Глава 1 - Великопостные искушения

0.00
 

Часть 2

Глава 1 - Великопостные искушения

Весна, как ей и положено, пришла девятого марта[1]. Снег потемнел, стал липким и неуверенным, бойкие воробьи вовсю расчирикались, радуясь тёплым лучам, и в воздухе запахло щемящей радостной свежестью. Четвёртый класс Академической гимназии готовился к первым экзаменам — Закону Божьему и арифметике. Матвей, Ванька и Глеб не готовились — все трое не считали нужным зубрить к экзаменам и контрольным: Глеб и Ванька учились через пень-колоду, а Матяша был уверен в собственных познаниях. Поэтому, улучив минутку, трое друзей сбежали из гимназии и пошли прогуляться и подышать весной.

— Так ты говоришь, на Масленой у родни в Угличе был? — спросил Глеб, ероша рыжеватые вихры.

— Да. Я же рассказывал. Крёстная там у меня, тётушка двоюродная с семейством.

— А велико ли семейство-то?

— Муж хромой да дочка.

— А дочке много ли лет?

— На первой седмице семнадцать стукнуло.

Весь этот диалог почему-то вызвал у Глеба и Ваньки бурю хохота. Матяша удивился, но не обиделся: должно быть, они просто засиделись в четырёх стенах, да к тому же пост…

— Над чем потешаемся? — как чёрт из табакерки выскочил перед ними Витька.

— Так ты, говоришь, на Масленой у родни в Угличе был? — кривляясь, повторил Глеб.

— Да. Я же рассказывал. Крёстная там у меня, тётушка двоюродная с семейством, — делано пришепётывая и нарочно растягивая слова, пропел за Матвея Ванька.

— А велико ли семейство-то? — Глеб продолжал балаган.

— Муж хромой, да дооооооооочка, — пропищал противненько Ванька.

— А дочке много ли лет?

— На первой седмице семнаааааадцать стукнуло, — новая волна хохота потопила окончание фразы.

— А-а, ну всё ясно, — Витька мерзенько захихикал, — как там французы говорят? Лямур, что ли?

— Лямур — это такое, пучеглазое, где-то в Африке живёт, — прыснул Глеб.

— Не-не, братцы, то другой лямур! — Витька не больно, но ощутимо ткнул Матяшу локтем в бок, — а, Без Углов? У тебя ведь другой лямур, не пучеглазый, а? — он с деланым участием склонился над другом и заглянул ему в глаза.

— Не понимаю, о чём ты, Витя, — тихо и почему-то неуверенно пролепетал Матвей. —

Ха-ха, а сам, глядите-ка, братцы, зарделся, словно барышня! Не понимает он! Ну-ка, рассказывай как на духу, что там за дочка семнадцати лет и что между вами такое происходит.

Меньше всего на свете Матяше хотелось рассказывать этим зубоскалам о Кире. Да, он любил её очень сильно, но совсем не в том смысле, какой имели в виду его товарищи. Кира Караваева была ему сестрой, по сути, второй Леночкой, и сердце грело то, что эти две сестры, данные ему Богом, такие разные. Но он одинаково не представлял себя ни без одной из них и чувствовал, что рассказать о троюродной сестре этим озорникам, пусть даже они ему друзья — чуть ли не то же, что отдать её им на поругание. “Господи! — закричало сердце и судорожно работающий мозг Матвея Безуглова, — Господи! Пожалуйста, придумай что-нибудь за меня, чтобы они отстали!”.

От такой, с Матяшиной точки зрения, безумно дерзкой просьбы к Богу мальчик покраснел ещё больше. Мальчишки наступали, то и дело озорно произнося: “Ну?”, “Ну?!”.

— Братцы! — снова закричал Витька, на секунду отвлекшись, — оставьте вы этого мямлю в покое, он вам всё равно сейчас не скажет ничего! Смотрите лучше, кто там!

Даже не поднимая глаз, Матвей уже угадал, кто там. Туда, куда показывал Витя, по привычке полетели снежки и улюлюканья. Когда все ребята оставили друга в покое и переключились на другой объект своих шуточек, мальчик наконец поднял глаза. Ну так и есть: тихая тень в красной кофте, зелёной юбке и белом платке медленно идёт-плывёт над оттаивающим городом и смотрит перед собой вполне осмысленными глазами, а кажется, заглядывает в душу сразу всем и каждого видит.

— А ты, Без Углов, опять в сторонке стоишь? Ну и какой же из тебя товарищ?! Давай-ка, ату! Ату!

Матяша закусил губу, и вдруг где-то внутри скребнула мысль: кинуть камешек — маленький, чтобы не очень больно было — легче, чем выслушивать от ребят все эти насмешки. И правда легче. Вспомнились её слова, сказанные ещё зимой: “камешек поднять да кинуть не тяжело ведь…”. Тяжело, потому что против совести. Но выслушивать насмешки тяжелее. Потому как камень кинуть один раз, а насмешки ещё очень долго будут.

— Размазня! Размазня! Размазня! — кричали ребята в его сторону, подпрыгивая на одной ножке и хлопая в ладоши. И от их крика Матвея всё больше разбирало неведомое ему доселе чувство: злость. На мальчишек, что им всё нипочём и, кажется, нет ни стыда ни совести; на себя — что уродился он на свет таким робким тихоней и размазнёй, что не может дать им отпор; даже на несчастную нищенку — если она и правда такая святая, какой её считают, она должна видеть, что бушует у него внутри — почему же не возмутится, почему не защитит его или хотя бы саму себя? И в миг, когда мальчик наполнился этой злобой до краёв, камень размером с куриное яйцо сорвался с его руки и полетел в сторону бедной юродивой.

Нищенка даже не вздрогнула. Матвей ясно видел, что камень задел её, но странное дело, боль от этого как будто ощутил он, а не она. Женщина только посмотрела на него в упор своими васильковыми глазами и… улыбнулась нежной, кроткой, как будто за что-то извиняющейся улыбкой. В следующее мгновение всё поплыло перед глазами, смешалось, погасло и завертелось вихрем, и в этой неразберихе чётче прежнего виделись только эти глаза и эта улыбка. Матвей чувствовал, что ноги несут его куда-то с невероятной скоростью, не разбирая дороги. Как он не попал под копыта лошади, не налетел на здание или прохожего и не упал кубарем в реку, он не знал, но готов был бежать хоть на край света, лишь бы не видеть больше этой улыбки. Слёзы, крик боли, спокойное равнодушие ко всему привыкшего человека — но не такое кроткое всепрощение. В конце концов, когда ноги заломило от быстрого бега и окончательно сбилось дыхание, Матяша ощутил под собой скамейку и рухнул на неё, по инерции закрыв лицо руками. В следующий миг он ничего уже не видел и не слышал.

— Geht es Ihnen gut?[2] — спросил участливый девичий голос где-то совсем близко. Матвей сел ровно, встряхнулся, огляделся по сторонам — он сидел на скамейке в Третьем летнем[3]. Впереди сквозь безлистые ещё деревья бежевел Императрицын дворец[4], а в глубине сада весёлая ребятня каталась на качелях и горках. Потом мальчик посмотрел перед собой — и увидел обеспокоенное лицо Юлии Шмайль очень близко от своего.

— У Леночки сквозь сон часто бывает такая улыбка… — пробормотал Матяша невпопад по-русски.

— Was?[5] — переспросила Юлия растерянно.

— Ничего, всё пройдёт, — мальчик перешёл наконец на немецкий. — Всё будет хорошо, вот увидите.

— Сейчас, стало быть, нехорошо, всё-таки… позвать доктора?

— Нет-нет, не нужно, прошу Вас, — он попытался задержать её за локоть, но получилось неловко — должно быть, Матвей слишком сильно потянул за рукав её сизо-голубого нового полушубка, фрейлейн Шмайль поскользнулась и нечаянно повалилась на скамейку прямо поверх опешившего мальчика. По инерции выбросила вперёд руки, пытаясь удержать равновесие — и Матяша — ей-богу, не нарочно — оказался у неё в объятиях. В другой раз он бы немедленно оттолкнул её и смутился до кончиков ушей, но сегодня был такой день, когда невыразимо хотелось, чтобы его кто-нибудь приласкал и ни о чём не спрашивал. Поэтому Матвей без рассуждения и вообще без мыслей ткнулся Юлии в полушубок и заплакал от полнейшего бессилия.

— Ну-ну-ну, — девушка ласково гладила его по волосам, — довольно, довольно. Что бы ни было, всё хорошо будет. Сами же говорили.

Матяша отстранился, увидел этот взгляд, вспомнил импровизированный бал в Прытком — и ему вдруг ужасно захотелось рассказать ей всё-всё без утайки. Но первым делом он спросил:

— А Вы какими судьбами в Петербурге?

— Нашла место. Гувернанткой в не слишком богатом, но очень благовоспитанном семействе. Не хочу уезжать из страны, где был счастлив мой дядя Таде.

— Так ли уж счастлив… — хмыкнул Матяша.

— Так счастлив, как только может быть счастлив человек на этой земле! — пылко воскликнула Юлия явно вычитанные из романа слова. — Конечно, если бы Ваша тётушка разделила его чувства, он был бы ещё счастливее, но всё же какой романический финал у этой истории!

Матвей смотрел на неё во все глаза: и этой патетичной клуше ему ещё секунду назад хотелось раскрыть самые заветные тайники своей души?! Какой же он, всё-таки, бестолковый человек!

— А ведь и у нас с Вами весьма романическая встреча, не правда ли? — продолжала ворковать фрейлейн Шмайль. — Должно быть, это знак, — она засмеялась. Смех у Юлии был простой и очень радостный, даже если поводом служило что-нибудь совсем пустячное. От этого смеха стало вдруг тепло и, как растаявший по весне снег, утекло с души всё наболевшее. Снова всплыл в сознании вечер в имении Щенятевых. Страсть к сентиментальным романам с возрастом пройдёт, а помимо них его немецкая знакомая, в сущности, очень даже неплохой человек. Этой мыслью Матвей утешил себя, и из Третьего летнего сада ушёл умиротворённым и по уши влюблённым в Юлию Шмайль.

  • Ночь / Smeagol
  • Словарь влюбленных / БЛОКНОТ ПТИЦЕЛОВА  Сад камней / Птицелов Фрагорийский
  • Боцман / Так устроена жизнь / Валевский Анатолий
  • А будет ли рассвет? / Мысли вслух-2014 / Сатин Георгий
  • Неправда / Еланцев Константин
  • Глава 1. По страницам памяти / Бессмертие. По страницам памяти / Ермаков Влад
  • Jacob Sandler, Tsvey Shvartse Oygn / А ЗДЕСЬ – СМЕСЬ! / Валентин Надеждин
  • Снова ночь насмарку / О поэтах и поэзии / Сатин Георгий
  • Волчий танец / Светлана Гольшанская
  • Сорвись / RhiSh
  • Joachim Ringelnatz, есть, когда тебя нет / переводные картинки / Валентин Надеждин

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль