Глава 4 - Думы старого солдата

0.00
 
Глава 4 - Думы старого солдата

 

Александр Онуфриевич Караваев протянул больную ногу поближе к печи, уселся поудобнее и раскрыл книгу. Морща лоб, пролистал несколько страниц, поняв, что потерял место, на котором остановился; нашёл, прочитал абзац и досадливо отшвырнул фолиант в дальний угол.

Это был новый роман неизвестного сочинителя, пожелавшего спрятаться за инициалами А. П. Действие происходило в Северную войну, и именно поэтому Александра Онуфриевича эта книга так занимала и одновременно так раздражала.

— Ни слова правды! — проворчал мужчина, кряхтя: нога, несмотря на близость к печи, начинала болеть всё сильнее, как всегда бывало зимой. — Враль этот А. П., кто бы он ни был… — и Александр Онуфриевич уже в который раз хватался за перо, чтобы подвергнуть этот роман критическому разбору, а потом отослать своё письмо в Петербург, в коллегию народного просвещения, а может быть, лично Государыне, но каждый раз оставлял эту затею, понимая, что даром слова не владеет. Но написать непременно надо было, потому что нельзя же, чтобы о войне, забравшей его юность, писали враки… Однако в который раз, вместо связных мыслей, которые можно было бы предать бумаге, воспоминания унесли его далеко, в пору, когда он был ещё молод и не было ни боли в ноге, ни горестей, ни этих неразрешимых противоречий.

В счастливом Санькином детстве было всё как и должно быть: маменька, сказки, калачи. Конечно, крестьянская жизнь на Руси всегда была не сахар, но маленьким всегда перепадало больше, это была маменькина забота, поэтому до поры до времени Санька рос в счастливом неведении настоящей жизни и был румяным весёлым пареньком с крутыми пшеничными кудрями и — под густыми рыжеватыми бровями — васильковыми глазами, острыми и зоркими, как у хищной птицы. Кроме того, обладал Санька недюжинной силой, и девки не сводили с него глаз. Хотя был Саня с чуднинкой: Бог весть зачем выучился у сельского попа грамоте и, хотя никогда полученными знаниями не пользовался, ходил по селу гоголем и считал себя чуть не прохвесором, как говорили его родные.

Происками врагов рода человеческого, сиречь бесов, считал Санька то обстоятельство, что попал в рекрутскую сказку. Шестнадцати лет от роду, в тот год, как уже четыре с небольшим года Государь Пётр Алексеевич воевал со свеями, отправили на войну и его, не посмотрев на то, что по закону нельзя было отнимать единственного сына у матери.

Война оказалась страшнее, чем рисовало Саньке его воображение. То наступления, то отступления, то отсиживания по окопам, в дождь, снег и зной, в гололёд, летнюю пыль до небес, весеннюю и осеннюю распутицу. Кровь, от вида которой даже у такого богатыря как Санька темнело в глазах, гибель товарищей, такая лёгкая по исполнению и — в первые пару раз — невыразимо тяжёлая для понимания. А потом и она стала чем-то обыденным, простым, как Отче наш — и именно в этом, как понял тогда, на исходе третьего года своей войны, Саня, и состоял весь ужас этих смертей: вот, был товарищ, сидел рядом в окопе, подкручивал ус, покуривал цигарку, посмеивался, а то вдруг и замолкал, припоминая далёкую старушку-мать или молодую жену — и вдруг его, так до одури просто, настигала, свистя, туземная пуля или рассекал клинок — и с этой тёплой кровью уходила куда-то к звёздам или солнцу или что там было в тот момент на высоком и широком небе, уходила туда не только душа солдата, но и, казалось, последняя земная память и о жене, и о матери, и о родной деревеньке. И, хотя Санька этих Аннушек, или Марусь, или Катерин не знал, но по ночам он оплакивал и их, а не только друзей-солдат, и ему чудилось, что священник в вылинявшей епитрахильке отпевает не только павших, но и тех, кто никогда уже не дождётся их домой там, на бескрайних просторах лесной, болотной, полевой и луговой России. И вся Россия, чудилось, возлетала от земли туда, где за облаками на Своём огнезрачном престоле восседал Господь, вместе с заупокойными напевами. И тогда, несмотря на чувство долга и желание отомстить врагам за товарищей, начинало тянуть домой, чтобы его Россия, с морщинистыми щеками, натруженными руками и седой головой в пёстром платке, которую он звал маменькой, а односельчане — бабой Лукерьей, осталась ещё хоть на малое время здесь, на земле, которую, по словам Спасителя, возделывать нужно было в поте лица, которая щедра была на тернии и волчцы, но, при должном уходе, и хлеб родила с избытком.

Последней каплей, уже Бог весть на какой год этой бесконечной войны, когда Саньке перевалил второй десяток и побежал третий, стала гибель самого верного его товарища, боевого друга всех этих лет, возмужавшего вместе с ним, да к тому же тёзки — Сашки. Пуля срезала его где-то в том месте, которого нет ни на одной географической карте, в поле, заросшем васильками, среди бела дня, без объяснения причин.

Санька, сглотнув слёзы: сколько таких смертей он уже видел, а всё равно каждый раз, так не по-солдатски и не по-мужски, плакалось; перекрестясь в лазоревое небо, подошёл к убитому товарищу, облобызал его, как полагалось, троекратно, за всё попросил прощения, сам положил, прочитав какие помнил молитвы, в рыхлую землю — до ближайшего села, а стало быть, и до ближайшего попа, были сотни километров в любую сторону — и вдруг, прежде, чем засыпать друга комьями всё той же земли, в каком-то внезапном, почти бессовестном порыве, сунул руку за борт его мундира, отыскал чуть тронутую кровью бумагу — он знал, что павший друг всегда её носил при себе — развернул, прочитал, удовлетворённо сунул за борт своего мундира и, быстро перекидав землю, выровнял холмик и воткнул крестообразно две ветки. Потом, торопко оглядываясь, увязал свои скромные военные пожитки и, незамеченным по причине краткого послеполуденного солдатского отдыха, болотами и лесами, стал отходить всё дальше от этих мест, всё ближе к дому — так, во всяком случае, казалось ему. Географические карты он читать не умел, но сердцем ему чуялось, что дом где-то в той стороне, и он шёл почти наугад, напролом.

Дней через шесть, а может, через неделю, оборванный, полуголодный и с больной ногой — повредил её в лесу, когда залез на дерево посмотреть, далеко ли до опушки, а ветка под ним проломилась — вышел он, наконец, к селению. Увидел небольшой, но добротно строенный барский дом в окружении лип и вязов и, набравшись смелости, постучал.

Лай собак вспорол утреннюю тишину и, почти одновременно с ним, крик петухов. На крыльцо легко выбежала полная румяная девушка с толстущей светлой косой до пят, кутаясь в наброшенную на ночное платье шальку, босиком, и протянула оборванцу хлеб. Потом, держа другой рукой свечу, жестом приказав молчать, проводила незнакомца в хлев, постелила сена и дала кружку парного душистого молока. Она вела себя просто и уверенно, но, несмотря на крепкое сложение и румянец — по ткани ночного платья и вязке шали, по тому, как были уложены её волосы, по всем жестам и всем манерам — Санька распознал в ней барышню. Но на сословное неравенство ему было наплевать по той простой причине, что в то же самое утро, всмотревшись в её глаза точь-в-точь такого же оттенка, как у него и — главное — у его маменьки, нечаянно наткнувшись взглядом на колыхавшиеся под ночным платьем пышные груди, на вымоченные в росе босые ноги, он понял, что один отсюда не уйдёт во веки веков.

Однако, улегшись на сеновале, весь погружённый в подобные мысли, Саня заметил в углу хлева другого человека, закутанного в тонкую шинельку. По-русски тот, другой, не говорил, но настроен был явно не враждебно, и с барышней объяснялся на каком-то неведомом Сане языке. А впрочем, всё больше молчал и тяжело кашлял, хворал и выздоравливать не собирался, не столько, как думалось Саньке, потому, что болезнь действительно была так уж сильна, сколько ради того, чтобы за ним как можно дольше ходила она.

Звали её Наташа, она и вправду была барышней, единственной дочерью здешних господ. Впрочем, не совсем здешних: как выяснил вскоре Санька, этот дом был имением господ Безугловых, но проводили они здесь только лето, а в остальное время проживали в столице.

Господам, пришедшим посмотреть «Наташенькин лазарет», как они называли этих двух спасённых их дочерью бродяг, он представился именем покойного друга: Александр Онуфриевич Караваев, служилый человек десятого класса. Он не боялся, что обман вскроется: за бортом его мундира лежал военный паспорт, выданный таким-то ведомством на то имя, которым он назвал себя. Да, это был обман, но обман вынужденный: Санька знал, что за побег с войны полагалась смертная казнь, а жить ой-ой-ой как хотелось, особенно с тех пор, как нежные руки Наташи перевязали ему ногу, уложив под тряпочку целый пук каких-то трав. Легче стало немного, но не столько от травок, сколько от заботы, от этих нежных белых рук.

В один из дней его сосед, которого Санька за глаза прозвал немцем, хотя Бог весть, кем был он на самом деле, вдруг сел и на очень ломаном русском попросил Саньку показать свою больную ногу. Тот доверчиво протянул её, немец важно пощупал и стал что-то лепетать. Саня пожал плечами, ни слова не поняв из длинной прочувствованной тирады, на этом вроде и успокоилось. Но когда Наташа в очередной раз пришла проведать свой лазарет, он с жаром схватил её за руку и умоляющим голосом попросил что-то объяснить своему русскому соседу.

— Да отвяжись! — воскликнула Наташа по-русски. — Сказала же: не пойду за лютерана!

— Чего он хочет? — полюбопытствовал Санька.

— Да ну его! Ерунду мелет!

— И всё же? Может, ему чем помочь надо?

— Да ничем ему уже не поможешь! — отмахнулась Наташа, но слова немца всё-таки перевела:

— Полюбил он меня, вот что. И думает, что ты тоже. И говорит, что немного понимает в лекарском деле и может вправить твою ногу, но только если ты уступишь меня ему.

Санька помолчал немного, потом посмотрел на Наташу проникновенно нежным, исстрадавшимся по женской любви взглядом, и тихо спросил:

— А сама ты как хочешь?

Васильковые глаза барышни загорелись от того, что он догадался спросить её об этом. Уже за это одно его можно было крепко полюбить. А то ведь даже в дворянском сословии мужчины привыкли решать женскую судьбу сами, по-своему, воспринимая женщину как товар для своего торга. И этот такой же… немец… а наш, родной, русский — он не такой, он спросил…

 

Вернувшийся Тришка прервал поток воспоминаний Александра Онуфриевича. Но в голове его всё равно засела одна упрямая, адская мысль.

— Да хоть бы она тогда выбрала немца! — пробурчал старый солдат себе под нос, вполуха слушая Тришкин рассказ о происшедших событиях.

И правда, лучше бы она тогда выбрала немца! Тогда бы была счастливее, ходила бы в красивых платьицах, блистала на балах, ела бы из дорогой посуды, как привыкла, и не пришлось бы ей проводить каждый день в кашеварении, штопке, прополке и других трудах, неприличных её сословию… а так… что он смог дать ей, за что отнял её юность и доброе имя? Это ли его любовь?

 

— Не пойду за лютерана! — повторила Наташа и крепко, цепко повисла у Саньки на шее. — За тебя пойду! Ты наш, русский, ты спросил меня, как хочу я, а стало быть, ты меня любишь…

— Что ж, пусть тогда и болеть во веки веков этой треклятой ноге… Убежишь?

— Убегу! За тобой хоть куда убегу!

— Нынче же ночью убежим?

— Нынче же ночью!

Той ночью, собравшись с мыслями, сложив скудные пожитки и покрепче завязав ногу, Санька вышел выкурить цигарку и посмотреть на звёзды. Летнее небо на них было щедро, и, посылая особенно крупным звёздам колечки табачного дыма, он помолился о том, чтобы всё устроилось так, как они с Наташей загадали. И сейчас же странные звуки, донесшиеся из угла хлева, вынудили его вернуться обратно.

Наташа с перепуганными глазами стояла в самом углу, а немец, забыв всю свою настоящую или надуманную хворь, наступал на неё, дотягиваясь похотливыми руками, пытаясь повалить или вжать в угол. Глаза его горели страшно, и он говорил на ломаном русском:

— Не уйдёшь теперь, никуда не деться…

Немец был, хоть и высокий, но щуплый, а Наташа — кровь с молоком, и всё-таки Санька не рассуждал. Бесшумно подкрался сзади и огрел немца по голове первым, что подвернулось под руку. Он даже не разглядел толком, что это было, ухватил Наташу за руку, другой рукой легко взвалил на плечо узел с её вещами, и оба скрылись в ночи, не забыв предусмотрительно запереть за собой дверь в хлев.

Прежде, чем взошла заря, они обвенчались в сельской церкви, за спешность и за молчание Наташа отдала священнику свои рубиновые серьги и браслет; и стали пробираться в город, где жил Наташин дядюшка: единственный человек, который — она знала — не отвернётся от неё.

Дядюшка Афанасий, а тем паче его сын, Наташин кузен Гриша, действительно от беглянки не отвернулись, хотя и принять их с Александром не могли. Дядя дал им лошадей и отправил к дальней родственнице в Углич, подальше от возможных знакомых, а значит, от сплетен.

Там они поселились, но долго нахлебниками быть не хотели и, получив за порядочное поведение разрешение, Александр вскоре своими руками сколотил для семьи новый дом, невеликий, но прочный. Сам стал промышлять плотницким делом, по примеру Иосифа, названного отца Иисуса Христа, и плотником оказался первоклассным. Свет-Наташенька, иначе он её не величал, занялась хозяйством, и тоже у неё спорилось, потому как она, хотя и барышня, а дома любила проводить время с дворней, и умела и стряпать, и за скотиной ухаживать, и на огороде у неё всегда был урожай, и в доме чистота.

Конечно, были и горести: из девяти детей выжила только Кира, пятая по счёту — «серединка», как ласково величал её отец. Плотницкое дело приносило доход, но не каждый же день требуются услуги такого мастера. Наталья Ивановна ни на что не жаловалась, а только молилась Богу, вела хозяйство и радовалась, и даже когда супруг сознался ей, что никакой он не служилый человек десятого класса, и не Онуфриевич, и не Караваев, а крестьянский сын без отчества и фамилии, Наташа, конечно, рассердилась, но не на положение своё, а на мужа, что обманул, и потом, успокоившись, сказала, что любит его в любом сословии и, знай правду раньше, всё равно убежала бы с ним, а огорчилась только обману.

И только теперь, когда свет-Наташенька лежала в лихорадочном жару и бреду в комнате, Александр мучительно размышлял над тем, что лучше бы она тогда выбрала немца. Ещё до того, как тот пытался совершить над ней своё мерзкое деяние, в тот первый раз, когда возник вопрос.

— Родная моя… — подумал Александр Онуфриевич, — святая моя… ни слова жалобы за все эти годы, ни упрёка, ни слезинки даже, но не такого он желал ей, видит Бог, не такого… да хоть бы уже померла поскорей, что ли, болезная, лишь бы не мучиться больше в этом болоте, где нет ничего хоть сколько-нибудь подходящего её уму и сердцу...

Последней мысли он не на шутку испугался сам, но знал, что за всё, что она перестрадала в жизни, Господь непременно заберёт её в рай, и там будет хорошо, потому что не будет ни хвори, ни бедности, а будут их детки, целых восемь, а может — Бог его весть, как там, у Него в покоях всё устроено — будут и красивые платья, и музыка. И, хотя не хочется мразь поминать по имени, а всё-таки, как его звали, немца ефтого?..

— Доктор Таддеус Финницер, к Вашим услугам, — отрапортовал, слишком правильно выговаривая слова, долговязый тип с чересчур длинным и острым носом, легко спрыгивая с подножки коляски, — направлен Григорием Афанасьевичем Безугловым для осмотра и излечения больной.

  • Cristi Neo "Дрессировка мечты" / ЗЕРКАЛО МИРА -2016 - ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Sinatra
  • Счастье и ромашки (Фифика Радость) / Смех продлевает жизнь / товарищъ Суховъ
  • [А]  / Другая жизнь / Кладец Александр Александрович
  • Последний день / Анабазис / Прохожий Влад
  • Сундук мертвеца / Зеркало мира-2017 - ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Sinatra
  • Хэйзел Шейд / Музыкальный флэшмоб - ЗАВЕРШЁННЫЙ ФЛЕШМОБ. / Daniel Loks
  • Нам и здесь хорошо - Армант, Илинар / Теремок-2 - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Хоба Чебураховна
  • Друг сердца / Ковалёв Владимир
  • Афоризм 2591. О помощи. / Фурсин Олег
  • Из рваного неба / Волынский Артемий
  • 22. F. Schubert, W. Mueller, отвага / ЗИМНИЙ ПУТЬ – вокальный цикл на музыку Ф. Шуберта / Валентин Надеждин

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль