Бомбила (главы 7-12)

0.00
 
Ремер Михаил
Бомбила (главы 7-12)
Обложка произведения 'Бомбила (главы 7-12)'
Бомбила (7-10)
Бомбила (7-10)

Глава 7.

 

Тесная, забытая всеми на свете богами каморка в одночасье ожила. Теперь уже шесть человек делили эту жалкую землянку: Карга, Он, Малой с сестрой, Зайка и Наталья, — именно так звали ту девушку, которую они вытащили из Кормушки. При этом, каким-то непостижимым образом обитатели ухитрялись находить общий друг с другом язык. За две недели, проведенные вместе, ни разу не доводилось им хотя бы по мелочам, но разругаться. Хотя, может и доводилось, но, просто, Он об этом не знал.

Количество ртов увеличилось, да так, что теперь Ему приходилось едва ли не каждый день выходить на охоту. То, чего им раньше с Каргой с легкостью хватало чуть ли не на месяц, теперь разлеталось за три-четыре дня. Впрочем, Он не жаловался. Тот, самый последний разговор со Старцем недолго врезался Ему в память, оставив глубоченный такой след. Теперь уже ничто не останавливало Его, ведущего безжалостную и яростную охоту за зазевавшимися обитателями подземных нор. Редко когда Он возвращался без богатой добычи. А, когда такое и случалось, выручала Карга. Старуха-то, оказывается, тоже не дремала. Тоже выходила на промысел. Пусть и не так часто, как муж, но и она нет-нет, да приносила в дом что-то из съестного; травок, там каких-то, ягод, даже как-то рыбин несколько! В общем, теперь они могли не только более или менее нормально перебиваться, но и делать кое-какие запасы. Так, на всякий случай.

Уезжая на очередную охоту, Он наспех выдумывал очередную историю, куда и зачем выбирается в этот раз. Историю для Зайки и Натальи; они почему-то верили. Малой, хоть и ребенок совсем, но понимал, куда это снова понесло его нового друга. Понимал, но делал вид, что тоже верит во все эти россказни.

Каждый раз, выезжая на охоту, Он говорил себе, что должен содержать семью, должен кормить их всех… Вот только сам поверить в это не мог. Он-то знал, какого чёрта Его снова и снова несёт в Обнинск. Какая там к чёрту добыча! Дудки! Он хотел снова встретиться со Старцем. Встретиться и понять, что это за человек. А ещё, снова увидеть ту девчонку, племянницу Лешего. Вот, только, ни то ни другое у Него всё никак не получалось. Ну и хрен с ним! Тогда Он будет срывать злобу на этих выродках Святых. Ну, или на псах Паленого. А то, что Ему иногда удастся перехватить банку-другую тушёнки, или ещё чего-нибудь там, так то просто замечательно.

Короче, жизнь мало-помалу начала налаживаться. Дети, целыми днями занятые своими делами, приносили всё меньше хлопот, Наталья, постепенно восстанавливала силы. Вот уже на пару с Каргой выходила на прогулки с детьми, всё чаще улыбалась, встречая Его с охоты, да так, что Он уже и забывать начал ту белокожую племянницу Лешего. Вот Он уже тайком начал поглядывать на койку Натальи, впрочем, не забывая того обещания, что дал ей тогда, в Кормушке. Да и она, впрочем, не дурой оказалась, поняла всё и без объяснений каких-то там лишних. Просто взяла и молча перебралась к Нему на потрёпанную скрипучую раскладушку… Чёрт подери! Нашлась не старуха — женщина, готовая делить с Ним ложе! Впервые за три года! Вот, только отпраздновал Он это своеобразно; на следующий день резню страшную устроил в стане Святых. Ну, и два мешка консервных банок заполучил заодно.

 

— Тебя на Совете ждут, — окликнули Его по возвращению с очередной охоты.

— Пусть, — отмахнулся от гонца Он. — И без меня обойдутся. Нет у меня времени языком трепать почём зря.

— Тебя хотят видеть все Семеро, — не унимался тот. — Ты достал Святых. Они начали охоту.

— Что ты сказал? А ну, повтори! — Он резко обернулся на гонца.

— Святые объявили войну. Они с псами Палёного снюхались. Уже две недели с охоты никто кроме тебя живым не возвращался. Тебя им и отдать хотят; пусть, мол, делают с ним, что хотят, а нас в покое оставят, — передразнил гонец одного из Семерых. — Только я ничего тебе не говорил. Я тебя просто на Совет вызвал, — испуганно оглядевшись по сторонам, быстро-быстро затараторил тот.

Он тяжело опустился на подножку машины.

— Твою мать, — только и нашелся, что сказать Он.

Если всё действительно так, как описал Ему гонец, значит, дела действительно паршивые. Охотились друг на друг все, периодически отлавливая и сворачивая бошки попавшимся под руку, но это считалось вроде как бы и нормальным даже. Бомбилы совершали постоянные вылазки во владения Святых. Те сбивали группы дозорных, которые отлавливали лютующих в городе бомбил. Псы Паленого тоже не дремали. Выскакивая из темноты, рубили всех подряд. Неважно кто, главное, чтобы послабее был. Ну, и белокожие из Бастиона; тем, так вообще пофиг было в кого с вышек и стен палить. Какая— никакая, но всё равно забава.

Все было именно так, до тех пор, пока не заводился в рядах какой-то из сторон тот, кто ухитрялся нарушить это кровавое, но хрупкое равновесие. Кто-то озлобленный и одинокий. Такой, как Он. Вот, тогда-то всё кардинально и менялось. Святые, уставшие от вечных налётов, совершали чудовищные набеги на земли врагов, вырезая всех, кого только могли обнаружить. Тут уже действительно выживали лишь самые везучие или те, кто каким-то образом ухитрялись прознать про планы Святых и успевали вовремя покинуть свои норы, сбежав за город. Хотя таких бывали единицы. Святые хоть и уроды порядочные, так языки на привязи держать умели!

Псы Паленого присоединялись к тем, кто сильнее, довольствуясь объедками, оставленными после себя нападавшими, а белокожие в Бастионе, как обычно, отстреливали всех подряд, не заморачиваясь особенно на тему, кто там лёг под их пулями: бомбила, святой, пёс Паленого. Они, небось, и не знали, что есть в городе люди разные. Для них всё, что сновало за стенами их крепости враждебным считалось. Короче, вечные стычки озлобленных друг на друга существ вдруг неожиданно перерастали в самую настоящую войну!

Такое и случалось-то всего на Его памяти один только раз. Тогда Святые захватили весь Обнинск, вырезая всё живое вокруг. Расселились по землянкам бывших врагов, начали обживать территории бомбил. Полгода лютовали Они, убивая любого, показавшегося им врагом. Полгода прятался Он с Каргой в Доме с Картиной. А потом, кое-кто из Святых сели в машины бомбил и начали охотиться на своих же. Потом они вернулись из укрытия своего. Потом Он авторитетом снова непререкаемым стал среди бывших Святых, бомбилами заделавшихся. Еще несколько месяцев, и всё стало на круги своя. И вот теперь, все готовилось повториться вновь. И повторится, ведь! Повторится, если чуда не произойдёт.

— Твою мать! — Он со злостью сплюнул. — Твою мать! — бомбила поднялся на ноги и медленно побрёл к руинам.

— А мне-то что делать? Что делать-то? Что сказать Семерым? — окликнул Его гонец.

— Передай Семерым, что я прибуду на Совет к вечеру. Мне надо подумать.

— А, вдруг ты не придёшь? Мне же голову оторвут! — жалобно завыл карлик.

— Невелика потеря, — не оборачиваясь, огрызнулся Он.

— Племянницу свою Леший Хмырю за банку тушёнки продал, — воровато оглядываясь по сторонам, словно боясь, что его кто-то подслушивает, торопливо прошептал Ему гонец. — Женой четвёртой. Они на пару тебя обвинить хотят, что ты, мол, племянницу испортил. Только, я тебе ничего не говорил. Пожалуйста! — гонец умоляюще посмотрел на бомбилу.

— Пошёл прочь! — Он стиснул кулаки, да так, что пальцы побелели. — Пошёл отсюда!

— Что Семерым сказать? — умоляюще прокричал гонец.

— Пусть ждут! — коротко рявкнул Он и, уже скорее для себя прошептал. — Мерзавцы!

 

Едва наступила ночь, войско выдвинулось. Бесшумно передвигаясь в кромешной тьме, оно быстро достигло крепостных ворот и замерло, надёжно скрытое тьмой, в ожидании сигнала. Прошёл час, потом ещё один и ещё. Уже и ропот пробежался недовольный: мол, может, отойти назад, в лесу спрятаться, а то уже и рассветёт скоро. Чего ждать-то ещё? Все равно, похоже, перебили всех до одного людей наших. Уже и Князь, утомлённый нервным ожиданием, приготовился отдать команду отступать, как вдруг, откуда-то сверху резко застрекотал кузнечик, и тут же в ответ раздалось тяжелое уханье филина.

— Время! — Воевода толкнул в плечо замершего Князя.

В этот самый момент, тяжело скрипя, огромные городские ворота начали медленно открываться, впуская огромную армию в беззащитный город.

Возбуждённо перекрикиваясь, воины начали грабёж. Высаживая двери и срывая ставни с окон, они врывались в дома в поисках наживы. Тщательно обыскивая пивные и таверны, они крушили всё, что попадалось им на пути. Наконец, уставшие, но довольные, они собрались на главной площади города, где их уже поджидал хмурый Князь. Он один не принимал участия в грабеже, а лишь мрачно прошёлся по улицам, слушая весёлую ругань своих воинов, звон бьющейся посуды, треск ломающейся мебели и причитания хозяек, оплакивающих погибающее добро.

— Трогаемся домой! — мрачно глядя на довольные лица солдат, прорычал он. — Ты и твой отряд остаётесь здесь следить за порядком и защищать город — ткнул он в одного из командиров своего войска, и, не замечая перепуганного выражения лица щуплого бойца, продолжил. — Отныне этот город принадлежит мне, равно как и все остальные, видимые из бойниц смотровой башни. Немедленно отправить гонца Королю последнего из замков с требованием признать меня единственным владыкой этих мест, — он устало сел на услужливо поднесённый трон из королевского зала. — Жду ответа неделю, — закончил он.

 

Он никогда не любил этого места. Унылое оно какое-то. Унылое и безжизненное. Висячий мост рядом с лесом. Мост, конечно, сказано громко; от него разве что и осталось, так это каната два стальных, да несколько досок, болтающихся в капкане огромной металлической конструкции. Ну, и название само. Да и леса тут не было никакого. Вернее, был. До наступления Черных времён. Потом вырубили его под чистую на дрова-то. Выбрили так, что только пни и остались. А, кое где, и пни уже повыкорчевали.

Мрачно поглядывая на покосившееся здание Храма, Он бродил среди воронок и кое-где несмело торчащих из земли пеньков. Все покатилось вдруг разом куда-то к едрёной матери да так, что теперь уже и не знал Он, что и делать-то дальше. Разве что торчать здесь, матеря всё на свете: Старца этого, Святых, Лешего, гонца этого хренового, самого себя. Всех! Всех, до одного! Он опустился на сиротливо торчащий из земли пень и, машинально пережёвывая стебелёк чего-то там, попавшегося под руку, уставился на дно расстелившегося перед Ним обрыва.

То была Его страшная тайна, но не любил Он это место в основном из-за неё: пропасти этой с чахлой речкой, узенькой полоской, вьющейся среди редких островков кустарника… Да что там, речка? Ручеёк! Каждый раз, оказавшись на этом месте, Он яростно боролся с накатывавшим желанием, раскинув руки, броситься вниз, отдавшись в руки стихии. Как тогда, мальчишкой ещё совсем зелёным, в деревне у каких-то там дальних родственников.

Никто так и не смог тогда понять, какого чёрта Он сделал это? Ни родители, ни тётка, ни сёстры, с которыми Он строил шалаш в пышной кроне то ли яблони, то ли шелковицы. И ничто тогда не предвещало беды в тот солнечный день. Хотя, как раз Он-то и не считал, что стряслось что-то ужасное. Вернее, случилось, но именно в тот момент, когда мать испуганно завизжала, испортив всё; прервав Его полёт! А, ведь, Он тогда, вскарабкавшись на самую макушку огромного дерева, полетел прочь, отдавшись в руки теплому ветру. Ветру, несущему с собой диковинные букеты запахов: сена, чуть тронутого тлением, луговой кашки, яблок, сырости и камышей со стороны пруда, соляры — от сельпо. Раскинув руки, Он взмыл! Он полетел! Нет, не понёсся к земле, услышав испуганный визг матери. Именно полетел! Наперегонки с ветром!

Почему-то только здесь, сидя на этом пне, Он вспоминал упоительное ощущение полёта, охватившее тогда Его. Собственно, за ним Он сюда и приходил. Снова и снова. Отчаянно борясь с желание повторить этот упоительный полёт. Но как же здорово было тогда! Как же здорово! Пожалуй, единственное, что сейчас удерживало Его от прыжка — это боль. Страшная боль во всём переломанном искалеченном теле, скрутившая Его после приземления. Боль, рвавшая на куски совсем зеленого пацана ещё целый месяц. Боль в глазах матери, докторов и всей родни, приходившей наведать его…

— Я знал, что ты придёшь сюда, — вырвал Его из воспоминаний знакомый голос. Вздрогнув, он открыл глаза. — Тоже не люблю это место. — Он обернулся и увидел сидящего рядом Старца. Сидя прямо на земле, Святой задумчиво смотрел вниз, на дно оврага. — Не люблю, но частенько забредаю сюда посидеть в одиночестве. Испытавший хоть раз сладость полёта, да не забудет вовек ветра вкус, — неожиданно улыбнулся старик.

— Что ты здесь делаешь? — Он уставился на гостя.

— То же, что и ты, — Старик лишь пожал плечами.

— Чего?!

— Я ответил на твой вопрос. Осталось понять, зачем пришёл сюда ты, — обхватив колени руками, Старец замолчал. Со стороны могло показаться, что он и забыл про бомбилу.

— Какого чёрта? — не нашедши, что сказать, огрызнулся тот.

— Не думаю, что это правильный ответ, — бомбила замолк, не зная, что сказать в ответ. Всё настроение враз испоганилось. Летать больше не тянуло. Всё, чего хотелось, это встать и уйти прочь от этого места. Подальше от этого седого безумца.

— Хочешь уйти, но не можешь. Не от того, что ты слаб, нет. Тогда, в последний раз, ты показал свою силу. Ты победил меня.

— И что, — огрызнулся Он, — мне теперь радоваться победе этой?

— Почему бы и нет? — Старец пожал плечами. — Девчонка-то с тобой осталась, а не к нам пришла.

— Да пошёл ты, — только что и нашёл ответить на это бомбила.

— Тебе нужны ответы на вопросы. — Старец сменил тему разговора, видимо, обидевшись на резкий тон бомбилы. — Один ответ на много вопросов.

— Да что ты, старик…

— Дослушай, — оборвал Его старик. — Впрочем, можешь уйти, если не желаешь, — он посмотрел на бомбилу. Тот, чуть подумав, вновь опустился на пень. — Ты видел изгоев. Видел тех, кто живут в трущобах и трутся вокруг Кормушки, — старик замолчал. Тишина накрыла поляну. Тишина, прерываемая лишь заунывным пением ветра, уставшим шёпотом речки да отчаянными вскриками редких птиц. — Солнце давно погасло для них, а жизнь утратила всякий смысл. Ссохшаяся воля, мёртвый дух, никчёмное тело. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, — Старик медленно закрыл глаза.

— Зачем ты мне всё это говоришь? — бомбила удивлённо посмотрел на собеседника. Тот, впрочем, молчал, словно бы погрузившись в тяжкие раздумья.

— Ошибаться проще всего, — выдохнул, наконец, тот.

— А что сложнее? Не ошибаться? — бомбила, устроившись поудобнее на пне с интересом посмотрел на Старца.

— Ошибок много, жизнь — одна, — глядя куда-то вниз, насмешливо скривил губы старик.

— Тогда, может, признать ошибку? — эта игра начала Ему нравиться.

— Этим ничего не исправить.

— Попытаться ещё раз?

— А что делать с теми, кому уже всё равно?

— Как у тебя все непросто, старик!

— Всё просто, — Старец пожал плечами. — Вот, только простота эта пугает.

— Так, что же сложнее, — ничего не поняв, уставился на собеседника бомбила.

— Не сбиться с пути.

— Что тебе надо от меня, — разозлился вдруг Он. — Ты, ведь, не просто так пришёл поговорить со мной? Что надо? — Бомбила уставился на пришельца. — Что? — не отрываясь, смотрел Он на старика. — Зачем ты пришёл на моё место? — Старик молча пялился куда-то вниз. — Сегодня твоя очередь просить, ведь, так? — вдруг ухмыльнувшись, Он уставился на старика. — Ну, так проси, пока я здесь. Или я пошёл, — не дождавшись ответа, Он поднялся на ноги и, яростно отряхнувшись, решительно зашагал прочь.

— Дай им то, чего они хотят. Дай и получишь то, что нужно тебе, — Он вздрогнул, услышав за спиной тихий голос Старца. — Но только не забудь мои слова. И за девчонку держись. Таких, как она сейчас не найти.

Остановившись, Он судорожно встряхнул головой, словно стряхивая с себя какой-то наваждение.

 

Совет, по заведенной невесть кем и когда традиции проводили в Храме. На сцене в полукруг устанавливались семь потрёпанных кресел в которых важно восседали Старейшины. Точно в центре — небольшая табуретка, для провинившегося, если это был суд или стол для досок с нацарапанными на них каракулями: вопросы к повестке дня. Ничто не раздражало Его так сильно, как эта идиотская традиция: ну на кой чёрт им эти дощечки? Один, ведь, хрен читать уже давно разучились! Но нет, рисуют что-то там, каракули выводят какие-то. Потом, типа, зачитывают. Бред! Как сегодня, когда, лицом к Старейшинам сидел не какой-нибудь там воришка жалкий или враг, захваченный в плен, а Он.

За установленной в правой части трибуной распинался Леший. Он обвинял бомбилу в грабеже.

— Он мне, бля, в натуре, чуть на хрен зубы не вынес! Я девку эту специально, бля, для него берег! Никого и близко не падпускал! Я, бля, сам не жрал! С голоду, бля, падыхал, лишь бы ему, — распинался в истерике Леший, тыча корявыми пальцами в Его сторону, — девка ништяк досталась. Да я, — Леший рванул на себе кожаную свою куртку, оголяя мощную грудь и выкатившее вперёд пузо. По залу пробежался смешок. Любили бомбилы такие представления, особенно, когда обделывался кто-то на сцене, как кретин этот, например. Народу собиралось, конечно, поменьше, чем на представления, однако и в такие дни свободных мест почти не оставалось. Поспешно застегнув разъехавшуюся молнию, Леший продолжил, вдруг съехав на совсем другую тему. — В челюсть, сука, двинул. Пришёл, бля, племянницу трахать, я не пустил! Бля, говорю, ты её к себе в дом забирай и чо хошь, то и делай. А у меня, бля, не не вздумай. Вон, Хмырь докажет. А он, бля в челюсть двинул и папортил мне девку. Вон, Хмырь скажет! Хмырь, скажи, бля. Не целка, ведь!

— Не, не целка, — раздался из глубины зала вальяжный такой голос Хмыря. — Отвечу не целка.

По залу пробежал недовольный ропот. Забавно, конечно, но на землях бомбил изнасилование чужой женщины считалось обвинением очень серьёзным. Это ты со Святыми делай, что хочешь; всё равно не люди. С женой своей или кто там с тобой живёт. А, вот чужую не трожь! Ну, или, если совсем невмоготу, пасть муженьку затыкай, чтобы не проболтался или, чего доброго, не обвинил перед Старейшинами… Не один бомбила погорел так, обвинённый за дело или просто оклеветанный злопыхателями.

— Что скажешь? — все семеро уставились на Него.

— А то и скажу, что леший — трепло. И веры его словам нет. И не было никогда. Сам же, вон и облажался, страдалец! — недовольно проворчал Он.

— Ты чо, и меня опустить хочешь? — раздался из зала голос Хмыря. — Да я за такие слова тебя…

— Тебя? Так ты и так опущенный, без меня! — презрительно Он в темноту. — Раз только и можешь, что из темноты тявкать.

— Да ты чо? — из зала донеслись недовольные вскрики и хлопки складных сидений. То Хмырь ринулся к сцене, типа как на разборки.

— Место, — повернувшись вдруг лицом к врагу, тяжело приказал Он, глядя в полумрак зала. Этого оказалось достаточно, чтобы сбить спесь с урода. Звуки возни живо стихли и в зале снова воцарилась тишина. — А теперь — к повестке, — развернувшись лицом к Старейшинам, продолжил Он.

 

Пожалуй, ещё ни один вопрос не обсуждался в этих стенах с такой яростью и, в то же самое время, какой-то странной неохотой что ли. Со стороны могло даже показаться, что вся кипучая энергия каждого из присутствующих в Храме направлена только лишь на одно: придумать причину, достойную для того, чтобы ничего не делать.

— Святые — слабаки! Нам нечего бояться этих уродов!

— Да их ещё на Бастионе перебьют всех!

— Да вы чо, и правда думаете, что им хватит смелости?!

— Да я, в натуре, сам десяток положу, не меньше!

— Он виноват, Его и отдадим этим уродам!!!

— Да, пусть Он отвечает!

И в том же духе. Недовольный рёв всё нарастал, а Он сидел, обхватив голову руками.

— В общем, так, — когда совет превратился в пустой базар, поднялся Он со своей табуретки. — Святые не дураки. И не трусы. И потому вдвойне опасней. Они решили объявить нам войну и они это сделают. Они нанесут удар, если успеют. Если мы так и будем здесь размахивать кулаками. Хотите выяснять кто здесь самый крутой? Валяйте, — Он медленно обвел взглядом попритихших бомбил. — А я первым нанесу удар и возьму богатую добычу. Приглашаю желающих. Добычу делим поровну. Через час жду у Бастиона. — Он встал и, ни на кого не глядя, медленно вышел прочь.

 

— Ты куда? — Наталья вопросительно посмотрела на бомбилу.

— В Храм. Сегодня там Совет.

— Зачем тебе туда? Разве без тебя Совет не пройдёт?

— Вряд ли, — Он устало пожал плечами. — А, даже, если и пройдёт, я сам хочу знать чем всё закончится.

— Но, зачем? Зачем тебе всё это? — девушка в упор посмотрела на Него. Под этим взглядом, таким серьёзным, таким тёплым и таким… любящим, Он, казалось, обмяк, словно сдутый пузырь. Его тяжёлый панцирь из показного спокойствия, жёсткости и грубости как будто бы тал трещину и, противно треща, медленно пошёл расходиться по швам, открывая на всеобщее обозрение то жалкое и беспомощное существо по имени Владимир. Словно приросший к земле, стоял Он в каморке, уже и не зная, что Ему делать: то ли бросить всё и остаться с ней, то ли, напялив привычную маску, двинуть против Святых. — Останься, не ходи, — не сводя с Него огромных своих глаз, попросила Наталья. — Пожалуйста.

Готовый сгореть на месте, Он стоял истуканом посреди своей комнаты. Как же всё паршиво! Хоть бы кто дома оказался! А тут на тебе: только Он и она. Карга с детьми куда-то там запропастилась. Малой ещё с утра ускакал незнамо куда… Будь кто к землянке, и разговора-то бы этого не было! Твою мать!

— Я должен, — выдавил из себя Он.

— Зачем? — её голос дрогнул. — Зачем? — на лице засеребрились две длинные-длинные дорожки.

— Затем, чтобы не сбиться с пути, — Он принял решение. Развернувшись, бомбила медленно двинулся прочь.

 

Руки тряслись, самого колотила мелкая противная дрожь, даже машину открыть удалось не сразу; пару минут просто тупо пытался попасть ключом в замок. Уже потом, открыв дверку, долго стоял, прижавшись лбом к холодному металлу стойки. Закрыв глаза, Он снова и снова пытался представить себя пацаном сопливым, парящим где-то там, среди облаков. Там, где нет ни проблем, ни сомнений. Только Он и ветер. Только легкость и пронзительная синь неба! Вот только не получилось у Него из затеи этой ничего. Только тайное какое-то родство пустоты и безнадёги.

— Твою мать! — со злости грохнул Он кулаком по стойке джипяры. — Твою мать! Твою мать! Твою мать! Твою мать! — снова и снова, удар за ударом. — Твою мать! — Он вдруг угомонился, уткнувшись в испуганный взгляд Малого. Пацан угрюмо сидел на пассажирском сиденье, поджидая, когда, наконец, Он таки перебесится. — Чего надо?! — прохрипел Он, глядя на Малого.

— Я еду с тобой, — тихо, но решительно ответит тот.

— Куда?

— С тобой, — упрямо повторил мальчуган.

— Малой, ведь, ты же не дурак, да? Ты же знаешь, куда я еду и зачем? — вкрадчиво так поинтересовался Он у пацана.

— Знаю.

— И не побоишься сделать это.

— Нет!

— И не убежишь, если вдруг придется вытаскивать меня из передряги.

— Нет!

— И не расскажешь женщинам, что довелось тебе увидеть сегодня ночью.

— Нет!

— И не…

— Нет!

— И…

— Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! — как заведённый, отчаянно выкрикивал Он.

— На кой хрен тебе всё это? — устало привалился к стойке машины бомбила.

— Ненавижу! — рот мальчишки вдруг скривился так, словно бы чудовищная боль скрутила его тело. — Ненавижу этих мерзавцев! — пацан разревелся.

— Ох и поганую дорогу ты выбрал, Малой. Ох, и поганую, — Он устало посмотрел на мальчишку.

 

Джипяра, ворча движком, медленно подполз к Алтарю — священному месту для каждого из бомбил. Никто, за исключением Него не смел выехать на охоту не посетив этого места. Не то, чтобы запрещалось это, нет. Приметой просто дурной считалось. Вот и сейчас; Он подкатил сюда не для того, чтобы в порыве экстаза воткнуть воображаемое копье, нож или кусок арматуры в распластанное на земле чучело врага. Нет! Просто положено было так! Ну, и, разумеется, Ему знать надо было, сколько ещё человек отважились выступить с ним в этот поход. Как выяснилось — немало. Вокруг невысокого приземистого здания, неподалеку от храма было натыкано десятка два тачек, не меньше, тогда, как Он рассчитывал максимум на семь-восемь, да и то, если сильно повезёт.

Молитва уже шла полным ходом. Под ухающие басы чудом ещё уцелевших динамиков тела бомбил извивались, корчились, наносили удары воображаемых врагов. Каждый из охотников, под ритмичные удары грохочущих басов, разыгрывал сцены предстоящей охоты. Вот уже кое-кто, обессилев, сползает на покрытый толстым слоем грязи и бычков пол. Этого, если вовремя отвалить не успеет, затопчут вошедшие в экстаз охотники. Вот кто-то, увлёкшись шаманским своим танцем, в порыве молитвы нанёс страшный удар одному из соседей. Беспомощно мотнув головой, тот осыпался на пол. Всё. Жмур. И, самое забавное, никто, ведь, и не заметит.

Сплюнув, Он вышел прочь из этой небольшой, пропитанной вязким запахом пота постройки. Когда-то, поначалу, Он и сам частенько приходил сюда помолиться перед охотой. Приходил жалким и беспомощным, уходил грозным и беспощадным. Полным сил для новой успешной охоты. Потом уже, конечно, понял, что туфта это всё. Вернее, отчасти туфта. Выплясывая под неимоверных грохот, Он, как и все те, кто молился рядом, погружали себя в какое-то феерическое состояние, притупляя чувство опасности. Вот, только это чувство уже потом не раз спасало Его, позволяя чудом избежать смерти. Когда Он это понял, то навсегда забыл дорогу к Алтарю. Пусть другие ходят молиться. Пусть! А Он лучше останется в живых!

 

Затем был короткий бросок до бастиона, где, укрывшись в ночных сумерках от жгущего света прожекторов, притаились тачки. К тем, кто выплясывал молитвенный танец там, на Алтаре, присоединились ещё несколько охотников. «Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь», — насчитал Он потрёпанных тачек ночных охотников. Мать честная, да это же половина всех бомбил города!

С замком на подстанции, правда, пришлось повозиться, но игра свеч стоила. Проскочить одной тачке в секундный сбой электроснабжения мог любой, а, вот, для того, чтобы протащить вдоль стен целую армию, да ещё и так, чтобы не поднять шума.

Противный гул электрической дуги, нервные вспышки слепнувших прожекторов, отчаянные матюги на стенах Бастиона — все поплыло куда-то во тьму, когда Он, вдруг потеряв чувство реальности, вдавил педаль в пол.

 

Веселье начинается! Бомбилы, гогоча и задорно переругиваясь, в одну секунду вскрывали металлические двери подъездов. Потоком, рвущимся в прореху дамбы, сносили они всё на своём пути. Ловко орудуя крюками, ломами, а то и просто кусками арматуры, рвали, ломали, калечили тела редких смельчаков, рискнувших встать на их пути. Врываясь в тонущие в сумерках клетушки комнат, расправлялись они с их обитателями и, наспех перерыв лохмотья и прочий хлам лачуги, неслись, отчаянно завывая, на следующий этаж. Успеть! Ограбить первым! Забрать всё самое ценное! Не дать остальным. От дома к дому, от квартала к кварталу, как бешенный пенный поток от порога к порогу неслась одуревшая от вседозволенности и крови ватага бомбил. Уже и сумки походные набиты до отказа и карманы и потёртые ватники и фуфайки оттопырились пузырями, набитыми банками со жратвой, а им всё мало! С трудом протискиваясь в узкие дверные проёмы, вновь и вновь они чинили расправу над запуганными до смерти беззащитными существами, тщетно ищущими укрытия в такой ненадёжной тьме полуразрушенных коробок домой.

Вот уже и марево пожара начало подниматься над одуревшим от страха городом, хотя гореть-то чему? Разве что и осталось в домах хлама сраного кучи, разбросанные озверевшими бомбилами по полу, ан нет! Полыхает! Аж смотреть больно.

Он один не принимал участия в разбое. Он и Малой. Отделившись от яростной своей ватаги, они двинули прямиком к дому мальчишки.

— Готов? — посмотрел он на пацана.

— Да, — напряжённо кивнул головой тот.

— Тогда, пошли.

Они молча вышли из машины и, словно какие-то святые в ареале такого непривычного здесь мощного света фар тачки, двинули в подъезд.

 

Потом Он долго пытался забыть тот вечер. Вечер, наполненный безумием, духотой и страхом. Вечер, сорвавший все маски, Все! Открывший настоящие лица, нет настоящие физиономии Его самого, любого из подонков-бомбил, этих жалких святых и примеривший маску бомбилы на Малого.

Не то Его мучило, что в ту ночь жертвами бомбилы стали несколько сотен Святых. Не то, что калеки эти едва ли не сами на Его крюк бросались, не в силах больше ждать развязки. Не то, что ватник уже на третьем этаже потяжелел, пропитавшись дурно пахнущей липкой жидкостью! Нет, не то! Совсем не то! Потом Его ещё долго преследовал взгляд этот сына приёмного. Бешеный! Безжалостный и какой-то ликующий. Взгляд Малого — пацана восьмилетнего, наравне с Ним орудующим куском арматуры. Без тени сомнений и жалости. Жестко, безжалостно и точно вспарывавшего плоть уже и не пытавшихся защищаться существ.

Его вырвало. Потом. Внизу. У машины. С ненавистью схаркнув тяжёлый ком, колом вставший в горле, Он выругался, проклиная все на свете, и снова скрючился, застигнутый врасплох новым рвотным спазмом. Чуть очухавшись, Он, бешено шаря взглядом и сам не зная зачем, схватил с пола несколько бутылок с зажигательной смесью. Выкрикивая какие-то бешенные ругательства и, не помня себя от ненависти и страха, Он начал швырять их в развороченную пасть металлической двери. Потом уже, сообразив, что фитили не зажженные, Он, стоя на коленях, чертыхаясь и проклиная всё на свете, трясущимися руками ломал одну за другой спички. Наконец, фитиль загорелся. Трясущимися руками, швырнул Он запаленную бутылку в темноту подъезда. Туда, где в ту же самую секунды вспыхнуло яростное пламя. Прикрывая лицо от нестерпимого жара, бомбила попятился назад. Потом глядя на бушующую стихию вдруг нервно заржал: твою мать! А прикурить-то и забыл!

С ревом набросившись на стены пламя, принялось жадно лизать вспузырившуюся краску и враз съёжившиеся наросты, словно воспалившиеся чирьи, торчащие из стен. Затем, неожиданно перебросившись на заваленный хламом лестничный пролет, упрямо поползло наверх, с треском пожирая всё, что только попадалось ему на пути. Всего несколько минут и вот, пламенем объято всё: стены, потолки, лестничные марши, полы. Всё! Казалось, сам бетон полыхает, выжимая из себя страх, ненависть, безнадёгу живших здесь существ.

Глядя на разбушевавшуюся стихию, Он начал неуверенно пятиться, пока не уперся спиной в тупую морду своего автомобиля. Не сразу и сообразив, что это такое, Он словно пытался поглубже вжаться, слиться с металлом тачки. Потом, догнав-таки, что происходит, судорожно сорвал с себя потемневший от крови ватник и, подбежав к дому, насколько только подпустил Его бушующий пожар, швырнул фуфайку в стонущее пламя.

— Жри! На тебе! Подавись!

Пламя с воем набросилось на пропитанный кровью тюфяк.

— Подавись! — с ненавистью глядя на вспыхнувший ватник, прошептал Он.

Затем, враз ослабев, Он, пошатываясь, двинулся назад, к машине. Словно во сне, ломая спички, долго раскуривал сигарету. Словно во сне нащупал замок зажигания, и завёл тачку. Словно во сне ворочая баранкой, потащился назад, к дому. Словно во сне посмотрел на сидевшего рядом Малого. Словно во сне отвернулся, не выдержав этого взгляда; холодного, страшного и, как показалось Ему, полного презрения.

 

Возбуждённые подходили они к воротам своего замка. Навьюченные огромными тюками и мешками, весело гогоча и вспоминая свои ратные подвиги, они вошли в город. Со слезами на глазах бросались на шеи бравым воякам женщины, уставшие ждать мужей, горестными воплями вспоминали не вернувшихся, с радостными криками осматривали трофеи. Шумно сдвигали столы для пира в честь победителей и уставляли их всевозможной снедью. С грохотом сгружали с повозок пузатые бочонки с вином и пивом. Глядя на всё это, Князь вдруг понял, как же он соскучился по своему дому на вершине горного плато. «Завтра же возвращаюсь в горы!» — твердо решил он, входя в покои Княгини.

 

 

Глава 8.

 

Возбуждённые подходили они к воротам своего замка. Навьюченные огромными тюками и мешками, весело гогоча и вспоминая свои ратные подвиги, воины вошли в город. Со слезами на глазах бросались на шеи бравым воякам женщины, уставшие ждать мужей, горестными воплями вспоминали не вернувшихся, с радостными криками осматривали трофеи. Шумно сдвигали столы для пира в честь победителей и уставляли их всевозможной снедью. С грохотом сгружали с повозок пузатые бочонки с вином и пивом, готовясь к празднованию Великой Победы. Глядя на всё это, Князь вдруг понял, как же он соскучился по своему дому на вершине горного плато. «Завтра же возвращаюсь в горы!» — твердо решил он, входя в покои Княгини.

Её он застал сидящей у раскрытого окна. Радостно бросился он к супруге и, бережно обняв, легко приподнял над полом, кружа её, словно в танце. Однако как ни соскучился он по Княгине, всё же заметил, что лицо её покрыто едва заметными морщинками, а среди каштановых волос появились серебряные нити.

— Что, что с тобой случилось? — Князь не верил своим глазам. — Ты ли это?

— Да, это я, — печально ответила Княгиня. — Увы, но это так.

— Но что, что случилось с тобой?

— Я просто устала. Я так устала ждать. Каждый день я боялась увидеть в окошке гонца, несущего с собой дурную весть. День изо дня, неделю за неделей, месяц за месяцем, — едва сдерживая слёзы, шептала она.

— Как? Ведь меня не было всего несколько дней! — отказываясь верить, выкрикнул Князь.

— Вас не было три года, мой супруг. Не верите? Посмотрите на себя в зеркало.

Дрожа, Князь подошёл к огромному зеркалу, что стояло в покоях Княгини и, крепко зажмурившись, встал напротив. Медленно приоткрыв один глаз, затем другой, он едва не лишился чувств. На него смотрел не тот жизнерадостный юноша, которого Князь привык видеть в отражении. Нет! Прямо на него в упор смотрел грозный муж. С заметно проступившими скулами, сделавшими лицо похожим на каменное изваяние, глубокими морщинами на лбу и густыми бровями, тяжело нависшими над глазницами. Глаза, некогда светлые и всегда смеющиеся, превратились в подобие зрачков хищника, только и ждущего удобного момента, чтобы атаковать жертву. Щёки и подбородок, до этого не знавшие бритвы, покрылись густой жёсткой щетиной. Да и сам он из изящного молодого человека превратился в широкоплечего грубого воина.

— Где, где мой..? — начал было он, но тут же осёкся. Некогда звонкий голос тоже изменился. Теперь он стал хрипловатым и приглушённым. Таким, которым удобно отдавать приказы, не сомневаясь, что они будут немедленно выполнены.

— Где наследник? — выдавил он из себя, — и что случилось, я хочу знать?

— Наследник в горах, учится читать и писать. А случилось…, — Княгиня на мгновение задумалась, — случилось, то что, Вы, мой дорогой супруг, слишком увлеклись войной.

Не помня себя от гнева, Князь схватил огромный дубовый стул — первое, что попалось ему под руку, — и изо всех сил опустил его на зеркало. Стрелой вылетев прочь от Княгини, он в приступе ярости принялся крушить все зеркала, что попадались ему на пути. Спустя несколько часов, измученный, он сидел в своих покоях и, закрыв лицо руками, трясся в беззвучном плаче.

— Бедный, мой бедный супруг, — сквозь всхлипывания услышал он шёпот, и тут же нежные руки ласково обвили Князя, — бедный, мой бедный, — плакала Княгиня вместе с ним, то гладя ставшие жёсткими в походах поседевшие волосы, по покрывая загрубевшее лицо страстными поцелуями. — Бедный, мой бедный!

 

Землянка опустела. Вернее, наполнилась пустотой. А, ещё, страхом. Он точно помнил, когда это произошло: точно в ту ночь, когда Он с Малым вернулся домой после той злосчастной охоты. Измученный и пропитанный кровью и гарью да так, что, казалось, сам чёрт посреди ночи ввалился в логово к перепуганным насмерть женщинами. А всё потому, что Святые…

Уже возвращаясь домой, Он понял: стряслась беда. Ещё у Бастиона увидел Он, что зарево, разорвавшее ночь, поднимается не только от домов Святых. Полыхает весь город. Весь.

Святые сделали что задумали: напали-таки на земли бомбил. Напали и принесли с собой смерть. Напали, и превратили эту часть города в пепелище. Напали и вырезали всё живое. Всё! Всех! Уроды!

Вцепившись в руль, Он, забыв про всё на свете, вдавил педаль газа в пол. Натужно завыл мощный движок, харкая и отчаянно отплёвываясь страшной гадостью, залитой в бак. Засвистели отчаянно закрутившиеся на месте шины. «Только бы обошлось! Только бы обошлось!» — нервно пульсировало в голове. — «Только бы не опоздать!»

Машина ринулась вперед, тучами поднимая в воздух седые хлопья гари, застелившие дорогу. Запоздало раздались вдогонку одиночные выстрелы: то белокожие, заглазевшись на пожар, прозевали наглого бомбилу. Пара псов Паленого, шакала этого вонючего, добивали распластанного на асфальте бомбилу. Увлёкшись своим занятием, слишком поздно заметили уроды приближающийся чёрный снаряд. Слишком поздно, бросивши жертву, попытались разбежаться по сторонам, слишком поздно… Бимер здорово тряхнуло, и все трое остались валяться посреди дороги, разорванные на куски куском железа весом в две тонны.

У Его землянки копошились сутулые существа. Воровато оглядываясь по сторонам, они, ловко орудуя крюками, пытались вскрыть крышку люка. Бомбилы! Свои же! Скоты! Он с ненавистью ударил по тормозам. Машина, отчаянно заскрипев, остановилась, полоснув светом фар по глазам нападавших, застигнув врасплох и ослепив их, неловко скрюченных в неестественных позах. Не медля ни секунды, Он выскочил из машины. Ловко орудуя покрытым спекшейся кровью крюком, Он живо разбросал подонков по сторонам и, уже не помня себя, буквально сорвал люк, ввалившись в каморку.

— Все живы! — глядя на забившихся в самый тёмный угол своих домочадцев, Он с трудом перевел дыхание. В ответ те ещё глубже забились в угол. Ещё толком-то не пришедши в себя, Он уставился на женщин, словно всё ещё не понимая, где это Он оказался-то: дома или к одной из лачуг Святых? Всё такие же испуганные существа, которые всё, чего хотят, так это раствориться во тьме, чтобы ни одна живая душа не заметила их присутствия: «Бери, всё, что угодно, только не трогай нас!». Казалось, ещё пара мгновений, и они бросятся на пришельца, но не для того, чтобы попытаться прогнать его прочь. Нет! Чтобы как можно быстрее закончить весь этот спектакль! Чтобы уйти самим из этого ада, по собственной воле напоровшись на окровавленное орудие пришельца! Ещё не понимая, что происходит, Он медленно двинулся к женщинам.

— Прочь из нашего дома! — обрушилась на Его голову какая-то тяжёлая хреновина. — Прочь! — впрочем, второго удара Он нанести не дал. Почти наугад двинув кулаком, Он уложил нападавшего; коротко ойкнув, тот выронил свое орудие — деревянный молоток, невесть откуда отыскавшийся в Его доме, и шумно повалился на раскладушку. Что за чёрт? Он неторопливо подошёл к нападавшему.

— Карга? Какого чёрта? — навис над поверженным противником Он. — Что творишь, ведьма старая? — от неожиданности у Него даже дух перехватило. Всего Он от цыганки этой ожидал, но, чтобы та на мужа своего напала!

— Морду бы хоть сполоснул, — тяжело открыла глаза цыганка. — Женщин перепугал, чёрт!

 

Город медленно приходил в себя после ночной бойни. Мало-помалу подтягивались к своим разорённым хибарам уцелевшие охотники, из тех, что принимали участие в погромах. Из укромных уголков, словно вши, медленно выползали чудом спасшиеся убогие существа: старики и женщины. А ещё, те из выживших бомбил, которые предпочли той ночью остаться на своей территории и не лезть к Святым. Медленно приходя в себя после ночных событий, они, вдруг осознав, что лишились всего того убогого, что хоть как-то удерживало их в этой пусть и собачьей, но жизни, бесшумными тенями слонялись между выгоревших коробок зданий.

Вой погорельцев, оплакивающих погибшее в пожарище имущество, стоны раненных, нудные напевы докторов вперемешку с мерным гулом бубнов и позвякиванием жестяных банок с какими-то там магическими штучками внутри, радостный вой санитаров, одуревших от такого количества мертвечины настолько, что уже среди дня у всех на виду устраивали свои грязные пиршества преследовал Его с самого утра. Желая хоть как-то скрыться от него, а ещё от убийственной тишины внутри своей землянки, бомбила бесцельно слонялся по городу, безучастно наблюдая за плясками докторов над раненными, за оргиями санитаров, к которым нет-нет, да и присоединялись осунувшиеся бомбилы. То тут, то там, Он видел, как, словно бы по команде какого-то невидимого хозяина, убогие запуганные существа, замотанные в невообразимую даже по меркам этого мира рванину, вдруг поднимались на ноги и, объединившись в печальную серую толпу, монотонно напевая что-то себе под нос, медленно двигались по направлению к землям Святых. Уходили в поисках смерти. Впрочем, напрасно. И на территории остальных племён все были слишком заняты зализыванием собственных ран, что бы хоть как-то обращать внимание на чужаков, безликой серой толпой прущихся сквозь их земли. Слоняясь туда-сюда, эти толпы сливаясь, объединялись в две огромные серые колонны, которые, мыкаясь по городу, в конце концов столкнулись лоб в лоб у самой Каравеллы. Замерев, они долго стояли друг напротив друга, словно бы в нерешительности раздумывая; а что же делать с противником, претендующим на ту же самую участь; на смерть от руки хоть кого-то. Затем, словно очнувшись, с диким воем ринулись навстречу друг другу истощенные, измученные существа, готовые на все ради неё. Ради смерти…

Хотелось есть, но за консервами надо было возвращаться в землянку, а этого не хотелось до смерти. Не хотелось видеть испуганных лиц домочадцев, теперь не знающих, как относиться к нему. То ли бояться, то ли уважать, то ли ещё что-то… Напуганные и притихшие, сидели они по углам, замолкая, едва только Он возвращался домой.

Чертыхаясь и проклиная всё на свете, мыкался Он по городу в поисках хоть какой-то еды, вот, только, всё напрасно. Уже когда желудок принялся недовольно урчать, бомбила, плюнув на всё, нацепил эту свою показно-равнодушную маску и припёрся в дом за консервами. Впрочем, едва только уткнувшись в колючий взгляд Малого, Он понял: им всем надо побыть в одиночестве хотя бы какое-то время. Понял, оттого молча развернулся и побрёл прочь.

В поисках жратвы черный «БМВ» носился по опустевшему городу. Впрочем, здесь Он иллюзий никаких не питал: в разорённом пожарищем Обнинске теперь вряд ли найдёшь хоть чего-то съестного. Святых перебили и сожгли их дома. Те, кому удалось выжить, сбились в кучи. Озлобленные, насмерть перепуганные и потерявшие всякую надежду, оттого втройне опасные. Соваться к таким сейчас — чистой воды самоубийство. Грабить людей Паленого… Почему-то он был уверен, что сейчас их меню мало чем отличается от жратвы санитаров, а до такого Он ещё не опустился. Что же, оставался единственный из реальных вариантов — двигать в Чертоги. Глядишь, повезёт и Ему удастся разжиться там банкой-другой консервов.

Среди бомбил эти места считались ничуть не безопасней, чем территория напротив Бастиона: высоченные кирпичные заборы и тяжёлые металлические ворота, ощетинившиеся колючей проволокой, металлическими колами и узенькими бойницами, отгораживали от внешнего мира высоченные, по два, а то и три этажа дома, почему-то жизнерадостно-красного цвета. И на каждом из этажей масса окон, откуда по любому непрошенному гостю может быть открыта пальба. Когда-то, с год назад с десяток бомбил попытались прорваться на эти земли, в охоте за драгоценными банками. С десяток самых отъявленных головорезов из которых назад не вернулся ни один! Скверно. По спине бомбилы пробежалась мелкая дрожь. Впрочем, и отступать Он так просто не любил.

Прислушался к внутреннему голосу; а что он там нашёптывает? Стоит или нет ввязываться в это новое приключение? Вроде, ничего. Молчит. Вздохнув, Он направил машину к Чертогам.

Огромные коттеджи на поверку оказались такими же неживыми, как и полуразрушенные высотки Обнинска. Запущенные, с давно немытыми стёклами окон, с наполовину провалившимися крышами и жалобно скулящими на своих петлях дверьми, болтающимися туда-сюда. Но это вблизи, когда прокрадёшься поближе. А издалека — замки! Дворцы! Чертоги, мать их!

Чуть подумав, бомбила остановил джип у покосившихся ворот одного из домов. Прилипнув к покрытому коростой ржавчины металлу, Он долго сидел, не решаясь проникнуть вовнутрь. Наконец, собравшись с духом, Он резко выскочил из-за спасительного укрытия и, пригнувшись, бросился к порогу дома. Впрочем, в этот раз обошлось. Видимо, хозяева покинули этот дом, так, что палить по нежданному гостю было просто некому. Высидев ещё пару минут на крыльце, бомбила юркнул вовнутрь.

Среди бомбил это место почиталось едва ли не как святыня! Считалось, что именно здесь и есть этот самый злосчастный рай, что не давал покоя никому из обитателей этого мира. Легенды о счастливых обитателях этого мира бродили по убогому мирку бомбилы, множась и перерастая в мифы; непререкаемые истины. Он и сам был готов увидеть здесь всё то, о чём мечтает каждый уважающий себя обитатель этого мира: горы банок с консервами, сотни охотничьих крюков, фонтаны с наваристым бульоном, ряды ватников на выбор и другими сокровищами. На поверку же внутри не было ничего. Лишь только несколько скрипучих раскладушек, металлический стол да несколько хлипких табуреток вокруг него. Все остальное — точно такое же, как и в жилищах святых: такие же голые стены с ободранными обоями, хрустящий керамзит под ногами и затхлый запах. Запах безнадёги, страха и смерти.

Стоя посреди комнаты, бомбила ошарашено ворочал головой, разглядывая этот покинутый мир. Чуть опомнившись, Он принялся методично обшаривать дом в поисках хоть чего-то съестного. Пустая трата времени! Прежние жильцы, видимо, покинули его когда последние запасы подошли к концу. Поняв, что здесь Ему делать больше нечего, бомбила вышел на улицу и молча направился к соседнему забору.

Следующие два часа Он провёл, обыскивая каждый миллиметр покинутых Чертогов. Погреба, укромные уголки, чердаки, всё подверглось тщательнейшему осмотру, вот только сумка бомбилы так и не пополнилась ни единой банкой. Всё, что Ему попадалось — это горы пустых бутылок и консервных банок вперемешку с битым стеклом. Отчаявшись найти хоть что-то, Он уже собирался плюнуть на всю эту затею и двигать домой, когда услышал этот тихий угрожающий щелчок у себя за спиной.

— Пошёл прочь из моего дома, жалкий мародёр! — заверещал кто-то на непрошенного гостя. Бомбила вздрогнул и медленно распрямился. — Руки вверх! — не унимался, между тем хозяин дома. Он медленно поднял руки, показывая, что безоружен. — Развернись! — Бомбила подчинился. Только теперь, повернувшись лицом, он увидел это. Древний, беззубый старик или старуха, сгорбленный, словно тролль какой-то из подземелий, подслеповато щурясь держал в трясущихся пуках огромное ржавое ружьё. — Что тебе здесь надо? — тряся обвисшим подбородком, продолжал вопить старик.

— Еды, — спокойней, чем ожидал, ответил бомбила.

— Ты хотел ограбить мой дом и убить меня самого ради пары жалких банок тушёнки! Отвечай, ведь так? Так? — не дождавшись ответа, взвизгнул старик.

— Я не знал, что здесь кто-то живет, — бомбила устало пожал плечами.

— Кто-то живёт! — голос хозяина задребезжал так, словно бы он пытался вывести самую высокую ноту в октаве. — Да как ты смеешь, называть меня так? Меня, хозяина этого дома?! — взвыл старик, направляя ружье прямо в грудь пришельцу. Грохот выстрела и ослепляющая вспышка ошарашили бомбилу настолько, что Он даже забыл шарахнуться в сторону, спасаясь от пули. Короткий вскрик и тишина, прерываемая лишь монотонным шарканьем чего-то жесткого о щербатый кирпич стены.

Наверное, ружье слишком долго пролежало без дела, и теперь оно валялось на полу с развороченным стволом. Рядом с распластанным на полу хозяином, в конвульсии шаркающим по стенке.

— Где все? — склонился над ним бомбила. — Куда все подевались? Где они? — глядя в мутные глаза старика, повторял бомбила. — Где они? Куда все ушли? — вместо ответа, старик лишь повернул голову, словно бы взглядом указывая в полумрак соседней комнаты. Только сейчас бомбила обратил внимание на несколько мрачных холмиков из которых нелепо торчали изогнутые в форме крестов куски проволоки.

— Но как так? — бомбила бросился к старику, однако тот уже был мёртв.

Ещё раз оглядевшись, Он вдруг вспомнил, что ряды таких же точно холмиков видел в каждом из домов. Так вот, куда подевались хозяева! Так и не дождавшись лучших времён, они просто вымерли у себя в Чертогах! Один за другим! Лишившись последних съестных запасов, они не смогли добыть себе новых. Бомбила тяжело отряхнувшись, поднялся и двинулся прочь из этого места. Но сначала Он похоронил старика.

 

Уже вторую неделю все в его каморке молчали. Как будто бы разом и закончились все темы для разговоров. Нет, парой-тройкой слов они, конечно, перекидывались, но это, скорее, от необходимости, чем от желания пообщаться. Наталья теперь избегала Его и с опаской поглядывала на Малого. Снова перебралась к себе на койку, оттащив раскладушку в самый дальний от Него угол. Зайка целыми днями проводила в каморке, никого не пуская внутрь. Он без цели шарахался по выгоревшему городу или, закрыв глаза, сидел на своём месте, там, у моста, возвращаясь только поздно вечером. Малой так тот вообще куда-то запропастился и появлялся теперь раз в несколько дней чтобы да и то, лишь для того только, чтобы, наспех перекусив и, торопливо засунув за пазуху пару консервных банок, снова исчезнуть неизвестно куда. Лишь только Карга, едва придя в себя после того ночного происшествия, хлопотала по хозяйству, по обыкновению своему без умолку ворча и чертыхаясь.

 

Разбудил Его странный тихий звук, такой мелодичный и такой посторонний в Его всеми богами забытой берлоге.

— Тинь! — расколол тишину каземата он. — Тинь!

Еще толком и не сообразив, что происходит, Он вскочил на ночи, готовый к любым неприятностям, а, если потребуется, то и к драке, но снаружи было тихо. Ничто не нарушало покоя: ни крики, вперемешку с руганью нападающих, ни вой женщин, оплакивающих своих мужей, ни топот ног или приглушённое перешёптывание крадущихся в тени Святых, белокожих или псов Паленого. Ничего. Только мрак, вечная сырость и тишина глубокой ночи. Всё, как обычно, в общем… Тогда какого чёрта Ему так неспокойно на душе?

— Тинь, — звук повторился снова. — Тинь!

Теперь Он понял, звук идёт со стороны забытой, кое-как прилепленной к щербатой кирпичной стене кладовки, собравшей в своём нутре гору хлама из той, прежней Его жизни. Хлама, теперь никому не нужного оттого и забытого Им давным-давно.

— Тинь! — точно! Звук несся оттуда. Замерев на секунду, Он решительно отшвырнул в сторону брезентовые полы кладовки. На полу, посреди хлама сидела Зайка, склонившись над старой потрёпанной гитарой…

— Тинь! — открыв глаза, Он нервно пошарил взглядом во тьме. — Тинь! — так, значит, это Ему не приснилось. — Тинь-тереринь! — мелодичный такой перелив прогнал прочь остатки сна. Аккуратно поднявшись с раскладушки, Он медленно побрёл к кладовке. — Тинь-теринь! — чуть помедлив, бомбила откинул брезентовые полы и в удивлении замер. На полу, среди разбросанного хлама сидел Малой и задумчиво перебирал струны древнего инструмента. Он замер, словно боясь выдать собственное присутствие. Впрочем, мальчуган уже понял, что он не один.

— Зачем научил меня убивать? — не глядя в Его сторону, чуть слышно прошептал Малой, механически перебирая струны.

— Не ты ли сам хотел этого? — устало сел рядом с пацаном Он.

— Нет. Хотел ты.

— А ты?

— А я хотел быть похожим на тебя, — Малой поднял глаза.

— А теперь? — только и нашёл, что сказать бомбила.

— А теперь — не хочу.

— Это сложно. Быть таким, как я, — задумчиво пробормотал бомбила. — Очень.

— Я такой никудышный убийца? Или ты слишком хорош? — Малой скривился, изо всех сил стараясь не разреветься.

— Что тебе ответить на это? — Он задумчиво почесал подбородок. — Ты задал этот вопрос почти сразу. Сразу после первой охоты. Я — лишь спустя три года. Теперь ты знаешь, насколько погана эта дорога. Знаешь, и никогда не встанешь на этот путь. А я… Я буду находить миллион причин по которым я должен снова и снова выходить на охоту. Потом, когда этот миллион станет неубедительным, появится другой. И так — до бесконечности. И все лишь только потому, что я уже не могу без этого. Не могу. А ты можешь, — устало закрыл Он глаза.

— Зачем научил меня убивать? — чуть слышно прошептал Малой. — Зачем? — бомбила понял, что рано повзрослевший мальчуган ревёт, уткнувшись Ему в фуфайку.

Потом ещё долго сидел Он, прижав к себе Малого и пялясь куда-то во тьму своей берлоги. Он хотел, как лучше, а получился бардак. Бардак полный, чудовищный и какой-то нелепый, хотя и непонятно почему. Вон, и Святой этот обещал… Тоже мне, мудак хренов! Наобещал с три короба и слинял быстренько так! Столкнул, короче, лбами Святых и бомбил и был таков. Козья морда!

Хотя, если разобраться, ему-то что? Дело своё сделал и сидит, небось, довольный, дружкам своим товарищам рассказывает, как бомбилу вокруг пальца облапошил. Сам, ведь, между прочим, плакался: жратвы, мол, мало, кормить всех заколебался. Теперь и проблем поубавилось; аккурат пропорционально уменьшению количества ртов. Короче, жизнь Старец себе облегчил знатно. И это Его-то, бомбилы руками! Мудак! Да и Он-то дурак, повёлся на трёп этот. Знал, ведь: кто хоть раз киданул, веры тому ни на грош нет больше. Знал же, но всё равно поверил. Кретин из ума выживший!

Настроение, испорченное разговором с Малым стало окончательно поганым! Хотелось побыть одному. А ещё лучше — вырваться на охоту, злобу сорвать свою хоть на ком-то. Выплеснуть всю ту погань, что скопилась в Нем и только и ждала подходящего повода, чтобы как следует шарахнуть. Да так, чтобы аж земля вздрогнула!

Аккуратно поднявшись на ноги, Он бережно уложил Малого на свою раскладушку и тихо выбрался наружу. Там, под развесистым балдахином из хмурых туч Он долго ещё стоял, уставившись куда-то во тьму и не решаясь вновь завести машину. Потом, тяжело вздохнув, он, словно нехотя начал раскидывать весь этот хлам, маскировавший Его тачку.

 

Сначала без цели колесил по выгоревшему и враз вымершему городу. Неожиданно как-то выехав за границу Обнинска, решил снова двинуть в поисках Рая. Потом, вдруг вспомнив, что давно уже не курил, остановил машину и судорожно принялся рыться в бардачке, ища заветную пачку. Раз, два, три, четыре… Всего четыре папиросы. Никак не хватит даже на дорогу туда, не говоря уже об обратной! Выругавшись, бомбила снова забрался в машину. Настроение куда-то ехать пропало. Ну, какая к чёрту езда с четырьмя-то папиросами? А тут ещё и вспомнилась Ему последняя поездка туда, в сторону Брянска. В Обнинске-то все в один голос твердили, что Рай там! Ну, или в Чертогах! Ну, доехал Он до Брянска этого и что дальше? Выловил пару горемык, точь-в-точь таких же запуганных, как и в Обнинске.

— Где Рай? — раз за разом выпытывал Он у них.

— Там, — запуганно кивали головами те.

— Где, там?! — рычал Он, тряся за грудки пленников.

— В Обнинске!

— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул Он, отпуская жертву.

Потом Он ещё долго мыкался на своей тачке, тщетно выискивая тот самый таинственный рай. Потом ему ещё долго указывали в разные стороны, утверждая, что Рай именно там: во Владимире, что рай в Казани. В Казани, что он — в Рязани. В Рязани… Черти что, короче! Встряхнув головой, бомбила прогнал прочь нахлынувшие воспоминания. Еще пару минут постояв на месте, Он развернул джип и поехал назад в Обнинск.

Потом Он снова носился по городу, мимо силуэтов выгоревших изнутри, умерших домов, куч хлама и покореженных тачек бомбил. То и дело останавливаясь и выходя из машины, чтобы покурить. Потом, вдруг поняв, как же Он устал, развернулся и двинул домой, в свою нору. А тут ещё и папиросы, мать их закончились…

 

Этого придурка Он заметил сразу, да и трудно было бы проскочить мимо; тот

выделялся на фоне покорёженных скелетов обгоревших домов точно также, как

Его целехонький, без единой царапины джипяра среди раздолбанных, ездящих на

честном слове колымаг остальных бомбил. Какой-то опрятный, несмотря на

потёртые одежды, с вымытой, чисто выбритой физиономией, в

какой-то там длинной чёрной не то хламиде, не то плаще поверх которого была

накинута тёплая куртка с меховым подбоем. Странный, в общем, малой.

Да и вёл себя придурок не так как подобает любому живому существу в этом городе: не короткими, перепуганными перебежками перебирался от укрытия к укрытию, а сидел, дурак, на обочине, прямо на самом виду, с цветочками какими-то там возился или чем там ещё. Во, кретин!

Забыв про все неприятности ушедшего дня, Он крутанул руль, направив тачку к чудаку, в расчёте, что тот побежит прочь, насмерть перепуганный, ослеплённый страхом смерти, обезумевший от тоски по этому своему пусть поганому, но существованию в этом мире, однако тот даже не пошевелился. Мало того, придурок вдруг резко поднялся и буквально выскочил на дорогу, словно пытаясь собственным телом закрыть что-то там, шибко для него ценное. Чертыхаясь, бомбила крутанул руль, хотя, сбить этого кретина мог бы в два счёта.

— Чо творишь, придурок! — выскочил Он из машины. — Жить надоело, мать твою?! — ярость, клокотавшая в Нём, похоже, нашла выход и готова была в любое мгновение всей своей чудовищной мощью обрушиться на черепушку подвернувшейся под руку жертве. — Я с тобой говорю ты, придурок!

— Не надоело, — спокойно отреагировал тот. — Я ещё много чего не сделал. Жизнь коротка и без того, так, что глупо её прерывать самому, — неожиданно улыбнулся тот.

— Что? — от удивления бомбила забыл про всё на свете: машину, за каким чёртом вообще сюда попёрся, свою ярость. Про всё!

— Жить не должно надоедать.

— Как это?

— Вот, смотри, — незнакомец указал на то самое место, где только что ковырялся в земле. — всё вокруг выгорело. Всё завалено пеплом да так, что живого места не осталось, а он — выжил. Выжил и растёт.

— Кто он? — новая волна раздражения начала накатывать на Него. Бог ты мой, что за идиот Ему попался сегодня? Другой бы на его месте либо дёру дал бы, либо попытался напасть на бомбилу, что, в принципе, хорошо и так и так; ведь, какая разница: гоняться за улепётывающим врагом или изо всех сил дубасить его в бою, всем, что только под руку попадётся? В любом случае злости будет во что выплеснуться. А тут…

— Росток.

— Какой, к чёрту, росток?

— Подорожника. Целебная, между прочим, штука, — чудак присел на корточки и, аккуратно раздвигая пепел, продолжил. — Раны заживляет здорово; когда-то им часто пользовались. Сейчас, я смотрю, забыли. А жаль, — наклонившись, тот аккуратно подул на росток, сгоняя прочь остатки пепла и сажи. — Первый раз его вижу в городе, — доверительно сообщил он стоящему истуканом бомбиле. — Раньше — только в лесах. — Удовлетворённый, придурок достал из болтавшейся на плече сумки толстый блокнот. Затем, порывшись в сумке, извлёк наружу толстый грифельный карандаш. Замерев, словно задумавшись, чудак начал ловкими точными движениями одну за другой наносить длинные-длинные линии на белый лист. Мгновение, и вот, Он стоит, раскрыв рот и пялится на чудо, свершившееся у Него на глазах! Первый раз в жизни увидел он как рождается настоящая живая картина!

— Ты кто? — переводя взгляд с листа на чудака, наконец, прошептал Он.

— Художник.

— Это как? — прохрипел Он.

— Это — так, — чудак неторопливо развернул блокнот. — Хожу по миру и рисую всё, что кажется мне необычным. Смотри! — Художник открыл первую страницу. Там, на листе бумаги, неторопливо переваливаясь через невысокие каменные пороги, куда-то несла свои воды небольшая речушка. Огромные уставшие берёзы, склонив к самой воде свои длинные, седые от мороза ветви, задумчиво глядели в свои отражения в зеркальной воде. Где-то далеко, из глубин леса, поднимался к небу столб дыма.

Дальше — расколотое пополам ударом молнии огромное дерево. Лесная тропинка, утопающая в солнечном свете. Крохотный деревянный мостик, перекинувшийся через овражек, стрекоза, сидящая на дрожащей травинке, огромная кувшинка…

Перевернув лист, Он увидел невесомое, тянущееся увенчанными куполами шпилями к небу здание, точь-в-точь как Дом с Картиной. Такое же белое. Такое же легкое и невесомое. Только его Дом стоял среди скелетов выгоревших домов, подпирающих небо тупорылыми столбами печных труб, а этот… Этот парил! Возведенный на холме, возвышающемся над густым сосновым лесом он, казалось, летел, беспечно беседуя с теплым летним ветерком.

— Это где? — дрожащим голосом поинтересовался бомбила.

— Это, — художник не мгновение задумался, словно бы копаясь в памяти. — Гусь Железный, кажется. Да, там, точно. Тем летом был там. Места красивые! Лес сосновый, черника, грибы. Вот, только, народ какой-то озлобленный.

— Как здесь? — бомбила, отвлекшись, посмотрел на Художника.

— Здесь вообще тихо. Три недели живу здесь, а ты второй, кого я встретил.

— И что же ты делал здесь все эти недели? Ведь, скучно, небось, одному-то? — бомбила с удивлением посмотрел на чудака.

— А я не один, — художник неожиданно улыбнулся. — Друг у меня есть. Парнишка хороший, мы с ним славно время проводим.

— А делаешь что? — повторил свой вопрос художник.

— То же самое, что и везде, — пожал плечами в ответ тот, — рисую. Хочешь взглянуть? — Он утвердительно кивнул головой. Художник развернул свой альбом и, перелистнув несколько страниц, протянул его бомбиле. Взглянув на лист, Он остолбенел. Прямо на него, распахнув голубые свои глаза, смотрел Малой.

— Ты знаешь его? — ошарашено глядя на застенчиво улыбающегося мальчугана, просипел бомбила.

— Очень добрый мальчик, — улыбнулся Художник. — Без него я бы пропал. Приходит ко мне, приносит консервы.

— А почему к себе не ведёт? — сглотнув, осторожно поинтересовался Он.

— Не знаю. Он не говорит. Мне кажется, ему просто надо побыть одному.

— А, может, у него отец злой? — прищурился Он.

— Не может у такого мальчугана отец плохим быть. Иначе не тянуло бы его домой. Тяжело ему сейчас просто, — тягучая пауза, повисшая в воздухе, живо наполнилась

— Есть хочешь? — прервал тишину Он.

— Мне Сашка обещал принести. Я не прошу его, он сам таскает. А мне неудобно; я, ведь, не знаю, как они сами-то перебиваются.

— Пошли, — коротко кивнул Он на машину.

— А, если, Сашка придёт, а меня нет? — негромко отозвался Художник.

— Мы быстро, — бомбила посмотрел на сиротливо устроившегося на обочине чудака. — Моё слово.

 

Всю дорогу, Художник ворочал головой во все стороны, жадно разглядывая унылый пейзаж, раскинувшийся за стёклом джипа. То и дело хватался он за карандаш, словно бы желая сделать очередную свою зарисовку или что там он делает. Каждый раз, проведя несколько уверенных линий, бросал он это занятие, уставший и, как показалось ему, немного раздосадованный.

— Мы слишком быстро едем? — поинтересовался он у своего попутчика.

— Здесь всё так мрачно, — сокрушённо покачал головой тот. — Как в Аду.

— Где? — от удивления бомбила даже притормозил.

— В Аду. Место, созданное руками грешников.

— Это как? — поинтересовался бомбила.

— Посмотри по сторонам, — художник устало откинулся на спинку кресла. — Это все, — он обвел рукой покосившиеся руины, — дело рук обычных грешников.

— Хочешь сказать, что это — Ад?

— Нет, но очень близко.

— А Рай? — не удержавшись, поинтересовался бомбила.

— И Рай тоже.

— Что «тоже»? — посмотрел на художника бомбила. Впрочем, ответа на этот вопрос Ему услышать так и не довелось; машина, чуть скрипнув тормозами, мягко остановилась перед открытым люком Его дома откуда, как из подземелья выбирался Малой.

— Сашка? — удивлённо воскликнул Художник, выбираясь из джипа.

— Дядя Дима? — Малой изумленно переводил взгляд с бомбилы на Художника.

— Значит, объяснять кто есть к то не придётся, — бомбила посмотрел на пацана.

— Зачем ты привёз его сюда? — насупился вдруг Малой. — Зачем он здесь?

— Что? — художник посмотрел на мальчишку.

— Покормить, — просто посмотрел на пацана Он в ответ. — Теперь он наш гость.

Малой, ничего не ответив, молча исчез в горловине люка.

— Побудь с нами. Нам всем сейчас нужна помощь, — впервые в жизни попросил незнакомого человека о помощи Он.

— Он останется у нас? — всё ещё не веря, шёпотом произнёс Малой, вновь появившись на поверхности. Готовый вот-вот разревется, он переводил взгляд с одного мужчины на другого.

— Если, конечно, вы оба не против, — бомбила подошел поближе к художнику. — Не робей, парень, — подбодрил его Он, — у нас, тут, немного уныло, зато скучать не дадут.

— Спа… Спасибо, — Малой неуверенно топтался на месте, глядя то на бомбилу, то на художника так, словно не знал, к кому из них броситься. Наконец, так и не определившись, он, подбежав к стоящим у тачки мужчинам и, раскинув руки, обхватил их обоих.

— Раз так, — потрепал по голове пацана бомбила, — значит, ты — наш гость. Карга, — окликнул Он старуху, — готовь стол; у нас гость!

 

С появлением художника, лёд взаимного молчания и недоверия начал подтаивать. Дядя Дима оказался тем самым человеком, которому можно поплакаться, рассказав о своих страхах и сомнениях. Он, также, оказался прекрасным учителем и теперь почти все в Его доме, за исключением бомбилы, Карги и Малой, увлечённо чем-то там занимались: читали, писали, жонглировали цифрами, рисовали на пожелтевших от времени огромных листах. Художник раскопал залежи каморки и отыскал несколько потрепанных книг, так, что теперь, собрав вечером всех жителей каморки, он устраивал публичные чтения коротких, но до одури увлекательных рассказов.

В каморке всё чаще улыбались, то и дело раздавался весёлый смех Натальи. Такой, что Его сердце то и дело сжималось ледяными кандалами тоски, вперемешку с яростью и каким-то отчаянием. Исподлобья бросая взгляды на парочку, Он то и дело надолго уходил из дома. Выяснять отношения с художником было глупо: он-то тут причём? Да и после того вечера, когда Он, окровавленный, в бешенном азарте ввалился в землянку, Наталья с Ним так ни разу и не заговорила. Как будто Он во всём был виноват. В том, что жизнь такая поганая, в том, что пришлось на охоту переться. Во всем! Скрипя зубами бросив взгляд на увлеченных чем-то там молодых людей, Он уходил. Просто надо было побыть одному.

Хотя и эта проблема решилась как-то незаметно, сама собой. Как-то ночью, ворочаясь и стараясь не думать о Наталье с этим чёртовым художником, Он вдруг почувствовал, как к нему на скрипучую раскладушку подсел кто-то. Впрочем, Он и не сомневался ни единого мгновения, кто бы это мог быть. Повернувшись на спину, Он увидел её.

— Спасибо тебе, — чуть смущенно прошептала девушка, глядя Ему в лицо.

— А? — сделал вид, что не понимает, о чём идёт речь, округлил глаза бомбила.

— Спасибо, что вытащил меня оттуда, что дал жизнь, что привел художника, — она кивнула в сторону койки гостя. — Он хороший, правда. И он все понимает. Знаешь, как нужен кто-то, кто бы тебя просто выслушал? Знаешь? — Ему показалось, что на глазах девушки заблестели слезы. — А тебя никогда нет. Ты вечно на охоте. Знаешь, как страшно, когда ты уходишь? Страшно! А вдруг, что-то с тобой случится? Вдруг ты не вернёшься. Я же знаю, куда ты уходишь каждый раз, — девушка чуть слышно всхлипнула. — Тогда, когда ты взял с собой Сашу, я думала, что возненавижу тебя на всю оставшуюся жизнь. Ведь, ты должен заботиться обо всех нас! Мы все обязаны тебе своими жизнями! Ты не можешь иначе, уже просто потому, что отвечаешь за всех нас. Но Сашку зачем потащил с собой? — растирая слезы по лицу и отчаянно стараясь не расплакаться, она замолчала. — Тогда я впервые видела тебя таким: в каком-то сумасшедшем азарте, в чьей-то крови, готового растерзать любого! Я-то думала, что это твоё настоящее лицо! Я испугалась. Правда! — не в силах больше сдерживаться, она вдруг обняла Его, как когда-то Малой, ткнувшись заплаканным лицом в замызганный ватник бомбилы.

Не зная что делать, Он укрыл девушку свалившимся на пол одеялом и, чуть подумав, обнял её, прижимая к себе.

— Ты знала и молчала? Ты знала и молчала? — бормотал Он себе под нос, гладя Наталью по разметавшемуся каскаду мягких каштановых волос.

 

Так они и сидели вдвоём, пока Княгиня, опустошённая переживаниями дня не заснула, прижавшись к спине Князя. Аккуратно встав на ноги, он нежно поднял её и уложил на кровать. Бережно укрыв одеялом, он сел рядом и ещё долго любовался нежными чертами лица измученной своей супруги. Затем, тяжело поднявшись на ноги, он медленно побрёл прочь из комнаты.

Слоняясь без цели по замку, он неожиданно вышел в ту самую караульную башню, из бойниц которой виднелись все земли, которые должны были стать подарком для сына Короля. Застыв от новой вспышки слепой ярости, словно раздумывая, а не разнести ли эту башню на куски прямо сейчас, он вдруг услышал нестройный гул голосов откуда-то с центральной площади. Резко развернувшись, Князь выбежал прочь из этого проклятого места, раз и навсегда поклявшись даже и не помышлять о том, чтобы ещё хоть раз подняться сюда.

Быстро добравшись до места, он увидел огромные столы, расставленные в ряды и то, во что превратилось празднование победы. Воевода с группой самых стойких воинов, крепко обнявшись, пытались танцевать в такт какой-то песне, которую же сами и пели, запинаясь на каждом слове. То и дело кто-то из танцующих падал, не в силах более держаться на ногах, и тут же засыпал, едва лишь коснувшись земли. Не замечая потерь, группа продолжала танцевать, то и дело натыкаясь на валяющихся то тут, то там товарищей; то и дело теряя кого-то из своих, без сил свалившегося на землю. Везде: на столах, под ними, в пустых бочках, прямо на брусчатке громко храпели, те, кто заснул раньше. Огромный бородатый воин, грозно бряцая тяжёлым мечом о щит, что валялся рядом, заставлял щуплого, насмерть перепуганного мальчишку петь старинную грустную песню о славных походах кочевников. Причём стоило лишь мальчугану запнуться на полуслове, как отборнейшая брань и проклятия сыпались из уст здоровяка.

Ослеплённый вспышкой гнева, Князь, не выхватывая меча из ножен, начал крушить им танцующих, заставляя утихомириться. Быстро управившись, он подошёл к лежащему вояке и, не задумываясь, нанёс сокрушительный удар сапогом. Затем, обернувшись к застывшему в ужасе мальчугану и не помня себя от гнева, рявкнул:

— Ты что здесь делаешь?

— Они меня петь заставили, — жалобно заскулил тот в ответ. — Пьяные были, встать уже не могли. Я мимо пробегал, мамка к соседям за солью отправила, — размазывая слёзы по щекам, продолжал реветь мальчуган, — а они меня подозвали и петь велели. А я и слов не знаю!

— А почему мимо не прошёл? Не убежал почему? Они же пьяные были, встать уже не могли! — передразнивая мальчишку, бесновался Князь.

— Так ведь боязно, — окончательно перепугался тот.

— А ну пошёл вон отсюда!!! — взревел Князь, мигом заставив мальчика исчезнуть. Затем, оглядев площадь, тяжёлой походкой направился в зал. «Уходить, немедленно уходить отсюда прочь! — вертелось у него в голове. — Домой. В горы, пока это место не пожрало меня. Я больше не хочу видеть слез супруги!». С этими мыслями он тяжело опустился на тот самый диван, в котором его два с половиной года назад принимал Король, и беспокойно ворочаясь, заснул.

 

Проснулся Он утром от того, что прядь её волос щекотала ухо. Она снова была рядом; такая сильная и беспомощная одновременная. Заплаканная, но с улыбкой на губах. Такая… странная. Аккуратно, стараясь не разбудить Наталью, Он повернулся на бок; так, чтобы видеть её немного детское лицо.

— Наталья, Наталья, — расправляя огрубевшими пальцами пряди волос, упавшие на лицо девушки, прошептал Он, — угораздило же тебя связаться с древним бомбилой, разве, что и годящимся к тому, чтобы гоняться за всякой шушерой. Ну зачем тебе, скажи, такая рухлядь, как я?

— Ты не рухлядь. Правда, — чуть-чуть приоткрыв глаза, сквозь сон прошептала Наталья. — И ты очень хороший и добрый, — как ребёнок, положила она голову на огрубевшую Его ладонь. — Просто ты одинокий. Очень. А я хочу, чтобы у тебя была я. — Улыбнувшись, девушка закрыла глаза и снова заснула.

Он и не заметил, как затекла рука, как один за другим проснулись Его домочадцы. Как они, стараясь не шуметь, на цыпочках ходили по землянке. Он просто лежал, поражённый, как громом. Лежал и смотрел на неё, вслед за Зайкой переменившую вдруг всю Его жизнь.

 

— Ваше сиятельство, прибыл посол от Короля соседнего замка, — разбудил его рано утром чей-то встревоженный голос, — Хотят немедленно говорить с Вами, — осторожно теребил Князя за плечо камердинер.

— Введите! — тяжело поднимаясь с дивана, просипел он, медленно опускаясь на атласное сиденье трона. В эту же минуту двери распахнулись, и в зал вошёл измождённый, но стройный человек, с головы до пят покрытый толстым слоем пыли.

— Вам письмо от моего Короля, — небрежно кланяясь, отчеканил он.

Благодушно кивнув головой, Князь сорвал печати и неторопливо развернул свиток, погружаясь в чтение.

«Уважаемый Князь!» — гласила бумага, — «Я получил Ваше послание и, честно сказать, был поражён Вашей дерзостью. Вы приказываете мне признать Вашу власть… Никогда! Королям не пристало склонять голову перед всякими выскочками с гор, пусть даже княжеского рода. Вы уже свергли с тронов трёх моих хороших соседей. Что же, мне остаётся лишь бросить Вам вызов, дабы поставить вас на место, а точнее, загнать обратно в горы…» — концовки он не дочитал, поскольку в ярости швырнул свиток прямо в гонца.

— Так вот, что о себе возомнил ваш Король! — схватив беднягу за грудки, рявкнул Князь. — Его Величество не желают слушать Князя! Хорошо. Пусть будет по-вашему. На сегодня объявляю свою коронацию, а этот, — Князь тяжело ткнул пальцем в грудь гонца, — он будет почётным гостем. Затем отправится назад и повторит мой приказ ещё раз. Посмотрим, что тогда ответят Его Величество!

 

 

Глава 9.

 

Крохотная землянка, до сих пор кое как вмещавшая разросшееся семейство бомбилы, с появлением ещё одного жителя стала окончательно непригодной для жизни. Слишком уж мала оказалась эта крысиная нора, чтобы одновременно вместить столько народа. И, если днём, когда все разбредались куда-то по своим делам, это было не так заметно, то ночью...

Натыканные везде, где это только возможно, скрипящие раскладушки, казалось, заняли собой все пространство тесной, душной каморки бомбилы, сводя Его, прижимающего к себе Наталью, с ума.

 

— Ты куда? — испуганно посмотрела на Него девушка.

— Нам нужно другое жильё. Здесь слишком тесно. И мерзко, — вдохнув полной грудью застоявшегося гниловатого воздуха, поморщился Он. — Еды нам хватает, — ободряюще улыбнулся бомбила девушке. — Я не на охоту. Правда.

— Можно с тобой? — попросила вдруг Наталья.

— Ты хочешь это видеть? — бомбила удивленно посмотрел на девушку.

— Да. Последний раз я видела город ещё до Чёрных Времен.

— Ты ничего не потеряла. Правда.

— Ты не хочешь, чтобы я была с тобой? — потупилась Наталья.

— Я не хочу, чтобы ты видела это. Но, если ты настаиваешь, — Он протянул руку девушке. — Если не понравится, скажи, я отвезу тебя домой. Сразу же.

— Хорошо, — кивнула та головой.

 

Машина катилась вдоль почерневших от копоти коробок заводских цехов, изломанных хребтов полуразвалившихся стен домов и убитых зданий, виляя между воронками ям и развороченных пастей ливнёвых канализаций. Он, сосредоточенный на поиске хоть какого-то укрытия, годного для того, чтобы укрыть, ставшей в одночасье такую огромную Его семью, то и дело бросал взгляды на Наталью. Сжавшись в комок на заднем диване джипа, девушка то и дело бросала затравленные взгляды по сторонам.

— Может, домой, — Он повернулся к девушке.

— Нет, — отрицательно покачала головой та.

— Уверена? — не получив ответа, Он покатил дальше.

Каким же мертвым стал город! Если раньше, до погромов, здесь можно было хоть иногда, но встретить, пусть запуганное, но живое существо, то теперь, казалось, даже тени покинули это место. Ни людей, ни бомбил, ни уцелевших строений. Ничего. Тоска вдруг охватила Его. Твою мать! Какого черта Он тогда послушал этого старика?! Останься Он с бомбилами в городе, они бы показали где раки зимуют этим уродам Святым, посмевшим перейти границу. Они бы сохранили много жизней в своей части, а потом, расправившись с пришельцами, поехали бы туда, на территорию Святых, вершить свой суд над этими жалкими существами, забившимися во тьму убогих коробок своих комнат, там, в утробе домов!

Он нервно тряхнул головой, гоня прочь наваждение. Наверное, этого и хотел тогда тот старик, чтобы две чудовищный волны разминулись. Снеся всё на своём пути, они, тем не менее, не схлестнулись, не породили огромную воронку, затягивающую в себя все живое. Всё то, что имело неосторожность приблизиться к этому ревущему водовороту, готового размозжить свою жертву о жёсткое каменистое дно океана ненависти, наполнившего этот мир. Или, может, чего-то ещё? Да чёрт его знает, Старца этого! Мутный он какой-то.

— Останови машину, пожалуйста, — чуть слышно попросила девушка. Джип медленно, словно нехотя замедлил движение, замерев у обгоревшего скелета одного из домов. Наталья вышла, зябко кутаясь в потёртую свою куртку. Растерянно оглядываясь по сторонам, она медленно-медленно шла к чёрным от копоти останкам стен дома.

— Я здесь жила, на третьем этаже, — растерянно прошептала девушка. — Вместе с мужем.

— А где он теперь? Там, в Кормушке?

— Не знаю, — потрясла головой та. — Не знаю.

— Может, поехали? — неуверенно потоптался на месте бомбила. — Поздно уже становится.

— Ещё чуть-чуть, пожалуйста, — девушка умоляюще посмотрела на Него.

— Как скажешь, — пожал плечами Он. — Как скажешь. — Он уже начал жалеть, что взял её с собой. В самом деле, собрался искать новое жильё для своих, а тетешкается здесь с девчонкой этой. Да и холодно уже стало! Он зябко поёжился. Противная сырость поднявшегося тумана, казалось, напитала собой ватник бомбилы, прогнав прочь остатки тепла. Чуть отвлекшись, он вздрогнул, услышав угрожающий шорох откуда-то сбоку. Резко развернувшись, Он наткнулся взглядом на Наталью. Та шла по усыпанной хламом и битым кирпичом дороге, сжимая в руке какой-то светлый предмет.

— Вот, — с трудом сдерживаясь, чтобы не разреветься, прошептала она. — Куклу нашла. У меня такая же была в детстве.

— Может, поехали? — раздражение вмиг растворилось. Так, словно его и не было. — Поздно уже. И холодно.

Вместо ответа Наталья прижалась к нему, словно бы ища защиты от этого злого, враждебного мира.

— Отвези меня домой, пожалуйста, — всхлипывая, прошептала она.

Домой ехали в полной тишине. Он, сосредоточенно сжимая баранку, она, сжавшись комочком на заднем сиденье, отрешённо глядя на лежащую радом с ней куклу. Бросая короткие взгляды на девушку, бомбила вдруг понял: Он хочет её. Но не так, как Каргу или какую-то там из женщин Святых. И не украдкой, ютясь на узкой скрипучей раскладушке. По-настоящему! Нервно сглотнув, Он вцепился в руль, отчаянно борясь с желанием сейчас же, сию минуту наброситься на девушку. Уж слишком всё шло хорошо, чтобы испортить такой кобелиной выходкой.

Чёрт! Клокочущая энергия, наполнила каждую клеточку тела, требуя немедленного выхода. Требовалось что-то, неважно что, повод, человек, предмет, чтобы дать выход беснующейся стихии. Что угодно, годное для того, чтобы выплеснуть наружу этот бушующий поток. Чёрт! Он нервно газанул. Частенько, когда требовалась разгрузка, Он устраивал гонки. Как следует разогнав машину, Он становился как бы частичной этого сложного механизма… Живого организма. Буквально чувствуя каждую клеточку мощной тачки, Он вместе с горючим выжигал то, что не давало покоя. Мучило, терзало или просто бесило. Короткий такой пробег, и всё становилось на свои места. Главное, чтобы как следует. Теперь, когда сзади сидела беспомощная девчонка об этом можно было забыть; какие тут к чёрту гонки?! Только что и оставалось, так это скрипеть зубами, покрепче вцепившись в баранку.

 

Церемонию было решено проводить в центральном соборе этим же утром. Тут же разыскали порядком располневшего за эти годы Священника. Из трофейных шелковых тканей сшили длинную-длинную дорожку, которую расстелили от замка до ворот храма. Перерыли сокровищницу и отыскали покрывшуюся уже паутиной королевскую корону. Запустили глашатаев по улицам города, разносить новость о готовящейся коронации.

— Зачем всё это? — грустно шептала Княгиня, пытаясь удержать супруга. — Давай лучше вернёмся домой и снова заживём нашей прежней спокойной жизнью.

— Мы вернёмся! — принялся горячо убеждать её Князь. — Всё, что я хочу, это показать соседу, кто же главный в этих землях.

— Но зачем?

— Чтобы обезопасить своего сына от врагов!

— Но какие у нас будут враги в горах? — не унималась несчастная женщина.

— Поверь, я хочу сделать как лучше. Я желаю только добра наследнику и тебе, — посмотрел Князь на супругу. — Поверь.

С этими словами он легко высвободился из рук Княгини и быстрой походкой направился к выходу.

Когда он вышел на улицу, собравшаяся толпа зевак почтительно притихла. Довольно оглядевшись, Князь торжественно вступил на шёлковую дорожку и в полной тишине начал свой путь к храму. Лишь только он вошёл в дверной проём, хор нарядных мальчиков и девочек дружно затянул торжественный гимн. Необычные, тёплые ароматы окутали Князя, лишь только он сделал первый шаг внутрь. Непривычный глазу полумрак тут же поглотил дневной свет, оставив его лишь поигрывать на позолоченных узорах окладов икон, массивных люстр и золотых одеждах Священника. Чуть слышное потрескивание свечей ласкало слух. Тусклый, но тёплый свет их наполнил огромное помещение ощущением священного таинства. Огромные своды удесятеряли каждый звук, гулко разнося его по всем, даже самым потаённым уголкам храма.

Стараясь не цокать деревянными каблуками по полу, выложенному огромными каменными плитами, Князь бесшумно подошёл к алтарю и преклонил колено. Священник, хорошо поставленным голосом начал молитву. То выдыхая за мгновение по несколько слов, то растягивая каждую букву, он торжественно возложил корону на пышные кудри Князя.

В одно мгновение тот почувствовал такую лёгкость, которую испытывал до сих пор лишь в детстве, когда летал в своих счастливых снах. Казалось, стоит чуть сильнее оттолкнуться от холодных мраморных плит, и взмоешь к самому куполу огромного храма. Казалось, одно единственное движении — и он свободен! Свободен, как легкий летний ветерок, беспечно играющий с кронами деревьев, клокастыми облаками, и высокой, до пояса луговой травой. Одно движение: лёгкий толчок!

Однако же что-то удерживало его на земле. Удивлённо подняв голову, Князь, а теперь уже Король осмотрелся по сторонам, пытаясь увидеть, откуда взялась эта необычная тяжесть и тут же понял — корона! Массивная и неуклюжая, она покоилась теперь на его голове, давя всем весом золота и несметного количества драгоценных камней. Неуверенно оглядевшись, Король, не слыша восторженных воплей толпы, пошагал прямиком на стоящего в окружении воинов гонца соседского Короля. Всё, чего хотел он сейчас — так это отправить посла домой и, взяв за руку жену, покинуть это место. «Пора домой! — звенело в его голове. — Домой! Воспитывать сына, растить внуков. Слушать здравницы в свой адрес во время воскресных посиделок и неторопливо прогуливаться с супругой в прохладной тени зарослей винограда». Чудесная картинка возникла перед его глазами: горное плато, с которого как на ладони видны все четыре замка, террасы, засаженные виноградом, огромные столы, выставленные на улице и глубокие пещеры. Вспомнив свой дом, Король едва не расплакался. Он решился. Он сию минуту идёт в покои супруги и вместе с ней покидает это место! Стянув с головы корону, он уже собрался выйти вон, как вдруг услышал сиплый голос, тяжело дышащий ему в ухо: «Гонца-то мы сейчас отпустим, а через пару часов и сами выступим вслед. Дадим Королю ночь на раздумья, а там и к штурму приступим!» — тяжело вздрогнув, Король повернулся на голос. Прямо перед ним стоял Воевода, и возбуждённо размахивая руками, продолжал бубнить: «Люди уже готовы, вот уже и Священник благословил на поход, — с этими словами он кивнул на слащаво улыбающегося толстяка, — так что всё готово. А корону-то, корону одень. Никак нельзя Королю без короны».

Словно во сне, он почувствовал что-то массивное в правой руке. Ошарашено опустил он глаза и увидел, что всё ещё сжимает это жуткое украшение. Сладостная картинка перед его глазами начала растворяться. Стоя в нерешительности и не зная, что ему делать, Король пытался возвратить назад ту чудесную картинку, хрупким миражом стоящую перед глазами, но та всё сильнее и сильнее размывалась под настойчивым шёпотом Воеводы.

— Ну как же можно Королю без короны? Ты, Ваше величество, одевай давай её. Ну, смелее, смелее!

Чуть не силой вырвал он золотое украшение из руки своего повелителя и решительно нахлобучил его на голову Короля. Картинка, судорожно вздрогнув, исчезла.

— Ну, чего стоишь? — сурово посмотрел тот на Воеводу. — Делай, что задумал! — прикрикнул он и решительно зашагал к замку.

 

Перед самым домом Он увидел их. Скрюченных и замызганных бомбил, тех, что участвовали в погроме на территории Святых и смогли потом проскочить обратно в город. Озлобленно поглядывая на приближающийся «Бимер», они о чём-то перешёптываясь, то и дело пинали какой-то огромный, отчаянно брыкающийся кокон из верёвок, драной мешковины и ещё какой-то там рванины.

— Что за чёрт? — выругался Он, глядя на убогих своих сородичей. Остановившись так, чтобы Наталья могла безопасно прошмыгнуть в люк, Он медленно вышел навстречу посетителям.

— Ну, чего припёрлись? — с отвращением поглядывая на заросшие немытые рожи бомбил, прикрикнул Он.

— Мы — Совет Семерых, — несмело вышло вперед одно из существ. — Обвиняем его в покушении на чужую жену. Развязывайте его, развязывайте, — обернувшись к своим подельникам, торопливо скомандовало оно. — Поскольку он — из твоего дома, мы требуем, чтобы ты исполнил приговор, вынесенный нами!

Путы, стягивавшие пленника, наконец упали, открывая разбитое, окровавленное лицо художника.

— Обвинение серьёзное, и наказание за такое должно быть суровым. Но, что-то слабо мне верится в то, что этот человек — преступник! — взвешивая каждое своё слово, медленно проговорил Он.

— Преступник!

— Виновен!

— Наказать! — пронеслось над толпой.

— И кто же вынес приговор? — Он пробежался брезгливым взглядом по оравшим из толпы существам. Мудаки! Пока рядом с ними были женщины, они каким-то непостижимым образом ухитрялись сохранять человеческие лица. Теперь, после погрома, учинённого Святыми, все эти мрази превратились в свиней. Такие же грязные, обросшие коростой грязи вперемешку со щетиной и ещё какой-то там хренью… Бррр! Мерзость, короче, сплошная. И какого чёрта художника понесло геройствовать к бабам их, таким же, небось, заросшим и неопрятным?

— Совет Семерых, — сжав тощие свои кулачки, прохрипело из толпы одно из существ.

— Обвинитель кто? — брезгливо поморщился бомбила.

— Он! — существа вытолкнули вперед такого же, как и они, опущенного, сутулого урода, исподлобья зыркающего на мир запуганными, затравленными глазами.

— Имя? — скривился в гримасе Он.

— Хмырь! — услужливо поклонился урод.

— Что? — у Него перехватило дыхание.

— Мы с вами знакомы. У меня ещё племянница Лешего живёт, — Хмырь ткнул пальцем в сиротливо стоящего поодаль существо. — Я забочусь о ней, правда! Она мне жена. А он покусился на ней, — набрав побольше воздуха в грудь, затараторило существо, испуганно поглядывая то на Него, то на художника.

— Три банки тушенки, и твоя жена приходит в мой дом, — устало выдохнул Он.

— Четыре? — существо мигом оживилось, лишь только речь пошла о жратве. Он вопросительно посмотрел на художника. Тот лишь умоляюще посмотрел на бомбилу.

— Товар сначала покажи, — оскалился Он. — Вдруг не стоит?

— Четыре, — упрямо повторил Хмырь, пялясь в землю. — Четыре и я отменяю обвинение.

— Да и хрен на тебя! — вдруг обозлился Он. — Четыре.

— Пять? — буквально подпрыгнул на месте Хмырь.

— Ни одной, — спокойно отреагировал бомбила. — Трахай с голодухи жену свою.

— Хорошо, хорошо, — поспешно прервал Его доходяга. — Всё будет, как вы хотите. Я сейчас её приведу. Сию минуту. Вот, прямо сейчас.

— Совет Семерых, — прервал доходягу главарь шайки, — требует, чтобы ты поделился добычей с остальными. Отдай десять банок.

— Иначе что? — Он презрительно скривился, глядя в упор на Старейшину.

— Иначе не отдадим девку, — хмуро пробурчал в ответ тот.

— Слышь, Хмырь, они хотят лишить тебя твоей тушенки, — бомбила посмотрел на Хмыря. Вместо ответа тот торопливо вытолкал вперед ту самую белокожую девчонку. Племянницу. Ту, которую хотел тогда взять Он. Как же она исхудала! На девчонку было страшно смотреть: тощая, бледная, с кровоподтеками на лице, а ещё какая-то постаревшая и поникшая. При виде неё, художник напрягся. Было видно, что он только и ждет момента, чтобы, улучшив момент, вцепиться в глотку Хмырю.

— Принеси ему жратву, — негромко скомандовал Он художнику. — Живо! — видя, что тот колеблется, повысил голос бомбила. Художник послушно исчез в горловине люка. — А ты иди сюда! — резко подтащил Он девчонку к себе. — Здесь пока постой, — оттолкнул Он её на безопасное от толпы расстояние. Уроды недовольно оскалились. — Молчать! — бомбила тяжело посмотрел на оборванцев. Те быстренько так позатыкались, предпочитая не раздражать Его лишний раз. Лишь только Хмырь, плотоядно поглядывая на люк, откуда ему должны были принести вожделенные банки со жратвой, продолжал, как заведенный бубнить.

— Единственная женщина, сам с голоду подыхаю, целка, ничего так не жаль.

— Заткнись, урод, иначе у неё поинтересуюсь, как жилось с тобой, — бомбила взглянул на племянницу Лешего.

— Замечательно-замечательно, — торопливо затараторил тот, с опаской поглядывая то на девчонку, то на Него. — Как настоящая семья.

— Ну и мудак! — с ненавистью выдохнул Он, упершись взглядом в оппонента.

— Зачем же так? Я же сам соглашаюсь отдать самое дорогое! Нет ближе её у меня человека. Нету!

— Совет Семерых требует поделиться добычей, — прервал монотонное гудение Хмыря Старейшина.

— Иначе что? — в упор на него посмотрел бомбила.

— Иначе худо будет! — прохрипел тот.

— Вот, когда будет, тогда и поговорим, — оскалился в ответ Он. — Получай своё! — швырнул бомбила мешок с четырьмя пузатыми банками. — А ты стой, — схватил Он за грудки художника, готового броситься на урода. — О ней лучше позаботься, — кивнул бомбила на девчонку. Тот послушно кивнул и повёл племянницу в дом.

— Так зачем вы пришли к моему дому? — в упор посмотрел на сородичей Он. — Я спрашиваю? — Он остановил взгляд на вдруг ставшем таким маленьком и беззащитном Хмыре, прижимающем к груди добычу и затравленно озирающемся по сторонам.

— Я, меня, они… — приседая и чуть ли не кланяясь, затараторил Хмырь. — Я, вот, долг получить пришёл, — покосился он на мешок с банками. Затем, юрко развернувшись, на полусогнутых ногах ринулся куда-то в ночь.

— А ты? — бомбила посмотрел на Старейшину.

— Смотри, худо будет. Мы ещё вернёмся! — скороговоркой выпалил тот, бросаясь вдогонку за Хмырём.

— Мы ещё вернёмся! — разнеслось в воздухе. Визитёры исчезли также внезапно, как и появились.

— Скоты! Уроды! Сволочи! — художник, неизвестно как оказавшийся на улице, бросился было вдогонку за существами, однако же был остановлен бомбилой. Схватив парня за шиворот куртки, Он, словно щенка, подтащил к себе упирающегося художника.

— Я живу в этом мире уже четвёртую зиму! Я до сих пор жив, потому, что не совершаю глупостей. И тебе не позволю, — тяжело выдохнул Он. — А теперь — пошёл домой! — ссутулившись, художник потащился обратно в нору.

Чуть постояв на опустевшей улице, Он, сплюнув, полез в свою берлогу.

 

Все спали, когда Он, аккуратно выскользнув из под одеяла, проскользнул в каморку. Сна не было. Была какая-то тревога, вот, только непонятно было отчего. Забравшись в самый угол, Он взял в руки потрёпанную свою гитару и, устроившись поудобнее, неумело провёл пальцем по струнам.

— Трень! — пропел инструмент. — Трень! — бомбила закрыл глаза, жадно вслушиваясь в затухающее пение струн. — Трень! — каморка снова наполнилась негромким гулом потревоженных струн. Почему-то именно в этот момент Ему вдруг вспомнилась та самая картинка из альбома художника: подрагивающее в летнем мареве белое здание, парящее над землёй. А ещё — точно такое же здание там, за мостом. За городом. Здание с сиротливо жмущейся рядом двухэтажной постройкой, вполне годной для того, чтобы разместить в ней огромную Его семью.

Он вздрогнул. Открыв глаза, бобмила долго ещё думал, как вообще могла прийти Ему эта мысль в голову! Нарушить ту тишину, столько раз уже спасавшую Его от накатывающих волн отчаяния и депрессии. Привести туда всю свою огромную семью! Впрочем, чем больше Он об этом думал, тем сильнее убеждался: иного пути нет. Да и сама идея, всего несколько минут казавшаяся такой абсурдной, теперь уже виделась нормальной. Более того, казалось странным, как это они до сих пор ютятся здесь, в этой крохотной, наполненной вечно сырыми затхлыми запахами пота, застоявшейся воды и какой-то гнили!

Решено! Они сегодня же покидают это место. Все до одного. Навсегда!

 

То был Его первый выезд со всеми своими домочадцами после крушения самолета. Как же необычно было ехать не в полной тишине, слушая лишь подвывание уставшего движка вперемешку с ветром, а весёлый звонкий смех ставших такими близкими людей. Почему-то именно сейчас, впервые за более чем три года Ему вспомнились те редкие поездки на озеро, когда Он, собрав жену и сыновей, закинув в машину лодку, палатку, удочки и прочую дребедень уверенно брал курс на Калугу. Удивительно, но только в те редкие минуты они превращались в настоящую семью! Только в те дни им хватало времени и тем для непринуждённой болтовни обо всякой чепухе. Только тогда, надувая лодку, разжигая костёр, расчехляя удочки а потом, неторопливо попивая пиво и изредка поглядывая на лениво покачивающиеся поплавки они становились что ли роднее друг другу. Ближе. Каждый раз, когда приходила пора собираться назад, у Него нет-нет, да наворачивалась слеза.

— Пора домой, — объявляла ближе к вечеру жена. — Так, живенько собираемся, и выезжаем.

Она считала домом их квартиру. Он — это место.

Бомбила вздрогнул. Замечтавшись, Он чуть не пролетел поворот, ведущий к сиротливо возвышавшемуся над обугленными скелетами древних построек Дому с Картиной.

— Мы будем жить здесь? — поглядывая на зябко кутающийся в утренний туман Дом, раскрыл рот художник.

— Не в нём самом. Рядом есть постройка.

— А не помёрзнем? Оно же совсем разрушено! — художник недоверчиво посмотрел на мелькнувшую среди деревьев покосившуюся постройку.

— Так на то тебя и взяли, чтобы в порядок привести, — недовольно прохрипела сзади Карга.

— В подземелье же не мерзли и здесь ничего с нами не случится. Ведь, правда? — Наталья улыбнулась бомбиле.

Машина замерла, остановившись во дворе. Все гурьбой высыпали на улицу, с восхищением осматриваясь вокруг. Огромное такое здание, полинявшее от белой краски за всё то время, что стояло здесь одно, брошенное всеми живыми существами, с кое-где обнажившимися кусками кладки, с наглухо забитыми кирпичом или досками окнами.

— Смотрите, что здесь есть! — Малой, первый поднявшийся внутрь дома, размахивая руками, позвал всех остальных. — Только тихо, не шумите! — почему-то приглушённо зашипел мальчишка, на поднявших страшный шум родственников. — Пойдёмте же, пойдёмте! Здесь, внутри.

Они остановились, привыкая к полумраку небольшого, разделенного на две части толстой стенкой помещения. Внутри было темно. Когда-то, наверное, оно ярко освещалось: вот тяжело покачивались под потолком металлические люстры, опять же окон было несколько в стенах, вот, только теперь они почему-то кирпичом были забиты; только узенькие полоски грязноватого света проникали внутрь помещения сквозь неплотно подогнанные доски, сдавившие горло самого высокого шпиля. Он шагнул вперед. Эхо жадно подхватило нарушивший неподвижную тишину звук и живо разнесло его по всем, даже самым потаённым уголкам Дома.

— Сюда, сюда, — возбуждённо прошептал Малой. — Здесь, смотрите!

Бомбила уже понял, что привлекло внимание пацана. Вернее, кто. В одной из перегородок было продолблено углубление в котором, задумчиво глядя куда-то мимо посетителей этого места, на камне сидел длинноволосый человек. Он видел его и раньше. Каждый раз, когда Ему становилось совсем погано, бомбила приезжал сюда. Приезжал и, устроившись напротив странного человека, долго-долго сидел, закрыв глаза, вслушиваясь в причудливый оркестр тишины, полумрака и мерного боя собственного пульса.

— Как живой, смотрите!

— А глаза!

— А что это такое, у него на голове?

— Странное это место.

— А почему он один?

— Он — хороший!

Тишину Дома расколол щелчок. Секунда — и душный полумрак разорвал приглушённый свет пляшущего огонька. Это художник достал свою зажигалку. Подняв нервно подрагивающий огонёк над головой, он осветил помещение. Бомбила задрал голову. То тут, то там, вырываемые тусклым светом язычка пламени из сумрака, со стен на Него смотрели старцы, женщины, дети. У Него перехватило дыхание. Столько раз он был здесь, но даже и не подозревал о существовании этих картин на стенах и потолке. Словно завороженный, шарил Он взглядом по стенам, с жадностью выхватывая из полумрака всё новые и новые образы.

— Надо открыть окна. Я сейчас, — услышал Он голос Малого.

— Пойдём, я с тобой, — художник погасил пламя и вышел на улицу вместе с мальчуганом. Через какое-то время откуда-то сверху раздались противные скрежечушие звуки вперемешку с тупыми ударами. Это пацан с Художником, забравшись на самую верхотуру, сдирали гнилые доски, душившие узкое горло центрального шпиля. Вот, одна из них отлетела прочь, впустив внутрь Дома сноп света. И ещё одна. И ещё!

Словно завороженный стоял бомбила в самом центре большого зала. Освещённый снопами дневного света Он, задрав голову, таращился наверх. Туда, где из тьмы вырывались суровые взгляды седовласых старцев. А выше — облака. А ещё выше — он: человек с картины. В развевающихся на ветру одеждах, с поднятой вверх рукой и ярко сияющим над головой желтым кругом. Глядя в упор на бомбилу, человек словно насквозь видел того, кто пробудил его ото сна. Пробудил, вдохнув жизнь в это старое, одинокое здание. У Него закружилась голова. Сделав несколько неуверенных шагов, Он тяжело опустился на какой-то топчан или что там Ему попалось во тьме.

— Мать моя, — вытирая со лба пот, прошептал бомбила. — Мать моя!

— Сейчас, последнее окошко откроем и спускаемся, — донесся откуда-то сверху звонкий голосок Малого. — Дядя Дима, спускайся. Я сам. — Тишину снова разорвали несколько глухих ударов чего-то тяжелого о доски, стон выворачиваемого из дерева гвоздя и вот, новая, ежё одна порция света ворвалась в жерло центральной башни, разорвав на части тьму, испуганно забившуюся в самые потаённые уголки этого места. Разве, что место, где сидел тот человек осталось в сумраке. Там, где огромная арка разделила здание на две части, проходила зыбкая граница света и тени.

Резкий вскрик вдруг раздался откуда-то сверху. Вскрик, недовольный грохот потревоженных металлических листов крыши, шарканье, словно бы кто-то повиснув на краю металлического карниза, отчаянно пытается ухватиться хоть за что-то, ещё один вскрик, глухой удар чего-то мягкого о землю и тишина. Полная. Страшная. Мёртвая.

 

«Беда!» пронеслось у Него в голове, когда Он, снося всё на своём пути и бешено озираясь по сторонам, вылетел, не разбирая дороги, на улицу. Словно слепой, держась за стены Дома, Он подбежал к тому месту, откуда, как Ему показалось, раздался удар. И точно, на земле, в неестественно скрюченной позе лежало такое маленькое и беспомощное тело Малого. Узенькая полоска крови стекала из уха паренька на землю, растапливая почерневший жесткий лед. Пугающе-неподвижный взгляд, приоткрытый рот и никакой жизни. Никакой.

— Карга! — взвыл Он, стаскивая ватник. — Карга!!! — запутавшись в пуговицах, Он с ненавистью рванул ворот, раздирая в клочья убогую куртку. — Кто-нибудь!!!

— Уйди! — подковыляла старуха. — Ну, чего встали! — гневно прикрикнула цыганка на подоспевших, замерших в испуганном молчании людей. — Живо, печь растопите. Ты, — зыркнула старуха на Наталью, — таз найди! Снега натопить надо. Тряпок нарви на повязки. Кровать нужна жесткая! Вы двое, берите Малого и — в дом!

Хриплые выкрики старух живо вернули всех к жизни. Отчаянно суетясь и то и дело путаясь друг у друга под ногами, они носились туда-сюда, выполняя поручения старухи. Уже и дрова сухие отыскались и койку организовали. Наталья ухитрилась как-то там воды зачерпнуть из колодца. Старуха же, ни на минуту не отходя от пострадавшего, сварливо прикрикивала на суетящихся домочадцев, приводя их в себя и отдавая всё новые и новые поручения.

Наконец, обработав раны какими-то там своими снадобьями, наложив несколько шин и перебинтовав раны мальчонки, она тяжело поднялась на ноги.

— Я всё сделала, что могла, — устало выдохнула цыганка. — Теперь его жизнь не в моих руках, — она молча села у изголовья кровати.

— И, что теперь делать? — хрипло выдавил Он.

— Верить, — старуха в упор посмотрела на мужа. Вязкая, пахнущая отварами тишина наполнилась всхлипываниями женщин.

 

В ту ночь никто не спал. Сбившись в кучу в одной комнате, еще не прогретой, необжитой пристройки, все молча смотрели на Каргу, что-то там колдующую над неподвижным телом Малого. То и дело ловя умоляющие взгляды, старуха лишь молча отводила глаза. Не в силах больше ждать, Он вышел прочь. Словно пьяный шатаясь по двору, Он вдруг увидел маленький силуэт. Кто-то стоял на коленях, там, на Его месте и, глядя на картину, надрывно о чём-то просил силуэты.

— Боженька, миленький, пусть с Сашей всё будет хорошо! Он хороший и заслужил попасть на небо, к тебе под крылышко, туда, где всем хорошо. Но без него наша новая мама будет плакать. Правда! Она очень любит нас всех! Всех, как своих собственных деток! Как ты! Но у тебя много деток, а у нашей мамы — только мы. Пожалуйста, не делай так, чтобы она плакала! Пожалуйста, боженька, миленький! — разобрал Он слова.

— Зайка?! — от удивления Он замер на месте. Увлекшись Малым, никто и не заметил, что девочка куда-то пропала и вот, теперь, стоя на коленях, она снова просила помощи у того человека. Она снова молилась! По настоящему. — Зайка? — он подошел к девочке.

— Он услышит. Правда! Он очень добрый! Он нас всех любит, особенно деток. Он не откажет мне, вот увидишь! — бомбила присел рядом с девочкой.

— Кто Он?

— Боженька.

— Но как ты узнаешь, что Он услышал? — бомбила обнял ребёнка и только тут почувствовал, какие холодные у неё руки. — Ты давно здесь? — уставился он на Зайку.

— Как только Сашу унесли в дом, — с трудом шевеля посиневшими губками, прошептала в ответ та.

— А ну, живо в дом! — бомбила, как пушинку поднял девочку на руки.

— Я не могу! — заплакала та. — Я должна попросить за Сашу! Он меня услышит!

— Если ты ещё хоть чуть-чуть посидишь на улице, Он заберет и тебя. Представляешь. Как будет плакать мама Наташа если это случится?

— Я не хочу, чтобы мама плакала!

— Тогда пойдём в дом.

— Но, тогда кто попросит за Сашу?

— Не бойся, Он — добрый. Он не откажет. Правда, — вдруг улыбнулся Он.

 

Промёрзшего по костей ребёнка с охами и ахами окружили со всех сторон. Даже Карга, чуть было задремавшая рядом с Малым, бросилась к печке варить какие-то там очередные свои настои и снадобья. А Он, устало закрыв глаза, сидел, прижавшись спиной в тёплому брюху печи. Затем, словно очнувшись ото сна, Он никем не замеченный, выскользнул на улицу и в полном одиночестве неуверенно поднялся по лестнице в дом.

— Бог! — запрокинув голову кверху, туда, откуда с самой верхотуры смотрел на стоящего на коленях человеческое существо тот самый человек в белых одеждах, взвыл бомбила. — Бог, ты слышишь меня?! Ты и правда такой добрый, как говорит Зайка?! Да или нет?! — Он прислушался к тонущим в тишине отзвукам эха собственного вопля. — Ты такой великий, но даже не можешь ответить на вопрос! Или не хочешь?! Ты слишком велик, чтобы разговаривать с такими, как я, да, ведь?! Куда нам до тебя?! Ведь мы тут, в этой сточной канаве, а ты там, наверху! — от бешенного крика сбилось дыхание и бомбила тяжело дыша уткнулся в пол. Отдышавшись, Он снова задрал голову к тому, в белых одеждах. — Хорошо, наверное, жить там, на небесах, да?! Там, где всем хорошо. Там, где нет всего этого! Грязи, страха, ненависти?! Сидеть и решать, кого заберёшь к себе сейчас, а кого потом! Ты хорошо устроился, Бог! Ты — там, где хорошо, сидишь и наблюдаешь. Мы, твои дети — здесь, где всё погано, барахтаемся в грязи! Но, почему так? Почему?! — отчаянно шарил Он взглядом по расписанным стенам, словно бы ища поддержки перед Его лицом. — Ты можешь всё, да, ведь? Так говорит Зайка. Тогда отдай его нам! Верни! Не забирай! — выдохнув это, Он без сил опустил голову и, ссутулившись и разом постарев, тяжело уперся костяшками кулаков в леденящий пол. — Ты, ведь, мог его забрать ещё там, в том доме, — глядя в мелкую, словно чешуя рыбы плитку пола, почти шёпотом продолжал Он. — Ты мог это сделать моими руками. Ведь, что мне тогда стоило убить его, а? Ответь, Бог? — Он осторожно, словно боясь увидеть что-то страшное там, наверху, снова приподнял голову. — Или тогда, на охоте, когда я потащил его с собой!!! Чего тебе стоило насадить Малого на крюк кого-нибудь из Святых? Или ты не хотел, чтобы это сделал твой любимчик Святой, а? Тот самый бомбила, которого ты протащил сквозь всю грязь этих лет?!

Ты, ведь, мог забрать его, когда он был одиноким. Когда ему было погано, — с хрипом перевел Он дыхание. — Но так, ведь, не интересно! Интересно по-другому. Теперь! Когда у Малого появилась семья! Теперь, когда он стал кому-то нужен. Теперь, а не тогда!!! Да какого хрена, Бог?! Слышишь меня?! Хочешь забрать его к себе? Так забери и всех остальных! Всех, до одного! Забери, а не вырывай им сердца! Забери, а меня оставь, если так хочешь! Если тебе так хочется поиграть в кошки-мышки, то поиграй со мной!!! Тебе, ведь, нужен сильный противник?! Сильный, а не эти беспомощные существа?! Не мучь их, Бог! — разревелся вдруг Он. — Я прошу тебя! Бог, не мучай их! Пожалуйста! Не разрушай нашу семью! — Он выл, распластавшись на холодном кафеле пола, прямо в центре бледного пятна света, покоящегося на полу. Выл, отчаянно молотя кулаками по цветной плитке, разбивая руки в кровь, но не замечая этого. Он ревел, лежа на полу, а Бог смотрел откуда-то сверху и, кажется, слегка улыбался.

Проснулся Он оттого, что кто-то бережно накрыл Его одеялом. Чуть приоткрыв глаза, Он увидел Наталью.

— А, что с детьми? — с трудом пересиливая жуткую боль сорванной глотки, просипел Он.

— Всё в порядке, — улыбнулась девушка. — Всё будет в порядке. А теперь, пойдём, — подняла она на руки бомбилу, — тебе надо хоть чуть-чуть отдохнуть.

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль