Глава 7 - Великая Суббота

0.00
 
Глава 7 - Великая Суббота

В Великую Субботу Леночке стало чуть лучше. Во всяком случае, она нашла в себе силы подняться с кровати, одеться и выйти к завтраку. Когда все собрались за большим столом, Мария Ермолаевна вспомнила их старую домашнюю традицию.

— Ну, дети, а теперь пришло время. Прежде чем вы пойдёте сегодня на Пасхальную службу, пришло время по-домашнему, в кругу семьи, не постеснявшись, рассказать о том, что наболело и в чём вы, быть может, хотели бы покаяться перед нами или друг перед другом. А впрочем, почему только дети? Ведь и у нас, родителей, есть в чём перед вами повиниться.

Взрослые, как обычно, винились в одном и том же: что за великим множеством забот у них не всегда хватает времени внимательно и сердечно следить за внутренней жизнью своих детей и направлять их в нужное русло. Дети, как и каждый год, выслушали эти речи благосклонно и, как и подобает почтительным чадам, молчаливо. Наконец, очередь дошла до Арсения. Ему столько надо было сказать, а мысли у него, всегда имевшего высший балл из ораторского искусства[1], как назло, путались и никак не желали выстраиваться во что-то хоть мало-мальски связное. Тем не менее, он вздохнул и начал уверенно и спокойно, как будто и не каялся вовсе, а просто рассказывал:

— Я перед всеми вами повинен. Повинен, прежде всего, в том, что, не то по глупости, а не то по гордыне, не понимал, как я всех вас люблю, считал это пустым сентиментальничаньем, недостойным взрослого мужчины, коим я себя возомнил с тех пор как стал студентом Университета. Кроме того, опять же, в безмерной своей гордыне, дерзал отрицать и самое существование Бога, и насмешничал над религиозностью людей истинно верующих, почитая их святошами и лицемерами, а то и людьми недалёкого ума. Ныне блудный сын готов всецело вернуться к Отцу. А больше и ужаснее всего я виноват перед Кирой и Прасковьей Бельцовой. Но, поскольку ни одной из них здесь нет, то об этом разрешите умолчать.

Право слова перешло к Леночке. В силу принадлежности к женскому полу и слабости после болезни ей разрешили не вставать со своего места.

— Я… — начала девушка, сглотнула и замолчала, тяжело дыша. — Вы все, должно быть, думаете, что причиной моей болезни послужило разбитое сердце, и что слегла я от сильного потрясения. Так-то оно так, да не совсем так. В тот же день, как я узнала о помолвке князя Щенятева с баронессой Бельцовой… той ночью я… напилась отравы… да… я хотела развязаться с бестолковой моей жизнью, раз я так безрассудно оттолкнула то, что могло бы составить главное её счастье. И только я одна виновата в том, что князь Щенятев, будучи из какой-то моей своенравной прихоти отвергнут мною, столь скоропалительно обещался иной невесте, вряд ли любя её и ещё менее того рассчитывая на ответные чувства. Одним своим словом я сделала несчастными князя Щенятева, Пашу и, должно быть, родного брата, коли он не забыл ещё своей прежней невесты, — Леночка закрыла лицо руками и разрыдалась так, что оба брата одновременно попытались обнять её и вперемежку, сбиваясь и перебивая друг друга, пытаться утешить сестру. Поэтому между её исповедью и словами Матяши прошло довольно много времени. Наконец, младший брат тоже высказал себя:

— У меня переэкзаменовка из Закона Божьего. И сплоховал я на экзамене в тот день, как обидел юродивую Ксению. Может, в этих двух вещах и нет никакой связи, да только я чувствую, что есть.

Все высказали то, что хотели, и пришёл черёд Григория Афанасьевича утешить детей и направить их души в правильное русло ценными советами.

— Что ж, много непростых откровений я услышал. Но слава Богу, ни одно из них не поставило меня в затруднительное положение. Каждому из вас я знаю, что сказать. Арсений, сын мой, тебе мой отеческий совет — повиниться во всём том, что ты нам здесь высказал, перед отцом Онуфрием, и далее делать всё точно так, как он скажет. Матяша, дальше скажу тебе, а совет Лене приберегу напоследок. Ты, дорогой мой, должен непременно разыскать юродивую Ксению и покаяться перед ней с глазу на глаз. И впредь не обижай её и другим запрещай: странница Ксения — Божий человек, обидеть её — значит навлечь на свою голову большую беду. Благодарение Господу, что обошлось всё лишь переэкзаменовкой. Хотя как знать, может быть, Ленина история — тоже отголосок этого твоего поступка… как знать… тебе же, моя прекрасная и бедовая Елена, дам целых два совета, и надеюсь, оба из них пойдут тебе на пользу. Первое: что бы ни случилось с тобой в жизни и какая бы ни приключилась беда — а поверь мне, есть в свете много всего, что ранит гораздо больнее необдуманного отказа — никогда не призывай смерть и не ищи её, а лучше молись покрепче Богу. И второе: да говори ж ты, сударыня, попроще, не по-книжному, а от сердца!

Последнее замечание помогло разрядить обстановку, и завтрак прошёл в спокойно благостном настроении, так подходящем для дня Великой Субботы, когда страшная казнь уже совершена, а Воскресение непременно будет, но до него надо ещё немножечко подождать, и оно уже предчувствуется и в ризах священнослужителей, посреди службы вдруг меняющихся со скорбно-чёрных на празднично-белые, и в напоённом весной воздухе, и в самой весне, которая вот-вот разродится листьями и цветами; но как и что это будет, как Живой Бог может находиться в гробу, никому и ничему не понятно, и всё живое замерло в тишине и ожидании чего-то большого и важного.

— А ведь последний постный завтрак, — вспомнил вдруг Арсений, дожёвывая очередную ложку сваренной на воде овсянки.

— И верно, — согласилась Леночка, с похвальным после болезни аппетитом заканчивая свою порцию. Матяша был слишком занят едой, чтобы поддержать беседу, да и мысли его витали в другом месте, в тех областях, о которых даже с родными не вполне прилично говорить вслух.

В Великий Понедельник он потратил битых часа полтора, пытаясь объяснить Юлии Шмайль, зачем нужен пост и что такое Страстная Седмица. Слушала она внимательно, но со своей всегдашней чуть рассеянной, чуть снисходительной улыбкой говорила, что всё это лишнее и наносное, и что каждый, верующий в Господа, уже спасён Его кровью и Воскресением, и вот о чём нужно думать в преддверии Пасхи, а не устраивать чрезмерные сантименты вроде Двенадцати Страстных Евангелий или Плача Пресвятой Богородицы[2]. На Евангелиях, в конце концов, удалось сторговаться, Юлия понимала чтение Писания, походящее к случаю, но считала, что читать его надо бесстрастно, без лишнего пафоса, потому как наши эмоции — это наши, земные чувствования, они могут замутить восприятие, да и зачем делать траур из того, что должно быть радостью — ведь мы искуплены этой Кровью.

Она говорила всё это, нежно сияя серо-синими глазами, совсем в тон повесневшему небу, и с каждым её словом Матвей Безуглов всё острее ощущал две парадоксально противоположные вещи. Да, и за неё умирал Христос, и для неё воскресал и отверзал рай, и батюшка давеча говорил, что если ты чувствуешь это в другом человеке, то это-то и есть любовь. Но вот тут-то и начиналось второе, остро противоречащее мысли мудрого и многоопытного отца Онуфрия. Серость и синева её глаз сливалась с небом, голос мелодично ворковал в ушах и сознании юноши, от улыбки, несмотря на общую худобу, то появлялись, то снова пропадали милые ямочки на щеках — и всё это цепляло внимание, но никак не сердце, и совсем не будоражило от этого всё существо, и не щекотало где-то под ложечкой. И ежели род человеческий уже спасён и всякий верующий в Иисуса Христа попадёт после смерти в рай, то можно веровать, сидя на печи, и ничего, что злишься на соседа и мысленно обозвал патлатую Таньку дурой за то, что она продолжает строить куры Арсению. И камень, брошенный в нищую и ни в чём перед ним не виноватую странницу, стало быть, вовсе и не связан с переэкзаменовкой — самое досадное и поразительное — из Закона Божьего. В этой мысли было что-то заманчиво безответственное, и в сознательном не-видении в Распятии смерти — тоже. Но, для Матвея, помаленечку начинавшего ощущать себя не слюнтяем-мальчишкой, а мужчиной, молодым и неопытным, и в чём-то глуповатым даже, но мужчиной, это был первый признак того, что что-то во всём этом не так. Слишком уж заманчиво, чтобы быть хорошим. И болото затягивает, и кутежи с попойками вдохновляют, и конфекты сладки, но ежели съесть слишком много, будет противно. И Матяша даже сам не заметил, как с неприятием такой трактовки христианства, как предлагала вместе с Лютером его верная ученица фрейлейн Юлия Шмайль, перегорала в его душе и последняя искорка того, что он считал первой любовью. Ей-богу, одно с другим было вовсе никак не связано, потому как, ежели бы он собрался на ней жениться, он непременно убедил бы её перейти первым делом в православие, но то-то и оно, что не собирался. Не потому, что ему всего четырнадцать лет. А потому, что не хочется. Матяша и сам не ожидал, как просто это будет. Он видел отношения между отцом и матерью, знал историю Александра Онуфриевича и Наталии Ивановны, и потому с детства привык к тому, что есть на свете любовь и что это — величайшая святыня, и она должна быть незыблемой и непоколебимой никакими ветрами, и втайне осуждал Арсения за легкомысленный разрыв помолвки — и вот, на тебе, пожалуйста, так же легко, как вздохнуть, можно было разлюбить. А впрочем, отец Онуфрий не признавал этого слова и всякий раз говорил, что, раз былые чувства прошли, стало быть, их и не было, а только мерещилось. Что ж, пусть так. И это осознание тоже далось юноше неожиданно легко, без слёз, боли и лишнего сентиментальничанья. Он ещё раз заглянул прямо в глаза Юлии — и увидел в них ясное спокойствие весеннего неба и ещё кое-что, самое неприятное и отталкивающее в ней: восхищённость самой собой. Фройлейн Шмайль прекрасно понимала, что безмятежная улыбка, ямочки на щеках, нежный голос и якобы невзначай выставленное вперёд округлое плечико производят на влюблённого кавалера сильное впечатление — но как раз поэтому и не производили. Кавалер тогда вспомнил о каком-то якобы неотложном деле, по возможности дружелюбно сказал ей «aufwidersehen»[3], впрочем, потому только, что не знал, как по-немецки сказать «прощай», и ушёл, без эмоций и почти без мыслей.

Как раз когда Матяша вспомнил тот день до конца, завтрак был окончен и, прочитав молитву, семья стала собираться в церковь, чтобы освятить подготовленные, по традиции, ещё в четверг, куличи, пасху и нарядные писанки. Их а этом году, впервые за много лет, все трое детей Безугловых разрисовывали вместе. Может, поэтому получилось так хорошо?

  • Бредовенькое сочинение, или Снова о Черном квадрате / Мысли вразброс / Cris Tina
  • Пра-пра-пра…внук / САЛФЕТОЧНАЯ МЕЛКОТНЯ / Анакина Анна
  • Стиходром - 9 / Разов Олег
  • Мысли / Лещева Елена
  • Соучастники / Блокнот Птицелова. Моя маленькая война / П. Фрагорийский
  • Ну что? Поехали? / Путевые заметки - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Хоба Чебураховна
  • горечь гордости / Хэлид / Йора Ксения
  • Имитация войны / БЛОКНОТ ПТИЦЕЛОВА. Моя маленькая война / Птицелов Фрагорийский
  • Размышление о Жизни 003. / Фурсин Олег
  • «Вовремя проснуться» / Запасник / Армант, Илинар
  • ГОЛОСА / Хорошавин Андрей

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль