Свиток XIII. Жертвоприношение (часть III)

0.00
 
Свиток XIII. Жертвоприношение (часть III)

Заведение госпожи Зиннам располагалось в южной части города, там, где текла река Ньяханг: часть дома стояла на земле, а часть зависла над водою на подпорках из темного, разбухшего дерева — будто цапля на морщинистых лапах. На обмазанных глиной стенах темнели влажные пятна. В маленьких окнах не было стекол, но зато их наглухо задернули занавесками из тяжелой, выцветшей на солнце ткани. На берегу, в синей тени, отбрасываемой плоским брюхом дома, я заметил нескольких девушек: они яростно натирали запачканное белье песком, а потом полоскали в мутной до желтизны, ледяной воде. Одна из них, в зеленом переднике, с растрепанными косами, хитро посмотрела на меня и прыснула в ладонь. Сгорая от стыда, я поспешил к дверям и, схватившись за медное кольцо, свисающее из кривой пасти киртимукхи, заколотил им, как одержимый.

Дверь распахнулась, и навстречу мне выглянул здоровяк с опухшими не то ото сна, не то от пьянства веками, и, почесывая левой лапой складку жира, нависающую над перетянутым поясом, вытянул вперед правую. Думаю, тут мне полагалось предъявить шелковую бирку; но вместо этого я положил на грязноватую ладонь золотую монету. Всякая дрема с охранника сразу спала; он вытянул язык так, что чуть подбородок не обслюнявил, и почтительно поклонился. За его согнутой спиною тут же появилась костлявая женщина в ярком чуба, спущенном с левого плеча; ее грудь покрывали нити тяжелых янтарных бус, а в ушах звенели серьги из дутого серебра.

— Прошу, господин, — защебетала она, хватая меня за плечо и втягивая внутрь, в темноту, пахнущую благовониями так сильно, что в носу свербило. — Проходи! Чего изволишь? У нас лучший чанг во всем Бьяру! И вино прямо из южной страны; такого теперь уже нигде не достать.

— У меня есть… особое пожелание, которое я хотел бы обсудить лично с госпожой Зиннам.

— Ты можешь рассказать мне любой секрет, — пропела моя проводница, подмигивая обведенным углем глазом. — Я никому не расскажу.

— Нет. Я хочу поговорить с самой Зиннам. Но спасибо за заботу, — пробормотал я, вытаскивая из кошелька еще одну монету. Зажав ее в кулаке, женщина кивнула и, ткнув когтем в сторону кривоногой лавки, полу-спрятанной за хлипкой ширмой, исчезла. Выбрав самую непросиженную из подушек, я уселся на указанное место и стал ждать, стараясь пореже вдыхать воздух, почти сиреневый от курений, и все равно отчетливо пованивающий гнилью — не то тянуло от речной воды, не то от внутренностей самого дома. Рядом были и другие мужчины, которых я не видел, но слышал, — перешептывающиеся, вскрикивающие, звучно сплевывающие на пол жевательный корень. Через минуту явилась пухленькая, юркая девушка в полосатом переднике, расставившая передо мною кувшин с чангом, глиняную кружку и тарелку с чем-то скользким и холодным, вроде черных улиток.

— Соленые сморчки; хороши для мужской силы! — с улыбкой сообщила она.

— Обойдусь, — буркнул я, но чанга все-таки хлебнул. Холод, идущий от стены, уже начинал щекотать спину. По счастью, стоило поставить кружку на стол, как ширма снова отодвинулась, и передо мной предстала сама госпожа Зиннам. Это была женщина средних лет, с седой мордой и масляным до тошноты голосом; каждое ее слово сопровождалось звоном десятков золотых браслетов, унизывавших лапы до самых локтей.

— Чего господин желает? — спросила она, прижимаясь ко мне так близко, что я различил чесночный дух сквозь запах гвоздики, которую госпожа Зиннам перекатывала во рту. — Девочку? Мальчика? Обоих? Или, может, посмотреть?..

— Господин желает, — сказал я медленно и доверительно, кладя свою ладонь поверх ее, — чтобы ты рассказала все, что знаешь, о шанкха, которые приходили сюда.

Женщина дернулась прочь, — но я со всей силы сжал ее пальцы в кулаке.

— Не надо убегать. Ты же не думаешь, что я пришел сюда один?.. Лучше успокойся и расскажи мне все, что знаешь — и тогда тебе никто не причинит вреда.

— Господин! Помилуй! — запричитала она, падая прямо на грязный пол и свободной лапой прижимая край моего чуба ко лбу. — Я ведь поначалу не знала, что они были из шанкха! Иначе я бы никогда их и на порог не пустила!

— Прекрати. Я повторяю тебе, Зиннам: расскажи, что знаешь, и тебя никто не тронет; пусть боги будут свидетелями моим словам. Теперь я отпущу тебя — но не делай глупостей.

Я ослабил схватку; женщина высвободила пальцы и, баюкая, прижала к груди, — но так и осталась сидеть на полу. Наконец, собравшись с духом, она сказала:

— Я правда не знала, что они были из белоракушечников. Сначала ведь только один приходил, — всегда в обычной одежде, без четок и всего такого прочего. Потом другого привел; тот тоже был самый обычный, — разве что мялся поначалу, как молочный щенок, хоть и взрослый мужик. И головы стриженые они всегда шапками закрывали!

— Что же, и пока развлекались с девушками, шапок не снимали? — не удержавшись, съязвил я.

— Ты, господин, не представляешь, какие у посетителей иногда бывают причуды. Что шапки, что шубы цветочками покажутся; нам-то что? Главное, чтобы платили и вели себя прилично. Что они из этих, мы поняли, только когда третий заявился.

— Третий?

— Ну да. Желтоволосый такой, совсем сумасшедший, — Зиннам постучала согнутым пальцем по виску. — На вид хлипкий, а нашего бедного охранника отшвырнул, как перышко. Видать, выучился в южной стране какому-то колдовству, спаси нас боги! Ворвался сюда, брызжа слюною, схватил того, второго, за загривок, — чисто как щенка — и как начнет отчитывать! Что он и такой, и сякой, и подаяние тратит на всякие непотребства; так громко ругался, что стены тряслись. Хорошо хоть гостей в тот день мало было, а то бы всех распугал!

Я с важным видом кивнул; пока в рассказе Зиннам все было похоже на правду — Кала тайком ходил в дом удовольствий, — и Дайве присоветовал это местечко. Вот только праведный Видхи узнал о постыдных развлечениях своего друга и решил наставить его на путь истинный.

— Ну и что же случилось потом?

— А потом они уж втроем стали сюда ходить!

— Втроем?! И даже праведник?

— А то! — с некоторой гордостью отвечала госпожа Зиннам. — Против Нгенмо даже святой не устоял бы.

— Что еще за Нгенмо?

— Была тут такая работница… Да разве тебе, господин, интересно слушать про всяких девок?

— Еще как интересно. Рассказывай, что за работница и откуда взялась.

— Откуда взялась, не знаю; знаю только, что не из простых. Видишь ли, господин, переселенцы часто своих детей продают. Ну, их сразу видно: на лапах мозоли, когти обломаны, зубы искрошились. Даже кости от голода тоненькие, кривые, как у птичек. А эта пришла — платье хоть и простое, зато пальцы мягкие, как масло; грива так и лоснится! И обходительная, будто во дворце росла; но сама о прошлом ни словечком ни обмолвилась — а у нас и не принято спрашивать. Раз лекарь подтвердил, что никакой заразы нет — то и дело с концом, приступай к работе!

Так что взяла я ее — и не пожалела; у Нгенмо отбоя от гостей не было! Ну, те двое белоракушечников тоже к ней ходили; она их всегда принимала, хоть днем, хоть ночью, — нравились они ей, что ли?.. А потом и третий. Когда он вломился сюда и начал ругаться, она подошла, приобняла его, — нежно так, как любимого мужа, — и что-то на ухо зашептала. Он сначала замахнулся на нее, а потом разглядел, какая красавица рядом стоит, — зубы, как жемчуг, когти — как розовые раковины, волос рыжий, как огонь! — да так и остался стоять с разинутым ртом. А потом лапы опустил и пошел с нею в спальню. С тех пор еще три раза приходил вместе с товарищами. И все только к ней — на других даже смотреть не желали!

— И когда они приходили последний раз?

— Давно это было; месяца два назад — да вот как раз перед тем, как белоракушечников ловить начали! С тех пор я их больше не видела; и Нгенмо тоже пропала — боюсь, досталось ей за то, что она их привечала. Так что если хочешь найти ее, господин, поищи в темницах.

— Может, и поищу, — отвечал я. — Но прежде скажи-ка, где найти того лекаря, что ее осматривал.

***

Я так торопился покинуть дом удовольствий, что, против обыкновения, хлестнул ездового барана рукояткою плети по мохнатому заду. Обиженный зверь припустился бегом, оскальзывая на подмерзающих лужах и тряся завитыми рогами. Скоро река осталась далеко позади, но ее влажные, гнилостные испарения так пропитали мою шерсть и одежду, что неприятный запах еще долго преследовал меня.

Лекарь Сотамтам нынешним вечером сидел в своей лавке, — хоть госпожа Зиннам и нанимала его время от времени для осмотра девушек, основной доход ему приносила продажа благовоний, притираний для роста волос и пилюль из печени утки. Злые языки, впрочем, говорили, что печень лекарь съедает сам, с лучком и маслицем, — а потом щедро рыгает на кусочки засахарившегося меда, передавая им тем самым все чудодейственные свойства утиности. Но мне сейчас было не до его сомнительности славы. Хоть Падма и не просила меня об этом, я сам решил потолковать с Сотамтамом о таинственной работнице дома удовольствий. Чтобы найти ее, нужна была примета поточнее, чем белые зубы или рыжие волосы! Тем более что госпожа Зиннам так расхваливала их огненный цвет, что я немедля заподозрил, что Нгенмо просто выкрасилась хною.

Раньше я пару раз мельком видел Сотамтама: лет пять назад, когда его вызвали к Стене, чтобы вскрыть чирей, выскочивший под хвостом какого-то мелкого начальника, и еще в прошлом году, когда он разгуливал среди шенов с лотком, полным надушенных полотенец, мешочков с благовониями и ларчиков смешанного с пахучими маслами жира; им, как я понял, полагалось мазать гриву для пущего блеска. Но мне и не требовалось близкое знакомство, чтобы расспросить его: хватит и золота.

И все же, для убедительности я придумал кое-что, — и когда лекарь приветствовал меня, высунув язык и подслеповато щурясь, немедля сказал:

— Господин Сотамтама, друг мой! Я вижу у тебя в лавке много отличных средств, но боюсь, что они не помогут мне. Болезнь, что поразила меня, имеет иную природу, — тут я прижал лапу к сердцу и воздел глаза к потолку, на котором плескались нарисованные карпы. — Знаешь ли ты девушку из дома удовольствий госпожи Зиннам, по имени Нгенмо? Мне говорили, ты осматривал ее.

Морда Сотамтама расплылась в ухмылке от уха до уха и погрозил мне пальцем; в его раздутом зобу что-то склизко булькнуло — видимо, это был одобрительный смешок.

— А! Как же не знать! И на этот случай у меня найдется снадобье как раз для тебя, господин: толченые ясеневые жучки с крапивой отлично помогают от бессилия, особенно если съедать по утрам пригоршню сморчков…

— Дело совсем не в сморчках, друг мой. Нгенмо пропала, и я хотел спросить тебя — не видел ли ты при осмотре чего-нибудь такого, что помогло бы мне найти ее? Какого-нибудь знака или приметного шрама? А может, клейма?

— А сам-то ты при “осмотре”, — тут Сотамтам, довольный шуткой, снова забулькал, как трясущееся в кувшине масло, — ничего не приметил?

— Сам понимаешь, не тем был занят, — отвечал я, заодно как бы невзначай похлопывая по чуба в том месте, где был припрятан кошелек. Тот отозвался ласкающим слух звоном. — Ну так что, может, вспомнишь что-нибудь?

— Отчего бы и не вспомнить! Глаза у меня не очень хороши, но лапы ох какие чуткие, — лекарь зашевелил пальцами так, что его на ладони на мгновение показались мне двумя склизкими каракатицами с извивающимися бурыми щупальцами. — И, скажу я, твоей девице повезло, что шерсть у нее такая густая — иначе все бы увидели, как много у ней на теле шрамов. На животе, на бедрах, а уж на спине! Как будто ее с детства розгами секли. Это-то, пожалуй, не такая уж и редкость, но у бедняжки Нгенмо отметины были даже на голове. Я нашел, когда на блох проверял, — темные такие следы, как ямки в коже; в один я даже ткнул иголкой из любопытства, а Нгенмо твоя даже не пошевелилась. Вот как привыкла к боли! Правда, не знаю, как все это тебе поможет…

Сотамтам вдруг замолчал, — видимо, решил, что и так слишком много рассказал забесплатно. Вздохнув, я полез за кошельком; лекарь снова заулыбался и даже предложил изобразить все шрамы Нгенмо на бумаге (за отдельную плату, разумеется). Рассчитавшись двумя монетами за беседу и кривой рисунок, я поблагодарил его и выскочил из лавки. Солнце уже низко висело над золотыми крышами княжеского дворца, а мне надо было успеть на другой конец города до темноты.

***

Как бы я ни понукал барана, до западной оконечности города получилось добраться только к закату. Здесь, на возвышенности, облака ползли по самой земле, так что без солнечного света скоро стало сыро и холодно; но, по крайней мере, мглу разгоняли красноватые отблески огня, горящего в местах кремации, что были неподалеку. Краем глаза я заметил больших, черных птиц, что сидели, нахохлившись, на макушках придорожных валунов. Время от времени то одна, то другая приподнимала гузку и пускала по камню струю жидкого белого помета. Завидев меня, пернатые твари заорали, забили крыльями, стряхивая в туман перья и пух, — Падма ясно давала понять, что уже заждалась.

И точно, когда я наконец оказался у входа в пещеру, где Шаи нашел себе приют, навстречу мне поднялась черная тень с огромным, острым клювом и злобно зашипела:

— Где ты шлялся так долго?

Я открыл было рот, чтобы отчитаться обо всем, что успел узнать за день, но Падма только отмахнулась.

— Потом расскажешь. Нужно осмотреть здесь все, как следует, пока никого нет. А то напугаем какого-нибудь бедолагу до полусмерти… Проще было бы, если б я могла взять маску Шаи, — но она куда-то делась. И никто не признается, что взял!

Голос вороноголовой глухо и обиженно гудел из-под страшной личины; решив не злить ее еще сильнее, я торопливо соскочил с барана и привязал его к коряге, валявшейся у входа в пещеру, рядом с длинногривым лунг-та богини. Хитрый зверь сразу потянулся мордой к пирожкам и тормам, разложенным прямо на земле, на белоснежных хатагах, кусочках крашенной ткани или рисовой бумаге, с надписанными поверх молитвами о здоровье и богатстве. Кажется, народ в Бьяру и правда почитал старого отшельника за святого, даже не подозревая, что тот на самом деле бог! Я не стал мешать барану лакомиться подношениями, — Шаи не был бы против.

Тяжело было входить в жилище, где так долго обитал мой друг — и где я не был ни разу; пусть даже я не навещал его из лучших побуждений, что в них было толку?.. Не думал ли он, что я предал его? Не считал ли меня трусом?.. Теперь уже не узнаешь! Мотнув головою, чтобы прогнать непрошенные мысли, я заставил себя осмотреться вокруг — внимательно и вдумчиво.

Но смотреть было особо не на что. Пещера была почти круглая, высотой в шесть-семь локтей, а шириной — в десяток шагов; особо не развернешься! В середине виднелось черное пятно очага; дым от горящего огня, надо думать, большей частью уходил через дыры и щели в камне внутрь горы, — и все же на потолке и стенах блестела, как лак, жирная копоть. Подальше от входа, занавешенного потрепанной ячьей шкурой, стояла кровать, — если так можно назвать сосновую колоду, обтесанную снизу — для устойчивости, и сверху — чтобы не нахватать заноз в спину; по бокам кора так и осталась висеть красными, смолистыми клочьями. Ни простыни, ни покрывала я не заметил, как и кухонной утвари, — даже самого завалящего котелка, чтобы сварить мясо и цампу! С Шаи, конечно, сталось бы спать, завернувшись в чуба и подложив под голову кулак, и питаться только тем, что горожане положат под дверь… Но тут на глаза мне попался сундук с заклепками из дешевой меди, — насквозь зеленой, будто мушиное брюшко; он был распахнут настежь. Изнутри выгребли все, до последней нитки, — только комочки пестрой пыли говорили о том, что раньше в сундуке хранили хлопок и шерсть. Но вряд здесь побывали воры — не то, чтобы они не грабят святых, просто всем известно было, что юродивый старик нищенствовал.

— Вы уже осматривали это место, — полуутвердительно сказал я, обращаясь к Падме. — Зачем мы снова здесь?

— Осматривали, верно, — согласилась она, приседая на корточки, стягивая перчатки и шаря пальцами по полу. — Камала сама явилась вниз, чтобы проверить, нет ли здесь каких-нибудь зловредных чар, — я и не знала, что она такое умеет, а поди ж ты!

— И что?

— И ничего. Никаких заклятий, даже следов нет. Только грязное тряпье, сухие лепешки да чанга столько, что хватит год подряд напиваться до павлиньего визга, — припомнив весенние пение сих чудных птах, во множестве водившихся в княжеском саду, я содрогнулся; а Падма меж тем задумчиво протянула. — Вот только есть у меня подозрение, что мы искали неправильно — точнее, не то. Шаи, сколько бы он ни притворялся дураком, был совсем не так прост.

— Так что же мы ищем? — спросил я.

— Тайник, — отвечала вороноголовая, прижимаясь пернатой щекою к полу и постукивая по камню костяшкой мизинца. — У него наверняка есть тайник. И спрятан он не какими-нибудь мудреными чарами — Шаи никогда не полагался на колдовство, — а по старинке.

Я оглядел пещеру; пока Падма ползала по полу, надо было заняться стенами. Но с чего начать? Первым делом я принялся ковырять каждую трещинку и щербинку когтем; но те не поддавались. Тогда, взяв на вооружение метод вороноголовой, я сбегал наружу, оторвал от коряги сухую ветку и принялся стучать ею по камню, примерно на уровне лап Шаи, стараясь по звуку отгадать, не спрятано ли что-то внутри. Так я и пятился посолонь, спиною вперед, аки речной рак, и, конечно же, налетел на Падму, которая как раз нагнулась, чтобы рассмотреть какую-то подозрительную соринку. Потеряв равновесие, я кувыркнулся через богиню и неслабо впечатался затылком в стену; звон от удара так и повис в ушах, — такой ясный, будто за камнями была пустота!

— Эй! Ты жив? — Падма склонилась надо мною, участливо пощелкивая клювом.

— Шишка будет, — буркнул я, ощупывая болящее место. — Зато я, кажется, нашел тайник. Только подожди, не пытайся его вскрыть ножом! Насколько я знаю Шаи, там внутри должен быть какой-то хитрый механизм — его и заклинить может, если просто так полезть.

— И что же ты предлагаешь?

— Подожди немного. Покажу тебе кое-что, чем научился у Сиа, — пообещал я и снова выскочил из пещеры: во-первых, за сумкой, в которой лежали мои инструменты, а во-вторых — чтобы сорвать с бараньего рога украшение — кисточку из цветной шерсти. Вернувшись внутрь, я наскреб побольше сажи из очага и растер ее в маленькой ступке, пока не получил легкий черный порошок; обмакнув в него кисточку, я слегка повел ею по стене пещеры — вокруг того места, о которое приложился головою.

— Отпечатки пальцев? — хмыкнула вороноголовая, складывая лапы на груди. — Мысль неплоха, но сомневаюсь, что…

— Погоди! Смотри! — воскликнул я; в одном месте сажа так и липла к стене, точно та была медом вымазана. Следы были такими, будто кто-то много раз давил в одно и то же место — ничем, вроде бы, не приметное. Падма торжествующее закрокотала и ткнула прямиком в черное пятно.

Что-то тихо щелкнуло — и каменная пластина, до того казавшаяся единым целым со стеной, отъехала в сторону; в открывшемся углублении блеснул металл. Богиня, отодвинув меня в сторону, немедленно запустила внутрь лапы и вытащила сначала толстую серебряную ленту, в полтора локтя длиной, с шестью змеиными головками, плотно прижатыми к дутым бокам, — урей, оружие богов; потом — какие-то инструменты, назначения которых я не знал; наконец, три броши из золота. Я взял их в лапы, чтобы рассмотреть поближе: украшения явно были сделаны не мастерами Олмо Лунгринг. На одной было вырезано имя Сиа, на другой — Месенет (должно быть, матери лха), а на третьей, потемневшей от времени, — Меретсегер. Все эти предметы Шаи вынес из Когтя, нарушив прямой запрет Эрлика; неудивительно, что он так старался спрятать их! Но все же, ничего, что могло бы помочь нам, здесь не было…

Так я думал, пока Падма не вынула из тайника самую неприметную вещицу: стопку бумаг, перевязанную вощеной нитью. Распутав узлы, она разложила тонкие, желтоватые листы на деревянной “кровати” Шаи и спросила полушепотом:

— Ты знаешь, что это такое?

— Да, — отвечал я так же, и умом, и сердцем, и печенью чуя что-то недоброе. — Это чертежи Стены.

— А знаешь, почему эти места отмечены красным? — вороноголовая постучала когтем по чернильным кругам и стрелкам, намалеванным поверх рисунка, — кажется, самим Шаи. В одном месте я даже сумел разобрать его неровный, скачущий почерк:

— Знак обр, — прочитал я неуверенно. — Знак обратно?.. Нет, я не знаю, что все это значит.

— И я не знаю, — понуро прогудела Падма. — Но я уверена, что это — причина, по которой его убили. И, если это так, то я знаю, кто убийца.

— Что?! Но… кто?!

Вороноголовая сгребла шелестящие бумажки, не слишком бережно сложила их вчетверо, обмотала веревкой и сунула в широкий рукав.

— Как я уже говорила, Шаи не жилось спокойно. Не успел он сбежать из дворца, как сразу же принялся за старое: начал подсматривать за шенами, разведывать, вынюхивать невесть что. Вороны часто замечали его снующим среди строителей, у северо-западной части Стены. Но я решила оставить его в покое; правда, однажды чуть не пришлось вмешаться — Шаи поймали шенпо, когда он пытался то ли украсть, то ли перерисовать какие-то свитки. Повезло ему, что отбрехался, будто читать и писать не умеет, а просто хотел из шелка подштанников нашить.

Но один шен, Ноза, тогда особенно разозлился — надавал нашему другу тумаков, да еще и под зад пнул; и орал так, что весь чуба слюной забрызгал! Обещал в следующий раз и вовсе убить. Но Шаи это, конечно, не остановило… — вороноголовая грустно вздохнула и покачала головой. — Только представь, Нуму, что Ноза опять поймал его, — и огрел каким-нибудь проклятьем, как колдуны это умеют. Думаю, он хотел убить его на месте, но маска защитила хозяина; и тогда шен понял, что натворил. Поднял лапу на бога! Ноза, разумеется, перепугался, — и решил, что терять уже нечего. Второе заклятье, которым он ударил Шаи, было страшнее первого; оно или убило беднягу, или напрочь лишило воли. Ну а потом Нозе пришло в голову подставить шанкха, — ведь их и так не любят ни в Перстне, ни в городе…

— Что же, он просто нашел на улице первых попавшихся?

— Нет, конечно. Он наверняка уже был знаком с этими тремя — по дому удовольствий. Шены любят такие места, и их не обманешь переодеваниями. Ноза, конечно, знал, что Кала, Дайва и Видхи из шанкха. Угрозами он заставил их явиться к себе, дотащить тело Шаи до площади Тысячи Чортенов и истыкать его кинжалами, — не таясь, чтобы все видели. Ну а дальше белоракушечникам пришлось сделать выбор, — или самим утопиться в озере, или жить с позором после того, как Ноза откроет их ученикам, как развлекаются учителя; ты сам знаешь, чем все кончилось.

— Хм… Мы, конечно, нашли чертежи Стены. И я не сомневаюсь, что Шаи мог взбесить этого шена, Нозу, — он и ледышку мог довести до белого каления. Но разве этого достаточно для такой уверенности?

— А! Есть кое-что еще, чего ты не знаешь: Ноза пропал. Говорят, после смерть Шаи шены видели кого-то похожего в притоне для любителей жевательного корня, — якобы, была за Нозой такая слабость. Потому в Перстне его и не ищут особо. Но сдается мне, что этот слух намеренно пустили его друзья, а Ноза просто сбежал, опасаясь, что правда так или иначе откроется.

Я нахмурился и почесал шею; все это и правда было очень подозрительно. Но как теперь искать пропавшего?

Правда, на это Падма уже знала ответ.

— Седлай барана, Нуму, — велела она. — Мы едем ловить убийцу.

***

Я был вовсе уверен в том, что это хорошая мысль, — скакать ночью через горы, чтобы вдвоем, без всякой подготовки, ловить опасного колдуна. Но вороноголовая пропустила мои доводы, вне всякого сомнения разумные и заслуживающие внимания, мимо ушей. Ее лунг-та несся так быстро, что бедный пузатый баран совсем выбился из сил, пытаясь поспеть за товарищем. Хорошо, что скоро мы выехали на мощеную дорогу, ведущую к городу: можно было хоть не опасаться, что звери оступятся на краю обрыва, или распорют бока острым обломком скалы, или провалятся копытом в трещину, переломав все ноги… Теперь оставалось бояться только того, что загнанный в угол шенпо заставит мою кровь вскипеть и испариться через ноздри, натянет глаза на хвост или высосет печень через ухо! Мелочи, да и только.

— Значит, ты думаешь, что он прячется у Стены?! — прокричал я, захлебываясь холодным, хлещущим в пасть воздухом. — А там не слишком много народу ходит?

— Сейчас не так уж много! Северо-западную часть закончили одной из первых; рабочих там почти нет, да и шены редко захаживают. А Нозу должен знать, что совсем уйти из Бьяру — это верная смерть от холода и голода. Вся жизнь, что еще теплится в Олмо Лунгринг, — только здесь!

Стена была все ближе, такая огромная, что ни золотых крыш княжеского дворца, ни курильниц лакхангов, полных янтарных углей, ни уродливых старых чортенов за нею было видно. Тучи спускались с ее вершины, как длинная седая грива; из маленьких оконцев-бойниц лился ровный, синеватый свет. У самого подножия каменной махины мы остановились. Вороноголовая соскочила с лунг-та, бросив мне поводья, будто какому-то малолетнему служке, и прошипела:

— Иди за мною на расстоянии в двадцать шагов! И тихо — не спугни его!

— Но как ты все-таки собираешься его искать?

Поняв, что я так просто не отстану, Падма придвинулась ко мне и зашептала, пощелкивая клювом (я, хоть и знал, что ее обличье — просто морок, все же отодвинулся подальше, чтобы она ненароком не отхватила мне ухо):

— Все просто: Ноза присматривал за строительством этой части Стены и прекрасно знал ее устройство. Я тоже взяла чертежи у Уно и кое-что нашла! Внутри Стены есть полости, куда выходят всякие важные узлы и соединения. Они достаточно большие, чтобы там уместился один вепвавет, и закрыты только кирпичной кладкой — чтобы проще было добраться, если что-нибудь сломается… Так вот, одна как раз неподалеку! Смекаешь?

— Думаешь, он там? Замурованный? Но как же вода и еда? Не мог же он взять с собой целый амбар?

— Нуму, ты иногда вроде умный, а иногда — как сейчас, — огрызнулась Падма. — Если расшатать кладку, кирпичи можно незаметно вынимать и ставить на место, и выбираться наружу. А теперь давай займемся делом! — буркнула она и, прижавшись к Стене, начала красться противосолонь. Я следовал за вороноголовой на почтительном расстоянии, ведя под уздцы лунг-та и барана; те плелись медленно, склонив шеи, сонно покачиваясь на ходу. Спокойствие зверей мало-помалу передалось и мне; я даже начал зевать, с каждым разом все шире распахивая рот. В камне, отмытом осенними дождями от нанесенной рабочими грязи, мелькнуло мое отражение — размытое, мутное, глядящее на меня как будто из-под воды.

Вдруг впереди что-то громыхнуло, — густое, белое облако вырвалось из Стены и проглотило Падму целиком! Напрочь забыв, что ничем не помогу против колдуна, я выпустил из лап поводья и бросился вперед, прямо в колышущееся марево. В носу сразу засвербило; рот наполнился вкусом влажного кирпича. “Что ж! Пить кирпич вроде как полезно”, — невесело подумалось мне.

По счастью, драться ни с кем не пришлось. Вороноголовая была цела и невредима, только запорошена от макушки до пят мелкой пылью. Я приготовился услышать упреки в непослушании, но Падма замерла, как злой дух перед запечатанной иглою дверью, и даже головы не повернула в мою сторону.

— А где Ноза? — спросил я. Богиня странно покосилась круглым птичьим глазом, а потом кивнула вперед. За взорванной кладкой и правда открылась потайная клетушка, размером не больше нужника в старой гомпе. Пропавший шен лежал на полу. Он был мертв, уже давно, — бурую шерсть покрывал толстый слой сора; кожа и мышцы усохли так, что одежда висела на лапах. Губы задрались выше клыков, из-за чего казалось, что труп яростно скалится на непрошенных гостей. Но не это пугало — а то, что морда Ноза уставилась на его же спину. Шену свернули шею, — да так круто, что чуть не оторвали череп от основания; на такое был способен только кто-то, обладающий недюжинной силой.

— Падма, — прошептал я. — Может быть, все было наоборот? Может, это Шаи убил Нозу?

Вороноголовая провела ладонью перед глазами, сглотнула слюну и хрипло велела:

— Расскажи мне все, что узнал в доме удовольствий.

***

Я вернулся домой только под утро, поплотнее задернул хлипкую занавеску, упал на кровать и сразу заснул, — а проснулся уже после полудня, разбитый и усталый. Все вокруг наполнял тусклый серый свет, в котором даже пестрые дарчо мотались наподобие унылых коровьих языков, вывешенных вялиться на ветру. Шея не желала держать тяжелую голову; на сердце было тоскливо. Не хотелось даже мизинцем шевелить, — только отвратительный смрад во рту да переполненный мочевой пузырь заставили меня подняться.

Медленно расчесывая гриву и подвязывая чуба, я думал, что могу пойти к Стене; или к шанкха; или в город. В любом месте требовалась помощь лекаря, — зима принесла в Бьяру множество болезней. Как-то я встретил мужчину, умиравшего от истощения, как будто его сосали нутряные черви; вот только червей-то и не было! Он проглатывал по пять мисок цампы за один присест, но его шерсть облезла, кости торчали через посиневшую кожу, а пальцы на солнце просвечивали насквозь. Десятки женщины не могли выносить младенца; у иных рождались уроды, — слепые, безлапые или сросшиеся между собою; чтобы вынуть таких из матери, приходилось порою рассекать им живот от самого пупка. Короче, много было работы, а помощников не осталось! Ни Макары, ни Рыбы… да и Сален оставил это ремесло, сказава, что устал носиться с чужими бедами.

Вдруг одна мысль пронзила меня, заставив замереть, полупродев пуговицу в нитяную петлю. Я остался совсем один. Ни Сиа, ни Шаи; ни сестер Сэр, ни даже Зово. Где те, кого я знал в детстве? Где моя семья? Я не встречал их среди переселенцев в Бьяру; а может, встречал, но не узнал? Тот дом, рядом с которым зарыта моя ха ма, — он еще стоит заброшенным, или уже прогнил и развалился? А долина в горах, где я жил, — она засыпана доверху снегом?..

— Ну ее к дре, эту работу! — крикнул я отражению, пучившему глаза из засиженного мухами зеркала. — Мир не рухнет без меня. Пойду повидаюсь с Саленом!

Выведя из стойла угрюмого барана, все еще чихающего от налипшей на шерсть пыли, я кое-как приладил к курчавой спине седло и поехал по притихшим, невеселым улицам. Совсем скоро должны были начаться недели Нового года, но хозяйки не вышивали нарядные фартуки и не подновляли перетершиеся нитки бус; на ставнях не лепили узоры подкрашенным тестом; не бродили между домов певцы, размалеванные рисовой мукою и хною, актеры с тряпичными куклами и полуголые укротители, тащащие на поводках одурманенных обезьян, верблюдов и тигров. Бьяру жил в страхе: зимы, шанкха, шенов… и Коготь, вознесенный над городом в гневном жесте крюка, словно грозил ему с высоты.

Я не знал, застану ли Салена дома, а если застану, будет ли он рад видеть меня; но опасения были напрасны. Стоило моему барану миновать распахнутую калитку, как Сален сам выбежал во двор, впопыхах запахивая чуба.

— Вот так гости! Чем обязан? Или настолько не справляешься без меня, что приехал умолять о помощи? Если так, то знай — ни за что, ни за какие деньги; даже если хвост мне целовать будешь!

— Не буду я твой вонючий хвост целовать, даже если сам приплатишь! — огрызнулся я, хотя рот сам растянулся в улыбке. — Просто хотел повидаться; нельзя, что ли?

Мой бывший помощник как-то странненько хмыкнул, однако же повел лапой в сторону дома, — небольшого, но сияющего свежей побелкой, с тугими вязанками хвороста на крыше и дверями со звездчатыми заклепками.

— Что ж, тогда заходи.

Внутри было светло и тихо; от нелакированных стропил и балок пахло смолою. В главной комнате, рядом с очагом, стоял столик из черепахового панциря, заваленный всевозможными письменными принадлежностями, кистями, точильными камнями, кусками сухой туши и тарелочками с разведенными красками. Все это Сален подвинул, каким-то чудом освободив достаточно место для тарелки с охлажденным маслом, круглой лепешки, надорванной с краю, и пары стаканов; затем поставил греться воду для часуймы и, покончив с обязанностями хозяина, плюхнулся на валявшуюся на полу подушку.

— Что поделываешь? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Перевожу книгу для одного оми, “Писание любви” называется. И картинки к ней малюю, чтобы нагляднее было. Хочешь, покажу?

— Нет, спасибо! — проборомотал я, поперхнувшись недожеванной лепешкой.

— Какой ты скромник, — загоготал Сален, хлопая меня по спине. — А был бы посмелее, Макара выбрала бы тебя.

Я хмыкнул, поддел когтем завиток масла и кинул в огонь — на удачу; а потом спросил:

— Ты скучаешь по ней?

— Да, но… Хорошо, что она успела сбежать из Бьяру до того, как началась травля шанкха. Жаль только, что мне ничего не сказала… Веришь, нет, я думал сначала, что это ты ее похитил и держишь в подвале. А потом вспомнил, что у тебя и дома-то нет, какой уж тут подвал! Ну а потом шены начали хватать белоракушечников, и все стало на свои места, — Макаре, наверно, просто посчастливилось раньше других узнать о готовящемся.

— А ты бы сбежал с ней, если бы она попросила?

Сален пожал плечами.

— Не знаю. Может быть. Но, пожалуй, хорошо, что этого не случилось. Только представь, какие у моего отца были бы неприятности! Сын шена спутался с врагами Железного господина!.. Старик такого не заслужил.

— Я думал, ты его терпеть не можешь.

— Да, но… — он замялся, вороша в очаге рыже-красные угли. — Зла я ему не желаю. Знаешь, что случилось недавно? Он заявился ко мне под вечер, не то пьяный, не то объевшийся жевательного корня, полез обниматься и рыдать, аки неясыть на болоте. А потом заявил, что у меня всегда были способности к колдовству, но он заплатил другим шенпо, чтобы те не приняли меня в Перстень, — якобы потому, что не хотел, чтобы с его сыном делали тоже, что с ним самим. По его словам выходит, что в старой гомпе учеников чуть ли не пытают: режут, колют, ломают кости, зашивают прямо в мясо какие-то колдовские штуки… И вот от этого он меня и защищал.

— Если это правда, то его можно понять.

— Можно, — кивнул Сален. — Я и понял. Но знаешь, что я никак не могу выкинуть из головы? Почему он все открыл мне начистоту — то, что скрывал так много лет? Потому что он знает, что миру приходит конец. И я тоже это знаю, уже давно; просто не хотел себе в этом признаваться.

— О чем ты?

— Разве ты сам не знаешь, Нуму? Ведь ты тоже пришел попрощаться, — сказал Сален и тут же отвернулся, чтобы изучить содержимое котла; но вода все еще не кипела. — Знаешь, давай лучше выпьем чанга.

— Давай, — согласился я. Лютая, черная тоска засвербила в груди и под языком; первый стакан я выпил залпом. После второго сын шена все же уговорил меня посмотреть срамные картинки к “Писанию любви”. Надо признаться, нарисованы они были отменно, вот только попытки воплотить все это в жизнь определенно стоили бы храбрецу не одного перелома и вывиха. Оставалось только надеяться, что оми перевод сей книжицы понадобился исключительно из научного любопытства.

— А это называется “Золотая рыбка ныряет в драгоценный пруд”, — бубнил Сален, с кривой ухмылочкой тыча пальцем в очередную страницу и подливая в стаканы чанга. Я редко пил и привычки к этому не имел, а потому и не заметил даже, когда пальцы успели раздуться и онеметь, а голова — закачаться на шее, как соцветие чеснока на тонком стебле.

— С-слушай, Сален. Ты прав! — пробормотал я заплетающимся языком. — Миру приходит конец. Но если у Железного господина получится со Стеной, может, мы еще будем спасены.

— Не получится, — угрюмо отвечал тот. — Даже шены в это не верят. Мой отец не верит; пока он плакал тут, он сказал, что им чего-то не хватает… как же…

Сален прищелкнул пальцами и, закрыв глаза, протянул:

— Не хватает душ чудовищ; придется разбить другие бе… швет? Ше… шербет?

— Свехет, — сказал я, чувствуя, как мороз пробегает по коже. — Разбить свехет.

— Ага, — кивнул Сален, а потом громко икнул, опрокинулся на спину и отключился. Я поднялся, тяжело опираясь о черепаховый столик, подсунул подушку ему под затылок и, шатаясь, вышел прочь. Не помню, как оказался дома, — наверно, умный баран сам нашел дорогу, а дальше помог хозяин двора: у моей постели даже предусмотрительно оставили миску со стылым мясным наваром! Я выпил его одним глотком, а потом начал вспоминать.

Мысли ворочались в мозгу медленно, как застрявшие между камней ящерицы. Первая была про женщину из дома удовольствий, прячущую шрамы под рыжей шерстью, — не знак ли это того, что ее истязали, как Рыбу, из-за веры в учение шанкха? Это бы объяснило, почему она привечала трех грешных учителей, — и почему исчезла так внезапно, когда на белоракушечников начались облавы.

Вторая была про шена Нозу. Неужели Шаи правда убил его ради каких-то рисунков?.. И зачем они сдались сыну лекаря, который ни бельмеса не смыслил в колдовских делах?!

Тут третья мысль настигла меня, — холодная, будто пригоршня снега, свалившаяся за шиворот. Я-то кое-что знал о Стене! Знал о душах чудовищ, заложенных в ее основании, и о душах вепвавет, хранящихся выше; первые нужны были, чтобы наполнить замерзающую Олмо Лунгринг жаром, вторые — чтобы снова заселить ее. Но со слов Салена выходило, что распад нашего мира зашел слишком далеко, и шены готовы пожертвовать всем и всеми, лишь бы заново вдохнуть в него жизнь. Значит, те, кто спит в глиняных чортенах, — все переселенцы, не дошедшие до Бьяру, и строители, погибшие во время работ, и жители семи великих городов южной страны, — не переродятся, а удобрят собою землю. Многим ли это лучше, чем быть съеденным чудовищем?!

“Ветви станут языками: шепот наш в лесах услышишь;

Вместо глоток будут корни: соками земли напьемся;

Листья волосы украсят; из ноздрей цветы родятся,

И дыхание по ветру разлетится с их пыльцою.

Как плоды отяжелеют, всякий зверь придет поспешно,

Чтобы есть, склонивши шею,

Как пред старыми богами”: давным-давно я вычитал эти стихи в книге, хранившейся в Когте, — и вот, все сбывалось!

Да, Коготь! Вот куда нужно было идти. Повидаться с Падмой, узнать, что она думает о Нгенмо, о Нозе, о Шаи… Прожевав пригоршню пилюль и вылив на лоб пол-кувшина холодной воды (а остальную половину выпив), я собирался уже выйти за порог, как вдруг в окно постучали. Снаружи, в лучах невыносимого, яркого до синевы света, сидела большая черная птица.

— Нуму, — сказала она голосом Падмы. — Не возвращайся наверх.

— Что? — переспросил я, хлопая глазами; может, чанг еще не выветрился?

— Не возвращайся наверх, — терпеливо повторил ворон.

— Но я бы еще мог помочь!

— Ты уже помог достаточно. Остальное предоставь мне; прошу, обещай, что послушаешься!

— Хорошо… — промямлил я; птица кивнула, моргнула прозрачным веком и унеслась с истошным карканьем в сторону гор.

Я не знал, что и думать, — чего Падма так боится? Кого подозревает? Неужели Железного господина?.. Да, Утпала тоже обвинял его; но зачем ему смерть Шаи? Предлог, чтобы казнить шанкха, можно было выдумать и полегче! Или лха что-то узнал про Стену, — и хотел рассказать об этом народу? Но кто бы стал слушать полоумного старика!.. Нет, нет, тут было что-то другое!

Неделю, и вторую, и третью я ломал над этим голову, — но так ничего и не надумал. А Бьяру тем временем захватила зима, кусачая и злая, как голод. Все дворцы, и дома, и лакханги обросли шубами из белого инея; плевки замерзали на лету, и даже Бьяцо покрылось коркой влажного льда. Шены, спешащие в город по делам, вместе с веслами приучились брать в лодки колья и багры. Вся вода, что была в облаках, просыпалась на землю снегом; днем небо было сплошь синим, как залитое эмалью блюдо, а ночью вспыхивало тысячами лучистых звезд. Но меня не радовал их свет, — уж больно он напоминал переливы кристаллов, питающихся живой плотью.

Затаив дыхание, я ждал вестей от Падмы, но миновали и месяц Зайца, и месяц Черепахи, и настали недели Нового года, — а она все молчала. В день накануне Цама я увидел, как шанкха гонят по улицам города, точно стадо овец, — цыкая, покрикивая, понукая кнутами и палками, — к площади Тысячи Чортенов, где им предстояло всю ночь ждать казни. Тогда мое терпение лопнуло; плюнув и на страх, и на данное обещание, я отправился прямиком в Коготь.

***

Дворец казался заброшенным; все двери были заперты. Никто не попался мне навстречу, пока я шел белыми коридорами до чертогов на носу месектет, где обычно спали вороноголовые. Сейчас был день, черед Падмы, и я надеялся застать ее там, но вместо этого увидел Камалу и Пундарику. Они растянулись на парном ложе, закрыв глаза, запрокинув подбородки, подергивая иногда длинными пальцами, у основания когтей отмеченными синевой. Повинуясь неслышным приказам, за окнами кружились птицы, похожие на рой черных мух. Кого они стерегли внизу? Шанкха?..

— Что ты здесь делаешь? — раздался голос у меня над ухом голос Падмы. От неожиданности я вскрикнул и подскочил на добрый локоть в высоту.

— Я же велела тебе не приходить! — прошипела она, больно хватая меня за лапу и выволакивая прочь из покоев. — Здесь опасно! Убирайся немедленно!

— Нет! — изогнувшись змею, я вырвался из ее пальцев и, отбежав на два шага, топнул лапой. — Я не ребенок, Падма, и не нуждаюсь в защите! Я хочу быть здесь, и знать, что происходит. Шанкха завтра казнят, а мы ничего не сделали с этим!

Вороноголовая горько усмехнулась.

— Что ж! Я не могу приказывать тебе, Нуму. Оставайся, если хочешь. Сегодня до рассвета все соберутся, чтобы подготовиться к Цаму. Приходи и ты.

***

В моей спальне почему-то пахло медуницей и цветущей ряской. Как и прежде, золотое солнце протягивало мне навстречу ладони-лучи; на стенах стеклянные звери и птицы играли в зеленом тростнике. Постель была примята: я не заправил ее как следует, когда последний раз был здесь. Я медленно сел, стараясь попасть в старые следы; потом стянул сапоги, положил голову на подушку, — и неожиданно заснул.

Посреди ночи меня разбудил тихий, но настойчивый звон, и голос Кекуит, объявлявшей, что настал час Быка. Наскоро умывшись и причесавшись, я натянул чистые штаны и чуба, вдел в уши серебряные серьги, смахнул пыль с сапог и, закончив приготовления, направился в сад. После долгого отсутствия дворец изнутри казался мне огромным сундуком с крышкой из блестящего красного стекла; а внутри, как хрупкая раковина на подушке из черной травы, светился кумбум. Продравшись сквозь шелестящую пшеницу, цепляющуюся за шерсть и одежду не хуже репейника, я вошел внутрь.

Боги собрались за длинным столом — совсем как в тот день, когда я впервые оказался в Когте; вот только среди них уже не было ни Сиа, ни Шаи. И Железный господин еще не появился, — Палден Лхамо одна сидела посередине, в неизменных черных доспехах, с совиной маской на груди; слева от нее оказались Камала и Пундарика, справа — Утпала, Нехбет и Падма. Мне жутко стало от того, какими усталыми и истощенными выглядели лха, — они были как тени прежних себя, как сухие панцири мушек, висящие на паутине, еще сохранившие очертания насекомых, но изнутри пустые. Камала застыла неподвижно, обхватив себя плечи, — только ее челюсти беспрестанно двигались, будто пережевывая что-то; волосы Нехбет стали совсем седыми, и длинные морщины протянулись от губ к подбородку; шрамы на лице Утпалы вздулись, разрослись, превратившись в лиловую опухоль, захватившую всю правую щеку и лоб; Пундарика даже не открывал глаз, окончательно погрузившись во сны наяву; а Падма дрожала, как подвешенный на ветру дарчо, то сжимая, то разжимая кулаки. Я замер, не зная, куда идти; никто не предложил мне сесть.

— Где Ун-Нефер? — наконец спросила Падма, обращаясь к Палден Лхамо.

— Он скоро придет. Дай ему немного времени; ты же знаешь, мой брат нездоров.

— Что ж! Так даже лучше, — пробормотала вороноголовая, подымаясь с места и вставая прямо перед богами. — Начнем без него! Слушайте все: я расскажу вам, кто убил Шаи.

— Ты опять за старое! — прошипела Камала, скрежеща сточенными до десен зубам. — Когда же ты наконец уймешься!

— Нет! Давайте выслушаем ее, — подал голос Утпала, налегая локтями на скрипнувший под его весом стол.

— Конечно, — согласилась Селкет. — Тебе удалось узнать что-то новое, Падма?

— Да, удалось, — кивнула та, прохаживаясь взад и вперед по кумбуму. — Для начала, я нашла трех белоракушечников, которых обвинили в убийстве; точнее, то, что от них осталось. Их тела лежали на дне Бьяцо, вмерзшие в камень. Выглядело так, будто они покочнили с собой после того, как расправились с Шаи. Вот только это показалось мне странным. Всякому в Бьяру известно, что утонувший в священном озере отправляется в чертоги Железного господина. Пускай это неправда, внизу никто в этом не сомневается. Если шанкха так ненавидели богов, то зачем искали перерождения на небесах? Могли бы отойти на сотню шагов подальше и утопиться в реке, среди дохлых рыб и бараньей мочи, как и подобает истинным грешникам!

Вывод напрашивался сам собой: их заставили сделать это. Но свидетели, видевшие трех шанкха той ночью, не заметили рядом никого, кто преследовал бы их с дубинами или кинжалами. Значит, в ход пошли угрозы, — или колдовство.

Сначала, признаюсь, я винила во всем шена по имени Ноза. Думала, Шаи повздорил с ним, и тот случайно убил его, а белоракушечников подставил, заметая следы. Вот только шен, на которого я взвалила всю вину, тоже оказался мертв. Ему свернули шею.

— Убитый шен — и мой брат не знает об этом? — переспросила Палден Лхамо, недоверчиво поглядывая на маленькую вороноголовую. — Это невозможно.

Вместо ответа та порылась в кармане и опустила на стол железные четки с подвеской, на которой было вырезано имя убитого шена. Я с содроганием вспомнил, как мы заворачивали его иссохший, воняющий труп в расстеленное по земле чуба; а потом вороноголовая взвалила черный куль на спину своего лунг-та и увезла неведомо куда. Кажется, товарищи Нозы так и не узнали о его судьбе.

— И ты полагаешь, что убийство Шаи и смерть этого шена связаны? — спросил Утпала, прикасаясь к четкам так осторожно, будто это была спящая змея.

— Я уверена в этом. Шаи постоянно крутился рядом со Стеною, — и замечал много такого, на что шены не обращали внимания. Ноза поймал его за этим занятием, — и сначала они правда повздорили. Но Ноза отличался не только вспыльчивым характером, а и еще и прилежанием в работе, — об этом мне в один голос твердили все слуги Перстня, водившие с ним знакомство. Ноза терпеть не мог, когда что-то шло не так, — а Шаи удалось убедить его, что что-то очень сильно не так. Думаю, они договорились вместе выследить того, кто проворачивал на Стене свои темные делишки, — и преуспели в этом.

Вот только их враг оказался сильнее. Шену он сразу свернул шею, а Шаи не решился убить сразу, — потому что знал, что тот был одним из нас. Шаи сбежал, но прекрасно понимал, что отныне его жизнь в опасности. Он не вернулся в свою пещеру и побоялся идти в Бьяру. Его враг мог скрываться в толпе под любою личиной, — и старика, и женщины, и ребенка. Вместо этого Шаи решил затаиться горах, дрожа от холода, питаясь вырытой из-под снега травой; мои вороны облетели те места и нашли в сугробах чуба, которым он укрывался, и подошву от сапога. Но раз я смогла найти его убежище, то убийца и подавно.

Однако он был хитер, — и хотел извлечь из смерти бога побольше выгоды. Поэтому в доме удовольствий, который посещал один распутный белоракушечник, появилась новая работница — вот эта, — Падма снова порылась в карманах, перетряхивая широкие штанины, и положила на стол рисунок, сделанный лекарем Сотамтамом.

— Полагаю, в жизни она была красивее, чем на этой почеркушке, потому что шанкха потерял от нее голову, — а потом привел к ней еще одного грешника, постыдливее. Наконец, и третий шанкха, — на сей раз, настоящий праведник, победивший плоть, — явился в дом удовольствий и тоже не устоял перед ее чарами. И когда я говорю “чары”, я имею в виду самое обычное колдовство. Вне всяких сомнений, она залезла им в мозги: исподволь, мягко, чтобы не сломать сразу, чтобы не выдать охватившее их безумие друзьям и ученикам.

Когда все было готово: шанкха подчинены воле ведьмы, а убежище Шаи найдено, она явилась к сыну Сиа и расправилась с ним, вырвав душу из тела. Остальное женщина оставила белоракушечникам: они дотащили мертвеца до лахангов у озера и бросили там, сорвав маску и проткнув еще теплое тело кинжалами, а потом, повинуясь приказу настоящего убийцы, вошли в воды Бьяцо. Вот как все случилось, — и шанкха здесь ни при чем. Даже тем, что были замешаны в этом, действовали против своей воли.

— Но кто же, по-твоему, эта ведьма? — спросила Камала; ее губы дернулись, сведенные судорогой, и слова прозвучали едва слышно, но Падма поняла — и пожала плечами.

— Я не знаю. Не знаю ни ее имени, ни где она сейчас.

— Значит, все это было бесполезно?

— Бесполезно? Нет, не думаю. Я правда не знаю, кто это такая, — она кивнула на рисунок, а потом, засунув лапы в карманы, принялась задумчиво покачиваться, с носка на пятку, с пятки на носок. — Хотя я честно пыталась искать; но на самом деле, это не важно. Пускай я не нашла саму служанку, — я знаю, кому она служит. Это одна из твоих шенмо, Селкет.

В воздухе что-то вспыхнуло — как блеснувшее на солнце зеркало или ослепительная молния — и у шеи Палден Лхамо оказался меч с кривым лезвием, напоминающим бедро оронго — и выкованным из чистого белого огня. “Хопеш”, — вспомнил я; так это оружие называли боги.

— Не дергайся, — велела вороноголовая. — Каким бы расчудесным ни было твое колдовство, оно не спасет, если я снесу тебе голову. Положи руки на стол.

Все взгляды обратились на Белую богиню, все глаза были прикованы к ней: глаза Утпалы, яростно сверкающие из-под бровей; запавшие, обведенные зеленой тенью глаза Нехбет; стеклянные глаза Камалы; сонные глаза Пундарики, полускрытые тяжелыми веками; синие, широко распахнутые глаза Падмы. Селкет улыбнулась и положила ладони перед собою, тыльной стороною вниз.

— Конечно, ты скажешь, что множество шрамов — не самая верная примета. Такое случается и с девочками, проданными за долги родителей, и с женами, попавшими к жестокому мужу. Но не всякая женщина сумеет превратить миролюбивых шанкха в убийц, свернуть чужую шею или украсть душу, — этому учат только в твоем лакханге.

Вот кого Ноза и Шаи встретили на Стене: твоих белых ведьм; они легко расправились с шеном, но не решились убить бога. Однако, когда ты узнала об этом, то уже не сомневалась. Для тебя смерть Шаи была выгодна вдвойне: не только потому, что он слишком много разведал, но и потому, что, подставив шанкха, ты заставила всех шенов и стражей города гоняться за ними, пока твои слуги спокойно заканчивали свою работу на Стене.

— И в чем же она заключалась? — с искренним любопытством спросила Селкет. Падма, не отводя горящего клинка от ее подбородка, свободной лапой швырнула на стол чертежи.

— Я нашла кое-что в пещере, что твои слуги пропустили; все потому, что не стоит слишком полагаться на чары! Возьмем, к примеру, Шаи — он не был колдуном… но несколько жизней назад он был Меретсегер, служанкой месектет, а Стена — это всего лишь продолжение корабля. Он понял ее устройство и понял, что значат эти изменения; и сумел объяснить Нозе. Что уж там, даже я поняла, — хотя для этого мне пришлось прочитать кучу заумных книг! А ты знаешь, как я не люблю читать, — и все равно я уяснила, что если перевязать узлы внутри Стены так, как показано на чертежах, то все в ней начнет двигаться в обратную сторону. Иначе говоря, Стена начнет не отдавать жар, а вытягивать его из мира.

— И ты, конечно, можешь подтвердить свои слова чем-то, кроме этих бумажек?..

— Увы! В этом и есть проблема. Когда я убедилась, что шены Ун-Нефера здесь ни при чем, я попросила их изучить места на Стене, отмеченные Шаи, — и они не нашли ничего странного. Все работало, как должно. Но ты и так об этом знаешь, не правда ли? Ты знаешь, что белые женщины только испытывали твой замысел, шаг за шагом, узел за узлом, и готовились в тайне перед тем, как нанести настоящий удар — сегодня, в день, когда механизмы Стены наконец будут приведены в движение! Вот почему мне пришлось ждать так долго, — до последнего! Если бы я открылась раньше, никто не поверил бы мне; а ты, чего доброго, еще влезла бы в мою голову и лишила меня разума, как бедную Камалу! Да, не смотри на меня так, — неужели ты думаешь, что я не вижу, что ты сделала с ней? Во что она превратилась?..

Голос Падмы задрожал; но она быстро справилась с собой и отрезала:

— Все это неважно. Теперь у меня будут доказательства. Я уверена, прямо сейчас, когда шенпо подымаются на Стену, твои женщины идут следом, пряча в рукавах кинжалы, — или таблички с заклятьями, — чтобы ударить их в спину. Когда Ун-Нефер спуститься сюда, я расскажу ему все, — и он сам сможет убедиться, что ты предала его. Единственное, чего я до сих пор не понимаю — зачем? Ведь твой брат пытается спасти этот мир!

— Но ведь это так просто, Падма! — вздохнула Селкет, все также улыбаясь. — Я пытаюсь его разрушить.

Что-то завыло у меня в ушах, — будто мимо пролетела стрела с привязанными к древку свистунками. Я хотел крикнуть, хотел предупредить — но даже рта не успел раскрыть. Зазвенели подпрыгивающие, бьющиеся тарелки; Утпала распластался на скатерти, уткнувшись обезображенным лицом в белый хлопок; Камала осела на пол грудой волос, костей и ткани; Нехбет сползла под стол; Пундарика мягко завалился на бок, как набитый травою мешок. И маленькая, храбрая вороноголовая рухнула вниз; хопеш выскользнул из ее ладоней, скользнул по доспехам Сияющей богини, оставляя на них кипящий багровый след — но та даже не вздрогнула.

Я хотел броситься к Падме, проверить ее дыхание, ощупать запястье, хотя бы просто подержать ее в лапах, — но не мог пошевелиться; не знаю, чары это были — или просто ужас. А между тем Селкет стряхнула вниз растопыренную пятерню Утпалы, облокотилась на стол и посмотрела прямо на меня.

— Вот и все, Нуму, — сказала она. — Осталось только дождаться моего брата.

— Ты убьешь меня?

— Нет, — почти ласково отвечала богиня. — Будь свидетелем тому, что грядет. Я хочу, чтобы ты видел все, — и помнил все.

Громкий щелчок раздался внутри моего черепа; щелчок, сопровождаемый жгучей болью, — как будто кто-то резко сдернул повязку с раны, отрывая засохшую корку вместе с бинтами, — и воспоминания, как кровь, хлынули наружу.

***

Я стоял и смотрел, как Макара исчезает в кустарнике, растущем на склонах Северных гор; вот еще видно спину и копну золотых волос; вот шерстяной чуба мелькает среди веток пестрыми пятнами; а вот уже ничего не разобрать.

— Пора возвращаться домой, — велела Палден Лхамо, слегка тряхнув меня за плечо. — Пойдем, Нуму.

— Зачем я нужен вам теперь, когда Зово мертв? Чем еще я могу быть полезен богам?.. — горько сказал я. — Не будет ли от меня больше толку, если я пойду к Бьяцо и утоплюсь во славу Железного господина?

— Подумаешь об этом, пока будешь подниматься по лестнице, — отвечала богиня. Нехотя я последовал за нею в потайной ход, ведущий внутрь Мизинца. — Знаешь, почему мы не стали прилаживать здесь подъемники? Потому что прогулка от земли до неба дает время на размышления. То, что кажется тебе значительным на первой ступени, может стать совсем не важным на последней. Идем!

Я послушно поплелся вверх, спотыкаясь о ступени и мотая головой, как загнанный баран. В теле как будто просверлили множество дыр, — в груди, на запястьях, в темени, — и теперь кровь, желчь, слизь… короче, сама жизнь вытекала из них капля по капле. Все хорошее, что я совершил, все плохое — не считалось, не имело никакой ценности в глазах богов. Все эти годы я был только приманкой, обмазанной медом ловушкой для большой, приставучей мухи! И вот, муха попалась…

Тут мои мысли обратились к Зово; пусть я не был согласен с его целями и методами, но искренне жалел старого колдуна. Он поступил так, как велела ему совесть — и поплатился за это. И еще, я никак не мог взять в толк, что значили его последние слова. В чем он ошибся? Вряд ли Чеу Луньен напоследок раскаялся. Может, он жалел о том, что переоценил свои силы? Или что не принял предложение стать новым Эрликом? Или…

Я остановился, как вкопанный; ветер, наполняющий легкие Мизинца, дохнул мне в лицо теплом, пошевелил вставшие дыбом волосы. Те прозрачные камни, осыпавшиеся с плеча Зово от прикосновения Палден Лхамо; плотоядные кристаллы, неведомым образом связанные с тварью под землей. Ун-Нефер, Железный господин, по праву использовал их, как оружие; но как его сестра получила над ними власть?

Я вспомнил, как перед схваткой с великим змеем сидел у костра и слушал рассказы лха о детстве и Старом доме. Почему тогда я не дал себе труда подумать? Почему сразу не сообразил, что из рассказа Железного господина, как из оставленного без присмотра пирога, вырван немалый кусок? Он совсем не помнил, как в полях черной пшеницы начался пожар! Только Селкет знала, что причиной была она сама… Он. Нефермаат.

— Госпожа, — позвал я дрожащим голосом. Богиня остановилась, полу-обернувшись. — Что сказал ругпо перед смертью?..

Селкет склонила голову. Красные глаза сверкнули в темноте; улыбка раздвинула губы, — как трещина, проходящая через камень.

— А, наш бедный капитан! Знаешь, он мог бы сразу пристрелить меня. Но вместо этого он спросил: “Ты тоже слышал это? Этот голос, который зовет нас из глубины земли, из самого ядра планеты?”. Он хотел услышать “нет”; он надеялся, что просто сходит с ума. Тогда ему не пришлось бы убивать нас, чтобы спасти! Но, к несчастью для ругпо, он вовсе не был безумен.

И она засмеялась.

— Ты помнишь! — прошептал я, отступая назад. — Но почему не помнит твой брат?

— Правда в том, Нуму, что он всего лишь шуит, — жалкая, пугливая тень, которая всюду бежит за хозяином; он помнит все, что помню я, кроме одного…

— Тех мгновений, когда ты была в полной темноте… Потому что в темноте тени исчезают.

— Надо же, как ты умен! — издевательски протянула Лхамо. — А вот Уно до этого так и не додумался. Впрочем, оно и к лучшему, — пусть считает себя подлинным наследником моего Рен; пусть думает, что превзошел меня. Иначе, чего доброго, он бы стал мешать.

— Мешать в чем?.. О, не отвечай! Ты знала о чудовище с самого начала! Ты привела к нему сен-ра столетия назад. Ты заманила брата на охоту, понимая, что одержимого Лу он сможет одолеть, только обратившись за помощью к подземной твари! А теперь, когда Ун-Нефер расплачивается за это, ты даешь ему лекарства, лишающие воли и разума… — я говорил, и каждое слово будто бы вырывало немного жизни у меня из груди; когда я произносил последнее обвинение, мой язык был холодным, как у покойника. — Ты заодно с чудовищем. Вот в чем ошибся Зово — это тебя он должен был убить!

— Верно, — подтвердила Селкет. — Должен был. Как и ругпо. Как и мой брат. И все же, я еще здесь.

— Но зачем?.. Зачем ты помогаешь этой твари?! — спросил я, срываясь на крик. — Ведь это… бессмысленно! Она сожрет нас всех, а потом и тебя! Что она могла посулить? Чего тебе не хватает? У тебя есть власть, бессмертие, сила! Тебе построят лакханги и принесут любые дары, какие пожелаешь! И все это ты готова променять — на что?..

— О, Нуму. Ваше маленькое царство, с его почестями, тронами и слугами; и надменный Старый дом; и Новый дом с городами-горами и железными лунами; и подземные Ульи Семем с их ползучими машинами; и вся вселенная за этим небом, — все это мне не нужно.

— Чего же ты хочешь?

— Стать богом, — просто отвечала она. — Я долгие годы училась хекау, и вот что поняла: каждый колдун много жизней подряд пестует свою душу, печется о ней и растит, как любимого ребенка. Но последний шаг, который он должен сделать, чтобы завершить свой путь, — отказаться от нее; принести в жертву. И я готова сделать это; я сложила костер; я облила его маслом; и я высеку искру… Это существо, которое ты зовешь “чудовищем” и “тварью”; я позову его на пир. И когда языки чистого, ослепительного пламени вспыхнут над Бьяцо и Бьяру, и охватят Олмо Лунгринг, я не сгорю вместе с вами. Я стану огнем.

— Ты сумасшедшая, — пробормотал я, пятясь назад. Левая лапа соскользнула со ступеньки — и я упал, ударившись подбородком о камень, вцепившись лапами в лестницу. Еще немного — и я бы кувырком полетел вниз! Селкет подошла ближе и склонилась надо мною; ее лицо светилось в темноте, — как серебряная тень ястреба, летящего схватить добычу.

— Нет, Нуму. Но куда тебе понять! Даже мой брат, часть моей собственной души, не понимает. Вы все скованы страхом; а для того, чтобы завершить путь хекау, нужно не иметь страха. Путями мертвых идут, не оглядываясь.

Белая ладонь поднялась в воздух — длинная и страшная, как занесенный меч; и я знал, что он упадет мне на голову.

— Не дрожи. Я не убью тебя — не сейчас. Помнишь, что ты мой свидетель перед Уно? Я только заберу твою память — и, раз уж ты такой догадливый, не позволю снова думать о том, что ты видел. Сегодняшний день станет для тебя далеким, затеряется в мареве, как уплывшая по реке лодка.

— Железный господин поймет, что ты влезла в мою голову!

Палец коснулся моего лба; кожу обожгло не то жаром, не то морозом.

— Скажу, что казнила твою подружку; а память стерла, чтобы ты не расстраивался. А теперь пойдем, Нуму, — нас заждались. Я ведь говорила, что на последней ступени лестницы ты на все будешь смотреть иначе.

***

Я моргнул, пытаясь прийти в себя; не больше вдоха назад я был внутри Мизинца, в густой темноте, — и вот, снова очутился в залитом светом кумбуме… Но здесь, как и там, за мной следили внимательные красные глаза Палден Лхамо. След от хопеша на ее доспехах застыл, отвердел; между его оплавленными краями что-то блестело. Богиня подцепила поврежденную пластину пальцами, вырвала с корнем и отшвырнула в сторону; потом еще одну, и еще, — как будто сбрасывала отмершую кожу; и я увидел тысячи кристаллов на ее груди и шее, на плечах и предплечьях. Они разрослись так густо, что превратились в сплошной сверкающий покров.

— Значит, ты тоже не избежала болезни?

— Это не болезнь, Нуму; это дар.

— Дар… Выходит, твои белые женщины собирали души не только для Стены. Знаешь, я считал твоего брата чудовищем — и считаю до сих пор; но у него, по крайней мере, есть Закон. А что есть у тебя? Чем ты оправдаешь страдания, которые причинила?

— Мне не нужны оправдания, Нуму. Да и тебе от них не будет толку. Но — тшшш! Мой брат скоро будет здесь, — я уже слышу его шаги.

  • Голубоглазка / Так устроена жизнь / Валевский Анатолий
  • Зан пишет "Дарта Плегиуса" / Анти-Зан / Плакса Миртл
  • Песнь о взятии Сиракуз, или Когда богам прискучат эти игры. Зотова Марита / Love is all... / Лисовская Виктория
  • Художник / Щепки / Воронова Влада
  • Ростов / Листовей / Йора Ксения
  • Самомнение / Алёшина Ольга
  • Огневорот / Берман Евгений
  • Love story / Закон тяготения / Сатин Георгий
  • Любовь и картошка. / ВЕТЕР ВОСПОМИНАНИЙ / Ол Рунк
  • Мир, который создал я / Хантаев Борис
  • женское счастье / Жеское счастье / мила

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль