Глава 2 - Небесная Рига

0.00
 
Глава 2 - Небесная Рига

Осень в тот год наступила резко и чётко по календарю, безо всякого бабьего лета. Уже к середине сентября облетали на холодном ветру первые жёлтые листья, и птицы, тревожно крича, собирались в стаи. Матяша и Кира наблюдали за ними, прогуливаясь по размытым от дождей улочкам Углича. Матвею этим летом минуло пятнадцать лет, до совершеннолетия оставался ещё год, но в семье Караваевых он уже считался на положении жениха и частенько гостил там целыми месяцами, наведываясь домой лишь когда успевал сильно соскучиться по родителям и старшему брату.

— Скоро совсем облетят листья, серенько станет, — вздохнула Кира. У неё почему-то — впервые в жизни — всё утро было грустное настроение.

— И наступит зима, которую мы оба так любим, — отозвался Матяша. — Зима — это Рождество, святки, Масленица…

— Блинный замок и ефтот… ла-би-ринт. Слово-то мудрёное какое.

— Да. А может, в эту Масленицу твой папенька что-нибудь новое придумает, — Матвей ёжился при одном воспоминании о масленичном лабиринте. А ведь всего год назад было, меньше даже. Как же много всего успело произойти за это время! На всякий случай покрепче взял Киру за руку. Она поняла, прижалась щекой к его плечу, как бы успокаивая, а Матяша поцеловал её макушку сквозь тёплый клетчатый платок. Девушка подняла на жениха взгляд; взаимный поток их ласковых мыслей прервал зов Феши:

— Барышня! Кира Ляксанна!

— Чаво? — Кира и Матвей подбежали к старой служанке.

— Маменька родят.

Кира Александровна охнула и побежала в дом. Матвей решил не мешаться в этом сугубо женском деле и в задумчивости присел на поленницу. Там же, попыхивая трубкой — пристрастился недавно совсем — вытянув больную ногу, сидел Александр Онуфриевич. Он явно нервничал, был взлохмачен и напряжён, и Матяша Безуглов заметил сходство между ним и его дочерью: оба рыжие, растрёпанные, хромые на одну и ту же ногу, в обоих кипит и бьётся недюжинная жизненная сила, только у Киры она выплёскивается через край на всё и всех окружающих, а у её отца с возрастом забралась внутрь, как будто не может снаружи найти себе применения. Плотницкое дело осталось его единственной настоящей страстью, за которой этот колосс забывал бремя лет и тяжкой, в общем-то, жизни и как будто даже молодел.

Выбравшись из своих мыслей, Матвей заметил, что Александр Онуфриевич Караваев его тоже внимательно рассматривает. Некоторое время оба сидели молча, потом хозяин спросил своим чуть хрипящим от трубки голосом:

— А ты, я посмотрю, серьёзно насчёт Киры…

— Весьма.

— От прекрасно, слава Те Господи!.. А скажи-ка, ты руками можешь что делать?

— Не пробовал никогда. Всё больше в гимназии, по наукам…

— Как братец твой… нынче всё учёные, ремёслами заниматься некому.

— Благородное сословие, — хмыкнул Матяша иронически.

— То-то и оно, нынче все благородными себя величают. А в чём благородство книжки-то читать, а? Небось большого ума не надо: грамоте выучись — да и читай себе на здоровье! А хозяйство вести кто будет? За скотиной ходить, огород поливать да полоть, а? Всё крестьяне, да? Крестьянство-то — оно матушку-Россию кормит! Вы-то и можете на печи лежать да книжки читать потому только, что мы работаем… вот ты на мою Наталью посмотри: хоша и благородного сословия, а полет-доит-стряпает не хуже любой крестьянки.

— Наталия Ивановна — золото! — охотно согласился Матвей, с улыбкой думая о том, как его невеста похожа одновременно и на отца, и на мать.

— Тьфу ты, опять меня в сторону куда-то понесло, — сплюнул Александр Онуфриевич. — Я чаво разговор-то ефтот затеял… не хочешь ли, Матвей Григорич, плотницкому делу поучиться, пока хожу я по свету белому? Плотницкое дело — оно доброе, Божье: ишшо Иосиф, Христов, значится, отец названый, плотник был. Чай изучал в гимназе-то своей?

— Изучал, — кивнул Матяша, — а вот Вы не поверите, Александр Онуфриевич, я как раз нынче и думал обратиться к Вам с просьбой поучить меня плотницкому делу.

— От, то-то! — хозяин обрадовался, как ребёнок, и стал часто-часто креститься, — слава Те, Господи, дожил до сына достойного, который моё дело примет!

Матяша и правда рад был научиться плотничать, чтобы быть полезным своим будущим тестю и тёще, чтобы не только помогать Кире по хозяйству, но и приносить в семью какой-никакой доход, но, всерьёз взглянув в глаза Александру Онуфриевичу, понял, что лучше им вернуться к этому разговору потом, а сейчас хозяин просто болтает, заговаривая своё волнение: как-то там Наталия Ивановна, разрешилась ли уже? Всё ли благополучно?

Ответ на этот немой вопрос пришёл в виде Феши, выбежавшей во двор в поисках хозяина. Передник её был окровавлен, глаза нервно бегали.

— Ляксандр Ануфрич, Вам Господь нынче сынка послал!

Хозяин всплеснул руками и радостная слеза едва не скатилась по его лицу, но, оглянувшись на Матяшу, он сдержался и пошёл в дом чинно, а не бегом, как, быть может, хотелось бы ему. На полдороги его нагнали и чуть не пригвоздили к месту слова Феши:

— А барыня отходят… отца Василия позвать надоть…

— Что?! — Александр Онуфриевич остановился как вкопаный и вдруг со всей своей богатырской мощью взял служанку за грудки. — Что ты сказала?!

— Я говорю, за отцом Васильем послать бы… — пролепетала Фетинья Яковлевна.

Александр Онуфриевич обернулся, но поленница была пуста. Нет, дрова по-прежнему были образцово сложены под навесом, сколоченным руками хозяина, но вот Матвея Безуглова на них уже не было.

— Эх, одного поля ягоды… — выдохнул он, догадавшись, куда задевался его будущий зять, и мощной походкой бросился в девичью.

Наталия Ивановна лежала на своей большой кровати. Лицо её было почти бескровным, глаза полузакрыты. Видно было, что она обессилена.

В изголовье кровати сидела на корточках Кира, прижимая к себе плачущего братца. По виду он был совершенно здоров. Феша, бывшая повитухой всем детям Караваевых, деловито подтвердила:

— Ефтот здоровусенький, дай Господь, наследничек опосля папеньки свово будет!

Но Александр Онуфриевич её почти не слышал. Он подошёл к жене и склонился над ней.

— Наташа…

Видно было, что барыня силится открыть глаза. Наконец, ей это удалось, и она сказала радостно:

— Сыночек у нас. Красивый, как ты.

— Я знаю, что сыночек, а ты-то, красавица-страдалица моя, как?

— Господь милостив, — только и ответила Наталия Ивановна. Ей было тяжело говорить, поэтому Александр Онуфриевич замолчал и поцеловал её бледный лоб, не то в поту, не то в испарине. И вдруг, на какое-то краткое мгновение, ему и вправду показалось, что она отходит, уходит от него туда, куда ушли уже восемь их детей, и этот долговязый доктор, до сих пор стоящий занозой в памяти, правда, уже беззлобно — о мёртвых только хорошо помнить надобно, и друг его военный, у которого стянул он документ и чьим именем прозывается, и много-много живших до них; и куда уйдут и живущие теперь, и будущие жить после, и Кира, и Матвей, и этот безымянный ещё младенец, и Феша, и отец Василий, и все-все… И если Александр Онуфриевич всегда воспринимал смерть как нечто неизбежное, как часть жизни — бывает же на земле утро, день, вечер, ночь — так и рождение, юность, старость и кончина неизбежная, и дай Бог, какая-нибудь иная жизнь, которую поминали в молитвах и которая, по мнению хозяина, была где-то чуть повыше облаков — то теперь ему вдруг сделалось страшно перед тем, что должно совершиться. Их дети уходили туда ещё совсем крошками, когда их отец не успевал ещё толком к ним привязаться, но его Наташа была с ним, казалось, всегда, об руку с ним стойко сносила все горести и сорадовалась скудным радостям… А вот теперь… да неужели же уйдёт она? Вспомнил, как тогда, зимой, когда лежала Наташенька в пурпурной лихорадке, он молился за неё. Вспомнил — и затеплил в красном углу лампаду, и тяжело опустился на колени.

Вернулся Матяша, а за ним пришёл с дароносицей отец Василий. Попросил всех выйти: родильницу надо было исповедовать.

В ожидании окончания исповеди все устроились в большой, просторной столовой. Александр Онуфриевич бил поклоны перед образами, а Кира, вся сжавшись от страха и качая на руках братца, неподвижно смотрела вдаль. Она тоже молилась, беззвучно, без слов крича в небо о пощаде, но знала, что на этот раз не будет так, потому что на этом свете больше не было Ксении.

— Да оно же и лучше так! — вдруг проговорила, сама не заметя, что вслух. — Она же теперича к Господу-то ближе некуда, Он и послушает, чай.

Феша решила, что Кира говорит о маменьке, и строго сказала:

— Чавой-то ты, ясочка, ране времени маменьку-то хоронишь? Авось и встанет, Бог милостив.

Матяша, который, в отличие от Фетиньи Яковлевны, сразу понял, о чём думает Кира, подошёл к ней, прижал к себе её голову, ткнулся носом в макушку. Что сказать, он не знал, но хотел, чтобы она чувствовала: он рядом всегда, что бы ни случилось.

Прошло, должно быть, не очень много времени, но всем собравшимся в столовой показалось, что вечность. Отец Василий вышел из девичьей. Постоял, помолчал, перекрестился и вышел молча. И все во мгновение ока поняли всё. Феша, закрыв лицо передником, разрыдалась за печкой. Александр Онуфриевич кинулся в комнату, упал на колени перед кроватью и долго внимательно вглядывался в лицо жены. Наталия Ивановна слегка повернула голову. Глаза её были направлены на мужа, но смотрела она уже не туда, а сквозь него и сквозь крышу дома, и сквозь низко нависшие над Угличем тучи — в небо, которое там, за тучами, непременно голубое и солнечное. Конечно! Как же она за обыденными заботами иногда забывала о том, что за серой пеленой облаков всё равно сияет солнце! И вот пелена расступается, и солнечные лучи, сходясь и сплетаясь, ткут на небе очертания города. Это не Углич, это какой-то другой город — должно быть, небесный Иерусалим? Широкие мощёные улицы, уходящие за горизонт, тенистые от раскидистых деревьев какой-то незнакомой породы. В ветвях деревьев заливаются птицы, тоже невиданные на Земле, а вдоль улиц стоят невысокие, ладненькие, как будто пряничные, домики с покатыми крышами, и то тут то там виднеются острые шпили храмов. Разве же это Иерусалим? Она видит какого-то человека, он идёт навстречу и тянет к ней руки, он долговяз и с длинным носом, и, несмотря на то, что он совсем молод, Наталии Ивановне кажется, что она знает его. Он ей как брат, ближе и дороже брата, но вовсе бесстрастно, потому как бестелесно. Она решается задать ему беспокоящий её вопрос и неожиданно называет его по имени, как будто и вправду знает, кто он, и знакомы они уже как минимум десять тысяч лет:

— Фадюша, скажи, пожалуйста, что это за город? Небесный Иерусалим?

Долговязый и длинноносый улыбается в ответ:

— Ну что ты, Natalie, ну где ты видела в Иерусалиме островерхие храмы и пряничные домики!

— Тогда что же это?

— Небесная Рига.

— И я буду здесь жить?

— Если понравится, будешь.

— А ты?

— Я здесь давно, с самой зимы. Если ты останешься, мы будем жить по соседству. Ты, конечно, поселишься со своими детьми. Они у тебя славные, мы уже успели познакомиться.

— Сколько их? — встревоженно спрашивает Наталия Ивановна.

— Восемь.

Она обрадованно выдыхает. Длинноносый берёт её за руку, и она вдруг понимает, что ей сейчас тоже не больше шестнадцати лет, и она легка и может летать. И они идут, взявшись за руки, вдоль по какой-то большой и очень широкой улице и заходят в каждый храм — это только снаружи они похожи на лютеранские, а внутри православные, ей-богу! — и в каждом ставят свечи перед иконами Иисуса Христа и Божией Матери, и Фадюша крестится по-православному, и от этого так хорошо-хорошо и радостно, а смерти не было, нет и не будет уже никогда. Как же и этого она не знала раньше?

 

Крик, вырвавшийся одновременно из груди Александра Онуфриевича, Киры и перепуганного младенца, сотряс невеликий дом плотника Караваева, стоящий на окраине Углича. Хозяин упал навзничь на тело жены и, не стесняясь никого, разрыдался, как дитя. Феша продолжала плакать в уже насквозь мокрый передник и, только немного придя в себя, забрала у Киры младенца. Сама Кира билась в слезах, и даже крепкие руки Матяши с трудом могли сдержать её. Он увёл её, с трудом, почти унёс на руках подальше от страшной комнаты, и всё равно её колотили рыдания. Матвей и сам не мог сдержать слёз: он по-своему любил Наталию Ивановну, ведь она была его крёстной матерью, да и всегда привечала и выделяла из всех двоюродных племянников за кристальную честность и чистоту. Но больнее всего было не от того, что она умерла, а от того, что здесь, в его руках, как подстреленная птица билась её дочь, та, которую он всегда привык видеть солнечной и неколебимо радостной. И от этого контраста, и от того, что он ничем, решительно ничем не мог её утешить и даже вся его бездонная любовь к ней казалась песчинкой перед этим горем, на душу леденящими волнами накатывал страх. Не детская робость, которую он давно оставил в прошлом, а ужасный, животный страх, сковывающий волю и путающий мысли. И, крепче прижимая Киру к себе, целуя без конца её заплаканное лицо и душистые волосы, он без слов просил у неё помощи. Они держались друг за друга мёртвой хваткой, и сквозь застящее всё её существо горе Кира понимала, что теперь они друг без друга не смогут, пусть хоть рухнут горы, иссохнут моря и небо осыпется на землю. А значит, нужно держаться, держаться как можно крепче, всем сердцем и всем существом.

В конце концов, Кира отёрла слёзы и решительно вновь взяла на руки новорожденного братца.

— Какой ты славный! — пролепетала она, рассматривая его. Потом выдохнула, — только ты уж живи, пожалуйста! Мы тебе кормилицу отыщем.

— Уж отыскали, — ответила Феша. Поняв, что хозяйство осталось без заботливой матери, она собралась с силами и взяла дом в свои руки, сдержала слёзы и, как Кира, поняла, что, несмотря на боль, нужно жить дальше, хотя бы ради нового человека, пришедшего в мир.

 

На третий день Наталию Ивановну похоронили на холме у Корсунской церкви, подле детей, рядом с тем местом, которое Александр Онуфриевич давно уже приготовил для себя. Её могила увенчалась старательно вырезанным крестом, скромным, но очень красивым — последним подарком ей от супруга. За розовым кустом от её могилы виднелся более скромный, но не менее крепкий крест, украшенный надписью: «Фаддей Васильевич Финницер, лекарь» и дальше по-славянски: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» и по-немецки: «Thaddaeus Gabriel Finnizer».

— А ить Воскресение Словущее[1] нынче, — вспомнила Феша и перекрестилась. — Пасха середь осени.

— А и правда, — отозвалась Кира. — У Господа всё неспроста. Стало быть, отошла маменька прямо к Престолу Божьему.

— И молится там о нас. И хочет, чтобы у нас с тобой непременно всё было хорошо, — Матвей взял её за руку.

— Как бы ни было тяжело, я постараюсь. Я обещаю тебе, маменька.

 

Вскоре младенца крестили. Раздумья, какое имя наречь ему, прервал Александр Онуфриевич:

— Да знаю я, как Наташа его нарекла бы! Она не говорила, а я знаю. А пусть так и будет, по-ейному. Видать, никуды от ефтого не уйти…

И потому на крещении, погружая ребёнка в купель, отец Василий торжественно произнёс:

— Крещается раб Божий Фаддей. Во Имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святого Духа. Аминь.

И никто против этого не возражал, и так, в доме Караваевых, вместе с кормилицей — дородной бабой с соседнего квартала, похоронившей давеча своего и оставшейся в состоянии выкормить чужого — в доме плотника Караваева появился маленький Фаддей Александрович. Он потихоньку набирался сил и всем своим видом показывал, что намерен жить. Это радовало Киру, которая как-то сразу полюбила братца и очень возилась с ним, так что Матвей говорил:

— Это нам с тобой Господь послал, взамен тех, что не дал тебе.

В пятнадцать лет Матвей Григорьевич Караваев почти чувствовал себя отцом, и это, несмотря на скорбные дни, очень смешило Киру. Он растворял её горе в своей любви, неизменной и незыблемой, и потому оно скоро перетопилось в смирение перед Господним Промыслом и ожидание — когда-нибудь — встречи.

  • Сон дракона - Знатная Жемчужина / Путевые заметки-2 / Хоба Чебураховна
  • Тебе / Любви по книжкам не придумано / Безымянная Мелисса
  • Тьма №4 / Найко
  • 13/ Литера 07. Поэма. «Петербуржские неологизмы», или «Путеводитель сумасшедшего по Питеру», или «Хочу в Москву!» / Фурсин Олег
  • "Воздушный шарик, в глубине..." / СТИХИ / Алоната
  • О романтиках и творцах / Стихи о романтиках и творцах / Фидянина-Зубкова Инна
  • Страсти по Хармсу / Тори Тамари
  • Мастер и Маргаритов / Бунингит
  • "От жизни мне надо немного..." / Искра вечности / Воронова Влада
  • Колыбельная дождя / Куда тянет дорога... / Брыкина-Завьялова Светлана
  • Игрушка / Меллори Елена

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль