Глава 8 - Происшествие на Пасху

0.00
 
Глава 8 - Происшествие на Пасху

— Трифон!

Юноша продрал сонные глаза, вскочил с мешка с углём, на котором задремал, утомлённый ночной Пасхальной службой, и кинулся искать звавшую его барышню.

Княжна Нина стояла, уперев руки в боки, посреди комнаты, и от её решительного лица, костюма-амазонки, заботливо застёгнутого услужливой Хаврошкой, лихо заломленной на бок треуголки — словом, от всего её вида веяло свежестью, молодостью и совершенным отсутствием границ и преград.

— Чаво изволите, барышня? — спросил, наконец, Тришка, входя в комнату и вытирая рукавом лицо — успел по дороге скоренько умыться.

— Закладывай Лихого, Чертяку и Бурку. Поеду кататься!

— Не сручней ли будет верхами, Ваше Сиятельство?

— Нееет, — протянула княжна с усмешкой, — нынче Светлое Воскресение, так надо звонко, радостно, с бубенцами!

— Понял-с. Слушаю-с, — отчеканил юноша и бросился исполнять. Уже на пороге обернулся:

— А каку коляску изволите, барышня?

— А, какая понаряднее!

 

Выбрав самую нарядную, на его вкус, коляску, Тришка пошёл на конюшню выводить коней. Первым приветливо зафыркал и затопал чёрный как смоль, Чертяка. Вообще-то, звали этого вороного жеребца просто Скакун, но за непредсказуемость, дикость и масть он получил от Их Сиятельств прозвание Чертяка, к которому привыкла и вся дворня, и сам конь. Это был самый любимый жеребец молодой княжны — наверное, за схожесть характеров, но вот сам конь едва ли платил молодой хозяйке взаимностью. Неожиданно для всех — кажется, даже для остальных княжеских лошадей — Чертяка проникся неподдельной симпатией к скромному кучеру. Поэтому Трифон, с опаской подходивший к другим породистым и норовистым щенятевским скакунам, в стойло к Чертяке зашёл без тени страха. Погладил его по высокой горделивой шее, похлопал по загривку.

— Ну что, Чертяшечка, Её Сиятельство велели тебя запречь. Поедешь барышню катать. Так что ты уж держись там, старина.

Жеребец фыркнул понимающе и ткнулся Трише в плечо. Юноша обнял его за морду, спрятал лицо в длинную конскую гриву. Почему-то от Чертяки куда сильнее, чем от других лошадей, пахло домом, духовитым угличским сеном, в котором крепостному мальчишке Трифону Семёнову снились порой чудесные сны, цветастые, как причудливые узоры на Пасхальном платке барышни Караваевой. Этот платок подарила двоюродной племяннице Марья Ермолаевна, кажется, на очередные именины. Был он соткан из какой-то мудрёной, тончайшей и по-особенному как-то выделанной шерсти, крашен серой с прозеленью краской, и по всему полотну были пущены диковинные не то цветы, не то птицы, то красные, то розовые, то жёлтые, а то и вовсе лазоревые. Платок Кира Александровна берегла пуще зеницы ока и надевала лишь раз в году — на ночную службу в Светлое Воскресение. А ить это, стало быть, нонче было, прошлой ночью. Потом, как обычно, барышня зашла в дом, с порога похристосовалась с хворыми и хозяйственными — одним словом, с теми, кто не был ночью в церкви, прошла к себе в девичью, сняла платок и бережно убрала его в сундук, бабанька принесла ей её обычное домашнее платье взамен Пасхального, белого, расшитого. Дальше на эту картину опускалась целомудренная пелена, дававшая Кире Александровне переодеться без того, чтобы Тришкины мысли, память и воображение тянулись за ней по пятам, и скоро из этой пелены выходила прежняя бойкая, курносая и рыжая барышня Караваева, со смехом стукавшаяся крашенками со всеми домашними и непременно оставлявшая батюшке и маменьке по самому сладкому кусу кулича — где изюмца побольше.

Свежий воздух с утренней апрельской прохладцей разогнал последние остатки сна, а с ними и картины домашней жизни. Что толку вспоминать, коли домой он больше никогда не возвернётся? Храни её Господь, Матерь Божья и все святые, и хозяина с хозяюшкой тож, и бабаньку, коли странствует она ещё по этому свету — а только нет ему пути обратно, потому как не сможет он без боли взглянуть в эти серые дорогие глаза. Своя-то боль что, с ней, пожалуй, и жить можно, но вот увидеть ответную боль в этих глазах хуже пытки, лютой смерти и геенны огненной, той, где плач и скрежет зубов.

Окончательно очнулся Триша только тогда, когда княжна Щенятева спустилась к коляске. Зачем ей наряд для езды верхами, коли не в седле она, а в коляске, Бог весть, но с господами спорить не принято и совать нос не в свои дела тоже. Поэтому юноша уверенно подал барышне руку и открыл перед ней дверцу коляски.

— Молодец! — Нина хлопнула кучера по спине. — Крепко запряг, ладно. Ну, садись, трогай!

Трифон покорно залез на своё место, дёрнул поводья:

— Но!

Кони рванули с места, и молодого кучера оглушил неистовый звон бубенцов.

Княжна Щенятева за дорогой особенно не следила, предоставив лошадям и кучеру самим выбирать направление. Ей просто было весело от скорости, от того, что Трифон не дурак и выбрал коляску с открытым верхом, что ветер треплет её волосы и перо на треуголке, что бубенцы кричат так громко и звонко, да и от того, что Пасха, кончились заунывные дни поста с бесконечными богослужениями, и скоро откроется новый бальный сезон, где она будет блистать. А у Романчика через неделю свадьба, и надо и на неё нарядиться: пусть Пашенька знает, кто первая красавица во всём Петербурге!

Простучав по мосту, кони внесли коляску на Выборгскую сторону, в почти необжитую часть Петербурга. Там, за большой и добротной усадьбой старого бобыля князя Богомазова, начинались дикие места, но княжну Щенятеву это не напугало, а только развеселило.

Три всадника поравнялись с коляской неожиданно. Один из них, державшийся в седле особенно ровно, оглушил Тришку по голове чем-то тяжёлым и бесцеремонно взял под уздцы заржавших и беспокойно забивших копытами коней. Двое других подскочили с двух сторон к коляске и в один момент рывком распахнули двери. Нина завизжала и в испуге закрылась руками, потому что лиц лихих людей не было видно под низко сдвинутыми шляпами и почти до носов намотанных шарфов. Разбойники уцепились за барышню и, не церемонясь, выкинули её прямо в весеннюю хлябь.

— Пардон, мамзель, — хрипло сказал один из них, — цацкаться некогда. Подавай украшения!

Княжна покорно отстегнула серьги, положила в грубую руку золотые браслеты-змейки с большими аметистами. Подумав, сорвала с шеи нательный крест червонного золота, но тут один из лихих людей остановил её руку:

— Что ж мы, нехристи какие, что ль? Это себе оставь.

— И на том спасибо! — голос княжны прозвучал спокойно и даже дерзко. — А теперь, разбойнички, может, позволите проехать?

Ответом ей был резкий, жестокий смех, и жёсткие руки потянулись к её корсажу и юбкам. Но прежде, чем княжна успела придумать хоть какой-нибудь план бегства, их окликнул третий разбойник:

— Эва, братухи! Забыли, чай, кто здесь главный? Она моя!

Он в один лихой прыжок подскочил к барышне, с силой втолкнул её в её же опрокинутую на бок коляску и, убедившись, что кругом стоит безмолвный перелесок, дал волю ненасытным рукам. Только сейчас княжна поняла наконец в полной мере, чего от неё хотят эти люди, завизжала и стала отчаянно отбиваться. Она колошматила атамана разбойников кулаками, бодала головой, и в конце концов даже огрела его коленом в живот и до крови прокусила руку, когда он протянулся, чтобы разорвать на ней платье. Насильник ослабил хватку, но не сдался и уже готов был свистнуть на помощь подельников — втроём они бы точно с ней сладили («а потом и разделили бы на троих», — леденящий ужас пронзил всё существо Нины Щенятевой), как вдруг тяжёлая дубина огрела атамана по голове, и он рухнул как подкошенный к ногам своей почти состоявшейся жертвы.

— Батюшки светы! Ваше Сиятельство! — воскликнул изумлённый человек без парика, в наскоро, не на те пуговицы застёгнутом камзоле поверх ночной сорочки и кое-как натянутых панталонах, разглядев спасённую им девушку. Остальные двое разбойников почему-то не стали устранять внезапную помеху и доводить до конца начатое их атаманом, а кинулись к распростёртому главарю и, оттащив его, принялись приводить в чувство. Спаситель накинул на княжну Щенятеву тёплый салоп, помог ей выбраться и усадил в заранее приготовленный экипаж. Трифон сидел там же и потирал ушибленную макушку. Хозяин экипажа, он же и спаситель отчаянной княжны, поднёс ей бокал, где на донышке плескалось вино.

— Водки! — решительно попросила Нина, отстранив заботливую руку с бокалом. —

— Пожалуйте, можно и водки! — заключил человек, извлёк из-за борта камзола флягу и, выплеснув вино в придорожные кусты, хотел было налить водку в бокал. Но Нина выхватила флягу у него из руки и залпом ополовинила её. Поморщилась и только тут, придя хоть немного в себя, разглядела своего спасителя. Это был мужчина лет чуть за пятьдесят, с тонким крючковатым носом, прямо как у сказочной Бабы-Яги, с глубоко посаженными и от того немного страшноватыми, но даже красивыми карими глазами, ничуть не поблёкшими с годами, с серьёзным ртом и белёсыми прядями волос, изрядно поредевших от возраста и постоянного ношения парика. Княжна узнала его: князь Богомазов, владелец близлежащей усадьбы, раненый в Северную войну и бобыль.

— Князь, какая удача! — обрадовалась Нина Щенятева. — Не знаю, как Вас и благодарить!

— Лучшая благодарность для меня — то, что Вы живы и Ваша драгоценная честь не порушена, — расшаркался церемонно старик Богомазов. И то ли из-за своего геройского поступка, а то ли из-за чего другого, впервые он не вызвал у юной княжны Щенятевой отвращения.

— И всё же? — продолжала настаивать Нина. — Я слишком дорого ценю свою, как Вы изволили выразиться, драгоценную честь, чтобы оставить Вас без награды.

— В таком случае, — лицо князя приняло просветлённо торжественное выражение, — позволите ли Вы мне некую дерзость и, может быть, даже наглость? Я стар и, как Вы знаете, ранен в ногу под Полтавой, отчего и по сей день остаюсь хром. Я никогда не имел жены в утешение себе и в хозяйство в доме. Мне не до долгого сватовства, ибо, повторюсь, я стар и кто знает, когда Господь призовёт меня. Но, несмотря на все эти обстоятельства, я давно, с тех самых пор, как Вы появились в большом свете, дерзаю мечтать о такой именно спутнице жизни, как Вы… одним словом, не откажете ли Вы мне в чести и счастии войти хозяйкой под кров моего дома и разделить со мной отпущенный мне Провидением остаток жизни, будь он короток или долог?

Княжна молча, долго и пристально рассматривала престарелого жениха. В любой другой ситуации она подняла бы его на смех, прибавив сто прикрас и разнеся эту потрясающую новость по всему Петербургу. Но сейчас — то ли от того, что сама она попросила его выбрать цену её спасённой чести, а то ли от стукнувшей в голову водки — некоторое время помедлив в раздумьях, Нина Щенятева как следует, на положенные пуговицы, застегнула князю Богомазову камзол и нежно пролепетала:

— За всеми этими страхами запамятовала совсем… Христос воскресе, Пётр Артемьевич!

— Воистину воскресе, Нина Павловна! — расцвёл князь, посчитав это за утвердительный ответ.

Христосуясь, целовали, как положено, воздух, но на третий раз князь, осмелев, коснулся губами щеки своей собеседницы. Экипаж остановился возле дома Щенятевых, но сидящие внутри не спешили расставаться и разговаривали обо всём на свете, как старые добрые друзья.

 

Князь Роман сидел посреди кабинета в уютном кресле и в задумчивости барабанил пальцами по столу. Нинон вошла быстро, сбивчиво рассказала брату оо том, что с ней случилось, и поднялась к себе, чтобы отдохнуть от выпавших на её долю приключений. Убедившись, что она ушла, князь Щенятев вышел в лакейскую.

— Спиридоныч, — обратился он к лакею, — ты говорил, там, у ворот, двое артистов стоят?

— Точно так, Ваше Сиятельство! Сказывают, будто бы Ваше Сиятельство им денег обещали. Да только…

— Выдай им от меня по штофу водки ради Светлого Воскресения да по двухсот рублей золотом. Они отличные ребята!

Лакей, пожав плечами, пошёл исполнять, но князь окликнул его:

— И ещё по ста за молчание.

— Понял, Ваше Сиятельство.

— Трифон, — позвал князь кучера, едва Спиридоныч ушёл, — Трифон, не сильно я тебя стукнул тогда?

— Ничаво, барин, Ваша ручка лёгенькая.

— Ну смотри… а ты молодец! В точности как я просил, всё сделал! Ну, чего хочешь? Отпуску тебе до самого Фомина[1]. Чай, дома-то долго не был? Ну, езжай, повидайся. Родные-то есть?

— Бабанька… — промямлил от растерянности Тришка, — да там… ента…

— Зазнобушка, понимаю, — улыбнулся Роман, — а вот и ей от меня справь подарочек ради Пасхи Христовой, — и князь сунул в руку кучеру несколько ассигнаций.

"Всё идёт в точности согласно плану, — сказал юный князь сам себе и довольно прищёлкнул пальцами, — ну да, положим, палку я несколько перегнул, но Нинон… тоже хороша!" — князь пошевелил пальцами левой руки. Кусается сестра здорово, но даже уже почти не болит. Роман подошёл к столу, долго шарил там и наконец вытащил кусок грубой ткани. Развернул. Улыбнулся, рассматривая изящные браслеты в виде двух змей с глазами-аметистами и серьги, тоже из чистого золота.

"Подарю-ка Нинон на свадьбу, когда поздно уже будет идти на попятную! Ну, чтобы она поняла и оценила шутку!" — и, довольно усмехнувшись, князь Щенятев поспешил перепрятать украденные нынче у сестры лихими людьми украшения куда-нибудь подальше.

  • Читая Пушкина / Стихомолка / Лита Семицветова
  • Rainer Rilke, вечер в Скаане / РИЛЬКЁР РИЛИКА – переводы произведений Р.М.Рильке / Валентин Надеждин
  • ПРОПУЩЕННЫЙ ВЫЗОВ / Адамов Адам
  • Двое / В ста словах / StranniK9000
  • Повестка в рай (Юррик) / СЕЗОН ВАЛЬКИРИЙ — 2018 / Лита Семицветова
  • Разнос / Лонгмоб "Теремок-3" / Хоба Чебураховна
  • Как хорошо быть ребенком! / Serzh Tina
  • Мохнатые забияки / О моих лохматых, четвероногих друзьях. / vallentain
  • Надежда / СТИХИИ ТВОРЕНИЯ / Mari-ka
  • Водка / В созвездии Пегаса / Михайлова Наталья
  • Время Же / Анна Михалевская

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль