Глава 9 - Школа жизни

0.00
 
Глава 9 - Школа жизни

Едва Кира, опершись о руку Арсения, сошла с коляски, она пристально посмотрела на юношу и сказала быстро и вкрадчиво, без приветствия и даже не похристосовавшись:

— Нам надобно немедля разыскать Ксению и спросить у ней совета и благословения!

Старший брат Безуглов аж опешил. Нет-нет, он верил в то, что юродивая Ксения по-настоящему Божий человек и знает что-то, что обыкновенным людям неведомо, но чтобы идти спрашивать её о чём-то! Да ещё проехав тысячи вёрст из Углича по весеннему бездорожью!

— Мой солнечный лучик, может, ты сперва отдохнёшь с дороги? — он поцеловал ей руки. Хотел снять с коляски её дорожный сундук, но заметил, что даже раньше Авдотьи и Таньки это сделал Матяша.

Кира смотрела на Арсения всё так же пристально и очень серьёзно. Ей казалось, что в его глазах, манере, тоне была какая-то перемена, и это её радовало и одновременно пугало. И тем сильнее было желание разыскать блаженную странницу и спросить у неё, выйдет что-нибудь из их любви или не стоит даже и надеяться?

— Мне всё думается, что бестолковая у нас с тобой любовь получается. Не выйдет из неё ни толку, ни лада.

— Да почему же?

— Потому что не любовь это, а попрание Божьих заповедей! На венчании батюшка завсегда спрашивает жениха — «не обещался ли иной невесте?» — и что ты скажешь? «Обещался да раздумал, теперь этой обещаюсь, а Господь что ж, милостив, простит чай…». Так, да?

Вопрос прозвучал в лоб, даже заставил юношу вздрогнуть. Раньше Арсения успокаивала спасительная мысль: помолвка у них с Пашей Бельцовой была, а обручения не было. Был пир у них дома в присутствии баронов Бельцовых, на котором Арсений сделал Паше предложение руки и сердца, и та согласилась, было на последние деньги купленное кольцо с настоящими яхонтами, но обета перед алтарём, видит Бог, не было. Но только сейчас, когда его рыжеволосое солнце высветило в его сознании этот вопрос, юноша почувствовал, что это не спасительная мысль, а отговорка, фальшь. Потому как предложение-то было, и согласие было, а Господь всегда видит, даже и без алтаря. А стало быть, ложь или тогда была, или сейчас. А ложь — грех всегда.

Но как же понять, как разобраться в своих чувствах? Как молния, как яркая вспышка, мелькнуло в сознании сначала Пашино платье, нарядное, дивного цвета, почти сливавшегося с возбуждённым румянцем на её щеках, потом — нежность в её всегда таком гордом взгляде, потом — наперерез с предыдущими образами — его мысль, когда он узнал, что князь Щенятев сватался к Леночке: «решиться на такой мезальянс он мог только по большой любви». А Паша? Баронесса, красавица, наследница богатого состояния приняла тогда предложение руки и сердца от него, пусть из дворян, но из мельчающего, незнатного рода. Насмешливая, колкая, сродни своей подруге Нине Щенятевой, тогда Паша была с ним одного духа. Это потом Арсений Безуглов понял, что он совсем другой человек, но… разве ж баронесса Бельцова в этом виновата? Он, пусть и невольно, обманул её, а она, быть может, любила его без обмана.

И Кира — нескладная и некрасивая, полукровка, ни малейшего представления не имеющая ни о манерах, ни о модных туалетах — может, нарочно? — словом, вопиюще неподходящая в жёны студенту Московского Университета, шурину придворного певчего Андреевского собора — пусть и давно покойного, а тоже ведь повод для фамильной гордости; дворянину и — что греха таить — любимцу светских дам. Но живая, светлая, умеющая одним своим бытием на белом свете внести в жизнь повод для радости. Кого же из них он по-настоящему любит? Откуда-то из глубин и высот пришёл ответ «обеих», но Арсения он не устроил, потому что, во-первых, чувства и к той, и к другой были сильные, но совершенно разные, а во-вторых, ну не турок же он, в самом деле, чтобы любить двух девушек сразу!

Одним словом, его рыжая троюродная сестра была права. И в том, что обещался да раздумал, что по молодости всё на свете кажется лёгким, а на деле оказывается куда сложнее и запутаннее, и в том, что им вдвоём, без дельного совета, ни в жизнь во всём этом не разобраться.

Но ведь Паша Бельцова сама уже «обещалась иному жениху». В расторжении первой помолвки виновата не она, так что её греха здесь нет, а до их с князем Щенятевым свадьбы остались считанные дни. Так есть ли смысл бороться, даже если этот советчик решит, что с Кирой это всё блажь безбашенной юности? Может, уже оставить всё как есть, поздравить баронессу Бельцову с тем, что она стала княгиней Щенятевой и спокойно, искренне жениться на Кире и ни о чём не жалеть?

«Нет, Арсений, малодушествуешь! — сказал ему не то ангел-хранитель, не то внутренний голос (да не одно ли это и то же?). — Трусишь! Боишься посмотреть правде в глаза, потому что, какая бы она ни была, одну из девушек ты безнадёжно потеряешь. И с князем Романом состязаться боишься, потому что крыть нечем — и по богатству, и по знатности и старинности рода, и по красоте телесной. А Кира Караваева в твоём малодушии чем виновата?»

«Отказаться от неё — значит, и её обмануть. Причинить ей боль. Паша гордячка, она и любить-то по-настоящему вряд ли умеет, да к тому же партию сделает значительно лучше, чем могла бы, когда была помолвлена с тобой. А Кира… она же, как говорят латиняне, tabula rasa[1] в смысле сердечных чувств. Ты, можно сказать, разбудил её, а теперь не знаешь, оставаться ли с ней», — это подал свой голос разум.

«А привязывать зачем было?!» — парировал первый голос.

Эта борьба голосов утомляла. Действительно хотелось совета от кого-нибудь старшего и мудрого.

Снова яркая вспышка в сознании: он, совсем ещё маленький — кажется, и семи лет не было, никак не мог решить какую-то трудную для него в тот момент моральную задачу. И за подмогой кинулся не к родителям, а к старшей сестре, которой и было-то лет одиннадцать. Почти реально ощутил её тонкие пальцы, треплющие его волосы. Совет тогда был дан, дилемма решена, но в чём она состояла и какой именно ответ предложила ему сестра, Арсений по прошествии стольких лет вспомнить никак не мог.

— Да, моя радость, ты права. Пойдём? — выдохнул наконец Арсений. И Кира, не извиняясь перед дядюшкой и тётушкой и никому ничего не объясняя, бросилась исполнять своё намерение: искать Ксению.

Арсений шёл за ней, увязая нарядными ботинками в апрельской грязи. Его это раздражало, не потому, что жаль было ботинок, а потому, что это очень замедляло ход, и за Кирой он не поспевал. Она тоже вязла, но почему-то, несмотря на плотное сложение, шла легко и скоро. Но куда идти? Ксения — она ведь странница, нет у неё ни крова, ни пристанища. Где искать её?

Прошагав, должно быть, половину Васильевского острова, Кира и Арсений наконец нашли её. Ксения, по своему обыкновению, шла куда-то, как будто бы на край света, казалось, не замечая никого и ничего вокруг. Но наши юные влюблённые знали, что это лишь видимость.

— Матушка, — Кира, едва завидев её, опустилась на колени прямо в апрельскую хлябь, — подсоби советом. Жить не могём, истерзались дюже.

— Ксюша, — Арсений был всё-таки менее сентиментален и обратился к ней как к сестре, — рассуди, с кем мне быть — с Прасковьей Бельцовой или с сей Кирой, юже зде пред собою видеши?[2]

Нищенка, кажется, застигнутая врасплох, смотрела на них проницательными серыми глазами и молчала, переводя взгляд с одного на другую. В её взгляде читалось полнейшее непонимание обращённых к ней слов. В душе Киры ещё теплилась надежда, что это — намеренное юродство, маска, а на самом деле она всё понимает и знает, и вот сейчас поманит их рукой куда-нибудь в укромное место, где можно не притворяться сумасшедшей, потому как, кроме Бога и их, никто не видит, и там расскажет им всё как на ладони, и про них, и про Тришку — невысказанная мысль, истерзавшая Киру не меньше, чем эта дурацкая любовь; но ведь юродивая Ксения умеет читать в душах — стало быть, непременно и про это расскажет.

— Пойдём. Мы только зря теряем время. Она и верно не в своём уме! — воскликнул вдруг Арсений своим прежним насмешливым тоном. — Не добьёшься от неё толку! — он рывком поднял свою спутницу с колен и попытался увести. Ксения молчала. С места не трогалась, смотрела на них ласково и спокойно, но по-прежнему как будто непонимающе — и молчала. И, как ни хотелось Кире одёрнуть его, сказать, чтобы он не смеялся над бедной нищенкой, а сейчас, когда она так чаяла от юродивой помощи и не дождалась её, нервы сдали и у барышни Караваевой.

— Почему ты молчишь?! — закричала она вдруг. — Разве не видишь, что двоим хорошим и сродственным тебе людям так худо?! Мы пришли просить подмоги, а ты… ты, оказывается, гордячка, а не смиренница и богомолица! — и, не помня себя, Кира Караваева с силой пнула нищенку ногой.

Ксения молчала.

Арсений потянул Кирину руку ещё сильнее, и девушка вынуждена была пойти с ним. К ней, казалось, вернулся здравый смысл, и теперь она очень спешила вернуться в гостеприимную семью и извиниться за неожиданную отлучку. Крепко держась за руки, перебирались они через скользкие от грязи ухабы, кривые дороги и противное месиво.

— Ай! — вдруг крикнула Кира.

— Что?! — Арсений притормозил и испуганно оглянулся на неё. Барышня Караваева сидела прямо в грязи, держась за ушибленную о камень ногу.

— Я дале иттить не могу, — опередила она его вопрос.

И всегда она попадает в нелепые ситуации, всё усложняет и путается под ногами! Арсений вздохнул, осторожно взвалил свою спутницу на спину и понёс в сторону дома. Идти было трудно, и от веса ноши, и от полнейшего бездорожья. Но от стучавшего ему прямо в плечо сердца, от выбившихся, как всегда, из-под платка рыжих прядей, от дыхания, скользившего невзначай по его лицу, вся досада на неё за это глупое предприятие куда-то прошла и думалось только об одном: непременно вылечить Кирину ногу.

 

— Нет! — запротестовала Кира, когда с тем же намерением заботливо склонилась над ней Мария Ермолаевна. Тётушка так и застыла в изумлении.

— Нет, — повторила девушка твёрдо. — Это мне в назидание: я этой самой ногой юродивую Ксению пнула. А она, може, и не нарочно молчала, може и не знает, как помочь нам. Ейная-то любовь давно была, а теперь она, почитай, как монахиня — не иначе, и забыла про всё ефто земное да сердешное… Пусть ефта нога больная мне на памятование останется, что нельзя святых да блаженненьких обижать.

Мария Ермолаевна просияла, а вот Арсению такое решение явно не понравилось:

— Глупая! Как же ты будешь? Ты не думала о том, что твоя боль больнá и мне?

— И что? Ты прынц заморский, чай? Ни у кого не болит ничегошеньки, одному ему, видите ли, больненько! Сам-то хорош: «не добьёшься от неё толку!», «и верно не в своём уме!»… Вот и получай теперь! Больно ему…

Меньше всего Арсений ожидал таких слов от Киры. Но — уже второй раз за день — почувствовал, что она права. Это было против его ощущений и жизненных воззрений, против того, что он успел вынести из сегодняшнего посещения Ксении — но тем кристальнее сияла эта Кирина правота. И тогда он окончательно понял, за что именно он всё это время так любил свою троюродную сестру: именно это, наверное, и называлось святостью. Не сусальное золото сияющих в свете тысяч свечей нимбов, не трогательные рассказы из детских книжек, таких же сусальных и патетичных, а сама жизнь, подчас резкая и неприятная, но чувствующая и думающая именно так. По-Христову. Без сделок с собственной совестью, без малейших сомнений в правильности чёрного и белого в своей душе и голове.

А с этим осознанием сам собой пришёл и ответ. Святых чтим мы все, если только верим в силу, данную им Господом. Им молимся и преклоняемся перед сияющим сквозь них Божьим величием. Но мы-то земные, а стало быть, и жизнь — длинную, богатую на радости и горести — нам нужно жить с земными. А святые и так всегда с нами.

А ночью, в тишине спальни, которую Арсений Безуглов делил с младшим братом, был сон. Ему снилось, что он в какой-то парадной и нарядно убранной гостиной, сидит за большим столом, уставленным всевозможными яствами. А во главе стола — его старшая сестра Ксения, не такая, как сейчас, а юная, в нарядном розовом платье, об руку с Андреем, мужем её и придворным певчим соимённого ему собора. Они счастливы, смотрят друг на друга влюблёнными глазами и ведут неспешную беседу. Должно быть, это их свадьба, раз он сидит с ними за столом. Поцеловав мужа, Ксения встаёт, подходит к нему и изящным жестом наливает ему из чайника душистый чай. И говорит ласково:

— Что приуныл, Арсюша?

И он рассказывает ей всё, всё без утайки, потому что она — его любимая старшая сестра. Родители — это родители, но они уже взрослые, многоопытные и многомудрые, и его слова наверняка покажутся им детским лепетом. А она и старше всего на четыре с небольшим года, и слушает так внимательно, и смотрит так понимающе…

— Погоди, — останавливает она его наконец, — ты баронессе Бельцовой обещался?

— Обещался, но перед алтарём обещания не было.

— Так в чём же дело? — продолжает сестра, не обращая внимания на его слова про алтарь.

— Я стал другим человеком. Я внутренне изменился, а она… осталась прежней — такой, каким я себе совсем не нравлюсь.

— А как ты думаешь, без тебя, с тем же князем — как его по фамилии-то, запамятовала… — она станет другой?

— Не думаю, — отзывается Арсений как-то глухо, холодком по спине осознавая, что о князе Щенятеве он сестре не рассказывал.

— А вот честно, заглянув в самые глубины своего сердца, ты любищь её хоть капельку?

— Не знаю. Потому и пришёл к тебе.

— Ну что ж, мой маленький братец, давай разбираться вместе… было тебе больно, когда ты понял, что не хочешь на ней жениться и боялся ей в этом признаться?

— Было, а только это не любовь, а стыд человеческий…

— А ты погоди, не спеши. Было тебе больно, когда ты столь неожиданно встретил её в Первопрестольной?

— Было, а только это не любовь, а робость человеческая…

— А ты погоди, не спеши. Было тебе больно, когда, встретив её, ты высказал свой отказ от женитьбы?

— Было.

— Отчего же было тебе больно, раз ты сказал ей правду?

— Должно быть, от страха, от боязни её гнева.

Ксения вздыхает и отходит снова к мужу, садится на своё место. Арсений думает о чём-то и вдруг ему ужасно хочется окликнуть сестру, ответить на её вопрос, но Ксения так тихо и нежно беседует с мужем, что, право, неловко. Наконец он набирается смелости и кричит ей через весь стол:

— А Кира? Я ведь люблю и её!

— А тебе разве кто-то запрещает? Люби. Люби непременно и посильнее, она ведь сестра твоя.

Он хочет сказать что-то ещё, но Ксения, и Андрей, и вся нарядная гостиная начинают таять перед глазами, теряться в дымке сна. И уже из этой дымки доносится всё тот же родной голос:

— Ты стал другим человеком, а она осталась прежней. Так неужели ты бросишь ближнего, раз ты можешь помочь, направить?

Последнее слово звучит эхом, потом и оно пропадает, и в следующую секунду студент Безуглов спит уже без сновидений, глубоким и мирным сном.

  • Первый трамвай / Стихи разных лет / Аривенн
  • Алекс и Влад. "Собиратель утренней росы" / Анабазис / Прохожий Влад
  • Картинка с облаками / Песни полночного ворона (сборник стихов) / Воронова Влада
  • Глава 1 / Письмо Эру / Дикий меланхолик
  • Tragedie dell Arte / Tragedie dell'arte / Птицелов Фрагорийский
  • Ложные чувства / Профессор
  • Кузнец реликвий и драгоценность знатной дамы / Арт-челленджи / Ruby
  • Афоризм 132. О кнуте и прянике. / Фурсин Олег
  • Я выдумал тебя давно / Кейтэлайн
  • рассказ / Фанерная перегородка / Алоната
  • Падение ширмы блаженной идиллии. / Jekka Miller

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль