БЕЛЫЙ УЗЕЛ

0.00
 
БЕЛЫЙ УЗЕЛ
Завершение

Тело зудело от жара, как от укусов разозленных насекомых. Зубы пришлось сжать до скрипа: каждый случайный глоток воздуха обжигал губы, заставлял небо ссыхаться и трескаться, будто глиняный горшок в печи. Он поднял левую руку, разглядывая пальцы: те мелко дрожали. Лучи света отразились от пластин на тыльной стороне ладони, — он зажмурился, заморгал, пытаясь избавиться от рези в глазах. Хонсу приходилось еще тяжелее: полу-ослепший, страж брел почти что на ощупь, и то и дело запинался о ступени, слишком высокие для его роста. Нужно было остановиться, переждать до вечера, — но они слишком боялись. Каменные плиты раскачивались под ногами, ржавые перекладины натужно скрипели, и казалось, что стоит замедлить шаг, как лестница просядет бы под их весом и обрушится в колодец провала. Он мельком глянул через край лестницы: где-то там, внизу, осталось сонное царство жаб, а под ним — город и, на самом дне, — его яма.

При мысли о темной и тесной клетке, подвешенной над пустотой, его зазнобило, несмотря на жару. Ему нужно будет вернуться туда… Да, но не сейчас, — пока еще не время думать об этом!

Как только они со стражем поравнялись с полом восьмого уровня, то сразу бросились в густую, прохладную тень, упали плашмя, дрожа и охая, — и только через несколько минут, придя в себя, начали осматриваться.

По пути наверх он уже видел много странного, но это место было самым странным из всех. Здесь почти не было пустого пространства: только полоса бетонного пола вокруг провала, шириною всего в пять шагов, а сразу за нею, — ряд железных дверей, вставленных в стены почти вплотную друг к другу. Темный металл створок был кое-где погнут, — будто в них бились изнутри, — но ни разломов, ни дыр, сквозь которые можно было бы заглянуть внутрь, он не заметил.

Сбоку от каждой двери, примерно на уровне груди, были приделаны гладкие пластины из черного стекла. У некоторых в глубине горели немигающие белые огоньки.

— Прежде, чем пойдем дальше, надо дождаться ночи, — прохрипел Хонсу. — Иначе совсем ослепнем. Подумать только, всего три-четыре часа, и мы поднимемся на самое небо!

Он понимал, что страж прав, но тревога, много дней подряд мучившая его, не унималась. Сердце колотилось, как бешеное; в носу свербило от солено-горького запаха металла, и звуки, — даже самые тихие, — мучительно гудели в голове.

— Остановись, — на тысячу ладов повторяли ветер, и скрип ржавых балок, и причмокивание Хонсу, жадно обсасывающего водянистые бусины-ягоды. — Иди вперед. Остановись. Иди вперед. Остановись!

Он открыл рот — на язык капнуло что-то соленое; из ноздрей текла кровь? Надеясь стряхнуть наваждение, он поднялся на ноги, но слишком поторопился. Голова закружилась, башня накренилась, завалилась вбок, — и он упал на пол, больно ударившись коленями и локтями. Хонсу подскочил к нему, захлопотал вокруг, всплескивая руками, — будто наседка над цыплятами.

— Бедный, бедный, — причитал страж, выжимая ему на затылок влагу из ягодных бус. — Перегрелся!

Но жара была ни при чем. Вытерев лицо (на ладони остались грязные, серо-красные разводы, — теплая вода, кровь, пыль), он встал и, шатаясь, побрел к железным дверям. Если он чем-то займет себя, ждать будет проще. Хонсу, убедившись, что подопечный пришел в себя, снова сел на пол, оперся спиною о стену и высоко задрал подбородок, — так ему проще было справляться с приступами кашля. Кожа на его щеках и шее, обожженная светом, покраснела и шелушилась; вокруг глаз легли темные круги.

Двери на вид были очень старыми: металл весь в щербинах и синевато-зеленых потеках окиси. Прижавшись носом к зазору между створками, он с силой втянул воздух; пахло странно — не то мхом, не то тиной; тяжелый, гнилостный дух. Потом прижался к стене ухом, прислушиваясь, — внутри было тихо; постучал ногтем по стеклянным пластинкам, — по одной, по другой, по третьей. Ничего! Но, как только он решил, что все механизмы башни давным-давно сломались, одна пластинка вдруг вспыхнула тревожным, желтым огнем, — и железные створки, заскрежетав, начали раскрываться.

Услышав шум, страж тут же вскочил на ноги и подбежал к нему. Вместе, раскрыв рты, они наблюдали, как из дверного проема валит пар, — большими, мягкими клубами; а потом он увидел человека.

Тот лежал на полу, — темное, искореженное тело, полу-утонувшее в молочном тумане; грудь, живот и ноги обвиты проводами… сотнями проводов. На их влажных резиновых спинах блестели разноцветные всполохи; свет шел от стен, — точнее, от развешанных по ним экранов. Большинство были мертвыми, тускло-черными, но некоторые работали, показывая разные уровни башни: вот летуны парят над провалом, расправив широкие крылья; вот хрустальные ежи бредут между колонн, фырча и цокая когтями; вот муравьи заползают на стены, готовясь ко сну. Весь его путь можно было увидеть отсюда. Но кто следил за ним, если единственный обитатель этого тайника был мертв?

В этом не было никаких сомнений. Наполнявшая комнату дымка испарилась в горячем воздухе; теперь он мог рассмотреть лежащего как следует. Тот распластался на животе, раскинув в стороны длинные руки, но его лицо — точнее, желтоватый, иссохший череп, — смотрело прямо на них. Ему свернули шею.

— Не подходи! — вскрикнул страж, больно сжав его плечо, когда он уже собирался переступить порог. Он не стал сопротивляться, — в этом трупе было что-то пугающее, отталкивающее, заставляющее отводить взгляд.

— Слушай, я не знаю, что тут происходит, — прошептал страж, когда они повернулись к комнате спиной. — Но не трогай больше ничего, ладно? — и потом добавил. — Что это было за чудовище?.. Даже в сказках, что пела нам Мать, я таких не припомню!

Так Хонсу бормотал, облизывая трясущиеся губы, — и вдруг, обернувшись, вскрикнул.

Труп, только что распростертый на полу, медленно подымался. Ему удалось как-то перевернуться на спину, и теперь он уже полусидел, опершись на руки. Прямо на них уставилось слепое пятно затылка, поросшего короткими серыми волосами. А потом мертвец схватился за голову обеими ладонями, — на запястьях вместо жил вздулись черные разветвления проводов, — и с хрустом провернул череп на перекрученных позвонках. Струя белого тумана вытекла из щели между оскаленных зубов, — а следом за нею закапала тягучая, желтая жидкость.

— Бежим! — заорал страж, пытаясь утянуть его к лестнице; но ноги будто отнялись — он пытался сдвинуться с места и не мог. Мертвец распрямился во весь свой огромный рост, — и теперь шел прямо на них. Его суставы скрипели; от плеч, бедер и хребта с тихими хлопками отсоединялись трубки и провода, — и падали на пол, продолжая извиваться, сочась дымом и мутной жижей, будто обожравшиеся до тошноты пиявки.

— Прошу! Нужно идти! — кричал Хонсу, но он не мог последовать за стражем; не мог даже оторвать взгляда от ожившего трупа, от его груди. Там, на куске истлевшей ткани, был вышит знак, — красный круг с белыми крыльями.

Челюсть мертвеца отвисла, обдав его запахом плесени и гниющих водорослей. Костяные пальцы выпростались вперед, сжались на его шее. Заскрипели пластины панциря, вдавливаясь в горло; воздуха стало мало. Он забился, пытаясь освободиться, чувствуя, как губы холодеют от удушья. Но пока он хрипел и извивался, мертвец продолжал идти; в три шага преодолел расстояние между дверью и провалом, а потом вытянул руку, — и он повис над пустотой.

И тогда мертвец спросил:

— Ты узнал меня, Нефермаат?.. Помнишь своего капитана?

Он разинул рот, — не для того, чтобы ответить, а пытаясь заглотить хоть немного воздуха; но ответ, кажется, и не требовался.

— На этот раз ты поднялся высоко, но пришло время возвращаться. Не сопротивляйся, — ведь я выполняю твою волю. Ты сам велел убить тебя.

И вдруг хватка мертвеца начала слабеть; он вцепился в окоченевшую, твердую как камень руку, чувствуя, как соскальзывает вниз.

— Не сопротивляйся. Ты ведь знаешь, что должен исчезнуть. Ты всегда знал это, с самого начала. Когда тебя создали, разве ты не был готов отдать тело и душу Матери и Отцу? Когда взошел на борт месектет, разве не надеялся, что корабль затеряется в пустоте, в тысячах лет от дома, вместе с тобой? Когда строил эту башню, год за годом, кирпич за кирпичом, — разве не хотел создать ад, из которого не будет выхода? Все это время ты знал, — лучшее, что ты можешь сделать, это избавить мир от себя.

— Прекрати! — вдруг завопил кто-то; скосив глаза, он увидел, как Хонсу, вытащив из лестницы ржавый железный прут, бежит к мертвецу, готовясь проткнуть его насквозь… Но тот оказался быстрее; свободной рукой он толкнул стража и отбросил прямо в провал. Хонсу даже не закричал; он упал вниз бесшумно — и исчез в тумане первого уровня.

Озноб ужаса пробежал по его телу. Он пытался завопить — но не издал ни звука; попытался оцарапать склизкую кожу, пнуть врага, — но труп не чувствовал боли. С шипением выпустив струйки пара из ноздрей, он сказал, почти с жалостью:

— Остановись. Ты правда думаешь, что защищаешь этих существ? Они — часть сна; часть твоего наказания, Нефермаат. Они будут умирать и возрождаться вместе с тобою вечно. А теперь тебе пора возвращаться.

Мертвец грозился отпустить его, — но он едва различал его пришептывающий, хлюпающий голос в шуме, заполнившем голову. В уши будто насыпали пригоршню битого стекла; он слышал все одновременно: стук сердца, свист ветра, гуляющего по уровням башни, пение ящериц, выползших из дневных укрытий, крики птиц, охотящихся на рогатых змей, писк кружащих в воздухе летунов, шорох песка под оскальзывающими лапами муравьев, звон кристаллов на спинах ежей, мычание толстохвостов, надувающих морщинистые бока, рев жаб, барахтающихся в грязи и влаге, — и даже далекие, тоскливые молитвы, несущиеся из подземного дворца сквозь растворенную золотую дверь. И все эти звуки, большие и малые, складывались в один, — хорошо знакомый ему, — голос.

И это голос принадлежал ему.

Он закричал. Дрожь прошла по башне, от вершины до основания, ломая колонны, стряхивая бетонную крошку с потолков. Плиты пола вздыбились, опрокидывая мертвеца на спину, — а он повалился сверху, чувствуя, как проминаются под его весом гнилые ребра трупа, — будто стропила в обваливающемся от старости доме. В горле свербило — но не от боли, не от пыли, поднятой землетрясением.

— Я должен, — сказал он, подымаясь, с трудом ворочая языком. — Спасти их.

Черная гора на полу затряслась, издавая омерзительное, влажное чавканье: это мертвец хохотал.

— Десять раз! Десять раз ты уже пытался подняться наверх. В первый раз ты не смог выбраться из подземелья; во второй — умер от жажды среди воды; в третий — расшибся об пол, сброшенный с лестницы. Тебя выпивали досуха кровососы, душили в едкой смоле муравьи, проглатывали змеи. Ты умирал уже десять раз — а все никак не научишься смирению. Все ползешь и ползешь, — и до сих пор мнишь себя спасителем? Героем? Но ты не герой.

Мертвец зашевелился, вставая: ворох костей, мяса и лохмотьев, сочащийся туманом и желтой жижи.

— Когда ты убивал меня, ты думал о том, чтобы спасти наших товарищей? Нет! Это я хотел спасти их — от участи страшнее смерти. Но ты помешал мне; а ведь ты тоже слышал его голос! Ты тоже слышал это! Этот голос, который звал нас из глубины земли, из самого ядра планеты, — ты тоже слышал его, Нефермаат, — и слышишь до сих пор! Это он привел тебя сюда. Признай! Признай! Признай! — мертвец ревел, как бык; его нижняя челюсть достала почти до ключиц, открыв черный провал глотки. — Или ты уже забыл? Разодрал душу на две части, вырвал меня из памяти, чтобы не признаваться себе, что в этой истории ты не герой, Нефермаат. Ты — злодей и должен исчезнуть.

И растопыренная пятерня полетела в него, как крюк.

… Горят красные огни тревоги. Месектет заходится в беззвучном крике, корчится, как раненое животное. От невыносимого давления лопаются сосуды, прошивающие живую плоть корабля; по стенам стекает белесая лимфа. В ушах звенит — но не от сирен; они отключены. Ему снились кошмары — но что он видел?...

…Пожар растет; черная пшеница шумит, исчезая в огне; от рук идет едкий запах горючего. А сверху на него смотрит красный глаз солнца — оно все ближе и ближе, и скоро он исчезнет в его жаре…

… Свет, проходя сквозь стены колбы, становится красным; оседает пятнами на коже, блестит на трубках, подающих воздух и питательный раствор. Он видит за стеклом лицо, — размытое, мутное. Губы открываются:

— Слушай внимательно. Я загадаю тебе загадку, а ты ответь…

— Да, — сказал он, и костлявая ладонь замерла на расстоянии в пол-пальца от его лица. — Да, я слышал этот голос. Я слышу его до сих пор: он зовет меня, он мне обещает силу и власть. Но не поэтому я иду вверх, — а потому, что эта тварь долгие годы подтачивала башню изнутри и теперь грозится разрушить ее. Я должен остановить ее, не дать ей вырваться на свободу. А потом я вернусь в свою темницу, — обещаю. Я помню тебя, и я благодарен за твою службу, — но сейчас пропусти меня, Нехебкау.

Мертвец всхлипнул, будто сраженный звуком своего имени, — а потом с утробным рыком бросился на него, пытаясь прижать к стене и раздавить собственным телом. Пригнувшись, он схватил кусок пористого камня, упавший с потолка во время землетрясения, и, когда противник с размаху врезался в створку железной двери, со всей силы ударил по ней. Сноп искр — крошечные кусочки горящего железа, — брызнул в воздух, осыпая мертвеца. И, хотя его одежда отсырела в тумане, кожа вспыхнула, будто бумага; желтая жидкость, текущая изо всех пор, превратилась в огненный пот. Мертвец заорал, тянясь к нему пылающими руками, на глазах превращающимися в золу.

— Ты обещал вернуться! Обещал! — прохрипел труп, пока он пятился спиною, пытаясь добраться до лестницы. — И будь ты проклят, если не сдержишь слово, Нефермаат!

***

Уже наступила ночь; колодец срединного провала до краев наполнился багряной темнотой. Лестница скоро кончилась, упершись в купол из толстого стекла, разделенный металлическими прожилками. Ощупав одну из них, он нашел защелку; если нажать на нее, один стеклянный лепесток подымался вверх, открывая проход на последний уровень.

Наконец он выбрался на вершину башни. По бокам от него склонялись прозрачные стены, — совсем как в рубке на носу Кекуит; только тут, в отличие от корабля, над головой темнел провал, ведущий в ночное небо, и посреди пола подымался остроконечный столп хрусталя.

Источник света был там, на самой вершине, — почти угасший, сжавшийся в мерцающий огонек. Сейчас он был слаб; его голос превратился в жалкий, жалобный лепет. Тварь взывала к нему, моля о пощаде, — но этому не бывать.

Он подошел к хрустальному столпу; подул на замерзшие руки; а потом, хватаясь за малейшие выступы, полез вверх. Мимо плыли завихрения облаков, пахнущие горьким дымом, оставляющие на панцире холодные капли. Пальцы срывались с гладких, твердых граней; один из ногтей и вовсе выдрало с мясом. Воздух становился все тоньше, так что приходилось втягивать его и носом, и ртом. Но небо — граница мира, который он создал сам, — было все ближе; и его враг — тоже. Он схватит его, оплетет сетью чар, заставит замолчать; а потом, когда башне уже ничего не будет угрожать, вернется в свой ад.

Но когда он уже протянул руку, чтобы коснуться пламени, то увидел в небе глаза — белые глаза без зрачков; и лицо, склоненное вниз.

 


 

[1] Здесь и далее — текст основан на гимне Атуму (в переводе на английский Дж.А. Вилсона).

 

 

[2] Вольный перевод нескольких стихов Текста Пирамид (пирамида Униса), с англ. “The Ancient Egyptian Pyramid Texts”, James P. Allen

 

 

 

  • Дайте мне реванш! / Белянская Таисия
  • Иллюстрация к миниатюре Бермана Евгения «Рояль» / Коллажи / Штрамм Дора
  • Глава 7 / Выстрел в душу / Maligina Polina
  • Огненный змей / Бестиарий / Царище Кощерище
  • Глава 7 / Арин, человек - Аритон, демон. / Сима Ли
  • Приколистки / Салфеточные изыски / Хоба Чебураховна
  • Точка возврата / "Зимняя сказка - 2014" - ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Анакина Анна
  • Обложка / 2015 / Law Alice
  • № 3 Теттикорем / Сессия #4. Семинар марта "А дальше?" / Клуб романистов
  • В музее / Путь лежит очарованный... / Алиэнна
  • День, как день / Галкина Марина Исгерд

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль