Глава 6 - Возвращение блудного сына

0.00
 
Глава 6 - Возвращение блудного сына

Для кого на свете столько шири,

Столько муки и такая мощь?

Есть ли столько душ и жизней в мире,

Столько поселений, рек и рощ?

(Б. Л. Пастернак)

 

 

Я не успел ещё к Тебе припасть

— А Ты уже раскрыл Свои объятья.

(иеромонах Роман (Матюшин))

 

 

Вернувшись домой на Страстную и Светлую, Арсений был потрясён наглухо задёрнутыми шторами и нависшей над домом тишиной. Оно, конечно, понятно: Страстная неделя, Христос на Кресте страждет, но всё-таки, при всей набожности Безугловых, это было уже чересчур. Даже Матяша, вместо рукопожатия по-детски кинувшийся на шею, был как-то непривычно тих и задумчив.

Однако вскоре выяснилось, что дело вовсе не в Страстной седмице. В девичьей, под пуховым одеялом и за задёрнутым пологом, лежала Леночка.

— В Лазареву Субботу был праздник у Щенятевых, — объяснила сыну Мария Ермолаевна, — и там князь Роман объявил, что на Красную горку он собирается венчаться, ни много ни мало, с баронессой Прасковьей Бельцовой. Леночка отказала князю Щенятеву за три дня до того, а после объявления о предстоящей свадьбе впала в жестокую меланхолию и пребывает в ней до сих пор.

Арсений не знал, что и ответить. Князь Роман Щенятев сватался к Лене? Это очень неожиданно: решиться на такой мезальянс наследник древней фамилии и огромного состояния мог только по большой и искренней любви. Леночка отказала? Ещё более странно: не это ли имя он слышал от неё вот уж года четыре, если не больше? И самое непонятное: эта скоропалительная помолвка. Всё это было настолько ошеломительно и странно, что юноша вконец растерялся. В конце концов проговорил себе под нос:

— Как во французском сентиментальном романе. Причём в плохом, — и поднялся к себе переодеться с дороги.

В комнате всё было по-старому: простые однотонные обои, небольшой стол, стул, на стене над жёсткой кроватью — выцветшая шпалерка, изображающая Петра Первого, обучающегося в Голландии кораблестроению, в красном углу — большие тёмные образа. И то ли свет через великопостное — бесцветное — стекло лампадки как-то по-особенному выхватил из полумрака мудрые потемневшие лики, то ли сказалось общее гнетущее настроение — но Арсений вдруг, неожиданно даже сам для себя, выдохнул:

— Господи, помоги!

Что ж это такое? За те годы, что старший Безуглов учился в Московском Университете, было всякое — успехи и неудачи, отличные и плохие оценки, весёлые попойки и тяжёлые похмелья, поход в дом терпимости и вывод, что больше не хочется, были друзья, считавшие, что в век Просвещения верующим быть негоже, и невеста с насмешливым характером, недалеко от них ушедшая в смысле мироощущения, былс и есть любовь — но ни разу за всё это время не нашлось и пяти минут, чтобы побыть наедине со своей душой и разобраться, что в ней творится. Юноша с удивлением заметил, что по его лицу текут слёзы. Вот ведь как, он с невестой посмеивался над попами и истово верующими людьми, с друзьями нарочно вместо церковных служб ходил гулять по Первопрестольной, а то и в кабак — но всё это, как оказалось, был ненастоящий Арсений Григорьевич Безуглов. Друзья разъехались на каникулы, невеста выходит за другого — и есть шанс посмотреть наконец на себя-настоящего. А настоящий-то, оказывается, сентиментален, и больше всего на свете любит свой дом и всех, кто в нём, и стоит сейчас на коленях, и сквозь слёзы, как заведённый, то ли тёмной иконе, а то ли пасмурному дню за высоким окном, твердит всё одно и то же: “Господи, помоги!”.

Фи, как это глупо! Так подумала бы Паша. Но это не было глупо, и при встрече он непременно так и скажет ей: “Ваше Сиятельство, я был ужасно глуп, что шёл у Вас на поводу и в угоду Вам изображал из себя то, чем я не являюсь. Но отныне всё будет иначе”.

“И даже несмотря на “Ваше Сиятельство”, ты всё равно говоришь так, как будто до сих пор ей жених!”, — раздался вдруг у него в душе голос, похожий на Кирин.

“Кира, родная! — возопил мысленный Арсений к этой внутренней Кире, обращаясь к ней почти как к Господу Богу, — Кира, сердце моё! Помоги мне и ты!”, — студент Безуглов рывком поднялся с колен, кинулся к столу и уцепился за перо как за последнюю соломинку.

 

— Ясочка моя, поели бы хошь чаво-нибудь! — плакалась Феша. — Ведь, чай, третий денёчек-то не кушаете-то ничаво! Господь, я чай, велел нам постовать, а не голодом себя морить.

— И то правда! — улыбнулась барышня. — Налей щец, а я отвар через тряпочку пролью.

— Вот и славненько! — радостно всплеснула руками Феша и убежала накрывать на стол.

Оставшись одна, Кира Караваева задумалась. От любви почему-то совсем не было легко. То есть, легко-то было, а не было ни капельки просто. Привязать к себе человека, выбить его из привычной колеи, невольно заставить думать о тебе, гореть — это очень тяжело, потому как то, что горит, рано иди поздно непременно догорит дотла и погаснет, и останется только пепел. А этого ей не хотелось.

Когда было тяжело, Кира привыкла молиться. Вспомнила, как однажды, стоя на коленях в январском снегу, целую ночь молилась о болящей маме. Сейчас было тепло и уют родного дома — стало быть, нужно подольше, и, может, что-нибудь острое под колени подложить — вот и молилась три дня без еды и сна, да даже и не молилась, а просто говорила Богу обо всём, что накопилось, наболело — об Арсении, чтобы уберёг его и сохранил, о любви, от которой не проще, о Трише, которому она невольно сделала очень больно, о баронессе Бельцовой — в таком же положении, что и Тришка, о маме, ожидавшей дитя в таком возрасте, когда это не может обойтись спокойно, и обо всех страждущих в этом огромном мире.

В церкви, по случаю Страстной Седмицы, на середину выдвинули большое Распятие. И было странное чувство — Кира даже испугалась, сочтя его кощунным, но ничего не могла с собой поделать. Спаситель — Человек, да, и Бог, но и Человек, знающий земную скорбь — как будто говорил: “тебе больно — и Мне больно. Ты изнемогаешь от тяжести своих переживаний — Я изнемогаю от гвоздей и тернового венца. Иди ко Мне — тебе станет легче”.

 

Служба Двенадцати Евангелий[1] никогда ещё так не ложилась Арсению на душу, как теперь. Вот странно: чтение, казалось бы, скорбное, отдают на казнь Того, Кто никак не должен страдать и умирать, потому что ни в чём не виноват — а от этого почему-то не горестно, а становится легче. Как будто Он взял на Себя и эту скорбь, и эту боль, и пригвождённые ко Кресту руки — это раскрытые объятия. И на мысленный вопрос “куда же Тебе ещё и моя боль, Ты и так изнемогаешь” приходил молчаливый ответ в виде этих объятий. И чувствовалось, что от этого Ему не тяжелее, а легче: раз скорбь ушла, стало быть, её больше нет, она растворилась, растаяла до конца, без остатка. Ну хоть одной болью в этом мире меньше…

  • "Там солнечный луч в такт колышется с пылью..." / СТИХИ / Алоната
  • Валентинка № 12 / «Только для тебя...» - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Касперович Ася
  • "Песня" / Полезные советы (Армант) / Армант, Илинар
  • Верните мой гроб / Рейн Мира
  • Ты / Пара фраз / point source
  • Странная птица / Вертинская Надежда
  • Чёрная вода (Слишком большая страшная сказка) / Мазикина Лилит
  • Карманный бог / Блокнот Птицелова. Сад камней / П. Фрагорийский (Птицелов)
  • Вечер восьмой. "Вечера у круглого окна на Малой Итальянской..." / Фурсин Олег
  • Так они встретились / Акулина
  • Афоризм 068. О жизни. / Фурсин Олег

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль