Бомбила (главы 4-7)

0.00
 
Ремер Михаил
Бомбила (главы 4-7)
Обложка произведения 'Бомбила (главы 4-7)'
Бомбила (4-7)
Бомбила (4-7)

Глава 4.

 

— Вот он, крыса!

— Смотрите на него! Уснул! Уже, как дома себя чувствует!

— Мало он крови нашей выпил! Ещё и глумиться решил.

— Вот он, кровопийца!

— Бейте его, пока не проснулся! Люди, бейте его!

— Последнее, последнее отобрал! Боги свидетели! Всё! Всё, что оставалось в доме! Что я такого ему сделал?!

Он открыл глаза. Прямо перед ним, размахивая костлявыми своими кулачёнками, стоял тот самый патлатый, который всё грозился расправой парнишке и его сестре.

— Сюда все! Вот он. Я его нашёл. Сюд… — осекся горлопан, видя, что бомбила проснулся. Осёкся и, на всякий случай отбежал назад, за спины своих сородичей, плотной стеной закрывших проход. — Сюда, сюда, — не унимаясь, всё продолжал выкрикивать тот из-за спин. — Я нашёл его. Я..! Тушёнку отобрал! Боги свидетели! — не умолкая, выл он из-за спин опустившихся оборванцев.

Дозорные! — молнией пронеслось у Него в голове. — Иначе, за каким лядом эти псы так вдруг осмелели? Как же Он проморгал-то всё на свете? Рассказывал сказку и уснул. Теперь, вот вляпамшись по самые по уши. Твою-то мать! Что же, назад пути нет!

Не торопясь, поднялся Он на ноги и, делано-неторопливо отряхнул ватник и засаленные свои штаны.

— Вы ещё придёте? — услышал Он за спиной голос.

— А ты хочешь, чтобы я это сделал? — вопросом на вопрос отвечал бомбила.

— Хочу.

— Тогда вернусь, — кивнул головой Он. — Звать-то тебя как?

— Ну, Малой.

— А сестру?

— Малая.

Вместо ответа, Он ещё раз кивнул. Что же, доиграем это представление до конца! Твердым шагом Он двинулся прямиком на стенку, отчего та, вдруг изогнувшись, мигом открыла проход для одинокого бомбилы, движущегося к выходу.

Он шёл, глядя на уткнувшихся в пол грязных запутанных существ и чувствуя спиной десятки ненавидящих взглядов. О, как им хотелось бы броситься на бомбилу! Бить, рвать, пинать, грызть зубами! Ещё года полтора назад они, наверное, сделали бы всё это, но теперь… Годы, проведенные в нищете, постоянном страхе и мраке напрочь лишили этих существ того, что когда-то делало их людьми. Они лишили их душ. Вот и теперь они стоят рядами вдоль стенок; уже не люди, но ещё и не животные. Мерзость, в общем. Мерзость! Мерзость! Мерзость!

Мерно шагая, Он вышел на лестничную площадку, где Его уже поджидали дозорные: по пять человек на этаже. Вверху и внизу. На всякий случай, чтобы не сбежал. Усмехнувшись, Он спокойно двинулся по ступенькам вниз. Дозорные, по всему видать, уже приготовились к представлению, рассчитывая, что пленник начнёт сопротивляться, попытается сбежать. Повод, короче даст себя прикончить. Идиоты! Неужели они всерьёз думали, что Он кретин полный? Бросаться на пятерых, показно скучающих дозорных, на деле только и мечтающих о настоящей драке. Или назад, в коридор? Покажи псам, что ты больше не хозяин, и они осмелеют. Назад пройти уже не дадут. Сделают то, о чём мечтали.

— Псы ненавидят волков и людей. Но больше всего они ненавидят подобных себе! — вспоминая укутанных в невероятное тряпьё существ, криво усмехнулся Он.

— Чего стоите. Делайте своё дело! — тяжело бросил Он, поравнявшись с дозорными. Вообще-то Он и не сомневался, что Его прикончат на месте. Просто не хотел из этого делать зрелища для скотов. Ну, и дозорным возможности повыделываться перед юродивыми этими. Каждая смерть — зрелище. И, чем больше сопротивления, тем оно красочнее. Тем большие герои дозорные в глазах сброда. Нате! Выкусите! Представление на сегодня отменяется.

— Пойдём! — процедил невысокий, плотно сбитый парнишка с золотыми зубами. Это ещё что за новости?

Раньше поговаривали, что тринадцать — число нехорошее. Перед Его ногами расстилались десять лестничных пролётов по тринадцать ступенек. Это же какие неприятности ждут его там, внизу?

Первое, что Он сделал, выбравшись из затхлых катакомб — это бросил взгляд на машину. Ничего, вроде. Целая. Даже стёкла не побили. Чего это они вдруг так?

— Вот он, учитель! — с силой толкнул Его вперед один из дозорных. Пролетев несколько метров, Он распластался у самых ног высокого худощавого старика в кожаном плаще.

— Заснул, скотина, в комнате одной! Пацана с девчонкой до смерти перепугал, жильца ограбил. Это не считая того, что он — убийца и вонючий грабитель! — с ненавистью процедил старший из дозорных.

— Кто-то есть, кто готов подтвердить вину? — старик повернулся лицом к бомбиле. Как же он выделялся среди остальных! Прямой, как палка, с длинными белоснежными волосами, развевающимися на ветру! Одетый в чистый кожаный плащ, а не рванину, как все остальные в этом мире… Он выглядел, каким-то случайным в этом суровом озлобленном мире.

— Да кто угодно, учитель! — рявкнул всё тот же дозорный. — Он тут на своей «Акуле» давно ошивается.

— Кто угодно, это не ответ, — старик посмотрел на бугая, потом молча перевёл взгляд на джип. — Что такое «Акула»?

— БМВ древняя. «Семерка», — глядя на джип, помрачнел тот.

— «Акула»? — перехватил взгляд юнца старик. Вместо ответа взорвался тот:

— Он — убийца! Грабитель и вор! Он заслужил смерти! — юнец сдаваться не собирался.

— Пока никто не подтвердил твоих слов. Выходит, он заслужил смерти уже потому, что бомбила.

— Да! — вдруг заорал тот. — Да! Да! Да и ещё раз да! Он, чёрт, подери бомбила! Он должен умереть!

— Он человек, — спокойно отвечал старик. — Он должен жить.

— Да какого чёрта я вообще должен слушать весь твой бред! Мне проще просто взять и самому прикончить эту крысу! — дозорный бросился на бомбилу, но тут же его какой-то невидимой силой буквально отшвырнуло назад.

— Есть ещё желающие? — спокойно поинтересовался старик, по очереди глядя на своих подопечных. — Итак, здесь нет ни одного человека, готового подтвердить его вину? — кивком указал он на лежащего у ног бомбилу.

— Мы! — из подъезда торопливо выскочили два существа: патлатый — тот самый, у которого Он отобрал консервную банку и ещё какой-то запуганный тип, бросающий затравленные взгляды то на старика, то на бомбилу, то на патлатого.

— Слушаю.

— Он. Он… последнее отобрал! Всё, что оставалось! Боги свидетели!!! Банку консервную! Жить больше не на что! Смерть ворюге! — взвыл патлатый, снова вдруг ставший таким храбрым и гордым.

— Сам принёс! — Он попытался подняться, но не смог. Словно плита, прижала его к земле какая-то неведомая сила.

— Он заставил! Угрожал! Бил! Сказал, если ничего не принесу, расправится со мной.

— Нечего было Малой угрожать, — прошипел Он, с ненавистью глядя на оппонента.

— Малой? — старик приподнял бровь.

— Дочь его, — один из дозорных толкнул вперед второго свидетеля. — Это у них его взяли.

— Твои дети пострадали? — старик посмотрел на запуганное существо.

— Д-да, — неуверенно переминаясь с ноги на ногу, выдавил тот.

— Что случилось?

— Они напуганы. Оба. Он их напугал. Сильно. А сына ещё и избил.

— Сын взрослый?

— Д-да, — уставившись в землю, отвечало существо.

— И может сам всё рассказать?

— Н-наверное. Если не слишком напуган. Если он его не напугал. После того, как избил…

— Тогда почему говоришь ты? Приведите ребёнка. Пусть он скажет своё слово, — старик устало посмотрел на распластавшегося на земле бомбилу.

 

— Невиновен? — старик поднял глаза на дозорных, когда Малой закончил свой рассказ.

— Невиновен, — один за другим нехотя пробурчали те.

— Можешь идти прочь, — тяжесть исчезла так же, как и появилась. Словно и не было ничего. Он поднялся на ноги и, покачиваясь, побрёл к машине, растерянный и обалдевший от того, что Ему только что довелось увидеть и услышать. Как слепой, нашарив сумку с сокровищами, Он достал несколько банок и двинулся назад, к старику.

— Это — Малому с сестрой. Забери их. Им не место в этом клоповнике. Прикончат их здесь за то, что меня убить не позволили.

— А сам? — старик пристально посмотрел на бомбилу.

— У меня есть… Девочка… Зая. Я не готов больше… Пока, — старик, как Ему показалось, чуть заметно улыбнулся.

— Что-то ещё? — он посмотрел на бомбилу.

— Нет. То есть — да, — Он повернулся к своим обвинителям. Достав из кармана консервную банку, Он брезгливо швырнул её в ноги патлатому. — Подавись! — отчаянно взвизгнув, тот бросился к нежданно свалившемуся на него сокровище.

— Всё? — старик посмотрел на бомбилу.

— Теперь — да.

— Уходи, — бомбила забрался в машину и покатил прочь, удивленный и обалдевший. А ещё, совершенно запутавшийся.

Каргу Он заметил издалека. Худой, неуклюжий силуэт старухи, закутанной в невообразимое тряпьё и взгромоздившейся на обломок плиты издалека казался просто кучей мусора, однако Он-то знал, что это она. Сидя на плите, старуха смотрела в ту сторону, откуда должен был вернуться её мужчина. Беспокоится? Вот тебе и новости! Сколько раз Он уезжал охотиться на неделю или даже больший срок, но такого не видывал ещё ни разу! «Может, случилось, что?» — противные такие мурашки пробежались по телу, и Он прибавил газу.

Это, когда подъехал к дому, когда понял, что опасности все миновали, позволил измученному телу расслабиться… Всё вдруг поплыло перед глазами, закружилось и смешалось в яркое пятно, режущее болью глаза. Он потерял сознание, тяжело повалившись на баранку.

 

Метаясь в горячке, Он то вдруг оказывался в чудесном мире высокогорного княжества, то переносился куда-то прочь, в глубоченное жерло огромного колодца, засасывающее бомбилу всё глубже и глубже. Потом, распахнув глаза, почему-то вновь оказывался на том деревянном мостике, что плавно покачивается в такт некрупной ряби, покрывшей поверхность огромного озера. Лежа на чуть поскрипывающих досках, Он глядел в синее-синее небо, там, у себя, в Раю.

А потом Он вдруг снова перенесся в свой убогий мир. Стоя на куске нелепо торчащей из земли плиты, Он увидел Луну. Тучи, скрывшие небо на несколько лет, расступились, открывая взгляду ярко-желтый диск, щедро обнелённый сыпью кратеров и морей. Диск, как короной, окружённый зыбким сияющим ареолом. Диск, застывший неподвижно в небе, невозмутимый и величественный, как огромное око величайшего божества, глядящего с высоты небес на жалких, опустившихся человекоподобных существ, отчаянно цепляющихся за то, что он зовут жизнью.

Опустив взгляд, Он увидел, как все: бомбилы. Святые, белокожие, псы Паленого, все до одного суетливо мечутся туда-сюда, ища укрытия среди повсюду разбросанного хлама. Укрытия от лунного света, внезапно разлившегося по земле. Света, выжигающего всю скверну, скопившуюся на земле за всё то время, что небо было сокрыто под плотной пеленой туч. Дергаясь, словно в конвульсиях, и озлобленно шипя, под нестерпимым жаром лунного света начала расползаться плесень, наводнившая мир вперемешку с грязью, сором и ненавистью. Вот, треща по швам и стоная, как живой, начал сдуваться огромный бункер бывшего завода. Так, словно огромный снежный сугроб вдруг внезапно обдало кипятком. Вот, со стонами и воплями изо всех его щелей ринулись обезумевшие от боли и страха существа, безуспешно искавшие внутри укрытия от жгущего лунного света. Они прыгали с двадцатиметровой высоты, ломая кости, сворачивая шеи, словно елочные игрушки, нанизываясь на торчащие тут и там из земли куски арматуры. Те же, кому посчастливилось приземлиться удачно, кто на четвереньках, кто ползком рассыпались в поисках спасительной тени. Ямы, куски плит, обломки невесть чего, старая заброшенная техника, всё враз оказалось набитым до предела человеческими существами.

Со страшным стоном здание окончательно сложилось, похоронив под своими останками тех, которые, замешкавшись, не успели найти себе иного укрытия. Впрочем, судьба этих несчастных, возможно, оказалась намного лучше чем тех, кто, как грызуны набились во все щели, которые можно только себе вообразить.

Мгновение, и луна словно вспыхнула, обрушивая на землю огонь своего отвращения и презрения. Тотчас, с диким воем из своих укрытий начали вырываться все те, кому удалось спастись. Волчками крутясь между обломками, существа, судорожно хлопая себя по дымящейся рванине, один за другим вспыхивали, наполняя небо смрадом и жуткими воплями. Он снова поднял глаза к небу. Луна, казавшаяся такой далёкой, вдруг нависла над землёй, заполонив собой всё небо!

Мгновение, и Он почувствовал страшный жар светила. Ещё одно, и тяжёлый ватник вспыхнул, обдав Его пламенем, дымом и вонью. Судорожно пытаясь сбить пламя, Он попытался сдвинуться с места, однако в тот же миг услышал бешенный вопль:

— Стой! — опустив глаза Он увидел её. Карга, полыхая и корчась от боли, судорожно обхватила щиколотки бомбилы, не давая возможности сдвинуться с места. — Стой, — простонала Карга, отчаянно глядя на мужа. — Стой! Смотри! — подняла она глаза на Луну. С трудом превознемогая чудовищную боль, он поднял взгляд на светило. В тот же миг, тоненький золотистый лучик света накрыл Его и женщину, словно скорлупу, сорвав обгоревшие лохмотья и разом сняв чудовищную боль и подарив какую-то необыкновенную легкость. Такую, что, казалось, Он вот-вот взлетит, чуть оттолкнувшись от земли.

Задрав голову, Он, не отрываясь, всё смотрел и смотрел на светило, нависшее над Его головой. А потом, Он вдруг полетел. Опора исчезла из-под ног, оставив лишь пустоту и холод. Луна покачнулась, и полетела куда-то ввысь, а Он, подхваченный ледяным «ничто», отчаянно дрыгая руками и ногами, ринулся вниз. Куда-то, глубоко под землю.

Последнее, что Он услышал, приземлившись на жёсткий грунт, это монотонное, чуть нараспев:

— Сотвори же мне силу и волю

И дай вдоволь мудрости, но и разума,

Чтобы день пережить грядущий!

С трудом приподняв голову, Он увидел расплывчатые силуэты огромных, роста в три людей, держащихся за руки вокруг Него.

— Сотвори же мне силу и волю

И дай вдоволь мудрости, но и разума,

Чтобы день пережить грядущий!

Он посмотрел в сторону, откуда доносились эти слова и столкнулся взглядом с тем самым стариком, что вершил сегодня над Ним суд…

 

Он очнулся. Оглядевшись, Он понял, что лежит на кровати в своей землянке, а вокруг Него колдуют Карга и Зайка. Правая часть лица горела, нервно пульсируя в такт уларам пульса, голова раскалывалась от неимоверной боли, тело ныло от побоев и сквозняков. Он чувствовал себя тенью. Не больше и не меньше. Попытавшись сглотнуть, Он чуть не взвыл от боли! Во рту пересохло, как в кратере вулкана.

— Пей! — тотчас поднесла к Его губам блюдо с каким-то отваром Карга.

— Спасибо! — сделав пару глотков, прохрипел Он в ответ. — Сколько времени?

— Успеешь в Станцию, успеешь, — неожиданно улыбнулась старуха. — Поспи. Тебе надо. Разбужу.

— А я пока буду рассказывать тебе сказку дальше, хотя сегодня и не моя очередь, — села рядом с Ним Зайка.

— Спасибо, — с трудом улыбнулся Он. — Спасибо вам обеим.

Веки, словно налитые свинцом, закрылись, и Он провалился в сон.

 

О, как ждал этого вопроса Князь! С каким жаром начал он свой рассказ! Устав за день от города, он с вдохновением рассказывал про родники с кристально-чистой водой, тёплые ветра и пение птиц. Про воскресные вечера, когда все, от мала до велика, собираются за одним столом. Огромные каменные плато, на которых так замечательно встречать восходы и провожать рассветы, следить за мягко сияющими звёздами и хвостатыми кометами ещё никогда не описывались так красочно. Извилистые тропинки, ведущие к террасам, засаженным виноградом, ещё никогда не манили так сильно, как сейчас.

Задремавший было Король, мгновенно встрепенулся, как только Князь начал рассказывать про огромные пещеры, в которых из пола растут деревья из застывшей воды и алмазы, которые рассыпаны прямо на полу.

— Да, с этим простофилей надо дружить, по крайней мере, до тех пор, пока не сведу счёты с соседями! — довольно улыбаясь, и снисходительно покачивая головой, думал про себя Король.

Когда Князь уже заканчивал, в зал чинно вошли женщина с круглым надменным лицом и хрупкий чахлый мальчик с удивительно бледной кожей и пустыми, глубоко посаженными маленькими глазками, точь-в-точь, как у отца.

— Это и есть тот самый гость, ради которого мы прервали нашу охоту? — недовольно обратилась к Королю супруга.

— Да, моя дражайшая! — гневно сверкнув глазами в сторону женщины, сладко пропел Король. — Именно он, — с такой ненавистью процедил он, что пухлая женщина предпочла немедленно замолчать.

— Ты главный в княжестве горцев? — поинтересовался наследник престола у Князя.

— Да, — опешил от неожиданности молодой человек.

— Отец сказал мне, — высокомерно глядя на Князя, продолжил мальчик, — все земли, что видны из бойниц смотровой башни, скоро будут моими, — и, глядя в упор на гостя, жестоко добавил. — Отец сказал, что подарит их мне. А что ты подаришь своему сыну? — и, не дождавшись от ошарашенного таким вопросом Князя ответа, он резко развернулся и покинул зал.

Замешкавшись и не зная как бы сгладить нервную паузу, Король забарабанил холёными пальчиками по крышке массивного дубового стола. В этот момент дверь бесшумно распахнулась и тощий камердинер с добела напудренным лицом, чинно вошёл в помещение.

— Подарок для супруги Его Сиятельства Князя! — хорошо поставленным голосом объявил холёный верзила, задёргивая тяжёлыми бархатными шторами окна зала.

— Несите, несите же! — радостно воскликнул Король, довольный таким поворотом событий.

В тот же миг четверо лакеев бережно внесли в зал золотой поднос, на котором покоилась удивительной красоты деревянная шкатулка, обильно украшенная сияющими камнями. Одновременно поклонившись, слуги поставили ношу на стол и замерли, ожидая дальнейших указаний.

— Вон отсюда! — довольно прорычал Король на лакеев и те, как были, согнувшись, засеменили спинами вперёд к двери. — Ты же покажи нам вещицу! — довольно оскалился на камердинера он.

Лишь только резная крышка была откинута, сияние золота и каменьев наполнило комнату. Воздушное, почти невесомое ожерелье покоилось на атласной подушке, ожидая свою владелицу. Сделанное искусной рукой великого мастера, оно переливалось всеми цветами радуги, готовое одновременно подчеркнуть величие Княгини и её хрупкость, необычайный насыщенный цвет её каштановых волос и изумрудно-зелёный оттенок больших глаз, лёгкость её нежной улыбки и озорство чуть вздёрнутого носика, изящность ямочек на щеках и красоту румянца.

— Мило, очень мило, — довольно обратился Король к Князю. — Сдаётся мне, Вашей супруге будет весьма к лицу эта скромная безделушка.

— О, что вы! — горячо начал Князь. — Это будет лучшее её украшение! Мне, право, так стыдно это признать, но всё, что я могу предложить в качестве благодарности — лишь горстка этих камней, — Князь высыпал содержимое своего мешочка на стол. — Увы, это всё, что у меня есть, — сокрушённо закончил он.

— Не стоит беспокоиться, друг мой, — не сводя алчных глаз с горки совершенно прозрачных камешков, — выдавил из себя Король. — Готовя для Вас этот маленький подарок, я, поверьте мне, меньше всего на свете думал о каких-то благодарностях, — Король зажмурился, не в силах больше глядеть на чистейшей воды алмазы. — Тем более, — после короткой паузы, продолжил он, — полагаю, что если бы я решил почтить своим вниманием Ваши земли, у Вас тоже нашлось бы для меня масса интересного! — расхохотался он.

 

Расстались все довольными. Воевода, Священник и сопровождающих их несколько воинов были счастливы, что, наконец-то покидают это неуютное место, Князь витал в облаках оттого, что у него теперь был подарок для супруги, Король, тут же упрятавший вдруг свалившееся на него огромного сокровище, радовался предвкушая, как он разобьет армии своих соседей..

Солнце уже наполовину спряталось за горизонтом, когда, путники добрались домой. От радостного настроения Князя не осталось и следа. Ему вдруг почему-то вспомнился тот чахлый мальчик: «Все земли, что видны из бойниц смотровой башни скоро будут моими. Отец сказал, что подарит их мне. А что ты подаришь своему сыну?». Чем ближе к дому, тем быстрее и быстрее крутились эти слова в голове Князя. Тем мрачнее и мрачнее становился он. Войдя же в город, он первым делом поднялся на плато и долго-долго любовался на далёкие замки своих соседей. «А из моего окошка видно куда больше, чем из бойниц замка», — злорадно подумал он. Впрочем, эта мысль огорчила его ещё больше и домой он вернулся совершенно расстроенным.

 

— Вставай! Поднимайся. Иначе в Станцию не попадёшь, — растолкала Его Карга через какое-то время. — Слышишь меня? Поднимайся, давай!

— А? Что? — бомбила, как и любое существо, вырванное из тёплых объятий сна, вскочил на кровати, готовый к драке, судорожно оглядываясь по сторонам. Потом, сообразив, что разбудила Его Карга, облегчённо вздохнул. — А, это ты, Карга.

— Спать говорю хватит! — недовольно прохрипела старуха. — В Станцию не успеешь.

Он с трудом поднялся на ноги. Тело, словно заржавевшее, отказывалось подчиняться, голова, тяжёлая от недосыпа и побоев, всё ещё отказывалась хоть что-то соображать, ужасное, в общем, состояние. Всё, чего хотелось, это просто свалиться в гору тряпья и снова забыться во сне. Но, сегодня нельзя. Сегодня в Станции, как обычно раз в месяц, представление, которое ну никак нельзя пропустить. Тем более, что в этот раз не свои же на инструментах бренчать будут, а гости какие-то там заезжие! Тем более надо быть там!!!

При этой мысли Он поморщился. Девчонка! Точно, она там тоже будет. Единственная женщина, осмелившаяся переступить порог святого места. Единственная! И пока об этом знает только Он, да, может быть, пара служителей. Но те — люди хмурые и несговорчивые. Не растреплют. Вообще они странные какие-то! С их-то запасами горючего и консервов могли бы быть королями, но до сих пор по меркам бомбил никто. Во, жизнь! Он тяжело вздохнул, пощупал замотанную бинтами физиономию и начал собираться.

От дома до Станции — езды минут десять. Как всегда в такой день, на улице многолюдно. Кто пешком, кто на машинах, а кто и на велосипедах двигались по направлению к Святилищу. Да, пожалуй, это единственный день, когда вот так вот сразу можно увидеть столько народа. У Станции, вон, и машину поставить негде. Понатыкались!

Как всегда, остановившись у самого входа, Он неуверенно потоптался. Огромные тяжёлые двери скрывали от чужих глаз совсем иной мир. Мир белого камня, дерева и света. Всего три здания сохранили свой первоначальный облик: Станция, Чистилище и Алтарь. Только их не разграбили озлобленные, голодные существа. Более того, только в них стояли единственные на весь город и округу дизель-генераторы. Только в этих зданиях они исправно заводились из месяца в месяц.

Здесь, несмотря на лучшие свои наряды, Он чувствовал себя чужаком. Его вгонял в какую-то тоску один только вид каменных полов, рифлёных барельефов, деревянных стоек гардероба и мягких кресел в зрительном зале. А ещё — свет. Свет, льющийся со стен и потолка. Со сцены… отовсюду. Боже мой, как Он отвык от света!

Усевшись на своё место, Он начал оглядывать зал. Сидячих мест уже не осталось, но народу все прибывало. Скоро уже и стоять будет негде, но и тогда ещё какое-то время посетители будут подтягиваться. Для тех, кому не хватило места в зале, специально оставят открытыми двери. Они тоже услышат всё до последней нотки.

Из зала то и дело доносились нестройные крики «браво!», хлопки и топот ног. Это истосковавшиеся по музыке бомбилы звали артистов поскорее появиться в зале. Наконец, одиночные хлопки перешли в бурные аплодисменты, переросшие в настоящий шквал оваций. На сцену вышел Хранитель. Как обычно, в чёрном своём костюме и галстуке, огненно-красным пятном выделяющимся на фоне чуть приглушенного освещения. Как обычно, он начал свой монолог. Как обычно, бомбилы затихли, жадно ловя каждое слово Хранителя. Тот говорил, по своему обыкновению долго. В этот раз о джазе. И, хотя, мало кто из присутствующих знал, что такое этот джаз, все, затаив дыхание, жадно слушали, что говорит этот седой бородатый старик с зализанными назад волосами. А тот всё говорил и говорил. Наконец, взяв паузу, он оглядел почтительно притихших бомбил и выдохнул:

— А теперь, я попрошу музыкантов выйти на нашу сцену! — бомбилы ответили восторженным ревом. Свет начал медленно угасать, превратившись из ослепляющего в загадочно-приглушённый. На сцену, один за другим, вышли три музыканта и заняли свои места. Рев посетителей перерос в бешенный шквал аплодисментов, который внезапно вдруг оборвался, так, будто бы всех присутствующих разом накрыл паралич. Впрочем, ненадолго. На секунду или две. Рёв негодования сотен глоток сотряс стены Станции, едва лишь только на сцену вышла она! Та самая попутчица! Таки решилась. У, зараза! Нашла приключение себе на задницу.

Девчонка, между тем, достала свой саксофон и затянула какую-то медленную-медленную мелодию. «Она настоящая!» — пронеслось у Него в голове. — «Она умеет играть!». Уже не задумываясь, вскочил Он на ноги, и, развернувшись лицом к сородичам, что было дури рявкнул:

— Молчать! Все молчать! — и потом, чуть слышно, скорее для себя. — Уроды.

— Женщина не имеет права быть здесь!

— Храм открыт только для мужчин!

— Баба должна следить за домом!

— Или ты тоже — баба, — со всех сторон раздавались недовольные выкрики сородичей.

— Кто пришёл слушать настоящую музыку, заткнитесь и слушайте. Все остальные — ступайте по домам, слушать ворчание жен, — знакомый такой голос раздался откуда-то сбоку. Он обернулся и остолбенел. Почти рядом с Ним на кресле важно восседал Старец! Святой! Он-то как оказался в Станции! Какого чёрта охрана спит!

— Да кто ты такой, чтобы мне указывать?! — раздались возмущённые крики.

— Старик, твоё место за дверью, — снова начал подниматься со всех сторон нестройный гул возмущённых голосов.

— Молчать, — мрачно оглядел зал Он. Под его колючим взглядом недовольный ропот начал так постепенно затухать, словно угли костра, побитые дождём. — Я пришёл на представление и буду слушать музыку. Те, кому что-то не нравится — убирайтесь прочь! Остальные — заткните пасти и слушайте. Место старика — здесь. Недовольных прошу подняться. Видеть хочу ваши рожи, — Он ещё раз обвёл взглядом весь зал, ожидая смельчака, готового бросить Ему вызов. Таковых, впрочем, не оказалось. — Он будет сидеть здесь. А она, — бомбила кивнул в сторону женщину, — играть на этой сцене. Я сказал, — устало закончил Он, поморщившись от боли, накрывшей израненное лицо. — Вопросы? — Он ещё раз пробежал взглядом по залу. В ответ — тишина. — Вот, вашу мать, и славно, — Он снова опустился в кресло.

Следующие два часа были, пожалуй, лучшими в его жизни! Два часа Настоящей музыки! Живой! Такой, которой и в той жизни, до наступления Чёрных времён Ему слушать не доводилось! Нет, в Храм-то Он постоянно ходит; вот уже три года как ни одного представления не пропустил. Но такое…

Каждый месяц на эту сцену высыпались музыканты всех мастей. Музыканты, конечно, громко сказано. Так, понабрали горемык, что-то там бренчать умеющих, дали инструменты, вот они и гремели. Впрочем, даже это убожество почиталось бомбилами за настоящую музыку. Даже тех горемык уважали одичавшие в своих норах существа.

Но эти, вышедшие на сцену вместе с девчонкой… Они действительно играли. Играли — нет! Они оживляли мелодию! Они заставляли звуки жить! Их ритмы, то нервно пульсирующие, то чуть подрагивающие, то тягуче-неторопливые, то резкие, словно недовольный рык коробки передач звали за собой, манили, уносили куда-то.

Словно зачарованный Он смотрел но на одного музыканта, то на другого. Он впервые видел, как горсткой людей создавалась настоящая живая музыка! Музыка, прорывающаяся сквозь толщу панциря, которым оградил себя Он. Музыка, выбивающая слезу из огрубевшего существа! Музыка, зовущая жить!

Он закрыл глаза он понёсся куда-то прочь. Куда-то далеко-далеко в неведомые земли, про которые Ему рассказывала Зайка.

 

Ни радость Княгини при виде удивительного подарка, ни новости о хорошем урожае, ни даже рождение сына не могли вернуть Князя к жизни. Нет, он, конечно, радовался, слушал по воскресеньям весёлые истории и песни жителей, но делал это, ни на секунду не забывая чахлого принца. Стараясь хоть как-то развеяться и отдохнуть, он под самыми разными предлогами уходил в пещеры или в горы, где часами оставался один, стараясь не думать ни о чём. Однако же, возвращаясь домой, он снова приходил в отчаяние. Его сын, которому вот-вот должен был исполниться год, рос здоровым и крепким мальчуганом, совсем не чета чахлому королевскому отпрыску, которого вскоре должны были одарить непомерным богатством. «Но что я подарю своему сыну?» — в отчаянии спрашивал он сам себя, уныло глядя на казавшиеся такими крошечными с высоты скал замки своих соседей. Наконец, Князь решился поговорить на эту тему с Княгиней и рассказать о своих сомнениях.

— Ну что ты, дорогой! — звонко рассмеялась она в ответ. — Ты подаришь своему сыну великолепное княжество, где люди добры и приветливы, где царит покой и порядок. А что подарит своему сыну Король? — глядя в упор на мужа, продолжила Княгиня. — Вечные войны с соседями за каждый клок земли, толпы завистников и недоброжелателей.

— Да, да, дорогая, ты совершенно права, — улыбнулся Князь супруге, и, глядя на то, как его сын играется со сверстниками, подумал: «А я ещё так переживал из-за этого!»

С лёгким сердцем впервые за почти целый год Князь отправился полюбоваться на прекрасный вид, открывающийся с плато на земли соседей. С наслаждением подставив лицо холодному свежему ветру, он замер, погружённый в свои радостные мысли.

Уже собравшись уходить, он вдруг заметил длинную чёрную цепочку, медленно двигающуюся вверх по тропинке. — «Что бы это могло быть? — подумал Князь. — Надо бы показать Воеводе».

Однако этого не потребовалось. Тот сам нашёл Князя и, едва переведя дыхание, рассказал о том, что видел внизу.

— Там большой отряд! Они идут к нам под знамёнами Короля и вооружены до зубов!

— Ты думаешь?.. — Князь удивлённо посмотрел на Воеводу.

— Уверен, — мрачно ответил тот.

 

Он очнулся. Музыка стихла, свет погас. Всё было, как происходит обычно по окончанию представления, вот, разве что не было его, восторженного воя зрителей, требующих ещё… Он молча обернулся. Пряча глаза, из зала к выходу тянулись бомбилы. Даже Ему было понятно: они ошарашены… Нет, они просто потрясены! Как и Он, каждый из них впервые за столько лет слушал настоящую музыку! Как и Он, каждый из этих существ пережил за эти два часа столько, сколько, пожалуй, ему не доводилось за все Черные времена! Да что там, за всю свою никчёмную жизнь!

Неуверенно подтягиваясь к выходу, бомбилы то и дело бросали взгляды на сцену; а, вдруг музыканты вернутся и сыграют ещё что-то? Вдруг, это не конец представления? Но сцена пустовала.

Он посмотрел на кресло, в котором сидел Святой. Старца уже не было. «Ушёл», — подумал Он, опускаясь на кресло.

Ему вдруг захотелось побыть одному. Совсем. Посидеть в полном одиночестве в осиротевшем зале. Откинувшись на спинку, Он закрыл глаза, вызывая к себе образы, рождённые группой смельчаков, отважившихся нарушить величайшее «Табу» этого злого мира.

 

Король быстро забыл про дерзкого Князя. На вырученные от продажи алмазов деньги, он нанял целую армию кочевников и внезапно напал на своего восточного соседа. Рассчитывая взять его замок сходу, Король, однако же, цели своей не добился и вынужден был начать осаду. Более того, увлёкшись, он и сам стал жертвой нападения со стороны своего соседа с запада. Деньги в казне начали заканчиваться, обещанных трофеев не было, кочевники начали роптать и потихоньку разбегаться. Чтобы заплатить наёмникам, Король обложил всё население драконовским налогами, да такими, что пришлось выделить целый гарнизон для поддержания порядка в собственной крепости.

То тут, что там в городе вспыхивали яростные стычки между горожанами и людьми Короля. Яростные соседи теснили со всех сторон, захватывая всё новые и новые территории, войско разбегалось, утратив боевой дух и надежду получить деньги за работу. Дела шли всё хуже и хуже. Вот тут-то король и вспомнил про гордого Князя и его рассказы о пещерах, доверху забитых алмазами. Быстро собрав пятьдесят самых отчаянных головорезов своей армии, он отправил их завоёвывать княжество.

Нападающие и не думали скрывать своего присутствия. Будучи уверенными, что войско Князя, если оно вообще существует, рассыплется лишь только завидев Ветеранов Всех Войн Короля, они так шумели, будто хотели, чтобы их было слышно издалека. В бешенстве скрипя зубами, разъярённый Князь быстро собрал свою дружину и выступил навстречу королевскому войску.

Словно тени, двигались они в кромешной тьме. Бесшумно и быстро. Выскочив из-за огромных валунов, они в мгновение ока скрутили королевских воинов, не дав им достать оружие.

— Проучили мы их славно! — довольно оглядывая связанных пленников, пробурчал Воевода. — В следующий раз неповадно будет! А теперь можно и домой, — сладко потянулся он.

— Мы пойдём на их замок и захватим его, — глухо прорычал Князь, в упор глядя на Воеводу.

— Их замок? — полная тишина в одно мгновение сковала лагерь.

— Мы переоденемся в их доспехи, проникнем за крепостные стены и захватим город, — не обращая внимания на удивлённые взгляды, продолжил он. — Иначе Король пришлёт сюда ещё один отряд, потом ещё, и ещё, до тех пор, пока не добьется своего

— Дело говоришь, — тяжело поднявшись на ноги, пробурчал Воевода. — Ну, чего расселись? прикрикнул он на воинов, — делайте, что велено!

Так и поступили. Самого молодого отправили домой, а сами двинулись по направлению к крепости. Тьма спрятала от охраны их лица, плащи пленников — сияющие доспехи княжеской дружины. Костры же, разведённые жителями княжества, убедили охрану в том, что горные жители покорены. Едва лишь проникнув вовнутрь Замка, горцы скинули свои плащи и бросились на оторопевших охранников. Жители же города, изнывающие от ежедневных поборов, радостно встретили Князя и выступили против Короля. Так, что, едва наступило утро, как весь город оказался во власти Князя.

— Я зла не помню и дам вам покинуть эти земли, — хмуро глядя на бледного Короля и его семейство, вымолвил, наконец, Князь. — Вы достаточно наказаны за свою алчность, — и, откинувшись на спинку трона, он вяло махнул рукой. — Прочь с глаз моих!

Весь следующий день Князь занимался наведением порядка. По его приказу жители города вычищали от тины и водорослей крепостной ров, засыпали застоявшиеся городские лужи опилками, отчищали от толстого слоя грязи и глины тротуары, выложенные брусчаткой, мылись, брились, чистили латы и одежды. Когда же вечером Князь вышел на улицу, то с удовольствием отметил, как всё изменилось. От едкой вони не осталось и следа, хмурые физиономии жителей как-то враз исчезли, а вместо них повсюду мелькали раскрасневшиеся довольные лица. Воины теперь не производили такого удручающего впечатления со своими ржавыми доспехами, а браво вышагивали по каменным мостовым. — Ну, что же, — довольно обратился Князь к Воеводе, — на свете появилось ещё одно прекрасное место! Отдыхаем и завтра идём домой.

— Дело говоришь! — довольно ответил Воевода.

Поднявшись в зал, Князь вдруг снова вспомнил слова королевского сына: «Все земли, что видны из бойниц смотровой башни скоро будут моими. Отец сказал, что подарит их мне». Живо поднявшись на смотровую башню, он выглянул в прорезь западной бойницы. То, что он увидел, заставило Князя скатиться вниз по лестнице и созвать совет.

Подобно огромной чёрной туче, поднимая столбы пыли, на город во весь опор неслась огромная армия одного из соседей Короля.

— Уходить надо, Князь, — семеня по залу из угла в угол, причитал священник. — Поправил день и будет. Наш дом в горах, а не здесь, так вернёмся же к своей спокойной жизни.

— Дело говорит, — кивнул головой Воевода, — не место нам здесь. Да и с армией такой не сладить. Пойдём, пока не поздно.

Обида вдруг сжала горло Князя. Ещё бы! Едва приведя в порядок замок, он должен был его покинуть. Осмотрев колючим взглядом советников, он негромко, но жёстко скомандовал:

— Созвать всех, кто умеет держать оружие в руках. Будем держать оборону!

 

 

Глава 5.

 

Всю следующую неделю Он провел дома, зализывая раны и приходя в себя после представления в Храме. Поначалу дни летели быстро; Он просыпался, Карга меняла Ему повязки и накачивала какими-то там своими снадобьями, отчего Он снова засыпал. Потом, когда Он чуть оклемался, время потянулось с чудовищной медлительностью. Чтобы хоть как-то скоротать часы, Он принялся наводить порядок в своей норе; занятие позорное для уважающего себя бомбилы! Впрочем, здесь, дома, Ему было некого стыдиться. Два дня работы и комната ожила. Исчезла эта вечная промозглая сырость и вонь (Он просто забил, наконец, старую, проржавевшую трубу), появились кровати (из каморки были вытащены три раскладушки), мебель опять же какая-то там (таки собрал кухонный стол и табуретки). В общем, Его дом из вонючей землянки постепенно превратился в какое-то подобие нормального человеческого жилья.

А потом, Он, наконец, почувствовал себя достаточно сносно, чтобы посетить Чистилище…

 

Он любил это место. Единственное, где он по настоящему расслаблялся и начинал радоваться жизни. Во всем городе осталось два таких, чудом уцелевших здания: Алтарь и Чистилище. Более того, эти два места позволялось посещать всем без исключения: людям Паленого, и Святым, белокожим и бомбилам. Непримиримые враги здесь становились не то, чтобы друзьями, а просто измученными людьми, которым друг до друга как-то пофиг. «Человек человеку — терра инкогнита», почему-то вспоминались Ему строки из любимой в Той Жизни книги. Автор, видимо, был настолько прав, насколько себе это вообще можно вообразить!

Здесь, посреди потрескавшегося щербатого кафеля, совершенно голые, они становились на одну что ли доску перед какими-то там высшими силами, что управляют ходом времени и жизни каждого из живущего в этом мире. Набившись в крохотные парилки или плескаясь в бассейне, они спокойно общались друг с другом: палачи с жертвами, охотники с дичью, бомбилы со Святыми совершенно не думая о том, что их ждёт завтра.

Худющий, как палка Рыжий тип из Святых с гиканьем вылетел из парилки и, подняв тучу брызг, с шумом бултыхнулся в облупившийся бассейн с ледяной водой. Довольно отфыркиваясь, он снова ворвался в раскалённое нутро обитой подгнившей вагонкой комнаты.

— Ну, что? Поддать? — Рыжий схватился за черпак.

— Поднимайся, я выхожу, — уступил Он место худющему. — Заодно и поддам, — взяв из рук Святого ковш, он до краёв заполнил его водой.

Не важно, что завтра, быть может, именно их двоих судьба столкнёт нос к носу на улицах Обнинска. Неважно, что в живых после неё останется только один. То будет завтра и не здесь. А сегодня… Сегодня они просто жалкие существа, вениками выбивающие из измученных своих тел остатки холода, страха и усталости.

— Ну, сколько поддать? — неторопливо входит в парилку огромный обезьяноподобный детина, сплошь покрытый татуировками — бомбила Бакс.

— Каждому по одной давай, — шутит кто-то сверху. Так на него посмотреть, после второго ковша первым же и выскочит, но, ничего. Шутит.

— Ну, понеслась! — расплывается в довольной улыбке детина, ловким движением опрокидывая черпак с водой на камни. Аккурат в самое жаркое место. И ещё один, и ещё.

— Хорош! Хорош, кому говорят! — орут откуда-то сверху.

— Да как так? — гогочет в ответ тот. — Каждому по одной просили. Вас пятеро, а вылил три черпака. По одному на брата. Двоим, типа, вообще ничего не досталось.

— Да мы поделим! Ещё и тебе останется. Поднимайся давай!

— Ох, мать! — под довольный гогот поднимается детина на верхнюю площадку. — Горячо, блин.

— Говорили же, поделимся! — радостно улюлюкают в ответ остальные.

Хрен его знает, кто придумал это место! По большому счёту это и не важно. Важно только то, что это был воистину гениальный человек. А как иначе? Ведь только благодаря его изобретению в этом мире удаётся примирить, хоть и не надолго, смертельных врагов.

— Поддать? — входит в парилку тощий сухой старик и, не дожидаясь ответа, выливает ещё один черпак на камни.

— Отец, мать твою! Тебя когда других слушать научат?

— Так не молчите в ответ, и слушать буду, — расплывается в белоснежной улыбке тот.

— Так ты повыше поднимись! Отсюда и слыхать получше.

— Хорошо! — вдыхает полной грудью раскалённый банный воздух тот.

— Присаживайся, отец! — сдвигаются поплотнее бомбилы, Святые и белокожие, пуская Святого.

— Вот, спасибо, уважили, — чинно усаживается на освобожденное место тот.

Половина завсегдатаев не любят этого места. Они тяжело переносят страшный жар и ходят сюда разве что ополоснуться. Но и они забиваются в парилки. Сгрудившись в самом низу, там, где попрохладней, они с жадностью вдыхают ароматы странных жидкостей, шипящих на камнях. Уж откуда они берутся, чёрт его знает! Растут, что-ли, где-то на деревьях баночки все эти, скляночки и прочая лабудень? Так и деревьев-то давно уже в Обнинске не осталось…

— Ну, что, эвкалипта? — протискивается в парилку очередной завсегдатай.

— Совесть имей, только что поддавали, — шумят сверху.

— Лей, давай, лей! — шумят те, кто снизу. Новенький стоит, в нерешительности сжимая черпак. Кого слушать? Что делать? Не выдержав, наконец, он живо зачёрпывает из тазика мутной воды, выдавливает несколько капель из склянки и, прежде, чем его успевают остановить, выплёскивает содержимое на камни.

— У, зараза! — орут сверху. — Сказали же: хорош! На ухо тугой что ли? Только подымись наверх, на камни самого швыранём! Ух, горячо! — Им-то, бедолагам, и без того уже жарко, а тут ещё один ковш…

— Хорошо, — подбадивают снизу. — Вот он, вот он, пошёл. Ох, хорош запах! Хорош! Эвкалипт! — мечтательно, нараспев, повторяют жмущиеся внизу. — Настоящий! — жадно вдыхают они терпкий, воздух.

— Так, эвкалипт же, — оправдывается виновник происшествия.

— Ммммм. Эвкалипт! — внезапно успокаиваются наверху. — Настоящий! — они-то и не знают уже, поди, что за зверь это такой — эвкалипт, но, всё равно, кайфуют. — Да что, как неродной снизу жмёшься? Поддал, так поднимайся давай, наверх! — новичок прощён. С блаженной улыбкой он живо вскарабкивается на верхнюю площадку и падает на свободное место.

Чистилище открывает свои двери всем желающим раз в неделю, со всех концов города и округи созывая стосковавшихся по теплу существ. В эти дни можно спокойно проехать вдоль стен бастиона, не боясь, что подстрелят. Святые и бомбилы прекращают охоту друг на друга. Даже Палёный — шакал этот вонючий с псами своими успокаиваются. Не то, чтобы традицию уважают… Боятся. Знают, ведь; чуть выпендрятся — и всё, пощады не жди.

 

Вообще-то Он никогда особенно и не разглядывал посетителей этого места. Ну, мужики собрались. Ну, парятся вместе. Какое Ему-то к чёрту дело до них всех? Вот, только сегодня… Нахлобучив тертую-перетёртую шапку почти до самого до носа, Он с любопытством разглядывал каждого из посетителей. Что-то переменилось в нём за последние пару недель. Что-то такое, что заставило Его по-другому что ли смотреть на окружающий мир… Ну, или видеть его в других тонах, что ли. Столько раз Он видел этих людей здесь, в бане, но только сейчас — по настоящему увидел каждого из них.

Взять хотя бы Старца этого. Старик-то и раньше всегда попадал на один с Ним сеанс, но вот, только сейчас бомбила на деда-то этого внимание обратил. Прямой, как палка, не чета всем этим ссутуленным существам, мелкими шажками семенящими между бассейном и парилками. Даже, когда так наподдают, что уши в трубочку заворачиваются, сидит не шелохнётся. Остальные кое-кто и со скамеек на пол досчатый падают, только бы чуть ниже. Только бы жар с камней до них не добрался, а Старец — ничего. Даже не шелохнётся. Знай себе поглубже только вдыхает. А посмотришь на него — так слёзы одни. Доходяга! Худой, вернее, иссушенный, словно скелет, кожей наспех кожей обтянутый, а как на кого посмотрит, аж мурашки по коже бегут. Как в парилку войдёт, всё, даже отморозки последние, утихают, да жаться друг к другу поближе начинаются, старику место на скамейке уступают.

Или, вот, тот же самый Бакс. Здоровый чёрт! Кирпичи кулаком ломает! На него как-то раз дозорных дюжина напала; так ничего, разбросал всех к чёртовой матери, как котят паршивых. Ходит так не торопливо, вразвалку. А стоит, хотя бы Ему чуть резче прикрикнуть на бугая этого, так тот чуть не бледнеет от страха.

Или Блаженный, или как там этого святого кличут. В чём душа-то держится? Тощий, хилый, бледный, как теста кусок. Ходит, под нос себе что-то бубнит там и, чем жарче в парилке, тем бубнёж его всё громче и пронзительней. На него уже только самый поганый из посетителей голос не подымет, а он знай себе, витает где-то, черт его знает где. Раньше-то и Он любил в Блаженного матерком запульнуть от души, а, вот, теперь… Не было бы парнишки этого здесь, таки и глотки перегрызли бы друг другу все давно здесь. А так, на этого деятеля всё срывают.

Только теперь Он понял, что Чистилищем место это прозвали не за то, что здесь до чиста отмывались от пота и грязи все желающие, а за то, что здесь покровы с себя все срывают… Очищаются от всего того, что скопилось за неделю страха, ненависти, голода и безнадёги. Очищаются и в людей превращаются снова.

Там, за стенами Он и не помнил, чтобы с соседями хоть раз довелось о чём-то поговорить. Так, парой фраз перекинуться:

— Как охота? (Наловил чего?)

— Да, так… (Ща. Так я тебе и рассказал! Ты же мне шею и свернёшь за консервы мои же).

— Что интересного видел? (Может, подскажешь, где сегодня дозорные лютуют? Не налететь бы!)

— Да чего, там, интересного в крысятнике этом? В общем сам всё увидишь. Удачи! (Давай-давай. Не вернёшься, мне в следующий раз жратвы больше достанется).

Но, то там, а здесь… Здесь они разговаривают друг с другом! Разговаривают! В людей превращаются натуральных, а не попрятавшихся друг от друга… крысами!

 

Вот уже несколько недель город находился под осадой полчищ наёмников. Вопреки ожиданиям Князя, они не стали штурмовать стены укреплений, а вместо этого разбили огромный лагерь вокруг города, закрыв все входы и выходы. Их было много. Огромные с устрашающими татуировками на бронзового цвета телах и длинными чёрными волосами, стянутыми в тугие косы, они что-то громко кричали стражникам, стоящим на городских стенах. Ночами же, они разжигали огромные костры и, неистово колотя в барабаны, плясали какие-то жуткие танцы. Заросшие, ссутуленные существа дни напролёт не вылезавшие из убогих походных хибарок, по ночам устраивали нешуточные побоища со стоявшими рядом же рыцарями. Кривоногие карлики, с коротенькими кривыми сабельками целыми сутками носились по лагерю на своих маленьких мохнатых лошадках, выискивая, что и где плохо лежит. И так день за днём, неделя за неделей. С красными от бессонницы глазами Князь подолгу задерживался у бойниц смотровой башни, мечтательно глядя куда-то вдаль, мимо сборищ под стенами замка, и думал про себя: «Все земли, что видны из бойниц смотровой башни — мои!».

Как-то ночью, когда тяжёлые облака поглотили звёзды и луну, в лагере наёмников началось какое-то движение. Яростные крики, звон металла, тревожное ржание лошадей, всё смешалось в один грозный гул. Уставшие от томительного ожидания, солдаты дружно высыпали на стены города, готовясь к обороне, но ничего не произошло. Крепко сжимая оружие, они простояли на посту всю ночь, пока восходящее солнце не разогнало тучи и не открыло глазам осаждённых радостную картину. Развороченные походные палатки с перевёрнутыми чугунными котлами, разбросанное всюду оружие и доспехи, и построившаяся в шеренгу армия бронзовокожих великанов. Сгорая от любопытства, защитники города сгрудились на стенах, желая узнать, что же произошло. И вот, от шеренги отделился невысокий человек, одетый в походный белый костюм и широкополую соломенную шляпу. Подняв высоко над головой белый флаг, он двинулся по направлению к воротам города. Приблизившись, он задрал голову вверх, словно высматривая кого-то среди защитников города. Заметив Князя, он радостно сорвал шляпу с головы, высвобождая пышные каштанового цвета волосы.

Княгиня! Да, это была она. Так и не дождавшись супруга, она уже решила сама идти в город, как увидела, что огромная армия окружила крепостные стены. Поняв, что ей не прорваться внутрь, она начала придумывать, как помочь супругу, пока один из жителей княжества не подсказал ей попробовать подкупить кого-нибудь из наёмников. Несколько недель во вражеском стане рыскали слуги Княгини, выискивая заинтересованных и договариваясь об условиях, пока, наконец, в одну ночь индейцы не подняли бунт, захватив лагерь в свои руки. Что же теперь Князь и Княгиня снова были вместе.

— Дорогой, наш сын ждёт своего отца. Пойдём отсюда, — в разгаре празднования победы, позвала Князя супруга.

— Помнишь, я рассказывал тебе про сына Короля? — отозвался тот и, дождавшись, когда женщина утвердительно кивнёт головой, позвал её. — Пойдём, я покажу тебе кое-что. — Взяв супругу за руку, он повёл её по бесчисленным коридорам замка, пока, наконец, не привёл в ту самую башню, из бойниц которой открывался вид на замки всех соседей.

— Я знаю, что подарю своему сыну! — радостно вскричал он, возбуждённо смахивая волосы со своего высокого лба, — Всё то, что видно из этих бойниц! — не замечая, что глаза Княгини наполнились слезами, выкрикивал он. — Мы выступим в поход завтра на рассвете! Ведь момента лучше и не придумать, — довольно закончил он, глядя карими глазами на далёкие силуэты соседских замков.

 

Давно уже Он не чувствовал себя таким разбитым, как этим утром. Даже тогда, после побоев и той истории с Малым и его сестрой, Он чувствовал себя намного лучше. Тогда ныло всё тело. В этот раз что-то другое. Там, глубоко-глубоко, спрятанное под сердцем. Тогда снадобья Карги живо излечили Его израненное тело, теперь же, и Он это знал, все эти настои бессильны. Все бессильно, когда наваливается она — тоска гремучая. И спасенье от него только одно — валяться на кровати, зарывшись под ворохом всего этого тряпья и скрипеть зубами… Ну, или ехать за город. Туда, к Дому с Картиной. Его, пожалуй, нелюбимому месту, тянувшего же, однако к себе именно в такие моменты. Все нутро Его, казалось, противилось одной только мысли о поездке этой, однако же и валяться на раскладушке среди хлама в каморке этой не хотелось. Тоска заест совсем! Поколебавшись, Он всё-таки решился ехать. Дома сидеть не хотелось. Совсем. Хрен его знает почему. Может, чересчур давили на крышу эти стены. Или вечный полумрак. Или… Да чёрт его знает, в общем. Покопавшись в памяти, Он вдруг вспомнил: можно сорваться туда, что древние звали супермаркетом. Задумчиво бродить вдоль порушенных стендов, как древние, внимательно выискивая её — истину. Как и любой из бомбил Обнинска, он исправно соблюдал этот древний, непонятный ему ритуал. Ну, просто, потому, что так положено было. Дань уважения древним воздать чтобы. Те, ведь, тоже чуть ли не каждый день ходили сюда. Тоже, ведь, искали. Правда, в домах Святых пошарить не догадывались. Где и искать истину, так если не в их землянках? Ну, а консервы… Без них, конечно, никуда, но истина важнее. Хотя, спроси любого из бомбил, что за хрень такая, никто толком и не ответит. При воспоминании об одичавших своих сородичах, которых наверняка встретит Он в супермаркете, настроение враз упало. Нет, туда Он не попрется сегодня! Уж лучше туда, к Дому с Картиной! Решено, Он едет!

Он хотел уехать один. Смешно, конечно, но Он не любил, когда что-то нарушает Его одиночества там, у Дома. Ему почему-то всегда казалось, что то место требует какого-то к себе особого отношения. Как никакое другое вокруг. Даже с чем сравнить это неизвестно. Как драка, что ли, с врагом; один на один, глаза в глаза. Только Он сам здесь и есть враг, вернее, гость непрошенный.

На враге злобу свою хорошо срывать. Выплёскивать всё, что скопилось там, внутри за столько времени. Так, чтобы выжатым себя чувствовать, словно лимон скукоженный. Но, вот, к Дому тому не за дракой Он едет, не отрываться, а за тишиной и покоем. За тем, чего здесь и ждать нечего. Он покосился на раскладушку Зайки, затем — Карги. Спят пока. Вот и хорошо, не придётся выдумывать очередную историю куда Он собрался. Ведь, не расскажешь ребёнку за каким чёртом Его по улицам носит!

Раскладушка чуть скрипнула, когда Он поднялся. Этот звук, сам по себе чуть слышный, заставил ворочаться на койках своих и ребёнка и старуху.

Всё. Решено! Он едёт к Дому. Пока его домочадцы не проснулись. Вот, только ватник куда-то запропастился. Карга, что ли, опять укрыться им решила? Чертыхаясь, Он бродил по каморке, пока, наконец, не вспомнил: ватник-то свой Он карге отдал, чтобы выстирала его старуха и подлатала после приключения Его последнего. В кладовке сейчас и болтается он среди хлама.

Противно захрипела чугунная крышка люка, хоть Он и старался делать всё как можно более аккуратно. Замерев на мгновение, Он прислушался. Да нет, спят, вроде. Не разбудил. Напрягшись, Он продолжил. Уже отодвинув чугунную крышку люка, Он услышал Зайку:

— Ты снова уезжаешь?

Он посмотрел на ребёнка.

— Что?

— Ты опять оставляешь нас одних? — сидя на кровати, Зая смотрела на бомбилу.

— Так надо, — развёл в ответ руками Он. — Или тебе плохо с Кар… С бабушкой? — осёкся бомбила.

— Нет. С ней не плохо. Но, раз ты мой папа, то почему не хочешь взять меня с собой? Папа всегда брал, — совсем тихо добавила она.

— Ну, — Он замешкался, не зная, что тут можно сказать. — Я еду туда, где можно быть только мне. Только одному. Правда, — вместо ответа, Зайка насупилась.

— Ты всегда один. Даже, когда с нами, — Зайка чуть исподлобья посмотрела на бомбилу, да так, что Он устало опустился на скрипучую раскладушку.

— Да не бойся ты. Бери её с собой, — прогудела Карга со своей койки. — Все равно, ведь, один будешь, даже с ней рядом, — Он тупо уставился на старуху, пытаясь понять, что она сейчас сказала. — А, может, и не будешь, — не умолкала та. — Может, сделает она из тебя человека. А, может, и нет, — закашлялась цыганка.

— Да что ты мелешь такое? Сама, хоть, понимаешь, ведьма?

— Ступай, ступай! — сварливо огрызнулась та. — Куртка в каморке. Как раз на Зайку. Смотри, не застуди ребёнка-то! — окончательно решила она вопрос.

Ещё не до конца понимая, что происходит, Он поднялся на ноги и медленно побрёл в каморку, искать ту самую куртку, невесть каким чудом затесавшуюся среди Его шмоток.

— Мы едем вдвоём? — Зайка смотрела то на старуху, то на бомбилу.

— Угу, — промычал Он, неумело одевая ребёнка.

— А бабушка?

— Бабушка не едет, — шаря по каморке, пробурчал Он в ответ.

— Почему?

— Не хочет, — и без того поганое настроение от всех этих бесконечных вопросов испортилось окончательно.

— Кто-то же должен остаться дома, — прохрипела Карга со своей койки. — Вот я и остаюсь.

— А почему там надо быть одному? — не унималась девочка.

— Потому, — попытался отвязаться от её вопросов бобмила.

— Почему потому?

— Потому, что потому!

— Почему потому? — чуть склонила головку с двумя смешными хвостами девочка. — Почему потому?

— Ну, потому! — чувствуя всё нарастающее раздражение, проворчал Он.

— Ну, почему?! — топнув ножкой, вдруг улыбнулась она.

Глядя на ребенка, Он вдруг почувствовал, как озлобление и раздраженность вдруг куда-то растворяются, уступив место какой-то легкости. Легкости, которой Ему и испытывать раньше не доводилось-то! Сам не зная почему, но Он вдруг расхохотался.

— Да потому! — подхватив девочку, Он, легко, словно игрушку, засунул её под мышку. — Потому! — вдруг потрепал её по голове бомбила. — Чудо ты мелкое!

 

Обычно к этому месту Он ехал, словно на встречу с если не врагом, то, по крайней мере с каким-то человеком… Нет, не с человеком, с существом каким-то, в сотни и тысячи раз сильнее и могущественнее Его самого. Словно нищий какой-то за подаянием. Наперед зная, что ничего Ему и не светит-то, разве, что грош жалкий какой-то, да и то, если повезёт. Но Ему везло. Всегда. Почему-то существо это Его любило. Любило и каждый раз давало долгожданного облегчения. Значит, Он не нищий. По крайней мере не из тех, самых никчёмных и никому не нужных, что частенько бредут толпами сквозь город.

Видел Он уже и не раз такую процессию. Толпа покалеченных, голодных, измотанных существ плелась через весь Обнинск. Через владения Святых, Бастион, через земли Паленого и, наконец, через территорию бомбил. Изгои. Истощенные, словно скелеты, тащились они, уткнувшись в землю перед самими собой. Не надеясь уже ни на что. И ничему не сопротивляясь.

Сначала их трепали Святые. Не имея ни сил ни отваги ни на что, они, тем не менее, выкарабкивались из своих укрытий, чтобы швырнуть свой камень в толпу изгоев. Чтобы запастись ненавистью и страхом перед ухмыляющейся прямо в рожу жизнью. Чтобы хоть на время забыть о своей беспомощности. Чтобы увидеть тех, кто слабее них самих или… Или занять своё место в этой мрачной колонне.

Потом изгои брели вдоль стен Бастиона. На потеху белокожим, высыпавшим на крепостные стены и на спор отстреливающих одного за другим этих проклятых самой жизнью существ. Заплатив и там свою кровавую дань, серая цепочка никому не нужных существ тянулась дальше. Падая, убитые шакалами Паленого или легшие под колёса тачек бомбил, они брели, словно и не замечая ничего вокруг. Словно и не боясь повстречаться с самим страшным, что только и существует на этом свете для обитателей города — смертью. Брели и тянули какой-то заунывную какую-то свою песню, чуть слышную, но такую…

Они просто брели. Длинная-длинная цепочка из полуживых тел, которые и в город вошли с жалкой надеждой, что удастся собрать им несколько банок жратвы… Хотя как они собирались прокормить такую ораву, Он, сколько ни думал, так понять и не смог. И так, раз за разом. Снова и снова они шли через весь город, выплачивая дань своими собственными жизнями. Через земли всех обитателей Обнинска, пока, наконец, не исчезали из города в неизвестном направлении.

Это Он уже потом начал догадываться, за каким чёртом изгои ходят в город, да ещё и такими толпами. Ведь не за банками с тушёнкой! Тем более, что вряд ли и отыщется идиот, который по доброй воле отдаст такое сокровище, ну, разве что очень удачливый бомбила после ну очень удачной охоты. Понял, что специально, как по команде какого-то невидимого существа, сбиваются все они, неспособные жить так дальше, в серую свою стаю и идут толпой делать то, на что по одиночке неспособны. А ещё, собирают за собой таких же изувеченных жизнью отчаявшихся существ. Собирают и ведут искать смерти. Раньше, добираясь до Дома с Картиной, Он всегда вспоминал эту унылую процессию обречённых. Вспоминал и всегда вздрагивал, портя и без того поганое настроение.

А сегодня — нет. Сегодня всё иначе. Вроде, и дорога та же самая и Он… Вот, только рядом с ним, на пассажирском сиденье маленькое существо, так изменившее Его, бомбилы привычный мир. Даже к самому Дому в этот раз подъехать оказалось совсем не сложно. Хотя обычно приходилось собирать все силы, чтобы решиться и не развернуть машину уже на подъезде.

Бимер, чуть скрипнув тормозами, остановился перед коробкой невысокого, когда-то белоснежного здания. Словно застывшая птица, тянущаяся к небу всеми своими шпилями, увенчанными, словно шапками, мешкообразными покосившимися набалдашниками, стояло оно одно повреди выгоревшего посёлка. С покосившимся крыльцом, и коротенькой такой лестницей, словно в небо упирающейся в тёмную воронку нутра Дома. Когда-то, поговаривали, здесь были даже двери, а рядом, в приземистом вытянутом здании рядом, жили люди, но сейчас всё безмолвствовало. Покинутое последними своими обитателями ещё в первый год Черных времён, здание опустело. Осиротело, превратившись в подобие любого из обитателей этого мира: покалеченного и угрюмого снаружи и опустевшего изнутри.

Словно древний пес, разлегшийся на земле, таращилось оно узкими бойницами своих наспех залепленными кроваво-красным кирпичом пятнами окон. Разделенное на две части: ту, что пониже, увенчанную конусообразным шпилем с невесть как уцелевшим, болтающимся на ветру колоколом, уныло поющим свою скорбную песню в особенно ветреную погоду, переходящую в ту, что повыше, правильной четырехугольной формы, с высокой башней, окруженной еще четырьмя, пониже. Уходя, местные обитатели почему-то наглухо забили все окна Дома. Те, что пониже — кирпичом. Намертво. Так, чтобы ни одна живая душа не смогла вскрыть их. Те, что на самом верхнем шпиле — досками. Видать, не хотели таскать на такую высоту тяжелющие кирпичины. Ну, или времени не хватило. Так и лежало оно на земле, подобно старому, отслужившему своё псу: старым хозяевам уже и не нужное, а новых так и не нашедшее.

Однако же, даже таким, оно не умерло, сохранив частичку жизни, всё ещё теплящуюся где-то в глубине его холодных стен. Выжило и теперь манило к себе осиротевших человекоподобных, ищущих покоя в этом озлобленном мире. Находились даже и те, которые поддерживали здесь чистоту и порядок. Такие, как Он. Каждый раз приезжая сюда, бомбила нет-нет, но наводил порядок. То одинокие кресты, сиротливо жмущиеся чуть в сторонке поправлял. То ограду. Наводил, в общем, марафет помаленьку. И, похоже, не только Он один. Бывали здесь, похоже, и другие посетители, хотя, Он ни разу никого и не встречал.

— Приехали, — приглушённо прошептал Он Зайке. Казалось, само это место противится каким-то резким, чуть более громким словам или движением. Оно требовало тишины. Тишины и покоя.

Обычно Он садился на камень неподалёку от крыльца и смотрел на Картину. Собственно и картиной это назвать было нельзя. Так, несколько силуэтов расплывчатых, чудом каким-то сохранившихся и не смытых дождями за все эти годы. Люди какие-то, что собрались вокруг одного высокого человека в белых свободных одеждах. Ещё — облака. Нет, не серые тучи, нависшие ещё черт знает когда над землёй, а облака. Белые, как мука.

Тот, в белых одеждах — главный. Он — самый высокий. Вокруг него остальные. А ещё, прямо над его головой — оранжевое такое кольцо. Именно к этому человеку всегда тянуло бомбилу. Черт его знает, почему, но, когда на душе становилось погано, да так, что жить не хотелось, Он ехал сюда. Садился и долго-долго смотрел на Картину. Или на цыпочках прокрадывался вовнутрь здания. Там, где в вырубленном в толстой стене глубоком проёме, задумчиво склонив голову, сидел он. Кто это такой, бомбила не знал, да и не нужно это Ему было. Всё, что Его интересовало, так это то, что место это приносило покой. Ведь, черт подери, что-то же происходило! Что-то менялось в нем самом! Мир снова наполнялся цветами и красками. Жизнь, какой бы поганой она не была, снова наполнялась смыслом.

Как обычно, Он опустился на свой камень. Как обычно, подняв глаза, молча уставился на картину. Как обычно, забыл про всё, что происходит вокруг. Как обычно…

— Ты молишься? — вернул Его к действительности звонкий голосок.

— А? — Он и не сразу понял, что случилось. — Зая, ты?

— Мама часто привозила меня сюда. Она молилась. Там, внутри, — при этих словах, он вздрогнул. Молиться? Там, внутри? Осквернить этими кривляньями под уханье басов это место? Ненависть к Святым, чуть было попритихшая за последнее время, снова рванула откуда-то из самых глубин Его души, сметая всё на своём пути.

— Молилась?! — как ужаленный, подскочил на камне бомбила. Зая кивнула головой, смешно мотнув своими хвостами.

— И меня научила. Мама говорила, что, когда человеку плохо, надо молиться. И всё станет хорошо. Только молиться надо по-настоящему, а не понарошку. Хочешь, покажу? — Зая посмотрела на бомбилу. Вместо ответа тот вскочил на ноги и, отчаянно обхватив голову руками, ринулся куда-то прочь. Вниз, к реке. Что за подонки эти Святые? Как?! Такое место?! Подонки! Скоты! Ублюдки! Бредя куда-то наугад, то и дело спотыкаясь и падая, Он сполз к самой воде и, не думая больше ни о чём, плашмя повалился на кромку льда. Чтобы хоть как-то унять в бешенстве скачущий пульс, Он мокнул физиономию в леденящую воду. Святые — подонки! Он-то уже подумал было, что в них хоть что-то осталось человеческое. Вон, даже девчонку у себя приютил из племени их проклятого! С Малым, вон, опять же, сдружился… А они?! Да что же это такое-то происходит-то?!

Тело пробила противная мелкая дрожь. Только сейчас Он сообразил, что лед под ним чуть прогнувшись, начал живо так насасывать влагу. Вот уже и ватник потяжелел, набравшись воды. И тело ощутило противную сырость ледяной воды. Снова по телу пробежала дрожь. Только теперь — дрожь ненависти. И похоти. Нет в этой жизни ничего такого, что стоило бы Его уважения. Даже Дом с Картиной, и тот, оказывается, Святыми осквернён. Подонки!

Теперь всем конец! Всем до одного! И девчонке этой из Святых, — он нервно сжал увесистую дубинку. Этой, как её, девчонке в конторе Лешего — к себе заберёт! Каждый вечер драть будет, и Карге; какого хрена она во всё лезет. А ещё — всем Святым этого города. Чёрт, ватник, жаль, намочил! Холодно-то как сразу стало. Ничего, сейчас живо отогреется! Подождите у меня! — дрожа от ненависти, прорывался Он сквозь оказавшимися вдруг такими густыми заросли кустарника, до всех доберусь! Всем, всем достанется, за жизнь Его поганую! Всем, до одного! А Леший, если выделываться будет…

То, что Он увидел, там, у Дома заставило Его забыть про всё на свете. Про холод, прогрызающий покрывшийся лёдяной коркой ватник, про дубину в руках, про ненависть… Про всё. Про всех!

Там, у крыльца, посреди снега и холода, на коленях стояла Зая. Глядя на Картину, она разговаривала с тем парнем в белых одеждах!

Ему не составило большого труда разобрать слова девочки

— Мама говорила, что мы — твои детки. Что ты любишь нас всех. А ещё, что ты сидишь высоко-высоко на небе, откуда тебе видно всё. Ты знаешь всё: кто плохой и кто хороший. Мама говорила, что хороших деток ты забираешь к себе на небо. Туда, где всем хорошо. А плохих ты — наказываешь и оставляешь здесь, где всем плохо. Так говорила мне мама. Правда! А ещё, она говорила, что ты всегда слушаешь, о чём тебя просят твои детки. Это правда? Мама говорила правду?

Тогда почему ты не заберешь его к себе? Он хороший! Правда. Он и бабушка. А ещё, им здесь плохо. И мне плохо. Если ты и вправду слышишь меня, сделай так, чтобы нам было хорошо. Пожалуйста!

На трясущихся ногах Он подошёл к Зайке. Не чувствуя боли, бухнулся на колени рядом с девочкой и, обхватив, прижал к себе. А ещё, Он вдруг увидел, что Зая плачет.

 

Едва-едва багровое солнце показалось из-за горизонта, огромная армия выдвинулась в путь. Походный оркестр гремел один бодрый марш за другим. Мрачные воины, тяжело бряцая оружием в такт музыке, сурово поглядывали на грозного Князя, гордо восседавшего верхом на вороном жеребце. Мало кто хотел выступать в этот поход. Уставшие от многих дней осады, они желали только одного — как следует отдохнуть. Но Князь добился своего. Страстными убеждениями, пылкими речами, яркими примерами.

— Кто хочет жить в мире завтра, должен подумать о том, что будет сегодня вечером! Думаете, Король западных земель так легко оставит свою затею завоевать наше славное королевство? — не замечая горькой усмешки на лице Воеводы, выступал Князь перед поникшим войском, — Хорошо. Пусть будет по-вашему. Мы никуда не пойдём, а разойдёмся по домам. Но, кто мне скажет, что будет завтра? — оглядывая мрачных воинов, не успокаивался Князь, — Я вам скажу, — не дождавшись ответа, жарко продолжил он. — На нас снова нападут. Нападут те, кто уже знает об осаде города. И мы снова будем вынуждены драться за свою свободу. Вы этого хотите? Вы хотите видеть страдания своих близких людей? Вы хотите постоянно прятаться? — Князь глядел на всех и каждого одновременно. Он убеждал и добился своего. Один за другим, воины тяжело сжимали рукояти своих мечей и сабель. — Так давайте же не будем ждать новых нападений! — азартно выкрикивал он. — Мы навсегда отобьем желание поднимать руку на наш город! Это наш дом и мы не потерпим врагов у своих ворот!

— Не потерпим! — дружно завопили Воины, полные решимости выступить немедленно.

— Не потерпим! — яростно хрипели зеваки.

— Не потерпим! — Воевода тяжело упёрся лбом в холодную рукоять своего меча.

 

— Что это за место такое, где всем хорошо? — когда они возвращались домой, поинтересовался у девочки Он.

— Мама говорила, что это — Рай. Там очень красиво, и хорошо. И все вокруг такие добрые-добрые.

— А где оно, это место? — посмотрел на девочку Он.

— Мама говорила, что оно высоко на небе. Там, откуда видно всю землю.

— А ты ничего не путаешь? — переспросил Он Зайку.

— Нет, — девочка отрицательно помотала головой. — Ничего не путаю. А что?

— Мне кажется, что оно здесь, на земле. А ещё, что я был в этом месте, — загадочно улыбнулся в ответ Он.

 

 

Глава 6.

 

Этой ночью Он понял: Ему нужна женщина. Нет, не Карга, хотя старуха никогда и не отказывала; жена, как-никак. Женщина. Молодая. Красивая. Настоящая! Пле-мян-ни-ца.

Он долго ворочался, пытаясь унять пробудившееся вдруг желание. Впрочем, достаточно быстро Он понял, что это занятие бесполезное: чем сильнее гнал Он прочь образ белокожей девчонки, тем сильнее его мучила похоть. Закрывая на мгновение глаза, Он тут же начинал ворочаться на скрипучей своей раскладушке извиваясь от волнами накатывавшей похоти; да какого чёрта она бегает перед ним нагишом!

Не в силах больше противиться, Он скинул одеяло и решительно подошёл к кровати старухи. Впрочем, лишь взглянув на сморщенное лицо цыганки, бомбила с отвращением отвернулся. Старуха чёртова! Он с ненавистью сплюнул. Сплюнул и решительно двинулся прочь из душной каморки.

— Открывай! Слышишь, Леший? Отпирай, мать твою! — молотил Он крюком по крышке люка.

— Слышь, ты, урод, — недовольный рык раздался откуда-то сзади. — Те чо, жить надоело? — за спиной раздался звук приближающихся шагов. — Да ты хоть знаешь, кого разбудил, мудак?

— Сгинь, — Он повернулся к бугаю. Хмырь! Подонок ещё тот. — Сейчас же. — Сообразив, кто сейчас стоит перед ним, мужик на секунду замешкался, словно решая, что ему делать. — Или помочь? — Он даже привстал чуть, словно собираясь разобраться с нахалом.

— Не, не. Не надо. Я это… Я сам. Сам я, — Хмырь, живо исчез под землёй в норе своей вонючей.

— Леший, урод, отпирай, мать твою! — снова принялся молотить Он по люку. Затем, устав, ловко подцепил железку крюком и мощным движением откинул люк прочь.

— Чо? Чо такое! Где? Кто? А, ты, — облегченно вздохнул Леший, едва лишь только разглядев Его физиономию. Он, оказывается давно уже проснулся, вот только наружу нос свой высунуть боялся, оттого и затаился, типа как в расчёте на то, что незваному гостю скоро осточертеет без толку молотить по крышке люка и он скоро свалит прочь. Ну, или кто-то из разбуженных соседей снесет бошку борзому нарушителю спокойствия, — А?! Чо стряслось-то? — покосившись на крюк, испуганно залепетал бугай. Заячья душонка! Небось, уже в штаны наклал со страху, кретин! Только и знаешь, что у себя в конторке отсиживаться. Хоть бы раз в жизни на охоту съездил, так, ведь, нет! Устроился. Абонементы раздаёт за тушёнку. Хотя, что такое абонемент этот чёртов? Так, бумажка. Даже нет, тряпица поганая с каракулями какими-то убогими.

— Прочь пошёл! — За шкирку, словно цуцыка, вытащил Он Лешего из люка.

— Ты чо, в натуре, ахренел савсем? — скорее от неожиданности, чем от вспышки отваги, Леший повысил на бомбилу голос.

— Пасть заткни, — Он сунул бомбиле в руки три банки тушёнки. — Здесь будь, пока не позову.

— Мало! Целка ведь! В натуре для тебя берег! — попытался повозникать Леший, но, упершись в тяжёлый взгляд гостя, предпочёл заткнуться.

Он спустился в логово Лешего. Ну и бедлам! Такого Он даже в том доме Святых не видел! Посреди землянки стояла огромнющая, продавленная в нескольких местах кованная кровать, которая была своему хозяину и столом и стулом и местом для сна и ещё Бог знает чем. Распластавшись по земле, она заняла почти всё и без того небольшое пространство подземной «квартиры» своего хозяина.

— Вы тоже, — уткнувшись взглядом в «жен» Лешего, процедил Он. — Живо отсюда! — услужливо заулыбавшись, пареньки-жёны подонка живенько так повыскакивали прочь из каморки.

Он огляделся по сторонам. Почти в самом углу, где-то на уровне пола, прилепилась к стенке какая-то убогая халабуда; кровать, как тентом накрытая сверху куском брезента. Место племянницы в этом доме. Шум, поднятый Им, разбудил девушку и она, выбравшись наружу, прижималась к стенке, перепугано глядя на нежданного гостя.

Он расплылся в плотоядной ухмылке и медленно двинулся к девушке. Бог ты мой! Ночнушка! Белая! Почти, как кожа хозяйки! Нет, ещё белее!

Сладкая истома накрыла Его с головой, едва лишь только бомбила представил, как эта ночнушка слетает с тела хозяйки. Такая, что Он даже закрыл глаза, в предвкушении рисуя себе картины остатка этого вечера. Впрочем, совсем не на долго. Пара секунд и не более того. Чтобы не упустить птичку. Распахнув глаза, Он двинулся прямо на жертву.

Девчонка даже не шевельнулась, когда Он сорвал с неё ночнушку. Не дрогнула, когда Его дрожащие, побитые мозолями и шрамами руки начали жадно мять упругие груди и похотливо лезть между ног. Не произнесла ни звука, пока Он пожирал девчонку глазами. Просто стояла, вжавшись в стенку, и смотрела, не отрываясь, в ночнушку, что тряпкой валялась на грязном полу. Ему это было странно. Он-то приготовился, что та визжать начнёт, царапаться, молотить Его всем, что под руку подвернётся, как любая из женщин Святых. А она… Стоит себе у стенки, не шевелясь. Такая… Такая беззащитная. Такая… голая!

Кураж весь вдруг куда-то испарился, словно бы и не было его. Чтобы хоть как-то скрыть своё смущение, Он принялся торопливо стаскивать с себя ватник. «Твою мать!» — чертыхнулся Он, запутавшись в рукаве.

— Ложись, давай, — нарочито грубо бросил Он девчонке, трясущимися руками борясь с ремнём. «Да что происходит-то?!» — Он вдруг остановился. Сколько раз Ему доводилось проходить через это. Но то всё было быстро и как-то просто. Он даже и не заморачивался особо-то; ширинку расстегивал и делал своё дело. А здесь…

— Ты чо, в натуре, — совсем, как Леший, оскалился Он. — Не слышала? А ну, живо, в койку! Иначе стоя будешь! — с застывшем на физиономии идиотским оскалом, Он уставился на девчонку. Та подняла глаза. Только сейчас Он увидел: она плачет! Нервно кусая бледные свои губы, она в упор смотрела на мучителя. Затем, вдохнув воздуха в грудь, вдруг влепила Ему пощечину. Наотмашь. От души. Влепила и, закрыв лицо, руками зарыдала!

— Ненавижу! — тряслась она, словно в конвульсиях. — Ненавижу вас, быдло! Крысы! Вонючие крысы! Оставьте меня в покое! Я домой хочу!!! Домой!

Чёрт его знает, что произошло с Ним в тот момент. Как будто бы весь мир перевернулся с ног на голову! Вот она, рядом. Во всей красе. Бери — не хочу. А Он стоит перед ней, как дурак, и не знает, что делать. Казалось бы, сколько раз Он наблюдал эту картину, когда женщина Святых, уже поняв, что помощи ждать неоткуда, стоит перед ним на коленях и воет. Но то не вызвало в нём и сотой доли тех чувств, что бушевали в нём теперь.

Уже не зная, что делать, Он судорожно схватил свой ватник и попытался укутать в него девчонку.

— Одень! На, возьми. Укройся, говорят тебе.

Вместо ответа, девчонка рванулась от Него, освобождаясь от ватника. Оттолкнув бомбилу в сторону, Она вдруг упала на кровать и, раздвинув ноги, нервно выкрикнула.

— Делай своё дело, крыса! Ты, ведь, за этим сюда пришёл, да?! Так делай и уходи прочь! Подонок! Мразь! Крыса!

Только тут Он увидел, что тело девушки покрыто синяками от побоев и свежими багровыми полосами — следами от Его ладоней.

— Укройся, женщина! — Он протянул ей свой ватник. — Я этого не сделаю. — Та испуганно посмотрела на бомбилу. — Возьми, тебе говорят! — девчонка нервно схватила подарок и судорожно прижала его к тощему своему телу. — Прости, — сам того не ожидая, вдруг пробормотал Он. — Прости, если можешь.

Не оглядываясь, Он подошел к люку и, не теряя больше ни мгновения, подтянувшись, выбрался наружу.

— Ну, чо? Высший, в натуре класс, да? — с заискивающей улыбкой подкатил к Нему Леший. Вместо ответа, Он изо всех сил жахнул тому в челюсть.

 

— Ты сказал — целка, мразь! — Он поднял с земли сумку с банками и, чуть помешкав, бросил её в открытый люк. — Спрячь их от этого урода. Они — твои. — Последнее, что Он увидел, это испуганные глаза девчонки. Она так и сидела на кровати, голая, чуть прикрывшись латанным-перелатанным ватником! Волна похоти, на время утихшая, вновь накрыла Его с головой. Чтобы вновь не натворить глупостей, Он нервно развернулся и быстро зашагал к машине

Домой вернулся совершенно убитый. А ещё — томимый похотью. Карга встречала мужа на улице. В который раз Он поразился тому, как же старуха чувствует, что Ему сейчас надо больше всего.

— Не в доме, — поймав Его взгляд, покачала головой цыганка. — Ребенка разбудишь. Так и сказала: не мы разбудим, ты разбудишь. Ведьма! — Пойдём, — она кивнула на гору хлама, схоронившего Его машину. У её подножия валялся кусок оргалита, как раз под их рост. — Пошли, — видя, что муж сомневается, прохрипела женщина. — Тебе сейчас это надо.

Они бились в конвульсиях, распластавшись на возмущённо гремящей подстилке. Дёргались, думая каждый о чём-то своём, глядя куда-нибудь, лишь бы не друг на друга. Он — упершись лбом в шершавую доску. Она — глядя в затянутое тучами небо. Он — словно каждым своим движением с ненавистью пытаясь забить гвоздь, она — шумно выдыхая при каждом Его рывке. Он — обхватив голову руками, она, словно в молитве сложив ладони. Она, крепко стиснув усохшие свои кулачки, словно бы готовясь к драке. Черт знает что, короче. Уже потом, сползая с морщинистого тела жены, Он сделал то, чего, кажется, не делал с самого своего младенчества: Он разревелся! Как та девчонка, племянница в норе Лешего. Он ревел, а Карга сидела рядом и, как мальчишку, гладила его по жёстким, рано поседевшим волосам.

Потом они забрались в свою нору и ещё долго-долго сидели каждый на своей кровати, подавленно пялясь в измученные стены. Настроение было паршивое. Все вокруг — мрачное и беспросветное. И только Его левая щека, куда влепила пощёчину девчонка, до сих пор полыхала единственным ярким пятном в этом подземелье.

 

И вот армия, как и во времена Короля, двинулась в поход против своих соседей. Никуда не торопясь, бодро маршировали воины на Запад до самой ночи, а когда тьма укрыла их своим чёрным плащом, они резко развернулись и уже в полной тишине быстро направились на Юг.

Как и рассчитывал Князь, такое громкое начало похода не могло не привлечь внимание остальных Королей. Совершенно не собираясь нападать на обескровленного длительными войнами соседа, он, тем не менее, отдал приказ двигаться на Запад. Тем самым он заставил Короля южных земель спешно собрать армию и выступить против него, Князя замка. Поднятая в спешке армия не смогла организовать хоть какое-то сопротивление, когда ранним утром со всех четырех сторон её атаковали силы Князя. Лишь отдельные группки самых опытных воинов успели взять в руки оружие и выстроиться, яростно отбивая нападение. Впрочем, сопротивлялись они не долго. Кто-то пал в бою, кто-то сложил оружие и присоединился к армии Князя, кто-то, воспользовавшись суматохой, попросту бежал. Укреплённая и воодушевлённая, армия Князя тут же выступила в поход и уже к вечеру стояла лагерем у стен южного королевства.

— Я не желаю кровопролития! — стоя у самого защитного рва, громогласно объявил Князь, притихшим жителям города. — Всё, что я прошу — это открыть ворота для моей армии! Пусть мои люди отдохнут с дороги!

Вместо ответа чёрное копьё вонзилось в землю у его ног.

— Ты предлагаешь нам впустить свою армию в наш город и при этом обещаешь, что кровопролития не будет? Ты хочешь, чтобы твои солдаты отдохнули? Так разбей лагерь у наших стен. Или, если хочешь, приди к нам, но гостем! Без оружия! — раздался звонкий девичий голос с одной из караульных вышек.

— Я не собираюсь грабить ваши дома! — снова выкрикнул Он

— Ты — нет! Но уверен ли ты, что твои люди не бросятся обирать наши дома? Мы не желаем становиться твоими рабами и будем сопротивляться, а, если ты и впрямь не хочешь проливать кровь — возвращайся домой! Ты и так уже дважды доказал, что являешься грозной силой на нашей земле. Что тебе ещё надо?

— Мне надо, чтобы вы открыли ворота. Это приказ! — мрачно посмотрел наверх молодой человек. — И горе тому, кто осмелится его не выполнить!

— Так, значит, не желаешь кровопролития?! Гостем хочешь быть?! — снова раздался насмешливый голос сверху. — Возвращайся домой и оставь нас в покое!

Молча выдернув копьё из земли, Князь резко развернулся и, не оборачиваясь, пошёл по направлению к лагерю.

— Начинаем штурм! Немедленно! — гневно сверкая глазами, выкрикнул он в лицо Воеводе.

Тяжело ахнули трубы и барабаны походного оркестра, громкий военный клич разорвал воздух. Гулкие удары клинков о щиты и свист стрел — всё это смешалось в один устрашающий гул, когда армия Князя медленно взяла город в плотное кольцо.

В одно мгновение наладили мост через ров и установили стенобитное орудие у ворот. Огромное бревно, подвешенное на цепях, с гулким стуком врезалось в дубовые блоки! И ещё раз, и ещё. Со стоном поддалась древняя порода. Вот уже огромная трещина рассекла ворота пополам. Ещё несколько ударов — и они проломятся под яростным напором. Нападающие выстроились для решающего броска, как вдруг с громким треском деревянные створки сорвались с петель и рухнули прямо на атакующих, раздавив их своей тяжестью. В эту же самую секунду на войско Князя яростно выплеснулась волна защитников города. Не ожидавшие такой атаки, нападающие дрогнули и начали пятиться. Казалось, ещё чуть-чуть и грозное войско рассыплется от этого яростного напора, но в этот момент в самую гущу сражения вклинился Князь. Верхом на коне, рубя налево и направо отточенными своими мечами, он решительно прорывался к воротам. Секунда и всё войско, оправившееся от смятения, бросилось в атаку, без труда разметав жалкую горсть защитников города. Ещё одна — и с налитыми кровью глазами оно безудержной волной влилось в город в поисках наживы и новых сражений, но тот встретил их лишь треском беснующегося пламени и нестерпимым жаром пожарища.

Все, кто оставался в городе, лишь только поняв, что битвы не миновать, кинулись поджигать свои дома, и даже не надеясь на пощаду со стороны нападающих, бросились в яростную, но обречённую атаку.

— Ну что, теперь к восточному соседу? — прорычал Воевода на ухо остолбенело стоящему Князю. — Поход без добычи — плохой поход! А, поди, поспорь с огнём!

 

Поразительно, насколько сложно бывает разобраться в самом себе! Если всего несколько дней назад Он желал только одного — остаться одному, то теперь ему нужно было общество. Он хотел видеть живых людей, тех, с кем можно просто тупо пообщаться. Вот, только с кем? Карга с Зайкой ушли куда-то там по делам своим. Старуха, кажись, поучить решила девчонку травки какие-то там целебные собирать. Теперь не скоро вернутся. Карга в такие походы надолго уходила, так, что Он остался один. Совсем. Но как же Ему надо было хоть с кем-то пообщаться!

Первая, кого Он вспомнил — это племянница Лешего. Девчонка эта белокожая. Он закрыл глаза, вспоминая её тело. Решено! Он едет к ней! Она спасёт Его от одиночества, потому, что… Неважно. Она поможет Ему. Он был уверен в этом. Главное, чтобы Леший выделываться не начал, хотя, банки две тушёнки, и он в лепёшку разобьется, выполняя любое Его желание. С этими мыслями Он подрулил к дому Лешего.

Леший, хоть и урод последний всё-таки не такой кретин, как это могло показаться с первого взгляда. Вон, и нору себе устроил почти рядом с Храмом, всегда, подонок, первым узнает что там нового и интересного намечается. И пристроился красиво; жратву буквально из воздуха добывает. И на племяннице, небось… При этой мысли Он посерел, представив сколько уродов уже успели поваляться на белокожей. Скотина ты, Леший, последняя после этого! Остановив машину среди руин, Он принялся отчаянно молотить по крышке люка.

— Леший, открывай. Открой, кому сказано! Леший, слышишь меня?! — от усилий Он даже взмок. Ладно, хрен с тобой. По-другому, если так не хочешь, говорить с тобой будем. Он подцепил крюком крышку люка и привычным движением откинул её в сторону. Затем, осторожно взглянув внутрь, негромко позвал. — Эй! Живые есть? — в ответ — тишина. Подняв с земли обломок кирпича, Он бросил его на кровать. Как раз в то место, куда собирался наступить. В ту же минуту огромный металлический капкан с противным лязгом захлопнул свою металлическую пасть. Леший, урод! Так ведь, и покалечить недолго!

Он аккуратно опустился на кровать и, тщательно прощупывая каждый сантиметр поверхности палкой, медленно двинулся к халабуде племянницы. Уже там, стоя перед ней, бомбила вдруг понял, что Ему неспокойно. Пульс бешено молотил в висках, сердце скакало, словно бы желая выскочить вон из груди. Да и Его самого пробивала мелкая такая противная дрожь. Замерев истуканом, Он несколько минут простоял перед халабудой племянницы, прежде чем решился потревожить кусок брезента. Решившись, наконец, Он решительно отдёрнул тряпку в сторону. Девчонки не было. Наверное, в конторе сидят снова. Хотя чего там делать, когда ночь-то уже почти закончилась?

Он угрюмо двинулся прочь. Это потом уже, там, наверху, повинуясь какому-то неведомому порыву, Он вдруг, остановившись, поднял с земли чудом уцелевший кленовый лист и, спустившись обратно в логово Лешего, аккуратно положил его на подушку девчонки. Долго потом ещё просидел на её кровати, глядя на одинокий лист, распластанный на белой наволочке. Вздохнув, Он медленно побрёл прочь.

Потом Он поехал в город. Туда, к Святым. Но, сначала — контора. Очень уж хотелось увидеть её снова! Его мечтам, впрочем, и здесь не суждено было сбыться. Железная дверь конторки Лешего оказалась заперта. Причём, судя по виду, не открывалась она уже достаточно давно. Потёршись на замызганной лестничной площадке, Он побрел назад, к машине.

Бесцельно шарахаясь по улицам города Он то и дело, завидев людей, пытался подъехать поближе, снова и снова выходя из машины. Однако Его боялись. Как и в тот день, едва лишь только завидев машину бомбилы, все рассыпались прочь. Куда глаза глядят. Неважно куда, лишь бы подальше от неприятностей. Чертыхаясь, Он снова садился за руль и двигался дальше. Снова и снова. Раз за разом, пока вдруг не оказался в той самой комнате, где Он встретил Малого и его сестру. Ошарашено ворочая головой, Он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, как это Его угораздило оказаться здесь. Вроде и комната та же самая, только жизни в ней не осталось совсем. Даже огонь в буржуйке и тот угас.

— А я знал, что ты приедешь, — услышал Он голос Малого.

— Разве, тебя не забрали с собой дозорные? — уставился Он на мальчишку.

— Забрали. И меня и сестру. Только, сегодня я решил, что ты приедешь. Поэтому вернулся домой.

— Ты решил, что я приеду? — не понял Он.

— Да, — кивнул головой Малой. — Мне показалось, что тебе сегодня плохо. Очень, — Малой на минуту замолчал. — Тебе нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить. Нужен друг, как мне, тогда, когда мы встретились в первый раз.

— То есть, как это? — окончательно запутался Он.

— Тогда отец опять побил меня, за то, что Малая плакала, — мальчишка замолчал, словно собираясь с мыслями. — Мне было больно и плохо. Вот тогда мне и захотелось, чтобы у меня появился настоящий друг. И приехал ты. Теперь ты — мой друг.

— А дозорные? — опешил Он. — Разве они не друзья?

— Они хорошие. Правда. Особенно Старец. Они научили меня многим вещам. Они не обижают ни меня, ни сестру, ни остальных детей. Но они просто добрые, а ты — друг.

Оба замолчали, глядя куда-то во тьму. Чтобы хоть чем-то наполнить тягостную паузу, Он начал разжигать огонь в печи. Несколько минут, и вот уже, потрескивая, тоненькие язычки пламени принялись жадно лизать щепочки, накрошенные бомбилой. Ещё несколько, и вот уже печь ожила, застонав от бушующего в утробе пламени. Сквозь решётки заслонки было видно это таинство: пляску огня на недовольно потрескивающих дощечках и щепках. Огонь, добавив чуть света во мраке, вдохнул жизнь в эту унылую бетонную коробку.

— А отец? — почему-то спросил Он, закончив возиться с огнём.

— Ушёл с изгоями. Многие ушли.

Он опустился на гору хлама возле печи.

— Зачем они это делают? — скорее сам себе задал вопрос Он, впрочем, наперед уже зная ответ.

— Они хотят, чтобы кто-то сделал это. Кто-то, но не они сами. Самим-то разве что и хватает смелости гнить здесь, в этих трущобах.

— И что, помогает? — мрачно усмехнулся Он.

— Говорят, да.

— А ты пошёл бы? — посмотрел на мальчугана бомбила.

— Если бы ты не пришел, пошёл бы. — Малой вдруг ткнулся носом в Его ватник.

— Но, за каким чёртом?

— Ты так ничего и не понял, — обхватил он руками бомбилу. — Ничегошеньки. Но ты — хороший. Правда.

— Но что? Что я должен понять? — Он растерялся. — Все так и ждут от меня, чтобы я что-то понял. Все! И ты ждёшь. И Карга. И Зайка. И Старец этот твой! Все! А я… Я просто запутался во всём этом и не знаю, что делать дальше, — устало закончил Он.

 

Они сидели в тесных сумерках коробки комнаты. Одинокие и уставшие. Сидели, молча глядя на пляшущие в пузатой печурке язычки пламени и слушая заунывное пение металлической буржуйки, думая каждый о чём-то там своём. Он, вспоминая Рай. Малой…

Какое-то движение привлекло Его внимание, заставив вздрогнуть и резко вскочить на ноги, готовясь к новым неприятностям. Там, в чёрном прямоугольнике входного проёма, в самом низу белело какое-то мелкое светлое пятно. Неподвижное, оно словно бы изучало незваных гостей этого дома, уставившись на них сияющими бусинками своих глаз.

— Что это? — не сводя глаз со странного пятна, прошипел Он.

— Не знаю, — чуть слышно пролепетал в ответ Малой. — Никогда раньше не видел.

Замерев, они с тревогой глядели на странного посетителя. Видимо, убедившись, что существа, жмущиеся друг к другу, там, около печурки, неопасны, пятно медленно двинулось к бомбиле с Малым. Бесшумно переступая с лапы на лапу, оно, то и дело останавливалось и, настороженно водя туда сюда мордочкой, замирало, разглядывая привлекшие его внимание предметы. Два шага — остановка. Несколько настороженных взглядов по сторонам и снова вперед. Иногда останавливаясь, чтобы, чуть припав к земле, осторожно обнюхать тот или иной предмет, валяющийся на полу, существо, не поднимаясь, вдруг, словно стрела, в два прыжка перемещалось к какой-нибудь тряпке или куску брезента, чуть шелестящим на сквозняке. Набросившись на привлекший внимание предмет, существо, выгнув спину и вздыбив хвост, начинало отчаянно теребить шелестящий предмет, забавно крутясь на одном месте.

— Кошка! — чуть не выкрикнул Малой, радостно глядя на существо! — Смотри, кошка.

Услышав звук, та вдруг замерла и, присев на все свои четыре лапы, прижавшись брюхом к полу, словно готовясь к молниеносному прыжку. Не шевелясь, существо уставилось на пришельцев, нервно елозя хвостом по бетонному полу.

— Кс! — припав на колено, чуть слышно прошептал Малой! — Кс! — медленно, медленно вытянул он к кошке руку. — Кс!

Кошка, насторожившись, не отрываясь от пола, медленно поползла к пацану. Достигнув цели, она, вытянувшись вперед, начала осторожно обнюхивать пальцы мальчишки.

— Кс! Иди ко мне, кс! — снова подозвал Малой. — Кс! — уже не боясь, кошка поднялась на лапы и начала исследовать ладонь Малого. Добродушно ворча что-то там себе под нос, она ловкими движениями начала тереться впалыми своими боками о рукав, а потом и об ноги мальчишки, круто выгибая спину и вытянув хвост вверх.

— Кошка! — словно зачарованный твердил Малой, то почёсывая, закрывавшую от удовольствия, гостью за стоящими торчком ушами, то гладя по упругой спине. — Я всю жизнь мечтал о такой.

Что-то привлекло внимание животного. Вдруг замерев, словно бы в одно мгновение превратившись в каменное изваяние, кошка уставилась куда-то в сторону входного проёма. Затем, присев на лапах, медленно поползла к выходу.

— Что..? — встревожено начал было Малой, но бомбила остановил его.

— Тц! — приложив палец к губам, прошипел Он, кивком указывая на охотника: — смотри!

Кошка, добравшись почти до выхода, замерла, напряжённо подергивая хвостом. Рывок! Светлое пятно стрелой понеслось к стенке. Прыжок! Как мячик какой-то подскочило оно в полной темноте. Шипение, невероятные прыжки и пируэты, отчаянный визг… Всё утихло в одно мгновение. Светлое пятно замерло, распластавшись на земле, лишь изредка подёргиваясь, словно в конвульсиях.

— Что случилось? — голос Малого вздрогнул. — Что с ней? — пацан уже было бросился к кошке, как светлое пятно поднялось и неторопливо пошагало назад, к застывшим в ожидании бомбиле и Малому. Только, когда животное приблизилось, они увидели, что кошка сжимает в зубах труп огромной, едва ли не такого же, как и она сама размера крысу.

— Настоящая охотница. Настоящая, — пробормотал Он, когда труп серого существа лёг у из ног. — Всё, как в нашем мире. Есть охотники, а есть жертвы, и кто-то должен победить.

— А есть те, кого побеждать незачем, — Малой носком изодранного ботинка ткнул тушку. По телу существа пробежала противная дрожь конвульсии.

— Ты о чём? — бомбила посмотрел на пацана

— Пойдём, — Малой вдруг резко поднялся, поднимая на руки недовольно шипящую кошку. — Я покажу тебе кое что.

— Что?

— Пойдём, если хочешь понять.

Он покорно поднялся и последовал за мальчишкой.

 

Место, где они оказались, было хорошо знакомо бомбиле. На другой стороне, отделённое от города железной дорогой, прямо рядом с бывшим заводом, со временем захиревшим и превратившимся в притон для всякого сброда. Кормушка! Любой желающий мог прийти сюда и получить свою порцию мутноватой жидкости, плещущейся на дне железной миски и кусок хлеба. Ровно столько, сколько необходимо, чтобы кое-как протянуть ещё день в этом мире… Нет, ровно столько, чтобы продлить агонию до следующей кормёжки. Сотни существ, измождённых, осунувшихся и исхудавших постоянно ошивались рядом, кое как перебиваясь от порции к порции спасительной мерзости. Сотни убогих, потерявших всякую надежду человекообразных томились, вдыхая сладостные ароматы жратвы, разносившиеся далеко от Кормушки.

Он уже бывал здесь. Во время затянувшихся охот, когда консервы осточертевали так, что дальше уже некуда, когда даже во снах Его преследовали котелки с дымящимися супами, кашами или ещё чёрти чем, Он приезжал сюда. Прорывался через земли Паленого ради горячей, согревающей тело порции похлёбки. Не тратя времени на выстаивание в очередях, Он проходил прямиком к металлическим стойкам. Туда, где Ему, по непререкаемому праву сильного и в обмен на банку с консервами живенько варганили какой-нибудь там перекус: салатик, что-то на второе и тарелку настоящего наваристого супа! Такого, которого и от Карги не всегда было дождаться.

— И зачем мы здесь? — поинтересовался Он у Малого.

— Ты хочешь знать ответ? — поглаживая успокоившуюся на руках кошку, посмотрел на бомбилу тот. — Тогда не задавай вопросов.

Они пристроились в конец длинной очереди, хвостом своим упирающейся в самую входную дверь. Место, откуда отлично видно всё, что происходит там, у самого места раздачи. У Кормушки теснились один к другому поникшие, опустившиеся существа. Жадно напирая друг на друга и сварливо переругиваясь с тетками, ловко орудовавшими своими черпаками, они исступленно цеплялись за металлические миски, наполненные серой бурдой. Запуганно ворочая лохматыми заросшими бошками, живенько отбегали они прочь, прижимая к себе тарелки с сокровищем

Потом, серая очередь постепенно редела, раскалываясь на небольшие группки существ, опасливо несущих емкости с мутной жидкостью к столам. В самом конце толпа распадалась на несколько десятков хмурых замкнутых фигурок, устроившихся, где только возможно: на подоконниках, прямо на полу, за измученными столами, а то и вовсе стоя, они, как один, склонившись над самыми своими тарелками и, тупо уткнувшиеся взглядом в их содержимое, жадно хлебали жидкую вонючую бурду.

Закончив, кто-то из них, ссутулившись, незаметно вытекали прочь из кормушки. Некоторые, воровато озираясь по сторонам, выискивали зазевавшихся товарищей по несчастью, чтобы выхватить у тех из-под носа драгоценную тарелку. Самые отчаянные из посетителей, пытались снова вклиниться в очередь, однако таких тут же гнали прочь такие же, как они сами, доходяги. То тут то там вспыхивали короткие, но яростные драки в результате которых зачинщиков вышвыривали из очереди прочь и те, всхлипывая и размазывая по осунувшимся своим физиономиям кровь, медленно покидали помещение.

Стоя здесь, в очереди, Он вдруг почувствовал, что становится частичкой этого уставшего мира, насквозь пропитанного безнадёгой и отчаянием. А ещё — надеждой что ли какой-то? Вот, только что за она, бомбила так и не смог понять. Стоя здесь, среди сброда, Он вдруг поймал себя на том, что, ссутулившись, Он старается быть похожим на доходяг из очереди. Откуда-то вдруг появились эти вороватые, чуть дерганные движения, рыскающий по сторонам настороженный взгляд; а чёрт его знает, чего от соседей ждать? Вроде как и пофиг им до них с Малым, а всё равно страшно стало; сейчас свою порцию бурды получит и тут же гвоздь под ребра схлопочет… Здесь и не за такое убивают.

Противные такие мурашки пробежались по коже. Истории опять же вспомнились всякие. Он вообще не любил этого места. Приезжал сюда нечасто, стараясь всё-таки дотерпеть до дома, где Его по-любому ждала какая-никакая, но горячая жратва. Глядя на Малого, Он так и не смог понять, за каким чертом здесь делает, да ещё и выстаивая в очереди. Тяжёлое это место. А ещё — чертовски опасное. Недели не проходило, чтобы в отчаянной драке за порцию супа или место в очереди не погиб кто-то из доходяг. Бывало и бомбил выносили отсюда мёртвыми; редко, конечно, но, всё-таки и такое случалось. Хотя, даже и здесь, в Кормушке было место чудесам. Вон, например, дед старый как-то вдруг взял и отдал порцию свою бурды девчонке какой-то отощавшей так, что и скелет уже виден был… Тогда и Он почему-то вдруг не удержался; перелил в миску старику половину своей порции настоящего супа. Ну, а девчонке — салатик. На следующий день снова приехал в Кормушку, забрать хотел её к себе; откормить, там, женой второй сделать, да только та, поговаривают, умерла...

— И всё рано не понимаю, какого чёрта мы здесь делаем, — механически забирая тарелку, пробормотал Он.

 

Получив свою порцию кашицы, они с Малым двинулись искать свободные места.

— Ты собираешься это есть? — с отвращением нюхая бурду, поморщился бомбила. Малой, не ответив, молча приземлился на одно из двух свободных мест за пошарпанным столом, отпустив на стол кошку. Настороженно понюхав содержимого тарелки, та недовольно фыркнула и вернулась на руки пацану.

— Даже кошка это дерьмо жрать не хочет, — усмехнулся бомбила, глядя на животное. Затем уселся рядом.

— А теперь, слушай, — чуть слышно прошипел ему мальчик. Бомбила напрягся, вслушиваясь в стену из поспешного чавканья, суетливого скрежетания ложек о стенки мисок и угрюмого шаркания десятков ног тех, кто медленно-медленно продвигался к заветной кормушке.

— Ничего не слышу, — пожал плечами Он.

— Слушай! — прошипел в ответ Малой. — И тарелку держи, чтобы не стащили.

Ничего не понимая, Он закрыл глаза и в этот миг услышал, вернее ощутил… Все, все до одного из этих жалких существ, уткнувшихся мордами в тарелки, мечтают лишь об одном: уйти. Уйти прочь их этого злого мира и попасть в какой-то там неведомый им Рай. Туда, где уж их-то точно ждёт вечное блаженство. Туда, где они забудут про ту собачью жизнь, что пришлось влачить им здесь на земле. Туда, где они станут ну, если не королями, то, по крайней мере, знатными людьми, вершащими правосудие здесь, на земле. Людьми, которым будет дано решать, кому из сидящих рядом дано попасть в этот неведомый мир, а кому гореть в вечном огне или куда там врагов Святых кидают?

Он поморщился. Враз как-то неприятно стало бомбиле. Когда-то Святые не были им врагами. Было время, Он даже знался с некоторыми из них, но те…

С ними действительно было просто и легко. Те были готовы помочь, отдав последнее, что имели тем, кто просил. И жили они кучками, собирая вокруг себя всех доходяг, поднимая тех на ноги, иногда леча. То была Его тайна, но Он иногда притаскивал им консервов, да только не брали они.

— Знаем, мил человек, как получил их. Знаем, оттого и взять не можем, хотя и благодарны тебе, за труды. Уж не обессудь, но зла не держи, а если хочешь, им отдай, — кивали они на тощих, заросших существ, что вечно ошивались вокруг. И Он, ведь, отдавал.

Те верили в жизнь лучшую после смерти. Верили и других учили. Про святых и как жили они скверно, рассказывали. Мол, за веру свою истинную страдали, других спасая. За то Святыми их и прозвали. Много чего говорили они ещё. Всё про Рай, да про Рай, где все потом окажутся. Только кто-то раскаиваться будет там днями и ночами, а кто-то жизнью наслаждаться. Те, кто наворотить не успел при жизни фигни всякой.

— Вот ты, мил человек, хоть и понагрешить успел, а все равно человек хороший. Будет тебе в Раю покой и наслажденье, если исправить успеешь, что наделал не со зла, — частенько вспоминал он слова одного из Святых. Тогда он ничего не понимал. А другие, вроде, и ничего, кивали головами. Кто-то даже за этими чудаками пошёл за веру эту, но больше за жратву, конечно пёрлись.

Святые эти повымерли вскоре; не жрамши, чего удивляться, что перемёрли, как мухи? Да и от доходяг своих же натерпелись: те как-то ночью собрались с силами, да погром устроили в жилищах Святых. Думали, у тех консервов до фига, раз направо да налево раздают. Не получив ничего, это отребье перебило выживших стариков да новое племя стали мастячить на руинах. Вожака себе, вон выбрали и начали остальным рассказывать про Ад, куда всех без разбора пихают, кто к племени их присоединиться не успел. И про Рай, где-то там, далеко, куда хрен добраться.

— Истину говорю вам, Рай — там, — распинались, размахивая во все сторонам ученички тех Святых. Кто, говорил, в Брянске, кто в Костроме, кто — во Владимире. В одном только сходились: попасть живым туда невозможно.

Поперву ухитрялся Он попасть и в Брянск, и во Владимир. Бошкой и тачкой рискуя, прорывался сквозь колдобины, ловушки князьков местных и засады таких же бомбил, как и Он сам. Прорывался! Уж очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на Рай этот самый. Да, только, сколько не колесил, всё больше убеждался в правоте своей: Рай там, на берегу огромного озера. А эти крикуны… Он их возненавидел. Ну, и бомбил натравил на уродов этих. Трепачи, только и знают, что мозги пудрить другим!

— Свиньи, ничтожества, мерзость, — молнией пронеслось у Него в голове. Он открыл глаза. Прямо напротив него, в другом конце зала сидела девушка. Словно тот старик-Святой среди бомбил в Храме выделялась она среди всех остальных. Ухоженная и чистая, хотя и смертельно-бледная, с длинными каштановыми волосами, каскадом спадающими на вытертую, но аккуратно подшитую куртку, она сидела перед тарелкой с бурдой. Не уткнувшись носом в миску и ожесточённо работая локтями, как любой из доходяг, а прямо, высоко поднося ко рту ложку, неторопливо ела она столовскую бурду.

— Ты скучаешь по матери? — тронул Он за плечо Малого.

— Почему ты спрашиваешь? — посмотрел мальчик на бомбилу.

— Знать хочу.

— Если ты мне друг, не задавай больше этот вопрос, — Малой вдруг шмыгнул носом. — Пожалуйста, — он посмотрел на бомбилу. — Или я..., — осекся мальчуган, проследив за Его взглядом.

— Пойдём, — Он молча перелил остывшую уже бурду в миску соседа. — Отдай кому-нибудь, иначе подерутся, — Малой молча протянул свою жестянку длинному худющему мужику и побежал за бомбилой.

— Мальчику с сестрой нужна мать, — остановившись напротив девушки, негромко начал бомбила.

— Мальчику мать или тебе потаскушка, — с трудом скривила иссохшие губы та.

— Мать, — кивнул головой бомбила, потрепав по голове Малого, испуганно прижавшегося в другу. — Правда.

— Это так? — устало посмотрела она на мальчугана. В ответ тот отчаянно закивал головой.

— Станьте нашей мамой, — чуть слышно прошептал Он. — Пожалуйста.

Бомбила посмотрел на Малого и только сейчас увидел, что он плачет.

— Пойдёмте, — протянул Он руку девушке. — Я не могу стать им ни матерью, ни даже отцом. Сделайте это за меня. Я вас прошу, — девушка неуверенно поднялась из-за стола. Только сейчас Он понял, какая же она худая! Истерзанная голодом, она, казалось, вот-вот упадёт на грязный кафель Кормушки.

— Я сама, — видя Его порыв подхватить её на руки, тихо остановила бомбилу девушка. — Не надо помощи, — медленно-медленно она вышла из-за стола и, чуть покачиваясь и останавливаясь каждые несколько метров, чтобы перевести дыхание, двинулась к выходу. Наверное, она бы и не дошла, если бы не Малой. Подбежав к девушке, он прижался к ней, буквально подхватив на руки. Со стороны это было очень странное зрелище: мальчишка, еле-еле достающий до бедра истощенной девушки, буквально тащит её на себе.

Не выдержав, бомбила подхватил легкую, словно пушинку девушку и бережно понёс её к машине.

— Везет же сучке! — раздалось ему в спину чьё-то противное карканье. Замерев, Он медленно развернулся, ища взглядом подонка, прохрипевшего эти слова, однако всё, что успел увидеть, чью-то испуганную тень, живо юркнувшую в зал Кормушки.

 

Как обычно, Карга словно знала, что Ему потребуется в этот раз. Судорожно роясь в походной своей сумке, Он вдруг наткнулся на небольшую металлическую колбу с горячим бульоном! Настоящим! Отваренным, на кости с куском мяса, а не разведённой кипятком тушенкой! Твою мать, да Он уже и забыл, когда последний раз сам такой пробовал, а тут — на тебе! Подарок судьбы. Аккуратно приподняв голову девушки, Он дал ей сделать несколько глотков отвара.

— Спасибо, — приоткрыв глаза, прошептала девушка. — Зачем вы это сделали?

— Малому с сестрой и правда нужна мама. Настоящая. Как вы, — вдруг улыбнулся Он.

— Но, — начала было она, но бомбила не дал ей договорить. Он снова приложил к её губам термос с бульоном.

— Поберегите силы. Вам они нужны.

Затем Он вез Малого с его новой матерью к убежищу Святых. Сосредоточенно ворочая баранкой, и стараясь избегать освещённых мест, Он то и дело бросал взгляды на заднее сиденье, где сидели они: девушка, бледная и уставшая и Малой, отчаянно прижавшийся к её груди.

Нельзя сказать, что новая встреча порадовала дозорных; Он буквально чувствовал ненавидящие взгляды, у себя за спиной, слышал недовольный ропот.

— Вот ублюдок, как домой зачастил!

— Ещё одну припёр! Он что думает, у нас тут Шарм-Эль-шейх что ли?!

— Тут самим жрать нечего, а ещё эту корми!

— Рай он тоже не резиновый, самим бы протолкаться!

В другой раз говорившие дорого бы заплатили за эти слова, случайно или умышленно брошенные Ему в спину, но сейчас — нет. И даже не в том дело, что у него на руках лежала истощённая девчонка. И не в том, что Малой был рядом. Сейчас Он шёл просить. Просить о помощи. А ещё — признать своё бессилие помочь девчонке. По крайней мере, сейчас. Поэтому, скрипя зубами, Он шёл прямиком к Старцу, не обращая внимания на все эти перешёптывания за спиной.

Старец восседал в глубоком кожаном кресле, выдранном, похоже, из тачки одного из не особо удачливых бомбил. Чуть прикрыв глаза, словно бы и не интересуясь тем, что происходило вокруг, он, напевая себе под нос какой-то странный мотивчик, чуть покачивался взад-вперёд, в такт мелодии. Не зная, что делать, Он остановился перед креслом, не решаясь прервать Старца.

— Зачем ты снова пришёл к нам? — не открывая глаз, поинтересовался старик.

— Мне нужна ваша помощь.

— Опять?

— Не только мне одному. И вам тоже, — Он мельком взглянул на Малого, сиротливо жавшегося к Его ноге.

— Нам? — не открывая глаз, удивлённо вздёрнул брови старик.

— Да.

— У нас всё есть. Мы можем прокормить и защитить себя. Мы достаточно сильны, чтобы дать отпор любому, кто нарушит наши границы. А что можешь ты? Снова и снова просить о помощи, — Старец презрительно скривил губы.

— Помоги ей, — протянул Он к Старцу девушку. — И Малому с сестрой.

— Она должна была сегодня уйти, но ты помешал этому. А теперь просишь помощи у нас. Ступай к своей старухе, пусть она выхаживает твою новую подстилку, — Старик открыл глаза. — Если, конечно, захочет.

— Значит, ты не поможешь? — глядя в упор на старика, прохрипел бомбила.

— Нет, — одними губами отвечал тот.

— Сука! — прошипел в ответ Он. Круто развернувшись, бомбила пошёл прочь от «Трона».

— Да кто ты такой?! Стой! — раздался сзади властный окрик и знакомая слабость вдруг навалилась на него, так и норовя прижать к земле. Точь-в-точь, как у того дома! Скотина! Подонок! Ублюдок! — пронеслось у него в голове, когда Он, яростно борясь со слабостью и делая всё, только чтобы не упасть и не уронить свою ношу на землю, боролся с наваждением.

— Не смей поворачиваться к Старцу спиной, ты, крыса! — подскочил к нему тот самый дозорный, который ещё тогда требовал смерти для пленного бомбилы. — Ща я тебя! — замахнулся Святой.

— Отвали от него, урод! — набросился сзади на него Малой. Повиснув на шее дозорного, пацан чуть изменил траекторию полёта тяжеленного армейского башмака, нацеленного прямо в висок бомбиле. Тяжеленный кусок резины пролетел буквально в нескольких миллиметрах от Его головы. Разом потеряв равновесие, юнец, чертыхаясь, грохнулся на землю.

— А ну, пошёл вон, щенок! — с силой отбросил взвизгнувшего от боли мальчишку тот. — Да я тебя, ща!!! — Святой бросился на Малого, забыв про своё намерение отмудохать пленника.

Ненависть ко всему миру обжигающей волной вдруг накатилась на Него. Словно огненная вспышка сотен молний, яростная, сметающая всё на своём пути, разорвала она путы, скрутившие Его по воле старика. Тяжёлый взгляд в сторону борзого дозорного и вот, тот катается по усыпанной битым кирпичом земле, вцепившись в голову и корчась от страшных судорог.

— Получи, тварь, — Он распрямился, с наслаждением представляя как изо всех сил двигает этому выскочке в дых. Извивающийся на земле дозорный тут же сложился пополам и, чуть дернувшись, замер. Бережно поправив голову вновь потерявшей сознание девушки, бомбила медленно двинулся к машине.

— Остановись! — за спиной раздался жалобный окрик Старца.

— Пошёл ты, Святой! — смачно выплюнул Он последнее слово, и, не оборачиваясь на враз обмякшего старика, грузно распластавшегося в объятиях кресла, двинулся прямиком на стенку перегородивших ему путь дозорных.

— Прочь с дороги, шешура, — обвёл Он тяжёлым взглядом юнцов, вставших на пути. От этого взгляда, полного презрения и ненависти, те как-то съежились, однако, неуверенно переглядываясь, остались стоять на месте.

— Дорогу, — звонкий голос Малого заставил всех, даже Его вздрогнуть. Обернувшись, Он увидел мальчишку, бережно несущего на руках укутанную в пеленки сестру.

— Итак, — Он оглядел в нерешительности переминающихся с ноги на ногу дозорных, и, не дождавшись, угрожающе двинулся на них. Дальше всё происходило примерно также, как в доме Малого. Стена зашевелилась и, словно чуть подумав, прогнулась, пропуская одинокого бомбилу, идущего куда-то вперед и следующего за ним мальчишку, так же как и взрослый, несущего на руках притихшее беспомощное существо.

Гнетущую тишину разорвал мощный рык движка джипяры, когда Он вдавил педаль газа в пол.

— Мерзавцы! — прошипел Он, с ненавистью бросив последний взгляд на беспомощных юнцов, не знающих что теперь им делать.

— Пришёл! — чуть улыбнулся Старец, глядя вслед удаляющемуся «Бимеру».

 

Опьянённый победой, Князь азартно посмотрел на Воеводу. Как тот изменился! Куда делось вечно спокойное выражение лица, неторопливые, даже вальяжные движения и манера говорить? Растрепанная борода, клочьями торчащая в разные стороны, сумасшедший взгляд нервно бегающих глазок, в бешенстве ищущие ещё не объятые огнём дома, хриплый голос.

— Этот город оставил нас без добычи, — набрав побольше воздух в грудь, закричал Князь своим воинам, — но это не значит, что домой мы вернёмся с пустыми руками! Впереди у нас ещё два врага, которые с лихвой воздадут нам за лишения последних дней! Не будем же ждать, а выступим немедленно. Застанем наших врагов врасплох, пока они не заперлись у себя в норе!

— Дело говоришь! — рявкнул Воевода. — Ура Князю!

— Ура Князю! — дружно подхватили опьяневшее от крови и жара воины.

По дороге им встретился небольшой купеческий караван. Желая узнать как можно больше о противнике, Князь спрятал своё войско, оставив лишь десяток переодетых в тряпьё воинов, чтобы взять в плен купцов. Таким образом, уже через час он знал про город Восточного Короля всё. Теперь же, задумавшись, он мерно покачивался в седле в такт шагам своего жеребца. «Я подарю своему сыну все земли, что видны из бойниц караульной башни! Королевскому наследнику — королевский подарок. Моему сыну будет за что благодарить меня», — думал он, мечтая о том, как будет учить сына военному искусству и иностранным языкам. Вот они вдвоём, верхом на жеребцах скачут наперегонки. Вот, сидя по правую руку от отца, Принц внимательно выслушивает иностранных послов и смотрит за тем, как Король решает вопросы государственной важности. Раз в месяц они устраивают торжественные смотры королевской гвардии, а раз в полгода — турниры и соревнования, чтобы поддерживать боевой дух своих воинов. Из сладких пут дремоты его выдернул звенящий от возбуждения голос Воеводы:

— Князь, городские ворота открыты! Все уже готовы.

Вздрогнув от неожиданности, Князь быстро огляделся. Около двадцати воинов, переодетых купцами и их сопровождающими, нетерпеливо поглядывали на опущенные деревянные ворота города, сулившие им богатые трофеи.

— Двадцать солдат поведут мулов в город, каждый из которых навьючен двумя тюками. В каждом из тюков спрятано ещё по воину, — объяснял Воевода Князю, — так что через час в городе будут шестьдесят наших человек. Они спрячутся до наступления темноты, а ночью запрут снаружи казармы, перебьют охрану и откроют ворота. А всё, что от нас требуется так незаметно дойти до стен города, — расплылся в довольной ухмылке Воевода.

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль