Глава 10 - Пути Господни

0.00
 
Глава 10 - Пути Господни

Всё утро Трифон пребывал в растерянности. Раньше с ним такое случалось редко. Должно быть, в семье, где ему доводилось тесно общаться с полу-крестьянкой, полу-барышней, пусть без большого образования, но любящей размышлять, он и сам этому обучился. И теперь в его голове отчаянно боролись две мысли. Желание барина — закон, его приказ сродни Божьему, и раз он сказал ехать домой, стало быть, и надоть домой пробираться. Но как же быть, коли снова свидеться с Кирой? Мысленно, в воображении своём, крепко обнять её, а наружно ничем не показать ефтого, потому как она любит барина Безуглова, а на чужой каравай рта не разевай. Потому как она всё понимает, и оттого тяжко ей, от ефтой его любви проклятущей. А может, бежать? Бежать на край света, коли есть у яво ефтот край — умные люди сказывают, что будто круглый свет-то, а стало быть, и края у яво нетуть. А чаво? Денег нонеча много ему барин пожаловал, авось кудысь дорога и выведет. Один раз он убёг же — и ничаво, не помёр, чай. Но как же… как же быть, ежли он не воротится в срок? А ну как кинет барин клич, хватятся… найдут, да и в острог… Эхма, придётся, кажись, и всамделе домой иттить. «До самого Фомина», как барин сказывал — да какой там «до самого», коли три дни в одну сторону и столько ж в другую. Это ж на один токмо денёк дома-то показаться. Бабаньку повидать, у бар прежних прощенья спросить за побег — да и назад повертать. С этими мыслями, перекрестясь и земно поклонившись в красный угол, Тришка увязал в узелок скудные пожитки и минут через десять был уже на окраине города, там, где дорога брала круто в гору, поворачивала и убегала через леса и болота в сторону родного Углича.

Петербург кончился как-то резко. Вот здесь ещё красовались последние угодья, темнели избы чьих-то крестьян, а шагов через десять, за огородами, на всхолмье, уже стелились поля и на окоёме замаячила опушка леса.

Внезапно до слуха юноши донеслись переполошённые голоса:

— Горит! Горит! Посетил Господь!

Обернувшись на крики, Тришка увидел тёмно-серый столб дыма, вздымающийся высоко в нежное, голубое, с ещё не сошедшим утренне-розовым оттенком небо. Искры, как маленькие звёздочки, заспавшиеся на небе и не заметившие, как рассвело, растерянно таяли, и за ними вереницей оранжевых горячих мух взлетали новые. Забыв обо всём, Трифон скинул узелок в придорожные кусты и бросился в ту сторону, надеясь хоть чем-нибудь помочь.

Полыхала крайняя в городе крестьянская изба. Пожар ещё не разошёлся в полную силу, но горел и дымил изрядно. «Ежли займётся соломенная кровля, — подумал Триша, — то и конец дому-то». В этот момент к дому, ускоряя шаг, подошла пожилая женщина, зажав что-то в руке, как оберег. И одновременно с этим, провожаемая изумлёнными взорами крестьян, бежавших к горевшему дому с вёдрами воды, на ясном небе скользнула маленькая одинокая тучка. Пролив свои запасы в аккурат над полыхавшей избой, она растаяла так же внезапно, как появилась. И от огня, так же, как от этой тучки, не осталось следа, кроме, разве что, нескольких обуглившихся брёвен. Подошедшая женщина — по всей видимости, хозяйка избы — вдруг заплакала и стала мелко креститься, бормоча себе под нос вместо молитвы:

— Царь на коне… царь на коне… ну спасибо тебе, Ксеньюшка!

— Ты чего бормочешь, мать? — спросил один из молодых крестьян, вихрастый паренёк в косоворотке. — И чего плачешь? Али не вишь: целёхонька твоя избушка-то!

— Стренула я в городе Ксенью…

— Это блаженненькую-то нашу?

— Её, матушку… а она весёленька такая, радостная чегось… подходит, смотрит тако ласковенько, да и сказывает мне-грешной: возьми, мол, тут царь на коне. И вот енту вот копеечку подаёт. Я так и опешила: она, матушка, в затрапезненьком ходит, исхудавшая, аки Божья былиночка на ветру. Ей-то копеечка, кажись, надобнее будет. Я ей так и сказываю в ответ: мол, Андрей Фёдорович, голубчик — потому она мужним именем называется, знаете ли — голубчик, сказываю, не надоть мне, тебе понужнее будет. А она енту копеечку ажно мне в руку кладёт и сызнова: возьми, мол, тут царь на коне, потухнет. Чего, думаю, потухнет? Блажит чегось матушка наша. Только ведаю я, что всё-то у ней не просто так. Ежели скажет чегось — стало быть, и сбудется. И домой пошла. Подхожу — а тут полымя! А как потухло, то вы и сами всё видали.

Крестьяне один за другим стянули шапки и стали истово креститься кто в сине небо, а кто на купола ближайшей церквушки.

— Не иначе, Ксеньюшка блаженненькая своими молитовками и выручила.

Тришка улыбнулся, вспомнив, что слыхивал о юродивой Ксении, и так его вдруг отчего-то потянуло в отчий дом, что и сказать нельзя. Какая тут связь, он ей-богу не мог понять, а только захотелось вдруг до одури — обнять бабаньку, поклониться в пояс барам… авось и чайком угостят… а уж если Кира Ляксанна своими ручками на стол самовар поставить изволят, то и опосля Фомина и вовеки не вертаться б ему к князю с княжной. Отыскав в высокой траве свой узелок, юноша собрался уже идти дальше, но вдруг вскрикнул от боли и всё поплыло перед глазами. Шаг в сторону — и под ногами зачвакало, распустив ненасытную пасть, болото. В последней вспышке сознания Триша догадался, что потревожил змею, облюбовавшую себе его узелок, пока он ходил смотреть пожар и слушал сказ крестьянки. Потом всё провалилось, погасло и слилось в одну большую пустоту. Укус болел нестерпимо, топь тянула медленно, но цепко, так что бороться и барахтаться не было никаких сил.

 

У Безугловых Кира, несмотря на больную ногу, всё так же проводила больше времени с дворней, чем с барами. Арсений, как и тогда на Масленой, считал это блажью, милой забавой детства и понимал, что когда троюродная сестра найдёт себе уважаемого мужа — а в том, что за крестьянина её не просватают, он отчего-то не сомневался — готовка, оттирание котлов и столового серебра, пранье белья в корыте или на речке, должны будут остаться в ведении дворни, а для неё будут платья, балы, а ежели Господь смилостивится, потому как она ни в чём не виновата, то и дети. И вдруг где-то в самой глубине сердца — как раз там, где была надёжно заперта его любовь — Арсений Безуглов вдруг почувствовал, что экосезы, аллеманы, тугие корсеты, заморские духи и высокие причёски — это не для Киры Караваевой; что для неё это будет клеткой, из которой ей уже никак не вырваться на волю. А в неволе певчие птицы живут недолго, и даже если Господь отпустит ей ещё лет пятьдесят жизни, тот огонёк, который он в ней любит, может погаснуть. Нет, это было до неприятия странно, но её сила и радость была в действии. Когда Кира мыла, штопала, убирала — она жила, и когда от усталости валилась с ног, твёрдо знала, что завтра будут всё те же котлы, тряпьё и штопка, и всё равно оставалась всегда весёлой и приветливой.

Зато помогать троюродной сестре, как и тогда, на Масленицу, изо всех сил взялся Матяша. Хоть в маленькие радости они уже не играли, да и вообще по большей части не разговаривали, но в четыре руки работа делалась веселее. И никогда ещё не ладились дела так быстро, потому что Танька с Авдотьей то и дело, бросив работу, ругались, а другая дворня кидалась разнимать потому как иначе девки непременно расцарапали бы друг дружке лица или выдрали бы все волосы. А у Матвея и Киры всё именно ладилось. Это, естественно, не укрылось от глаз Арсения, и теперь, как ему казалось, он видит всё, всё понимает и не знает лучшей развязки. Старший Безуглов помнил слова Ксении из его сна. Сестра… она должна быть сестрой. Но ведь сестрой она и есть, и Матяше, между прочим, тоже.

Кира как раз несла на стол самолепные пироги с почками, как вдруг замерла, не донеся поднос до стола, и кинула куда-то вдаль встревоженный взгляд.

— Что? — Матяша ловко подхватил поднос. Кира не успела ничего возразить. Перевела взгляд с окна на своего помощника. Они сказали тихо и почти хором, он — вопросительно, девушка — утвердительно:

— Триша…

Перекрестясь освободившейся рукой, Кира Александровна выдохнула:

— Спаси, Господи, раба Твоего Трифона на всех путях его…

 

Очнувшись, Трифон долго не мог понять, где находится. Присел с трудом: рука ещё болела — и огляделся. Это было небольшое помещение с низкими сводами, почти клетушка. Кроме его лежбища — жёсткой кровати из необструганных досок, прикрытой куцей овечьей шкуркой — в комнате находился огромный образ в серебряной ризе с теплившейся перед ним лампадкой, совсем маленький столик, на котором стоял небольшой глиняный кувшин. На шатком табурете, поставленном в изголовье кровати, сидел молодой человек, едва ли намного старше самого Триши, с небольшой белокурой бородкой, в монашеском одеянии.

— Христос воскресе! — прошептал Триша первое, что пришло ему в голову, и расплылся в широкой — должно быть, нелепой и не к месту — улыбке.

— Воистину воскресе Христос! — отозвался монашек. — И тебя воскресил. Ну, не пужайся, тебя змеюка за руку цапнула да в болото угодил ненароком, видать, от боли; крестьяне перво-наперво к нам сбегали, потому как ихняя знахарка под Пасху померла, а сами они цельбовать змеиные укусы не умеють. А у нас отец Никодим по ентому делу мастер великий, дар у его от Бога.

— Де я? В монастыре?

— Так, в Божьей обители святителя и чудотворца Николая, на Старой Ладоге.

— Как же, до Старой Ладоги от столицы, почитай, вёрст триста будет, как же «крестьяне сбегали» -то?

— Шесть человек нашей братии к святому Ляксандру в монастырь шли на богомолье. Остановились в одной хате на краю города, передохнуть. А тут и крестьяне набежали, тебя, значится, из болота вытягать да от змеюкиного яду лечить.

— Спаси Господь и вашу братию, и крестьян тех добрых, — Тришка засуетился.

— Куда ты?

— Домой, в Углич. Мне барин отпуску дал до Фомина.

— И думать забудь! Слаб ты ишшо опосля змеюки той…

— Мне барин башку оторвёт, коли не возвернусь!

— А мы яму письмецо отпишем, и домашним твоим тоже, коли хто из них грамоте понимает. Авось и не оторвут, — засмеялся монашек. — Тебя как, кстати, звать-то, брат?

— Трифон сын Семёнов. Был господ Караваевых, плотника в Угличе, да убёг к князьям Щенятевым, по соседству, в Прытком, да в столице.

— Так-так… беглый, значится…

— Нет. Князья и так меня у господ Караваевых торговали, да только я не дождался, убёг.

— Для чего ж?

— Для того, что не могу я, когда дочка ихняя, барская, мучаются.

— Она что же, любит тебя?

— То-то и оно, что любит другом, братцем, да не женихом. Оттого и мается, оттого и убёг я.

— Эвона как… — монашек сдвинул куколь на лоб и почесал затылок. Потом поправился и сказал важно:

— Я о тебе отцу Пахому расскажу. Настоятель это наш. Он мудрый, он подскажет, что делать. А только отпустить тебя нонеча мы не могём никак: змеюка тебе попалась злая дюже, с неделю хворать будешь. Ещё слава те Господи, что вовремя крестьяне к нам успели-то. Ты поседь здесь пока, я за отцом Пахомом сбегаю. Да не вздумай опять убечь, а то, не приведи Господь, помрёшь по дороге, а нам отвечай потом перед господами твоими…

Молодой монах ушёл, и Тришка остался наедине со своими мыслями. Остаться в монастыре? Оно, конечно, и можно, раз так управил Господь, что он попал сюда, да и молениями и трудами авось удастся вытравить из сердца зазнобу ефту… да только вот Их Сиятельства нарисуют себе другую картину: взял много денег да и спрятался за стенами святой обители, всё равно что вор. Нехорошо! А ежли с неделю, как сказывал монашек, ему хворать ещё, то как раз до Фомина и выходит, и не видать ему ни дома, ни бабаньки, ни прежних господ. А ну как сызнова убечь? Помрёт по дороге — и ладно, невелика потеря. А только жить всё равно отчаянно хочется, отчего и для чего — Бог весть.

И тут на душу смущённого юноши снизошло озарение, а с ним — спокойствие, мир и даже какая-то апатия. Должно быть, и всамделе ещё не прошла хвороба-то… какое озарение? Да вот, Его Сиятельство сказывали, что деньги эти на подарок Кире Ляксанне. Что ж, так тому и быть. Когда монашек ефтот али отец Пахом отпишут Ляксандру Ануфричу и Наталии Ивановне, попросить яво отправить с оказией и деньги ефти, так и есть что на подарок. А вот с ним что будет? Да ладно, Его Сиятельство богомольны, поймут, авось. Только непременно надобно отписать им, что денег он ни копеечки не присвоил, а все куды надоть послал.

Отец Пахом, оказавшийся добрым седым старичком навроде Николы Угодника, как его на иконах изображают, решил всё наимудрейшим образом: оставить Трифона у них на время болезни, за этот срок отписать и Караваевым, и Щенятевым, а далее как решат они. Ежели от кого придёт возражение, тому и препроводить юношу на дальнейшее пребывание. А в случае, ежели обе стороны пришлют ему своё благословение, облечь в стихарь послушника и отправить на искус[1] на родину, в Угличский Воскресенский монастырь, с письмом к настоятелю, игумену Евгению, состоящему в дружбе и даже, кажется, в дальнем родстве с самим отцом Пахомом. Трифон принял такое решение как волю Божию и только не знал, о чём ему молиться: чтобы Наталия Ивановна не дала своего благословения и он вернулся бы под отчий кров или чтобы облечься ему поскорее в монашеские одежды и навсегда вычеркнуть из сердца и памяти любимый образ.

  • без названия / Стиходром №7 / Скалдин Юрий
  • [А]  / Другая жизнь / Кладец Александр Александрович
  • Снег, как пена - зима собирается землю побрить / Веталь Шишкин
  • ВЕТЕР / Я. Немой
  • Из несбывшегося / Реконструкция зримого / Argentum Agata
  • Вечная дорога / Писарев Никита
  • Иллюстрация от Каллиопы. За что ей огромная благодарность! / Вечерний дождь / Нея Осень
  • Рейтинг / О поэтах и поэзии / Сатин Георгий
  • Не нужно совсем кондотьеру знать о грехах и о клятвах... / Песни Нейги Ди, наёмницы / Воронова Влада
  • Невыносимое / На столе стозимний кактус... / Ворон Ольга
  • Ты уходишь / Отзвук души / Abstractedly Lina

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль