь в вере нашей — наши тьма и свет,
И выбор — быть святым иль человеком.
 
Баллада двух слов
 
Я деревом мечтала быть —
Рябиной у ручья.
Шептать листами и забыть,
Что некрасива я.
Но он сказал: «В моих глазах
Прекрасней ты, чем свет.
Не стоит свет топить в слезах!»
Но я сказала: «Нет».
 
Я радугой хотела стать,
В небесной высоте,
Куда ни злобе не достать,
Ни лжи, ни клевете.
Но он сказал: «Ведь я с тобой
Защитою от бед.
Поверь, закрою от любой!»
Но я сказала: «Нет».
 
Я странницей мечтала стать
И по земле бродить.
Но что я стала бы искать?
Надежду, может быть.
Но он сказал: «Любовь возьми,
Она права всегда —
Она нас делает людьми...»
И я сказала: «Да».
Проза. Мистика. Сворн Турайсеген. Морочь
— Где Машку-то потеряла? — спросил дед Михась, очередной раз нагибаясь над веслом и с силой отталкиваясь назад.
— Да вот, — я принялась усердно растирать окоченевшие руки: всё же прогулка в одном платье по реке ночью — вещь не из приятных. — Собирались встретиться возле памятника. Но то ли я опоздала, то ли Машка не дошла...
А ведь договорились же: уладить все свои дела ровно до восьми и отправиться вместе домой. Всё же места малознакомые. А мы приехали погостить, но неожиданно оказались на празднике в соседней деревне. На ярмарке со всем причитающимся. Гуляния удались на славу, но подруга, увидев роскошные вышитые скатерти, выложенные на прилавок одной из местных вышивальщиц, потянула меня к ним. Однако, чтобы не терять времени, решили: я прикуплю гостинцы для нашей хозяйки, а она посмотрит другие работы белорусских мастериц. Но в итоге встретиться так и не вышло, а я даже не додумалась прихватить с собой телефон. Понятия не имею, что делала бы дальше, если б не увидела деда Михася — родственника нашей хозяйки.
— Вот горе-то, — вздохнул он, продолжая грести. — Сейчас доберёмся, а там, может, она и ждёт тебя. Хорошо, хоть я тут поблизости оказался!
— Это точно! Я уж перепугалась — что делать и куда бежать. Сам бог вас послал!
— Да не бог, — смешно крякнул дед Михась, поправив козырёк кепки с щегольской надписью «Адидас». — Кирилл Сергеевич — завхоз наш, будь он неладен. Срочно ему детали понадобились...
Я бросила взгляд на что-то замотанное в брезент, стоящее аккурат возле моих ног.
— Ночью не работаем — а вот повелел! — фыркнув, добавил дед Михась.
— Так ведь начальство — оно всегда такое, — чуть улыбнулась я.
— Угу, — кивнул он, неожиданно прекращая грести и снимая с себя тёмно-серую ветровку. — На, надень, а то пока довезу — околеешь вся.
— Ой, а как же вы? — однако руки сами собой потянулись за верхней одеждой.
— Надевай, кому говорю! — буркнул дед, оставшийся в футболке да спортивных штанах. — Я вон гребу — не сижу без движения!
— Спасибо, — поблагодарила я, натягивая ветровку, и решила, что спорить не место и не время.
— Это же Морочь. Тут к вечеру раздетым быть нельзя, — добавил он.
Я посмотрела на воду — холодная и чёрная. Ни единого намёка на ту бархатистую синеву, которая хоть иногда появляется в напоенных ночью волнах. Прав дед Михась — что тут и говорить! К тому же всю жизнь тут обитает, не то, что я — гостья залётная. Здесь красиво — берега сочно-зелёные, деревья высоченные. Прислушаешься — и кажется, что не ветер шелестит листвой, а древний дух шепчет о чём-то, рассказывает старинные предания. А солнце брызнет — стоишь, как зачарованная, глаз отвести не можешь. Течёт, бежит Морочь-река, теряясь в камышах, пробивает себе дорожку в бескрайних пущах, находит путь через олешниковые луга.
— Это сейчас река — да и река. Никто особо не задумывается. А раньше…
Дед Михась глянул на меня и подмигнул:
— Хочешь, историю расскажу? Правда, страшная она. Спать потом не будешь...
Я сразу насторожилась, а потом сама на себя разозлилась. "Дура ты", — думаю, — "Надька, нашла чего бояться! Ну, расскажет историю — узнаешь чего интересного...".
— А давайте!
Он глянул на тёмное летнее небо, где уже появилась бриллиантовая россыпь звёзд, и начал рассказ:
— Давно это было: да кто поверит в наши дни в старые сказки?.. Морочь течет по Случчине уже не один век, таит множество секретов. Места здесь тихие, спокойные. Весь день можно просидеть, глядя на её волны — и уходить совсем не захочется!
Неспешно течение Морочи, словно заставляет смотреть сквозь прозрачные воды, усыпляет плеском маленьких волн на бережке, не даёт думать о чём-то другом. Краеведы наши говорят, что название произошло от слова «морока»: будто морочит людей, зовёт к себе в покой да уют, нашёптывает, просит остаться...
Но есть сказание, что Морочь — имя древнее, тёмное. Закрепилось тут ещё в те времена, когда на берегах стояла деревня Быровица. Жила здесь ворожея Алесья, силу свою из воды черпала. Могла будущее предсказать, вылечить, совет добрый дать. Вся деревня к ней за «живой» водой ходила… А потом случилась беда — погиб её милый, и стало ворожею не узнать. Сначала всё горевала: ходила белая, как утопленница, не слыша, не видя никого вокруг. И в глаза смотреть страшно: если раньше были голубые, как небо весной, добрые да приветливые — то после стали пустые, непроницаемые, словно вода в омуте.
Но беда не ходит одна. Прожила Алесья ещё так совсем немного — почти ни к кому из селян на глаза не показывалась. А потом… нашли поутру на бережке её платье — белый лён, синими узорами расшитый. Да ленту с серебряными колокольцами, которую ворожея в свои чёрные волосы вплетала. У воды она всегда совета спрашивала, к воде в час беды и ушла. Забрала её водица-морочица — никто тела ворожеи не нашёл...
А потом через несколько месяцев Васька — сын кузнеца — пошёл на речку с приятелями рыбачить — да и не вернулся. Через пять дней нашли его полуживого, без сознания. Как пришёл в себя — начал бормотать какие-то нелепицы. Будто стоило им на трёх лодках только выплыть на середину реки — как закрутило лодку, словно щепку, а из глубины голос слышится. Девичий — нежный да красивый. Зовёт к себе: ласково, мягко — словно реченька журчит. И будто странно знакомый: слышали его уже раньше… Да вот откуда тут девушке-то взяться? А вокруг всё замерло: ни ветерка, ни крика птицы, ни плеска волн. Тишина да покой. Правда, неестественная какая-то эта тишина. Словно что произойти должно...
Вдруг — рука ухватилась за борт лодки. Восково-белая на фоне тёмного дерева, костлявая, как у смерти самой. Замерли хлопцы, почти не дыша, смотрят, что будет дальше — кроме них, куда не смотри, никого на реке не было. Через секунду показалась из воды молодая девушка. Красивая — не описать словами. Чёрные волосы до талии спадают, перевиты водяными вьюнками, сияющими, словно звёздочки. Угольные брови, будто нарисованные, губы пухлые — только целовать, а возле правого глаза, над внешним уголком века — две тёмных родинки. Но глаза… в глаза смотреть страшно — огромные, чёрные, а внутри — словно сапфировые огоньки пляшут. Но недоброе в них что-то — гнилое, так и заставляет отпрянуть назад. А на губах улыбка — манящая да обещающая. И что самое невероятное — похожа очень девица на сгинувшую Алесью.
— Что ж вы, молодцы, покой-то нарушаете? Водицу-морочицу мою тревожите?
И голос мягкий, напевный. Только вот рука костлявая и глаза недобрые, словно не ей принадлежат. А всё остальное — ворожеино.
Не успели ей ничего ответить — а она уж в лодке стоит! Изящная, нагая, лишь своими чудными волосами и прикрыта. И хотели ей ответить, да вдруг один из хлопцев — друг Васьки — как закричит: «Сгинь, нечисть!» — и веслом попытался ударить. Вмиг обернулась она к непутёвому, прошипев что-то невнятное, замахнулась костлявой рукой — и… Не стало парня, лишь весло упало в воду, подняв брызги.
— Не хотите подобру уйти…
Голос изменился сразу: не журчащий ручеек — а хриплый и еле слышный, заставляющий покрыться мурашками с головы до пят. Резко развернулась ворожея к Ваське, взметнулись чёрной волной перевитые вьюнками волосы. Отпрянул сын кузнеца назад, смотрит только на искажённое злобой лицо: да и не лицо то вовсе, а какая-то серебристая туманная маска. А сквозь неё виднеется жуткий оскал, а сапфировые глаза полыхают адским пламенем.
— … водицей-морочицей станут тела, а души навсегда останутся моими!
Глаза ворожеи вдруг оказались близко-близко, а в горло впились острые когти…
С берега раздался какой-то приглушённый вой. Я вздрогнула и поплотнее закуталась в куртку.
Уже почти стемнело — не надо так воспринимать обычные истории… У нас тоже такого могут нарассказывать про бедный Днепр, что мама дорогая!..
Дед Михась покосился на меня:
— Волков тут не водится...
— Какие ещё волки! — возмутилась я.
Вой снова повторился.
— И не думала я о волках вовсе...
— Да ты на себя посмотри! — тихо рассмеялся он и покачал головой. — Не обращай внимания: хлопцы, видно, развлекаются! На то и праздник…
— Нашли себе развлечения, — буркнула я. — Ну, а дальше-то что было?
— Сгинули все, — чуть нахмурившись, сказал дед Михась. — Сын кузнеца дальше ничего и не помнил, даже как чудом добрался до берега!.. Но долго не протянул: через неделю нашли на берегу реки его вещи. И не видел больше Ваську никто — увела его Морочь!
Некоторое время мы молчали. Вой больше не повторялся, но мне было как-то неуютно.
— И много таких легенд?
— Да нет. Одна такая… Есть ещё несколько историй, но те произошли уже во время войны. И то — особо о них вспоминать не любят.
— А зачем же тогда?.. — я покосилась на собеседника. — Зачем же ворожея утягивала к себе людей?
— Да не ворожеей она уже была, — он приподнял козырёк кепки, потёр бровь. — Стала водяницей. Только когда водяные людей-то любили?.. Да и опять же! Чем больше людей заморочит, затянет в своё царство — тем больше разных обликов принять сумеет!
Я не ответила. Человека вообще мало кто любит — тут уж такое дело.
— Этого ещё не хватало, — вдруг пробурчал дед Михась. — Сейчас расползётся моя замотка!..
— Что? — не поняла я — но потом дошло, что он имеет в виду замотанные в брезент детали.
— Надюш, возьми фонарик: вот там, рядышком, ага!.. Сейчас я её поправлю, — прокряхтел он, сняв кепку. — Старый пень! Чего сразу её не снял — ночь на дворе...
Продолжая бурчать, принялся подтягивать веревку, перевязывавшую брезент. Вдруг свет фонаря упал на лицо деда Михася, заставив меня замереть. Над уголком правого века — две тёмные родинки. Ой…
Нет, совпадение — просто совпадение. Нашла, чего пугаться!
— Ну, вот и всё, — произнёс он, выпрямляясь. — Спасибочки!
— Да не за что, — промямлила я, но погасить фонарь не торопилась.
Дед Михась нахмурился:
— Ты чего это? Смотри, чтоб батарейки не сели-то!
— Простите, — произнесла я, глянув в воду. И тут же вскрикнула.
Там, в зеркале ночных вод, отражалась лодка. В ней сидела светловолосая девушка в накинутой на плечи серой ветровке и напротив… тонкая, изящная, нагая, едва прикрытая чёрными волосами красавица. Одной рукой она держала весло, а вторая — костлявая и мертвенно-белая — касалась борта лодки.
Фонарь выпал из моих рук.
— Ну что за, — проворчал дед Михась, подбирая его.
— Там… там… — заикаясь, начала я.
Неожиданно резко вскинув голову, он пристально посмотрел на меня вспыхнувшими сапфировым пламенем глазами. Повисла напряжённая тишина. Я замерла, забыв как дышать.
— Не хвалюйся, прыгажуня, — неожиданно произнёс он женским хриплым голосом. — Цябе не пакрыўджу. Я толькi мужчын забiраю*.
 
* — белорус. — Не волнуйся, красавица. Тебя не обижу. Я только мужчин забираю.
Проза. Мистика. Алмазная Анна. Я или он
«Жизнь — это благо и зло, а смерть — ни то ни другое».
Надгробные надписи, Рим
 
«Не обещая мне ни мук, ни Рая,
Глядит Судьбы разящая змея,
Безмолвно об одном лишь вопрошая:
— Ну, кто из Вас? — Конечно же, меня...»
Пауль Бэг.
 
Маска. Первое мое воспоминание. Маска на лице моей бабушки. И удивление. Первое осознанное чувство, которому я тогда не знала названия. Хотелось спросить, почему? Откуда? Как изменить? Потом пришел страх. Было страшно. Новое — незнакомое чувство. Стало вдруг жарко, душно.
Но что я могла сделать? Я была маленькой… Мешали пеленки, тихий вой вентилятора, работающий в соседней комнате телевизор, запахи… Но больше всего мешала маска. Мама! Надо сказать маме. Мама умная, она все может, все сумеет: даже убрать маску. Но мамы нет. Папы нет. Есть бабушка… Она большая, тоже — умная. Ей сказать. Но как? Я и говорить-то не умею, только плакать…
И я плакала. Первый день я плакала от страха. Бабушка долго носила меня на руках, пытаясь успокоить, но глядя на ее маску, я заливалась еще сильнее. Потому что боялась. И мой страх густой волной выплескивался в плач, даже крик — страшный и бессмысленный, потому что бабушка не понимала, не слышала! Или не хотела понимать.
Зато я поняла. Бабушка глупая, она не видит… Что толку плакать? И я перестала. Заснула. Еще не спустившись в царство сладкого сна, я услышала вздох облегчения и уловила легкий запах бабушкиных волос, когда она укладывала меня в кроватку.
 
На второй день, после недолгого перерыва, я начала плакать от непонимания. Теперь бабушка отдыхала, а мама держала меня на руках и нервно ходила по комнате, напевая знакомые до боли мелодии. Я отказывалась успокоиться и плакала еще громче. Бабушка спала в соседней комнате, но я чувствовала ее маску даже через стенку. И боялась.
Я пыталась рассказать маме, но не могла — она не слышала, а я не умела. Постепенно мама начала раздражаться, ее голос стал злым и иногда срывался на крик, но мой плач был громче. Потому что это несправедливо, потому что так нельзя! Но мама не понимала, а я быстро устала. Страх выпил мои силы до последней капли, и, всхлипнув в последний раз, я заснула на руках матери со следами невысохших слез на щеках и разлившейся по сердцу горечью первой обиды.
 
На третий день пришел человек в белом. От него веяло чужой болью. Человек тыкал в меня холодными предметами, зачем-то порезал мне палец. Я залилась новым приступом плача. За что? Почему так? Почему никто не видит, что у бабушки маска? Почему меня не понимают? Почему ничего не делают? Почему не боятся? Почему этого позвали? Почему мне не помогут? Почему? Страшный в белом сделал мне больно, чем-то кольнул в плечико, и я заснула. Но тот сон был тяжелым и черным, как маска на лице бабушки...
 
На четвертый день я уже не плакала. Мне дали выпить какой-то гадости, и я сонно лежала в кроватке, наблюдая за бабушкой воспаленными глазами. Маска стала еще более страшной, но я уже не пыталась кому-то рассказать. Я почему-то была уверена, что мама тоже видела эту маску. Она стала другой: какой-то испуганной, часто вскакивала по ночам и долго стояла возле окна — смотрела в темное, холодное небо. Я чувствовала, что она боится — а мне уже не было страшно. Мама знала. Мама умная, она справится.
 
На пятый день мне не давали той гадости, но ею и так все пропахло. Пропахла моя кожа, мамины волосы, мои пеленки и даже подушечка. Опять пришли эти страшные в белом, но не ко мне, а к бабушке — и мама вдруг посерела в одно мгновение, будто ее присыпали моей присыпкой. Но я уже не плакала. Незачем мне было плакать: маска пропала, а я была занята. Я любовалась красивым существом с черными крыльями. Существо напоминало чем-то папу. От него пахло опасностью, и в то же время меня манило к существу так сильно, что я не могла отвести от него взгляда.
Красивое создание, склонившееся над бабушкой. Оно вдруг повернулось, и я увидела его глаза: свет белков и темноту радужной оболочки. Смесь из добра и зла. Я икнула, улыбнулась этим глазам, полюбила их с первого взгляда — а незнакомец вдруг смутился, будто увидел что-то постыдное, коснулся крылом щеки моей матери и внезапно взмыл вверх: прямо через белоснежный потолок. Я угукнула, выпустив наружу восхищение: не все умеют так красиво летать! Я — не умею. И мама не умеет, и папа. А бабушка — умеет.
Сообразив, наконец, что этот с крыльями унес бабушку, а не меня, я заплакала. Почему мне нельзя, а ей можно?! Мама!!! Я тоже хочу полетать!
 
…на этот раз мама не слышала. Она сидела возле бабушки на белой кровати, смотрела в стенку пустыми глазами и беззвучно плакала. Я замерла. Взрослые обычно не плачут, и слезы у мамы были другие — настоящие, страшные. Я не хочу, чтобы она так плакала. Она моя мама. Ей больно — больно стало и мне. Но ненадолго. Дети не умеют чувствовать надолго. Забыв о существе, о слезах матери, я вздохнула, закрыла глазки и забылась безмятежным сном. И снились мне те самые глаза: мудрые и бесконечно красивые. Его глаза...
 
***
Подрастая, я научилась делить людей на «с маской» и «без». Моим первым словом было «мама» — но страшное «мама»! Это слово я произнесла солнечным летним днем, сидя в коляске на остановке и показывая пальчиком на молодую женщину. Женщина была молода, как мама, в длинном белоснежном платье до пят. Мой дружок-ветерок развевал белую юбку, мягкая ткань то и дело касалась моих ножек — а до моего носика доносился аромат ее духов. Красивая. И улыбалась красиво, по-доброму.
Я полюбила ее с первого взгляда, прониклась доверием к ее голубым глазам, и даже пошла бы к ней на ручки — но маска! У нее была маска, которая несла страх и опасность. Я пыталась сказать. Мама не поняла, виновато посмотрела на стоящих на остановке, и, чуть не плача, прошептала:
— Это я — мама.
Я непонимающе посмотрела на маму. Я знала, что мама — это она, но та женщина!.. Мама, смотри! На ней маска.
— Бо-бо! — прошептала я, показывая на женщину. Это было единственное слово, которым я тогда могла высказать что-то плохое. Но мама опять не поняла.
Женщина тоже не поняла. Внезапно покраснев и прикусив губу, она поспешно ушла, а я плачем пыталась броситься ей вслед, хотела спасти от беды, потому что чувствовала, что это важно, что эта маска — что-то страшное, о чем надо предупредить: но как? Почему я такая маленькая, почему меня не слышат, почему ничего не делают? Потом ведь опять плакать будут, как мама...
— Мама! — рыдала я на руках у матери.
— Может, ее что-то напугало? — сердобольно предположила старушка. — Ничего, с детьми бывает. Моего Сашку пугал резиновый динозаврик на брелке мужа. Таких малюток иногда сложно понять. А вашу, может, платье испугало. Или запах незнакомый...
Я замолкла. Испуганно прижалась к груди матери, обнимая ее за шею. Я поняла — они не видят, они не поймут! Никогда не поймут...
Тогда почему я вижу? Потому что маленькая? На мгновение мне показалось, что в воздухе мелькнули знакомые глаза, махнуло черное крыло, и черный страх ушел из моей души. Будто этот, крылатый, мне помог… Подняв голову с плеча матери, я увидела неподалеку знакомую фигуру женщины в маске, а рядом с ней — смутный силуэт этого с крыльями. Зачем он здесь? Чего он хочет? Полетать?
Все закончилось внезапно. Солнышко закрыла легкая тучка, к остановке подошел усталый автобус, мужчины помогли маме занести внутрь коляску — а я внезапно засмеялась, уткнув лицо в мамины волосы. Засмеялась, потому что сидящий на сиденье мальчик украдкой скорчил мне рожицу. Маска и страшный с крыльями ушли из моей памяти. На время...
 
***
Я научилась не замечать людей с масками. Мне даже начало казаться, что это нормально. Просто некоторые рождаются с масками, а другие нет. Это — как цвет глаз. У меня он — густой зеленый, как у папы, а у мамы — синий. Или как цвет волос. Я родилась огненно-рыжей, как мама, и поэтому папа называл меня Огоньком.
Наверное, просто у бабушки была раньше маска, но я не замечала. Мама говорила, что так бывает. Бывает, что мы не замечаем того, что под носом. Например, родинку на шее мамы я заметила только в десять. А родинка, между прочим, красивая: в форме сердечка. Тогда же я открыла, что у папы, оказывается, тонкий шрам возле виска. Он мне рассказывал, как в детстве упал с горки и чуть не умер, и при этом просил быть осторожнее, потому что опасностей много, а я одна. И я слушалась.
Я вообще была послушной девочкой. Так же послушно я ничего не боялась, потому что рядом всегда находился кто-то, у кого можно спросить: мама, папа или кто-то из школы. Если что — надо просто устроить побольше шума и позвать милиционера. Но про маски я молчала. Сама не знаю почему. Я привыкла не замечать, делать вид, что это нормально. И я не замечала, пока все не рухнуло...
 
Мне как раз исполнилось девять. На улице дышала ранняя весна: вокруг неслись ручейки, грязный снег стекал в канавы, часто плакал ленивый дождик, а по небу носились свинцовые тучи. Но мне нравилось: в такую погоду не обидно ходить в школу. А школу я ненавидела. Не понимала, почему должна сидеть за партой сорок минут, а еще десять проводить среди одноклассников. Не понимала шума на переменах, не понимала скрытой усталости и безразличия в глазах учителей. Не понимала и скуки на лице сверстников. Почему мы все делаем то, чего не хотим?
А на улице весна, на улице — воздух, природа, первые птички прилетают, из-под снега в лесу рвутся синие подснежники, танцует в такт ветра сон-трава, цветет лоза и пахнет влагой земля. Красиво! А мне надо в школу...
Но было в школе и хорошее. Например, Верка. До сих пор не понимаю, как мы могли подружиться. Я — тихая, спокойная, и Верка — вздорная, шаловливая. Вода и огонь. Она чаще проводила время с мальчишками, чем с девочками, на уроках не могла усидеть на месте, вечно болтала с соседкой по парте и перекидывалась записками с одноклассниками. Записки были глупого содержания (мы и писать-то тогда нормально не умели), чаще всего на них было нарисовано пробитое стрелой сердечко...
Она всегда была в центре внимания, будь это урок физкультуры или математика, на уроках все схватывала на лету, а на домашние занятия отводила, как сама хвасталась, как раз столько времени, сколько проходило от возврата со школы до очередной серии ее любимых Покемонов, т.е. часов до двух. А потом считала себя «свободной, как ветер», потому что «и маленьким надо отдыхать». И при всем этом ей удавалось оставаться круглой отличницей и уделять мне гораздо больше внимания, чем другим. Вместе мы возвращались со школы, но приходили в нее по отдельности, потому что Верка любила опаздывать. Вместе проводили выходные — то у моих родителей, то у ее, вместе ходили в зоопарк, вместе ездили на экскурсии, вместе встречали праздники.
Благодаря нам подружились и наши родители. Постепенно я стала родной в семье Верки, как и она — в моей.
 
В тот день был четверг. Верка влетела в класс за мгновение до звонка и, бросив портфель на стул, с облегчением выдохнула. Строгая математичка посмотрела на нее чуть с укоризной, но промолчала (все ж Верка — гордость школы), а я похолодела от страха: на знакомой до последней веснушки Веркиной мордашке появилась маска. Все вокруг застыло — а потом вновь закрутилось в бешеном ритме. Мне стало трудно дышать, а в животе забился колокольчик тревоги.
Как сквозь сон помню я, что класс поздоровался с учителем, помню, что все сели — а все это меня будто не касалось. Я осталась стоять, опираясь ладонями о стол, как о единственную опору.
— Оля, плохо себя чувствуешь? — обеспокоено спросила Ирина Ивановна. — Ты побледнела, девочка.
— Не знаю… — прошептала я, уставившись в парту.
Знакомая парта… Эту царапинку я сделала месяц назад, чтобы доказать Верке, что я тоже смелая...
Где-то рядом Верка предложила меня проводить к медсестре, и очень удивилась, что я отказалась. Как я могла не отказаться? Почему у Верки появилась маска?
Ирину Ивановну Веркина обида обеспокоила мало, и дальнейшее закрутилось передо мной в бешеном темпе. С молниеносной скоростью мне выделили одноклассника, который вежливо проводил меня до кабинета медсестры. На его лице явственно читалось удовольствие — при благоприятном раскладе он пропустит половину урока, а так как мой одноклассник как раз «забыл» сделать домашнее задание — ему это было на руку.
Со мной разговаривать он не спешил, да и я не пыталась заговорить. Мне было плохо. И страшно. Перед глазами все плыло, и я с трудом одолела несколько ступенек, которые вели в подвальный кабинет медсестры. Когда оказалось, что у меня внезапно поднялась температура до тридцати девяти — вызвали с работы маму, и та отвезла меня домой. Дома меня вырвало. Сердце сжалось от страшного предчувствия, а перед глазами стояло лицо Верки. Значит, маска — это не всегда. И ее никто не видит. Кроме меня. Никто не испугался, никто не заохал, потому что не видят. Почему я вижу?
Я сказала, что хочу спать. Мама не возражала. Отвернувшись к стенке, я заплакала. Тихо, чтобы мама не слышала...
В пятницу я осталась дома с другой бабушкой и, лежа в больном полубреду, все гадала — говорить или нет? Верка рвалась ко мне — но ее не пустили, опасаясь заразы. Хорошо, что не пустили. Сказать? Промолчать? Бабушка включила телевизор — я лениво повернула голову к горящему красками экрану. Постепенно мое усталое сознание начало следить за сюжетом: шел документальный фильм о больных детях. Душевнобольных. Красивый человек в черном с белым воротничком обсуждал, как это опасно для ребенка — странные видения. Как он это назвал? Одержимость… Как назвала это я? Ответом на свой вопрос. Тех, кто видит то, что не видят другие, отвозят в больницу для душевнобольных. Или мучают в церкви. Зачем мне говорить, если все равно не поверят? С этой мыслью я и заснула.
Когда проснулась — температура спала. Мама дала мне выпить теплого чая и сказала, что если мне станет лучше, то в воскресенье мы поедем в город. Верку возьмем. Там как раз построили огромный торговый комплекс, а мне надо купить новое платье на весну: из старого я уже успела вырасти. Я вздохнула. Не любила я ходить по магазинам, не любила бесконечных примерок, боялась видеть Верку — но кто меня спрашивал?
Мою маленькую проблему решила большая беда. В воскресенье с самого утра нам позвонила мама Верки и уставшим от страдания голосом сообщила, что ее дочь вчера попала под машину, теперь лежит в больнице без сознания, но, прежде чем впасть в кому, попросила прийти своих друзей… «Чтобы попрощаться». Последние два слова женщина выдавила из себя со стоном и повесила трубку.
Я все слышала. Как можно не слышать, если я стояла рядом с матерью?.. Мама опустила трубку на рычаг, стараясь на меня не смотреть. Я чувствовала себя бесконечно виноватой. Перед кем? Может, перед матерью одноклассницы, может, перед самой Веркой. Знала же, могла предупредить! Но не предупредила, не сказала...
В больнице мне было страшно. Я осторожно вошла в Веркину палату. Моя одноклассница лежала на кровати страшно бледная: ее пушистые — желтые, как солома — волосы были сбриты, а голова перевязана бинтом. Такая вот — с белыми губами — она казалась мне незнакомкой, и на мгновение я подумала, что мы перепутали палату. Но рядом плакала мама Верки, которую осторожно вывела, обняв за плечи, моя мама. О чем они говорили? Я не помню, не слышала… Я смотрела на Верку. А потом… потом на него. Он стоял над ней: прямо над ее изголовьем. Стоял, не обращая на меня никакого внимания. Будто и не было меня там. Весь сосредоточился на Верке, и я чувствовала, как из его то раскрывающихся, то вновь складывающихся крыльев на мою подругу льется покой — томительный и ласковый — но такой страшный!..
— Вера! — позвала я, надеясь, что подруга очнется, посмотрит на меня своим веселым взглядом, скажет, что все в порядке.
Не очнулась, не посмотрела, не сказала...
— Верочка, ты чего? Почему не слышишь?
Вернувшая мама обняла меня за плечи, но я зло вырвалась.
— Оставь меня! — прошипела я. — Я хочу ей что-то сказать.
Мама ушла. Прикусив губу, я тяжело опустилась на стул рядом с Веркой и начала говорить:
— Прости меня. Мне надо было тебя предупредить. А я струсила, — в глазах ангела промелькнуло удивление, и он оторвал взгляд от Веры, переведя его на меня.
О, как я почувствовала силу этого взгляда! Будто меня пронзила с ног до головы холодная волна чужой силы. Этот взгляд меня разозлил. Ангел хочет забрать Веру! И я ничего не могу сделать!
— Прости!
Я взяла руку подруги и сжала ее в своих ладонях:
— Я знаю, что ты завтра уйдешь… Не бойся! Там не страшно… Помнишь, ты говорила, что хочешь полетать? Там — можно. Там будет все можно. Там моя бабушка. И твой дядя. Помнишь, ты рассказывала, как его балкой по голове?.. Они тебе помогут защититься от тех демонов, что мы видели в книге. Не бойся: они только в книгах страшные. Помнишь, ты над ними смеялась? Успокаивала меня. Говорила, что не могут быть опасными такие, как эти — с рогами и с копытами. Говорила, что если бы их встретила — то засмеялась бы, потому что такое не страшно. Не думаю, что ты их увидишь. Ты ведь была… есть хорошая девочка! Только ты не бойся… А когда он за мной придет — ты ведь меня встретишь, правда? Ты ведь будешь меня ждать?
Я заплакала навзрыд, и, не в силах больше смотреть на белое лицо Верки, подняла глаза, вдруг встретившись взглядом с ангелом. Почему он смотрит с таким пониманием, сочувствием? Перехватило дыхание. Сердце на мгновение замерло — а потом забилось так быстро, что чуть из глотки не выскочило, и я, в страхе прошептав: «Прощай!», выбежала из палаты Верки — а вслед мне летел глубокий взгляд ангела.
 
После смерти Верки я уже не могла спокойно видеть людей в маске. Поняв, наконец, что именно несет за собой это проклятая метка, я долго приходила в себя после ухода подруги. Родители вопросов не задавали — люди вообще не задают вопросов, если уверены в ответе. Они думали, что я переживаю из-за смерти одноклассницы, а я переживала из-за своего дара. Проклятого дара. Почему я должна видеть преддверие смерти? Почему именно я должна видеть его?
Почти год я ходила по улице, опустив голову, и старалась не вылавливать из толпы людей со страшной печатью, ни, тем более, силуэта ангела над его жертвой… Но все проходит. Постепенно мой взгляд оторвался от асфальта, а с новой весной пришло и безразличие — не буду же я всю жизнь прятаться!
В пятнадцать я научилась не замечать масок. Почти каждый день мои глаза с грустью выхватывали из толпы какое-нибудь лицо со страшной печатью. Иногда я видела над головами людей взмах черных крыльев ангела — но я уже не реагировала так болезненно. Что мне за дело до чужой смерти? Я уже понимала, что смерть и жизнь неразрывно связаны, но еще более успокаивала мысль о моей собственной беспомощности.
Я уже не считала, что людям надо знать о своей смерти. Однажды я даже попыталась предупредить: слава Богу, та женщина меня не знала. Ровно через шесть дней ее мать со слезами на глазах рассказывала в телевизоре, как какая-то ведьма сглазила ее дочь. С тех пор я поняла, какое неблагодарное это дело — быть предвестником смерти. Я даже смирилась со своим даром, приняла его, думала, что успокоилась. Да вот только от судьбы не убежишь...
Было ровно семь утра. Я только встала и, сонная, прошла на кухню.
— Оля, опять тапки не надела! Зима на улице, пол холодный! — заворчала мать, и я собиралась привычно огрызнуться, повернулась и… Пол поплыл у меня под ногами, и впервые в жизни я потеряла сознание… Все бывает впервые. Как и нежелание приходить в себя, возвращаться в страшную действительность. Потому что первое, что я увидела, когда очнулась, было обеспокоенным лицом матери… в маске. Я сглотнула. О Боже, ей осталось пять дней: всего пять дней! И никто не знает!..
Достаточно, что я знаю: знаю уже сейчас!
Наверное, я опять сильно побледнела, потому что мама испуганно вскрикнула, а прибежавший отец, неожиданно серьезный, подхватил меня на руки и отнес на кровать.
— Ты чего, Огонек? — ласково шептал он, пока мать вызывала врача.
Я молчала. Страх не давал мне говорить. Да и что мне было говорить? Правду? Мне все равно не поверят!
— Что так напугало вашу девочку? — спросила толстая женщина в белом халате.
Легкая боль от укола — и мое уставшее сознание вновь окутала вата тяжелого сна. Проснувшись, я с облегчением увидела сидевшую у кровати мать. Сонливость ушла мгновенно: на ее лице была маска, мне не приснилось! За окном шел пушистый снег, а я гадала: как это будет? Как у Верки — во сне, или как у других людей — сопровождаясь болью? Быстро или нет? Как?
В тот день меня не пустили в школу. На следующий день я, устроив истерику, не пустила мать на работу.
Посоветовавшись с отцом на кухне, мама решила поддаться моему внезапному сумасшествию и провела со мной долгий, но мягкий допрос. Они хотели знать, что меня так напугало. Что я могла сказать? Я понимала, что мне никто никогда не поверит. А если и поверят, то будет поздно!
Со слезами я прижималась к матери и дрожала, не в силах вымолвить и слова, не в силах ее отпустить. Даже на мгновение. Еще четыре дня, Господи, всего четыре! И ее не будет!
Лучше пусть меня не будет!
Почему, за что?..
Ночью я прокралась в комнату родителей и села рядом с их кроватью прямо на холодный пол. Не хотела терять времени: ведь его осталось так мало!..
Именно тогда я увидела его. Он пришел так же быстро, как исчез — и это было началом конца.
На четвертый день он стал настолько видимым, что казался осязаемым. Теперь уже я не отводила от него взгляда. Да и не было необходимости: мама взяла отпуск. Взяла по собственному почину, потому что мои воспаленные глаза и взгляд, следивший за кем-то невидимым в комнате, не оставлял ей никакого выбора.
Краем уха я слышала, что родители записали меня на прием к психиатру. Через неделю. Неделю! Знали бы они, что будет через неделю! Один из нас уйдет — и это вина ангела! Фигура его была еще расплывчатой — а я уже ненавидела её и следила за ним неотрывным взглядом, стараясь уничтожить своей ненавистью. Господи, я даже и не подозревала, как сильно я умею ненавидеть! А он… он чувствовал.
И, как ни странно, его моя ненависть не радовала. Я отчетливо видела грусть в темном взгляде, и изредка мне казалось, что ангел избегает смотреть мне в глаза. И не зря избегает! Такого взгляда, что был у меня, не смог бы выдержать даже он.
А мама… Мама выдерживала. Она, будто чуя, что творится в моей душе, прижимала меня к себе крепко-крепко, ловила мой сумасшедший ненавидящий взгляд, но ее объятия вызывали во мне лишь новые приступы истерики. Это все его вина! Он за ней пришел… И я ничего не могу сделать! Не могу…
Все закончилось внезапно. Пришел рассвет, а вместе с ним и новое утро. Гнев клокотал во мне так сильно, что казалось, будто я сейчас разорвусь на кусочки от адского жара. Ангел стал почти осязаемым, мама на мгновение вышла, наверное, в туалет, а я… Я вдруг захотела убить его, разорвать в клочья! Даже встала с кровати, на которой пролежала последние сутки. Даже поверила, что это возможно! Его уничтожить!
Но, внезапно встретившись с его всепонимающим взглядом, не смогла. Так и застыла с поднятой рукой.
Глупо… Босая, зимой, в холодной комнате, в застиранной пижаме, бросающаяся на ангела смерти. Глупо… Наивно… Смешно…
Он продолжал на меня смотреть — теперь уже изучающе, и я поняла, наконец, всеми фибрами своей никчемной душонки, что это значит: «говорить глазами». Впервые в жизни я почувствовала нечто подобное. Сила и уверенность ангела плыли в моих жилах — и наполнилось мое сердце таким покоем, что было страшно дышать. Я поняла, что не могу более его ненавидеть, хоть и любить не могу. Потому что ненавидеть можно что-то понятное, равное мне. А как можно ненавидеть то, чего я не достигну даже через века праведной жизни?
Я вновь заплакала — но уже обреченно. Без сил села на кровать и почувствовала, как вместе со слезами уходит гнев, и приходит понимание. Все правильно. Бог создал нас смертными, и пусть нам больно, гадко, но это не мы придумали. Он и его создал: этого ангела. Может, и ангелу тяжело — только ведь никто не спрашивает! Может, спросить?
Я уже подняла глаза, чтобы спросить, но слова замерли на губах: ангел улыбался! Так тепло и мягко, что и душа моя начала улыбаться в унисон его улыбке. Мир вдруг заискрился красками, и снег на улице показался чудом. Сама жизнь показалась чудом: каждое мгновение! Ангел улыбнулся еще шире, и я почувствовала, как душа моя парит над комнатой, и увидела, как попадает в аварию автобус, в котором моя мама едет на работу. Все так просто. Автобус, в который все садятся с масками — а выходят с ним, с ангелом...
А могут и не сесть! Тогда и маски не будет...
Облегчение вошло в мою душу так резко, что мне стало плохо. Меня начало рвать кровью, и я чуть ли не силой заставила маму остаться со мной. И, о чудо! С остановки рядом с нашим домом ушел автобус, а мама осталась. Без маски...
 
***
После этого я расцвела. Неожиданно до меня дошло, что мой дар не так уж бесполезен. Я могу не только видеть маску, но и снимать ее, спасать людей от смерти. И я начала снимать маски. Снимала я не со всех, а только там, где могла. Иногда это было легко, иногда сложно — но всегда ангел смерти мне помогал, и вскоре он стал мне таким же близким, как родители. Он был рядом почти всегда. Его внимательные темные глаза следили за каждым моим движением, и я привязывалась к нему все больше — и все ярче становились мои видения.
Люди начали верить, что я приношу удачу. Знакомые слушались моих советов без пререканий, а незнакомые… Я и сама не понимаю, как мне удавалось их предупредить, но — удавалось! Я была счастлива! Я была благодарна за дар, который недавно проклинала.
 
Но в семнадцать снова все изменилось. Саша влетел в мою жизнь со скоростью метеора. Он был выше меня на голову, старше — на пять лет, мудрее — на целую жизнь, и с ним я впервые познала сладость взаимной любви. До него я и не думала, что можно и нужно жить по-другому, что можно так ярко чувствовать и так тонуть в собственных чувствах. Я влюбилась глубоко и безнадежно. Я ошалела от неожиданного чувства.
Я сошла с ума, забыв игру о масках, о смерти и ее вестнике, потому что теперь существовал для меня только Саша и счастье, что он внес в мою жизнь. Я не хотела разбавлять это счастье чужим горем, не хотела помогать. Если Бог тех людей приговорил, то почему я должна была их спасать? Все равно умрут, раньше или позже. А у меня… у меня есть Саша. Большего мне и не надо… Да только и счастье бывает недолгим.
 
В тот день на улице шел дождь. Красивый летний дождь, падающий на серый асфальт тяжелыми каплями. Мне повезло. Родители уехали на курорт, оставив взрослую уже девочку одну, чем мы с Сашей и воспользовались. Неделя счастья, неделя, которой я так долго ждала, и теперь с таким удовольствием смаковала на губах.
Саша проснулся раньше меня, распахнул настежь окно, впуская в комнату пропахший солнцем воздух. Его мускулы заиграли под гладкой, еще незагорелой кожей, а меня вновь пронзила волна нежности.
Как же я тогда была счастлива! Саша вздохнул полной грудью, встал на цыпочки и довольно потянулся так, что хрустнули косточки. А я, выскользнув с постели, осторожно подбежала к нему и прижалась грудью к его спине:
— Привет, котик!
— Думал, что ты еще спишь, — ласково промурлыкал мой лев, оборачиваясь и ловя меня в крепкие объятия.
Но мне уже было не до любовных игр. Перед глазами все поплыло, мир в одно мгновение посерел: приговором выступала на лице Саши маска.
— Что случилось, Огонек? — сразу же стал серьезным мой любимый, и звук его голоса с трудом продрался через волны паники. — Приснился плохой сон?
— Нет, — прошептала я, змейкой вырываясь из его объятий, чтобы преодолеть дурное предчувствие. Чего я боюсь? У меня еще несколько дней, а потом — потом придет ангел, я узнаю, в чем опасность — и все закончится. Я просто не дам Саше умереть!
Но все было не так, как раньше. Посмотрев в зеркало, я похолодела, увидев на своем лице… маску. Что же это? Не успев еще толком испугаться, я вдруг увидела за своей спиной ангела смерти. Он пришел раньше, чем обычно...
— Мы уходим вместе? — прошептала я, чувствуя, как его темные глаза пронзают меня сочувствием. — Ты это пришел сказать? Что ничего нельзя поделать?
— Не совсем, — медленно ответил ангел.
Я впервые услышала его голос. Глубокий, мягкий, манящий — и безмерно мудрый. Голос, который выворачивал душу наизнанку.
— Меня прислали, чтобы предложить тебе выбор. Все просто: ты или он. Ничего более. На этот раз я не в силах помочь. У тебя есть всего три дня. Решай, девочка. Ты пойдешь со мной или он!
Я или он? Как просто…
В ту ночь я лежала в Сашиных объятиях, и маска перелетала с его лица на мое.
Я или он… Это смешно!
Мне вдруг показалось страшным умирать. Но и его терять страшно. Страшно и то, и то...
Я или он.
Почему этот вопрос звучит в моей голове сигналом тревоги? Мучает и днем, и ночью?
Я или он.
Что страшнее? Может, это не любовь? В кино ради любимого отдают жизнь, даже не думая, а я… Почему я сомневаюсь?
Я или он.
Кто это придумал? Может, я чудовище? Не умею любить? Эгоистка? Почему мне так сложно решиться умереть ради любимого человека?
Он или я.
Почему сейчас? Я еще так молода!.. А родители? Я ведь у них единственная. Но и Верка была единственной, и кому это помешало?
Я. Он...
Кто?! Если я не люблю Сашу, тогда почему мне так сложно его убить? Нет, простите, какое «убить»? Это не убийство: мне просто надо дать ему умереть. Меня даже никто не обвинит! Все так просто: не заметить маски… И все!
Я или он...
 
Три дня мучительных сомнений, пытка, которую придумали только для меня. Вторую ночь я уже спала — дали о себе знать усталость и нервное напряжение. Саша держал меня в объятиях, и маска покоилась на его лице. Или на моем? Я не знала: ничего уже не знала.
В последнюю ночь он спал, а я стояла у окна и молча плакала от страха умереть и страха остаться одной. Боже, как я хотела жить! Боже, как я хотела, чтобы он не умирал! У меня не было видений, я не знала, как это будет, а ангел стоял за моей спиной. Его крылья то сходились, то расходились, а глаза следили за мной, не отпуская меня ни на мгновение.
— К чему этот выбор? — прошептала я. — Почему? За что ты меня ненавидишь? Это справедливо?
— А за что ненавидят меня? — тихо ответил ангел. — За что ты ненавидишь меня?
— Я? — от удивления даже боль ушла.
— Ты, — ответил ангел. — Ты мешаешь работать. Препятствуешь мне, будто я — зло. Но я — не зло, и ты это знаешь. Как и то, что когда-то приходится платить. За все. За игру со мной — тем более.
— Это ты придумал? — ненавидяще закричала я.
— Не я, — спокойно ответил ангел. — Есть правила, которые выходят за пределы моей власти. Я и так потакал тебе слишком долго. Теперь… теперь ты платишь за свой дар.
— Я не делала ничего плохого!
— Ты меняла судьбу людей, — ответил ангел. — Изменив чужую судьбу, ты поменяла и свою. Ты не делала ничего плохого, но не делала и ничего хорошего. Я — вне зла и добра, я — всего лишь проводник из одного мира в другой, не более. Смерть — это переход от одного существования к другому, не более. Страх перед смертью просто сдерживает вас от преждевременного шага. Вы не видите меня, но ты — увидела в детстве и запомнила! Вот и все...
— Ты циничен!
— Я — прав.
Я замолчала, прикусив губу, и лишь к утру осмелилась спросить:
— Иначе нельзя? Я или он?
— Или ты, или он.
— Как мы умрем? — прошептала я.
— Быстро, — ответил ангел после некоторой паузы. — Это мой дар лично тебе. Что бы ты ни выбрала: смерть будет мгновенна. Твоя или его.
— Я или он, — прошептала я. — Почему?
— Я же объяснял, — прошептал Ангел. — И ты поняла. Не задавай глупых вопросов...
Следующий день я встретила на ногах.
Я или он.
В последний раз разбудила Сашу поцелуем, все еще не сделав выбора. Не в силах была его сделать.
Я или он.
Как бы я его не любила, желание жить было столь же сильным, ярким, как вспышка света в темноте. И столь же яркой была любовь — молодая, сильная.
Кто пойдет за ангелом смерти? Я или он?
Мы должны были провести этот день вместе. Для кого-то из нас последний. Для меня или для него?
— Оля, почему ты такая бледная? Тебе плохо?
— Нет, Сашенька, хорошо. Мы ведь вместе: как мне может быть плохо?
Я или он.
Взяв сумку, я вышла за дверь.
Я или он.
Саша остановился, чтобы закрыть квартиру.
Я или он.
Мы спустились вниз, держась за руки.
Я или он.
Что это за шум? Подросток, стоящий перед дверью. Почему он такой бледный? Что держит в руках? Отмычка… Поворачивается… Достает нож. Зачем? Свидетели. Я и Саша.
— Коля? — спросил Саша, обращаясь к вору.
Я увидела его… смерть.
Я?
Нет, не ангела смерти, а подростка с перекошенным лицом, с ножом в руках.
Он?
— Саша! — закричала я.
Кто?! Он… Я!
Что-то вошло мне в живот, разорвав тонкую линию моей жизни. Мне и в самом деле почему-то не было больно. Ангел смерти улыбнулся и протянул мне руку. Выбор сделан. Я полечу на черных крыльях. К Верке, которая давно ждет...
 
Проза. Мистика. Lorain. Иллюзии
Зайдя в лавку под полустертой вывеской «Иллюзии», Маккормак безотчетно потянулся к узлу на галстуке. В костюме ему было неуютно; хотя и в другом, не таком привычном для делового человека виде, ему вряд ли здесь было бы приятнее. От всей этой метафизики по спине у него начали бегать мурашки, а от предстоящей встречи очень хотелось сбежать. Но он был уважаемым, средних лет господином с солидной карьерой и не менее уважаемым и солидным кошельком, примерным семьянином и любящий мужем, и такое поведение вряд ли было бы его достойно. А уж расстраивать Зельду ему улыбалось меньше всего.
В далекой юности он и сам баловался колдовскими штучками, но особенных успехов не добился, и, как у большинства, иллюзии остались для него воспоминанием о чудачествах глупого детства. Теперь мастеров было так мало, что хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать их всех. Последний факультет, который готовил иллюзионистов, закрыли еще во времена его деда, и с тех пор это занятие начало понемногу забываться. Раньше мастера могли похвастаться не только дипломами, но и неподражаемыми умениями, которые в лучшие годы ставили на уши весь город. Теперь же таких иллюзий строить не умели; талант остался где-то в прошлом, когда его еще могли измерить. Сейчас же мерить было нечего, и те иллюзионисты, которые еще практиковали, годились в жалкие фокусники. По крайней мере, так говорили те, кто с ними связывался. Иногда, правда, на ратушной площади устраивали фейерверк из призрачных огней. Это выглядело довольно красиво, но давно уже не восхищало. Все больше жгли шутихи с настоящим, запрещенным пламенем; мальчишки поджигали фитили во дворах, за высокими заборами и разбегались врассыпную, чтобы, когда фонтан искр с оглушительным хлопком взорвется, гвардейцы не знали, кого тащить в отделение за покрасневшие от гордости уши.
А вот Зельда волшебными штуками чуть не бредила, и ее намеки по поводу предстоящего дня рождения были такими тонкими, что сами напоминали иллюзии. Она сама бы никогда не наколдовала и полевки, и потому ей еще больше хотелось чего-нибудь «эдакого»: хоть раз в жизни, на круглую дату. Маккормак в успех предприятия верил мало, но, чтобы успокоить жену, отправился в лавку некой Розалинды, о которой он случайно узнал от поставщика кукурузы.
Оставив и кукурузу, и сладкие палочки, и сахарную вату, которой занималась его фабрика, зажав под мышкой портфель, он перешагнул через порог довольно подозрительного на вид заведения. Внутри было темно: сквозь пыльную витрину в комнатушку попадало совсем мало света. В центре приемной стоял круглый столик, укрытый старенькой расшитой скатертью, в углу теплилась пузатая лампа, с потолка свисали ограненные стекляшки дремлющей люстры, а под ногами шуршал поеденный молью ковер.
На звон колокольчика довольно долго никто не шел, и Маккормак несколько раз кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие. Он обернулся, чтобы убедиться, что вывеска «Закрыто» глядит внутрь лавки, а не на улицу — и тут половицы под ковровой дорожкой заскрипели.
В комнату влетела девушка. У нее был по-детски упрямый вздернутый носик, блестящие большие глаза, на которые то и дело спадала челка, хрупкие плечи под ситцем старомодного платьица: словом, все то, что по отдельности так Маккормака восхищало, а вместе — лишало дара речи. Он даже успел усмехнуться про себя тому, как он обомлел, прежде, чем девчонка заговорила:
— Я могу вам чем-то помочь, сэр?
Пузатая лампа будто бы выдохнула света на пару капель больше.
Вообще-то Маккормак был человеком неробкого десятка. Прерванную поставку сахара он мог восстановить одним телефонным звонком, и его голос мог еще долго звучать на том конце провода, даже если трубка уже давно лежала на рычаге. И, хотя носил очки, женским вниманием он обделен не был никогда. По правде говоря, некоторые даже жалели его жену — такого красавца уведут, как пить дать: не пройдет и года. Но прошло уже десять, и воздыхания женской половины его окружения проходили впустую. О его жене только и продолжали злословить: успела же отхватить, ведьма. Но уж кем-кем — а ведьмой Зельда не была.
А вот Розалинда — была. И ее дочь — или это была внучка? — тоже. Маккормак готов был поклясться: слишком уж чудесно всколыхнулся воздух, стоило этой девчушке вбежать в комнату.
Он откашлялся:
— Я ищу Розалинду. Мне хотелось бы устроить небольшой праздник…
— Или не очень небольшой? — лукаво усмехнулась девушка. — Розалинда — это я. Следуйте за мной, и я покажу вам, что умею...
Маккормак нахмурился. Не может быть, чтобы мастером иллюзий, и тем более той, которую шарлатанкой вроде бы не называли никогда, была девчонка лет семнадцати.
Они прошли по скрипучему коридору во второй, выкрашенный преотвратительной синей краской. Маккормак заглядывал в распахнутые двери, лупящиеся штукатуркой.
— Я люблю все старое, — пояснила Розалинда. — Но тут еще работать и работать...
Она махнула в сторону одной из комнат. Позолота шелушилась с огромной люстры, усаженной посреди крошечной залы; свет падал узкими полосами из окошечек под самым потолком; вдоль стен, краска с которых сходила стружкой, выстроилась ветхая, пропахшая влагой дородная мебель из прошлых столетий.
— Немного подновить, но оставить аромат старья, — то ли с презрением, то ли с любовью заметила Розалинда, — и будет, что надо.
Под ее ногами захрустели бутылочные осколки.
— Все никак не уберу. Осталось с прошлых выходных, — хихикнула она. — Обычно здесь снимают одну залу — ну, или две, если народу особенно много. Но тут гости разбрелись чуть не по всему дому. Напились до чертиков — с такими и не сладишь. Но вообще-то мне наплевать! — она равнодушно повела плечиком. — Лишь бы платили. А убрать я всегда успею! Хотя иногда мне кажется, что я могла бы заниматься этим вечно...
Когда они вышли во внутренний двор, Маккормак обомлел. Он и не представлял, что позади крошечной на вид лавчонки может открываться такой обширный сад. В густой зелени далеко вглубь убегали по обе стороны стеклянные галереи, обе заканчивались высокими башенками под блестящей крышей, и еще одна, побольше, пряталась посреди сада в розовых кустах.
— Добро пожаловать в мое королевство, — улыбнулась Розалинда. — Хотя прислуги у меня нет, и ухаживать за всеми этими покоями приходится самой. Вот, посмотрите, — она потащила его к левой галерее.
Дверь отворилась со скрипом. Маккормак переступил через поднявшийся от влаги порог и попытался прикрыть за собой створку, но Розалинда помахала рукой:
— Оставьте. Так вот...
Она вышла в центр зала, залитого рыжим закатным светом:
— Арендовать можно и этот, только выйдет подороже, чем те.
Она кивнула назад:
— Здесь и точек побольше, и свет лучше, и хвосты быстро убираются...
Маккормак кивнул, хотя понял только про свет, и шмыгнул носом, стараясь не дышать запахом плесени.
— Да вы не стойте столбом, — Розалинда звонко рассмеялась. — Идите сюда, смотрите!
Она схватила его за руку. Пол под ногами засверкал натертым паркетом, на окнах заколыхались прозрачные занавеси, откуда-то из-под безупречно-белоснежного потолка заструилась тихая музыка. Запах плесени исчез; стекла были вычищены до блеска, сверкали люстры и начищенные приборы, от скатерти тянуло свежестью, кресла хвастались бархатом с иголочки.
— Сколько вы думаете пригласить гостей? — допытывалась Розалинда, пока Маккормак с восхищением, перемешанным с уважением, разглядывал иллюзию. — Можно поставить еще один стол или растянуть залу…
— Будем только мы с женой, — отозвался, наконец, Маккормак.
Он с легкой ностальгией припомнил, как в детстве радовался, когда ему удавалось превратить столовый ножик в нечто отдаленно, но все же напоминающее боевой кинжал. Здесь же иллюзия была куда изощренней.
— И только? — ничуть не огорчилась Розалинда. — Тогда вам понадобится…
Солнечный свет изогнулся в витражах и упал на паркет цветными квадратами. Вместо длинного стола в центре галереи застыл крошечный столик на двоих. В вазе пошевелила листьями алая роза.
Маккормак нехотя кивнул. Зельде это точно понравится!
— Ну, и, конечно, фейерверки, пару фонтанов, огненные спирали и — что-нибудь из новенького, да?
Иллюзия спала. Под ногами снова горбился старый, вытертый до черноты паркет.
— Наверное, — неопределенно покачал головой Маккормак.
Он то и дело косился на юную ведьму. Он все еще с трудом верил, что эта девчушка способна вытворять из воздуха такие штуки.
— Цыган со скрипками не желаете? — посмеялась она. — Двое, трое, сотню?
— Нет, спасибо… Просто музыку. Как было.
— Может, ручного тигра? Пантеру? Котят?
— Нет, не нужно. Просто ужин и огни.
— Ах, как скучно, — Розалинда насупилась. — А можно было бы столько всего придумать!
Она взмахнула руками.
Стены исчезли, и вместо них к небу устремились, приоткрывая ладони крепких глянцевитых ветвей, пальмы. Сухой, обожженный солнцем воздух ворвался в легкие. Под ногами легкой прохладцей колыхалось крошечное озеро.
— Оазис, — объявила Розалинда. — Не желаете? Уединение, экзотика. Вырваться из городской суеты…
Маккормак качал головой, завороженно следя за тем, как девчонка жестикулирует, крутясь на месте, и вокруг нее появляются все новые и новые детали. Вот на ближайшей пальме повисла банановая гроздь, качнулся обезьяний хвост...
— Или, быть может, острых ощущений? — она наклонила голову, и видение испарилось.
Они стояли посреди аэродрома. Ветер рвал с ее шеи длинный шарф; закатное солнце играло бликами на сверкающем боку новенькой «Сессны».
— Хотите полетать? — она шагнула к аппарату. — Моя любимая. Есть и другие — только я их хуже знаю, и потому за чистоту работы не ручаюсь. А вот эту красавицу я с ног до головы в свое время выучила!
Маккормак выдавил:
— Нет, спасибо…
Моноплан исчез. Вместо него на уходящем в даль до самого горизонта поле выстроилось войско солдат в сверкающих латах. Маккормак сильнее сжал рабочий портфель — так сурово на него уставился боец с саблей наизготовку.
— За историческую точность не ручаюсь, но костюмы не картонные — это я точно могу сказать, — пропела Розалинда, любуясь своей работой. — Вам — командование и спасение принцессы. Инсценировка и всякое такое… Можно сплести дракона. Только на него новые точки придется поставить: эти столько мелочевки не потянут. Там чешуек одних столько, что…
— Нет, — твердо вымолвил Маккормак. — Просто ужин. Огни и ужин. Приятная музыка и никаких цыган. Витражей тоже не надо, а вот огнями моя жена очень интересуется...
— Как прикажете, — Розалинда кивнула, и в воздухе снова повис сладковатый запах плесени.
Вернулась старая стеклянная галерея в заросшем саду. Маккормак с облегчением вздохнул. Хотя иллюзии у этой девушки выходили на славу, от всего этого размаха ему было не по себе. Все-таки колдовства он в своей жизни видел не так много, а такого гладко сработанного — и подавно.
— Может, что-нибудь подводное? — с весело-заискивающим выражением лица добавила она, когда они выходили из галереи. — Или… Вам нравится луна?..
— Равнодушен, — выдавил Маккормак неуверенно, чувствуя, что его снова подавляет нечеловеческая энергичность девушки. Ему и оставалось только, что стоять, слушать, как она выдает одну идею за другой, и невольно ею любоваться.
У Маккормака было нечто вроде собственного кумира — подсмотренный в далеком детстве образ, который он считал идеалом красоты, который было не прогнать: пусть все его мысли в свое время заняла женщина с совершенно другими чертами. Образ ушел в пустоту забытья, но не исчез. Все место, которое только отводится для женщины в сердце мужчины, отошло Зельде, и Маккормаку было попросту не до воспоминаний о юношеских восхищениях. Теперь же он невольно вспомнил — да так ярко, что под ложечкой засосало. Чуть пухлые губы, веки прикрывают хрусталики чуть больше, чем обычно, немного угловатости в скулах — но не до уродливости, а лишь тонким штрихом… И все сорвалось изнутри в погоне за дурацкой, бессмысленной мечтой.
Он и сам не знал, почему этот образ так крепко засел в его голове.
На школьной экскурсии с девчонкой из параллельного класса они долго стояли у парапета смотровой площадки, с которой открывался вид на эстакады города, а она закладывала за уши непослушные соломенные волосы и отворачивалась, когда он пытался ее сфотографировать. Она говорила, что некрасива, что ненавидит свое лицо — а он восхищался. Восхищался тем, как можно так искренне себя презирать, когда совершенно очевидно, что красивее не бывает. Но она прикрывалась, стоило открыть объектив. Хотя ему все же удалось ее подловить: в профиль, лишь частью той прекрасности, которую она воплощала — но все же… Только теперь уже не было той фотографии — Маккормак и сам не знал, почему.
Он встретил это лицо спустя многие годы, и хотя это была не она, ему казалось, что она — застывшая во времени, вечно юная. Поймал случайно в толпе на главной площади, и она глянула на него мимоходом: устало, скучно. А Маккормак еще долго смотрел ей вслед, встав посреди людского потока.
А сейчас эти черты были здесь, просто протяни руку: тонкие, немного подправленные угловатостью неизвестной гордой породы и худые плечи под стареньким платьем, подвижные руки и юркий, лукавый взгляд.
Он видел, что Розалинда тоже за ним украдкой наблюдает — оглядывает, оценивает, но было не понять, насмехается она над ним, старается вытянуть побольше денег или просто развлекается.
Мурлыкая незнакомую ему мелодию, Розалинда потянула его за собой, обратно в приемную. Бухнула рядом со столиком скрипучий стул, вытащила бланк договора и, повиснув на краю столешницы на локтях, стала выводить аккуратные буковки.
— Так когда вы планируете мероприятие? — ее глаза смеялись.
Маккормак заерзал на стуле, и пружины под ним заскрипели:
— Двадцатого апреля.
— Апреля? — тут уж Розалинда нахмурилась по-настоящему. — Две недели на все про все?
— Но… разве нужно что-то готовить? — Маккормак чувствовал себя дураком.
— А вы как думаете? Не воздухом же я торгую! — возмутилась девушка.
Но тут же снова повеселела:
— Ну ладно, как-нибудь справимся...
— Я могу заплатить в два раза больше, — зачем-то не по-деловому замямлил Маккормак.
— Вот еще! — отрезала девчонка. — Нужны мне ваши деньги!..
Она пододвинула к нему листок и ручку:
— Подпись — здесь и здесь...
Маккормак чувствовал себя странно. Выходя из лавки, он обернулся: девчонка весело смотрела ему вслед, сложив руки на груди. Он отвернулся и мотнул головой. От всего этого — и от иллюзий, и из-за выплывшего из далеких тайников памяти образа, и от этого договора — ему было не по себе.
Еще больше не по себе ему стало, когда на следующий день он обнаружил, что вместо копии договора на его столе лежал совсем другой лист.
Уверенность Маккормака в том, что еще вчера эта бумага являлась договором, была не просто железной — свинцовой. Да и строчки, которые проступили на листке, не оставляли никаких сомнений:
"Скучища смертная ваши планы".
Маккормаку это не понравилось. Будучи человеком аккуратным, он любил, когда подписанные им договоры договорами и оставались, а не проявляли на себе замечаний второй стороны.
На звон колокольчика в этот день никто не шел очень долго, и Маккормак решительно шагнул в скрипящий половицами коридор, выкрашенный ужасной синей краской.
Он еще раз подивился тому, в каком здание было запустении. Но было в этом запустении что-то до невозможности живое, искреннее; не казалась толпа кособоких столиков в грязном углу скопищем уродцев. Напротив, было что-то искусное, правильное в лупящейся краске, до которой никак не доходили стертые кисти и валики, сваленные тут же — и Маккормак невольно улыбался, заглядывая в новую и новую дверь. Как будто он переносился во времени, год за годом, вперед и назад, и солнце роняло пыльные лучи сквозь замаранные оконные стекла, лукаво улыбаясь чужой тайне. Он переступал через битые кирпичи и бетонные осколки, приподнимал чехлы на застывшей в полусне мебели, стряхивал пыль с мутных зеркал — и ему все больше чудилось, что он сам создал эту иллюзию, сам в ней оказался и вовсе не хочет из нее уходить. Вот он, этот аромат старья: изящное с искаженным, бесконечно красивое с изувеченным...
Он не сразу расслышал ее шагов, и потому вздрогнул, когда она весело его окликнула:
— А вот и вы!
Маккормак обернулся.
— Позабыли про партию ароматизаторов, любуетесь стариной?
Она была одета в потрепанные шорты и рабочую рубашку, завязанную узлом на животе; заляпанные пятнами краски рукава были закатаны. Волосы, хоть и заколотые кое-как на затылке, все равно упрямо лезли в глаза, и девчонка то и дело встряхивала головой.
Маккормак скривился от ее слов об ароматизаторах:
— Откуда вы…
— Ну, я же мастер, — съехидничала девушка. — Не дипломированный, конечно, да если бы и учили — не пошла бы.
— Почему?
— А на кой это мне? — она развернулась на носках. — Помогите мне с лампочками! Мне не дотянуться до верхнего ряда.
Маккормак безмолвно шагнул за ней. В соседней комнате было просторно и на удивление чисто; в углу, словно в доказательство упорного труда, валялись швабры. Здесь мебели не было совсем, зато с высоченного потолка свисала огромная люстра.
— Любите вы такие… — кивнул Маккормак на громадину.
— Это все еще оттуда, — неопределенно повела плечом девушка куда-то вверх. — Свечные были, но теперь-то с огнем и возня, и гвардейцы на запах паленого будут носы совать. Еще при бабке провели провода, — пояснила она. — А я до верхних лампочек не достаю, даже со стремянки — как ни тянись. Обычно Рудольфа прошу. Но вы уж помогите, раз заглянули...
Маккормак покосился на лесенку:
— Вообще-то я пришел по поводу договора…
— Да-да, тот уж выкинуть можно. Это чернила дурацкие, — Розалинда протянула Маккормаку лампочку. — Перепутала ручки. У меня, понимаете, на все случаи...
Ему захотелось спросить, что же это за случай, когда вместо обязанностей сторон на листе появляются их мысли, но вместо того непонимающе покрутился на месте, не зная, куда поставить портфель. Потом приставил его у стены, сбросил пиджак и с недоверием направился к стремянке.
— И еще три, пожалуйста, — Розалинда протянула следующую.
Она наблюдала за ним, словно это было одно из ее представлений.
— Неуклюжий вы какой-то, — заметила она, когда Маккормак, наконец, сполз по ступеням на землю. — У вас что, лампочек дома нет?
— Лампочки есть, — сконфуженно отозвался он. — Только не я их меняю...
— А, ну конечно, — покивала головой Розалинда. — Личный штат прислуги и все такое… Понимаю. Но это ничего. Проходит. Научитесь!
Маккормак почти собрался спросить, что именно проходит, как девушка схватила его под руку и потянула за собой:
— Вы еще не видели мой рояль! Я всем его показываю, а вы не видели!
Маккормака как кипятком обожгло. Ему не нравилось, когда к нему прикасались, а Розалинда — и того больше. В его голове сразу начинали роиться неподобающие картинки, а это его раздражало. Своей невозможностью в том числе...
— Хотите, сыграю?
Она отпустила его руку, прямо на пол стянула покрывало, которым был укрыт инструмент, и шлепнулась на крутящийся табурет, распахнув бело-черный оскал клавиатуры.
Рояль не по-концертному жался между лестницей на второй этаж и рядом узких окон, выходивших в сад.
Маккормак ступил на бетонную крошку, но мерзкий хруст заглушило первыми звуками. Ему было не понять, хорошо девушка играет или нет; он плохо разбирался в музыке, но звуки были приятными, и он невольно заслушался. Тут Розалинда сбилась, бухнув неверный аккорд, потом еще один, стала лихорадочно отыскивать верный — а потом весело бросила:
— Ну, как-то так… Дальше — ничего интересного, почти то же самое...
Маккормак кивнул.
Где-то в глубине дома глухо тренькнул дверной колокольчик.
— Я совсем забыла!
Розалинда взвилась с рояльного табурета, словно он превратился в аллигатора:
— Семь часов, десять человек!
И, начисто позабыв о Маккормаке, метнулась по коридору обратно, так и оставив клавиатуру распахнутой, а Маккормака — в легком недоумении.
Он хотел было напомнить о многострадальном договоре, которого не было, но Розалинду в саду уже окружили гости, и казалось, что это она — виновница торжества, а не именинник, аккуратно улыбавшийся сбоку толпы. Девушка смеялась, отпускала шуточки, жестикулировала и, казалось, не замирала ни на мгновение. Маккормак стоял и тихо смотрел в дверное стекло, как разливается свет вокруг этой девчонки, одетой в потертые джинсовые шорты и старенькую заляпанную рубашку. Ее такие детали, похоже, не смущали, и окружающих — тоже. Еще меньше это стало важно, когда небо над садом чуть потемнело, распустив по своему полотнищу бутоны лиловых звезд, в ветвях зажглись бумажные фонарики, по самой траве расстелился паркетный танцпол, обнесенный гирляндами из цветов; вместо привычной одежды девушки примерили старомодные платья, а мужчины — смокинги.
Маккормак бросил последний взгляд на хохочущую Розалинду, уловил первые ноты фокстрота и развернулся, чтобы уйти. Здесь ему было больше не место, да и для Розалинды он теперь не существовал. К тому же, он терпеть не мог шумные сборища и костюмированные вечера.
Лучше он зайдет завтра, когда все утихнет, и только бутылочные осколки будут хрустеть под ногами.
 
А договор на следующее утро нагловато сообщал:
"Куда же вы ушли, любезный? Нет договора — нет услуги".
Деньги были заплачены вперед, и Маккормаку совсем не хотелось попасть в нечто вроде аферы по собственному недосмотру. Хотя он не верил, что эта очаровательная девчушка способна его надуть. Впрочем…
Он явился, как по часам, в то же самое время на следующий вечер и нашел ее в дальнем зале одной из галерей. Набрав в рот гвоздей, она неумело орудовала молотком, приколачивая крепеж для какого-то проводка в углу. Равнодушно выплюнув гвозди и бросив молоток, она взвилась с места:
— А, вот и вы, вот и вы!
На ней было одно из тех стареньких платьиц, которые, наверное, достались ей еще от бабки. По крайней мере, таких фасонов он не видел на улицах уже давно, да и ткань была не по-новому выцветшей. Но платье это на удивление ей шло: Маккормак невольно залюбовался.
— У вас тухлый вид! — радостно выдала она и вцепилась в его запястье. — Это необходимо исправить!
— Послушайте, — забормотал Маккормак, силясь вырваться из ее цепкой хватки. — Я пришел за новой копией договора, и только. У меня не так много времени — да и не могу же я каждый день отрывать вас от дел!
— Чушь! — отрезала Розалинда. — Времени у вас навалом, и домой вас не тянет!
Маккормак с отвращением подумал, что это чистая правда.
— Зато вид нездоровый, кабинетная бледность, офисная усталость. Знаете, как лечится застой в мозгах?
— Мои мозги в порядке, спасибо, — улыбнулся было Маккормак, но Розалинда не дала ему говорить:
— Вы знаете, почему люди приходят за иллюзиями?
Маккормак покачал головой:
— Это моя жена…
— Нет, это вы, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Если бы у вас было все в порядке — ни за что бы вы не потащились в подозрительную лавку к подозрительной особе! Вам тоже хотелось отведать иллюзий: вот что! Те, кому это неинтересно, для кого все это — пшик, — она раскинула руки в стороны, — такие люди — занудные идиоты, которые поведут свою жену в дорогущий ресторан, где без всяких иллюзий им устроят и фонтаны, и зигзаги, и серпантин в задницу!
Маккормак кашлянул: то ли от смущения, то ли от смеха. Розалинда, в запале, не умолкала:
— Но вам хотелось приключений, вы сами до чертиков устали от своей сахарно-ватной промышленности!.. Да что там: вы сами же и пробовали эти штуки, да?
Она резко остановилась и, развернувшись, оказалась с ним нос к носу:
— Смотрите!
Она отпрянула, и трава под их ногами стала сворачиваться рулонами прочь.
— Это вы сюда пришли, а не она!
Стены раздвигались, теряя кирпичи, стекло в окнах увядало, как лепестки цветов, облака над головой исчезали, расчищая прозрачное лазурное небо.
— И вы никак себе не признаетесь, что давным-давно сделали неверный выбор!
Соленый ветер рвал полы ее платья, бросал пряди волос в лицо. Грот-мачта выла в его порывах, вызвякивали аккомпанементом снасти, скрипели, стучали. Палуба кренилась.
Маккормак испуганно ухватился за первое, что попалось под руки — штурвал, а потом замер. Страх, едва подступив к горлу, схлынул. Яхта была крошечной, юркой, маневренной. Такой совсем просто было бы управлять и в одиночку, хотя куда лучше вдвоем. Один — за штурвалом, второй — на шкотах...
Розалинда забралась на бак, цепляясь за леерные ограждения. Она смеялась, следя за тем, как менялся Маккормак в лице. Хотя он был уверен, что не менялся; ему вообще казалось, что уж кто-кто, а он — бог выдержки, и он-то умеет с собой совладать! Но на этот раз глаза его выдавали: потерянный, выпотрошенный до дна, глупый дурак, продавший свою мечту о кругосветных путешествиях на самодельной лодке за карамельно-леденцовое дело, которое разворачивалось с каждым годом все шире и шире, выдавая в финансовые отчетности цифру прибыли все большую и большую: только ради чего?
Розалинда махнула рукой, и видение поплыло лимонадными пузырьками к нахмурившемуся облаками небу. Она оправила подол и волосы и глянула на Маккормака.
Но тот лишь мотнул головой:
— Вы хотели вернуть мне копию договора. Давайте закончим с этим сегодня же, потому что ездить к вам каждый день я не могу!
Розалинда развернулась и бросилась прочь, не молвив ни слова. Через минуту она стояла перед ним, держа в руках знакомый листок:
— Вот ваша копия. До свидания.
Ее глаза все равно смеялись, но Маккормак ощутил, как на убыль пошло то сияние, которое, казалось, все время от нее расходилось прозрачным веером.
Маккормак знал, ради чего. Он знал, ради чего обменял мечту о несбыточном, опасном и сумасбродном на прибыльное и уважаемое дело.
Так было спокойнее.
 
В кабинете дома он выложил из портфеля два листка: новую копию договора и старую. Старая была чиста, словно на ней вовсе никогда ничего не писали, но Маккормак отчего-то не стал ее выбрасывать. Положил рядом с письмами, которые еще нужно было до завтра рассмотреть, и заснул прямо за столом.
Такого с Маккормаком не случалось никогда, и, пробудившись посреди ночи от того, что у него нестерпимо ныла шея, он ощутил себя последним неудачником. В его планы редко врывалось что-то непредусмотренное — и особенно внезапная усталость, которая проглотила целый вечер, отведенный обычно под доделывание мелких, но все-таки важных дел. Он с тоской глянул на стопку непрочитанных писем, а потом — на листок Розлинды. Он наставлял:
"Никогда нельзя быть уверенным в том, что вы в чем-то уверены".
Зельда так хотела волшебных штучек — так она их получит, и уж потом-то он забудет об этой странноватой истории, как о страшном сне. И о том, как пялился на эту маленькую красавицу с голыми коленками под старомодным платьицем, и как припоминал свои детские влюбленности, и как бродил в ее иллюзиях, качая головой, но отчаянно мечтая…
Маккормак в ярости схватил бумагу и, скомкав ее, бросил в ведро.
И кто такая эта девчонка, чтобы забираться в его голову и думать, что видит его насквозь?
Он направился в спальню, стараясь не шуметь, сбросил одежду и забрался под одеяло. Зельда, словно и не заметившая его отсутствия, сладко прижалась к нему во сне, и Маккормак отчего-то сразу припомнил вкус своих леденцов с патокой.
Он ненавидел леденцы. И шоколадные конфеты. И зефирные палочки в глазури...
Он ненавидел сахар и все, что было из него сделано.
 
Маккормак и сам не знал, зачем снова пришел в лавку Розалинды. Уже привычно звякнул колокольчик, и привычно никто не появился.
Вообще-то он и не думал. Завернул на эту улицу, оставил у тротуара машину, пропахшую химическим ароматизатором воздуха, и открыл дверь. Так просто.
Розалинду он нашел во дворе. Она развешивала на яблочных ветвях электрическую гирлянду с крупными разноцветными лампочками.
— Да-да! — крикнула она, опасно покачнувшись на стуле, который вытащила из дома. — Я немного врала. Не все у меня иллюзии! Но сил на все и не хватило бы. Вы только представьте: строить стены в чистом поле! Это ополоуметь можно, пока все кирпичи представишь или бетонный блок мысленно поставишь! Ну, и точки тоже такую тяжесть не вытянут… Здесь дыра и там дыра — иллюзия иллюзии. Ну, а тут: и мне проще, и немного приятного света не помешает!
Она спрыгнула в траву:
— Вот вам и апрель. Праздник на празднике! Я с ног сбилась. Здесь — свет, и там — свет, а в северных комнатах вообще сквозняк!.. Так его никакой иллюзией не прогонишь: сдувает, понимаете ли! Утеплить окна — и дело с концом, но Рудольф то тут, то там — не дождешься...
Маккормаку не хотелось задумываться, кто такой этот Рудольф. Ему вообще думать не хотелось.
В голову отчего-то ударил аромат яблочного сидра, и закружилось предвкушение лета из далекого детства, и вспомнились смолистые бочки, к которым дедушка не подпускал...
— Вырастешь — будешь пить, что хочешь, — говаривал он.
Маккормак сновал лисом вокруг подвала и принюхивался… Могущественна сила воображения перед чужим запретом!
Он спросил себя, зачем это вспомнил, когда обхватил ее одной рукой за талию, крепко прижав, а другой — зарылся в ее непослушные соломенные волосы. Ответа не находилось, и воспоминание билось в виски глупой неуместностью, пока он целовал ее в губы, щеки, глаза — и снова в губы. А она, смеясь, не отталкивала его, а только крепче льнула. Зельда, Рудольф, предстоящий день рождения, сахарная вата и леденцы на палочках — нет, Маккормак не помнил, кто это и что это такое! Откуда-то из невозможной глубины вырвалась бестолковая мечта об этих губах, чуть тронутых угловатостью, об этих темных глазах, которые казались еще темнее от того, что веки прикрывали их чуть больше, чем у других; об этом вздернутом носике, который упрямо мешал, когда он жадно искал ее рот, вдыхая незнакомый, но бесконечно прекрасный аромат тела, неприкрытого чужим флером духов.
Она-то знала, знала все это время, к чему возвращаются его мысли — и теперь только чуть улыбалась, запрокидывая голову, когда он целовал ее в шею.
Солнце уже клонилось к горизонту; гирлянда из лампочек тускло замерцала в розоватых сумерках. Маккормак не знал, ее ли это колдовство, или время и вправду отсчитывало свои минуты так быстро. Как школьник на прощание у дверей дома, он целовал ее и никак не мог остановиться; целовал — и будто не мог насытиться этим простым занятием, которому для школьника не было суждено окончиться ничем большим. Но Розалинда отстранила его, взяла за руку и потянула за собой: без резкой порывистости, с которой таскала днем по своим комнатам, а мягко и тихо.
Крошечная спаленка под крышей сильно отличалась от остальных, нежилых помещений дома: здесь было чисто, уютно; мебель стояла самая простая, березовая — и от этого по комнате разливался янтарный смолистый аромат. Окно выглядывало на самый запад, и потому будто бы самый воздух теперь был пропитан розовато-ржавым светом.
Розалинда потянулась к пуговицам на его рубашке и с внезапной неловкостью пребольно царапнула его по коже. Хихикнула, шутливо вжала голову в плечи и шепнула:
— Прости...
Он покачал головой.
 
Поздно вечером, уже дома, умываясь ко сну, Маккормак обнаружил глубокую царапину прямо на груди. Он слабо улыбнулся и застегнул пижаму до верхней пуговицы, но скорее машинально: отчего-то его совсем не волновали возможные расспросы и подозрительные взгляды Зельды.
Кажется, он не понимал, что изменил своей жене.
 
После того вечера он совсем потерял голову. Бродил, как в тумане, с трудом отзывался на собственное имя, отвечал невпопад. Глупо улыбался и витал в облаках. Но, даже если бы его спросили, вряд ли бы он ответил, что влюбился. Нет, тут было что-то другое...
Маккормаку казалось, что он попал из своей реальности в какую-то другую. Все виделось ему в ином свете: розовато-ржавом, как в тот вечер. Он словно бы окунулся в море света: странного, цветного, воздушного — и звуки накатывали со всех сторон, будто пенистые волны. Звон и шелест, снова звон… Он замирал, восторженный, и слушал — пока волны не утихали. Тогда он ненадолго возвращался обратно, но, вынырнув, тотчас же снова опускался в свое море грез, разомлевший от восхищения, которое разливалось изнутри. Пылинки плыли в солнечных лучах, окружая его плотной толпой, а он разглядывал их с любопытством ребенка. Кружил в водовороте звуков: странных, непохожих на то, что он слышал каждый день — и молча слушал.
Дома стало тихо, как в каменном мешке, но Маккормак не замечал.
Розалинда с внезапной строгостью запретила ему приходить раньше, чем через неделю, и он с трудом отсчитывал дни.
В назначенный вечер он едва сдерживался от нетерпения. В приемной Розалинды, как обычно, не было, но и в саду, и в комнатах первого этажа, и на галереях он ее тоже не встретил. Оставалась стеклянная башенка-беседка за плотной стеной яблоневых деревьев: туда Маккормак и направился.
Там он Розалинду и обнаружил: она сидела на диванчике прямо перед распахнутыми дверьми, подобрав под себя ноги, как обычно, очаровательная… Мужчина, который ее целовал, наверное, и был тем самым означенным не раз Рудольфом. Маккормак отчего-то сразу вспомнил его имя. Ну, конечно: кто же еще может менять лампочки в доме женщины? Только тот, кто делит с ней постель.
Он сглотнул и поперхнулся, сдавленно кашлянув. Отступил назад.
Море света разверзлось, заструившись кровавыми струями. Пылинки мелькнули в лучах света и вспыхнули. Звон превратился в дребезжание, захрипел и затрещал, словно старые часы с боем.
Чужая реальность исчезала.
Маккормак отступал.
Розалинда будто бы заметила его, улыбнулась уголком глаз, но лишь сильнее прильнула к своему мужчине, притянула к себе, соскользнув на подушки.
От треска в ушах внезапно стало нестерпимо больно. Море восторга, которое колыхалось, вобрав его в себя целиком, теперь отвергало ненужное тело, корчилось в агонии, силясь извергнуть из себя чуждое. Ему больше не было места в этом странном мире, и он возвращался в свой.
Последнее, что он видел, были волосы Розалинды, раскиданные по бархатной диванной подушке. Неделю назад он касался их, и ему чудилось, что они будут принадлежать ему вечно вместе с той, чьей хозяйкой они были...
 
Возвратился домой он хмурый, но растерянности во взгляде как не бывало.
Зельда встретила его просто:
— Ты нашел другую?
Он поднял на нее глаза и улыбнулся. Кивнул.
Ночевал он в гостиной, встал рано и завтракать уехал в город. Как только на ратуше пробило десять, он стоял у знакомой лавки.
Розалинда была в приемной.
— Я ушел от жены, — слабо улыбнувшись, сказал он.
Девушка нахмурилась:
— Я могу вам чем-то помочь, сэр?
Маккормак повторил:
— Ты была права, Розалинда. То была не моя жизнь!
— Я рада за вас, но… — она смотрела на него недоуменно.
И только сейчас Маккормак понял, что перед ним стоит совсем не Розалинда. Это была не она: стремительная, полная жизни, затопляющая своим светом все вокруг. Мягкие черты, темные волосы, округлые плечи… Эта же смущенно улыбалась и теребила складки платья — аккуратного, новенького платья с иголочки, чуть не вчера купленного в местном универмаге. Стояла, почти не шевелясь, и молчала, и в приемной было нестерпимо темно — только пузатая лампа теплилась в углу комнатушки.
— Вы — Розалинда? — спросил Маккормак.
— Да, сэр. Любые иллюзии на ваш вкус… Позвольте показать, что я умею…
Он с ужасом отшатнулся: это была не она!
Под изумленным взором он стал срывать галстук, дрожащими руками долго боролся с пуговицами, а потом распахнул рубашку и застыл. Царапина исчезла. Не было больше на его коже того памятного следа коготка юной ведьмы.
Маккормак уставился на ту, которая называла себя Розалиндой. Та отвечала ему испуганным взглядом.
Он шагнул назад. Вылетел на улицу, как был — в распахнутой рубашке под пиджаком, с галстуком, зажатым в одной руке.
Это была не Розалинда.
И тут его осенило!
На углу его стола так и лежали два листка: договор и расправленный комок бумаги, который Маккормак выудил из мусорного ведра почти сразу, как выбросил.
Только теперь оба они были пусты.
Маккормак бросился вон.
 
И только, когда дверь его кабинета хлопнула, на расправленном листке бумаги стали проступать буквы:
"Не забывай свои мечты. Нестоящее никогда не стало бы мечтой".
Стихи. Зауэр Ирина
Сказка о странном подарке
 
Зима — это странно. Особенно в Новый год,
Когда заслоняет весь мир ожидание чуда.
Я ждать не хочу. Чудо явится — и уйдет,
Оставив тоску-послевкусие серым будням.
 
И праздник не нужен, вся жизнь — зеркала в пыли…
Салат не готов, и шампанского нет в помине.
Друзья — это в прошлом: один за другим ушли
По разным дорогам, но лишь по одной причине.
 
Устали глаза. Их закрыла всего на миг
И тут же открыла, как будто толкнуло что-то:
В коричневом кресле неведомый гость возник —
Мужчина седой. На лице его тень заботы.
 
«Прости, что без спроса, — сказал он, — но ты звала.
Нельзя не ответить душе, что болит и бредит».
Из слов его странных не много я поняла,
Спросила: «Но кто ты?» — надеясь, что гость ответит.
 
Руками разводит: «Прости, я не знаю сам,
Кого ты увидеть во мне в этот миг желаешь.
Кому из друзей будут отданы два часа
До боя курантов. И это лишь ты решаешь».
 
Лицо изменилось — его я узнала вдруг,
Еще перемена — и снова узнать смогла я.
Бывает же чудо… Подруга моя и друг,
И оба ушли. А причина все та же, знаю.
 
Вновь лица. Кого же мне выбрать из всех друзей,
Тоскуя душой по надежному балансиру?
…Одни обвивали подобно живой лозе,
Другие давали опору душе и миру.
 
И каждый ушел: кто-то просто, в игру и в смех,
Кто сложную схему чертил на дороге мелом.
Жалеть не хочу я, но все-таки помню всех.
И каждый был близок и многое мог мне сделать.
 
Глаза закрываю, придуман ответ чудной,
Такой же горчащий и странный, как этот вечер:
«Пусть лучший мой друг два часа проведет со мной.
И кем бы он ни был, обрадуюсь этой встрече».
 
… Незваное чудо суровей, чем весь закон,
Как пыль за порог, всю обыденность прочь уносит.
В коричневом кресле — еще одна я. Вот он,
Единственный друг, кто меня никогда не бросит.
 
Нам всем хоть однажды хотелось таких чудес:
Чтоб кто-то был сделан по нашим простым лекалам,
Любил бы все то же и в те же бы дебри лез.
Твое отраженье во всем, и в большом, и в малом,
 
Пусть все понимает: твой голод и твой экстаз,
И смехом не ранит, и грустью не озадачит…
Как странно, что любят таких невозможных нас,
Просящих любви, словно денег в долг без отдачи.
На десерт. Меллори Елена. Размышлизмы
Когда слышите слова «незнакомка» или «незнакомец», вы можете подумать о случайной встрече, едва знакомой женщине из соседнего дома, симпатичной прохожей, крепком парне в вагоне метро. У каждого свои ассоциации, но на самом деле незнакомка гораздо ближе, чем вы сами догадываетесь. Не нужно далеко ходить — просто посмотрите в зеркало…
Предполагаете, что знаете себя вдоль и поперек? Ошибочка. Загляните себе глубоко в душу. Потемки? Сколько раз вы давали себе клятвенные обещания что-то сделать или не сделать? А сколько раз нарушали их? Забывали о чем-то важном и целый день думали о какой-то глупости? Неожиданно расплакивались или начинали истерически смеяться? Неожиданно влюблялись в кого-то совсем неподходящего? Делали все вышеупомянутые вещи одновременно?
Мы не можем предугадать свою реакцию на чьи-то слова, заставить себя что-то любить или ненавидеть. Не получится узнать заранее, на что может толкнуть нас нужда, желание защитить близких или банальный страх. Вы не предвидите, как отреагируете на предательство или смерть близкого человека — сломаетесь, озлобитесь или станете сильнее. Да и многие свои поступки вы реально объяснить не сможете. Например, поход в кино на «Пятьдесят оттенков серого».
А все потому, что на самом деле вы самый настоящий «незнакомец». Вы даже видите его в зеркальном отображении. Во многом придуманном. Во многом нереальном. Да, все мы хотим соответствовать призрачному идеальному «я», который добрый, умный и справедливый. Но, покопавшись в себе, можно обнаружить и зависть, и жадность, и эгоизм. Будьте с собой честным, признайте это. И забудьте слова «никогда» и «ни за что». С незнакомцами часто случается именно то, что «никогда» и «ни за что».
Меллори ©
 
Анонс
Тема следующего номера — "Начало".