Свиток XIII. Жертвоприношение

0.00
 
Свиток XIII. Жертвоприношение

Свиток XIII. Жертвоприношение

Его нашли утром. За ночь тело успело остыть и затвердеть; на одежде, коже и волосах нарос толстый слой голубого инея. Говорят, он лежал в подмороженной грязи на животе, лицом вниз, так что не видно было, открыты глаза или закрыты, улыбаются губы — или рот открыт в непрекращающемся крике; его лапы были протянуты вперед, к каменной мельнице Эрлика, будто в молитве. Маску, разбитую надвое, бросили неподалеку.

Все это увидели вороны Пундарики; и скоро страшная весть разлетелась среди богов, — Шаи был убит. Но горожане, проснувшись, не должны были увидеть мертвого бога, поэтому его как можно скорее перенесли в Коготь. Там я и встретил своего старого друга снова — но, увы, только для того, чтобы отмыть его от запекшейся кровь, зашить раны и, по обычаю сен-ра, удалить из тела внутренние органы прежде, чем поместить его на хранение в холодные покои месектет.

Это должен был сделать Сиа; но он не смог. Горе совсем подкосило старика: когда Шаи только принесли во дворец, он схватил его и почти час держал сына в обьятьях, никого не подпуская к себе. Его насилу оттянули от трупа и заставили проглотить успокоительное; но даже в тяжелом, отупляющем сне он плакал и звал сына.

Поэтому работу лекаря пришлось выполнить мне.

Я отер тело Шаи смоченным в воде и уксусе хлопком; измерил количество и глубину ран на спине; сделал надрез над пахом; один за другим заполнил белые сосуды, — кишками, легкими, желудком, печенью, залил потроха черным, густым бальзамом и закупорил крышкой. В раскрытый живот вложил твердые, перевязанные красными нитками пластины благовоний; сшил надрез. С помощью железного крюка, введенного через ноздри, извлек часть мозга; все оставшееся растворил едким составом.

Все время, пока я занимался этим, меня не покидало чувство, что все это — просто сон; страшный сон, от которого я еще смогу проснуться. А потом боги один за другим ставили входить в покои Сиа и останавливаться у стола, на котором распластался мертвец; — и тогда отчаяние добралось до меня. Чтобы никто не видел, как я плачу, я отвернулся и начал перемывать запачканные кровью, жиром и слизью инструменты; но краем глаза все равно видел Нехбет, дрожащую и кусающую губы от тревоги; Утпалу, мрачного и тяжелого вздыхающего, будто плюющая клубами дыма гора; Падму — нахмурившуюся, непривычно молчаливую, с волосами, как вороньи перья; Пундарику — растерянного, не понимающего, что происходит вокруг; Камалу… Но на ней нельзя было долго останавливать взгляд; смерть Шаи, кажется, совсем сломила ее, — и бледное лицо за растрепанными волосами, и остекленевшие глаза, обведенные кругами и потеками туши, светились безумием.

Наконец, появились и Палден Лхамо с Железным господином. Бог шел медленно, согнув спину и опираясь на палку, точно ветхий старик, — и все же, у него хватило сил, чтобы оттолкнуть сестру, когда та пыталась помочь ему усесться.

Когда все собрались, Утпала сказал:

— Его убили.

— Убили, — кивнула Падма. — И не просто так, не по ошибке. Не какие-нибудь разбойники, решившие ограбить отшельника ради скарба. Кто бы ни сделал это, он знал, что Шаи — один из нас.

— Мы и так знаем, кто это сделал и зачем! — прошипела Камала и бросила на стол, прямо на простыни, которыми я укрыл труп, три кинжала — вроде тех, которыми на рынках потрошат рыбу и счищают чешую. У них были приметные рукоятки, с пластинами белого перламутра, держащимися на маленьких серебряных гвоздях. Поверх был выжжен знак — круг с тремя завитками. — Шанкха. Недавно они уже пытались пробраться во дворец; а когда это у них не вышло, они решили добраться до самого беззащитного из нас.

— Недавнее покушение устроили не шанкха, — возразил я; клянусь, боги вздрогнули от неожиданности — кажется, они забыли, что я тоже здесь! — Это был одиночка.

— Одиночка, которому все же помогали шанкха, — отвечала Селкет, пристально смотря на меня сквозь белые ресницы. — Или ты забыл?..

Я помнил — и очень хорошо; а потому почел за благо замолчать. Но неожиданно Падма поддержала меня:

— Разве вам не кажется странным, что они бросили оружие, по которому их сразу можно найти?

— Это не странно. Это вызов, — отрезала Камала, ударив кулаком по столу так, что задребезжали, зазвенели еще не убранные крюки и иглы. Огрызки ее ногтей, еще покрытые остатками лака, до красноты впились в кожу. — Они хорошо понимали, что делали, когда бросили его прямо у озера, в месте, куда шенпо и простой народ приходят на молитву. Они дают всем понять, что боги не бессмертны; дают нам знать о том, что они это знают! Они не боятся нас — а зря!

Падма покачала головой; а потом, ободрившись, воскликнула:

— Уно, ты же знаешь, что происходит в мире мертвых! Можешь найти душу Шаи? Можешь спросить у него, что случилось?..

Тихий шепот пробежал по комнате; все повернулись к Железному господину, ожидая его ответа. Он вздохнул, собираясь с силами, — воздух с сипением и свистом покидал его легкие, — и пробормотал, с трудом ворочая языком:

— Я уже пытался найти его. Но Шаи больше нет.

— Что значит — “нет”? — набросился на него Утпала, размахнувшись рукавами так, что под потолками Когтя поднялся ветер.

— То и значит, — оборвала его Селкет. — Он мертв и уже не переродится. Если не веришь, проверь сам.

Щеки Утпалы налились кровью так, что шрамы на них стали почти лиловыми. Тряхнув головой, он отошел в сторону.

— Если мы не можем узнать правду от самого Шаи, мы должны расследовать все по порядку, — начала Падма и вдруг осеклась, встретившись взглядом с Камалой.

— Ты всегда ненавидела его, — сказала та. — Но неужели у тебя не хватит совести хотя бы после его смерти забыть об этом и наказать его убийц? Впрочем, неважно! Мы и так найдем их; даже без тебя.

Она поднялась, — длинное платье зашуршало, взметнулись и опали шелковые полы, — и хотела уже выйти прочь, но Селкет остановила ее.

— Подожди! То, что говорит Падма, правильно, — мы не можем наказывать первых попавшихся. Мы должны убедиться, что шанкха действительно виновны. Но и слишком долго с наказанием тянуть нельзя — кто знает, когда убийцы решат ударить в следующий раз? Поэтому я прошу вас — всех четверых — оставить прочие дела до тех пор, пока вы не найдете того, кто виновен в смерти Шаи.

— Хорошо, — прогудел Утпала из своего угла.

— Хорошо, — согласилась Падма.

— Хорошо, — процедила Камала; а Пундарика просто кивнул.

И боги один за другим стали покидать покои Сиа; наконец, остались только я, Палден Лхамо, Железный господин и труп, омытый, очищенный, превратившийся в Сах. Я закрыл его лицо чистой белой тканью, установил подпорки под крестец и лопатки, а потом начал бинтовать ввалившийся, выскобленный изнутри живот.

— Госпожа, ты сказала, что Шаи мертв окончательно. Значит ли это, что его душа досталась чудовищу под землей?

— Боюсь, что так. Сейчас опасно умирать, — покачала головою Селкет; а ее брат прошептал, прижимая пальцы к губам так крепко, как будто его вот-вот стошнит:

— Эта тварь стала сильнее… разевает пасть все шире. Как водоворот, в который затягивает все без разбору.

— Да, очень жаль: его призрак многое мог бы нам рассказать. Как ты полагаешь, Нуму, шанкха способны на такое?

— Не знаю. Их учение против насилия; но не каждый шанкха следует учению от и до, — я потер переносицу; пальцы пахли щелочью. — Правда, откуда они могли узнать, что один из богов прячется внизу под видом нищего старика?..

И тут же ответ сам пришел ко мне: от Зово, от кого еще! Шаи обращался к нему за помощью, — и хитрый колдун, умеющий видеть сквозь маски богов, наверняка не выпустил его из-под надзора. Да еще и открыл его тайну Прийю… и Макаре. А та рассказала другим белоракушечникам?.. Выходит, это я, дав Макаре уйти от наказания, тем самым убил своего друга?!

Внутри все похолодело. Селкет, внимательная, как всегда, догадалась о ходе моих мыслей.

— Значит, ты допускаешь, что это были шанкха. Не обошлось без помощи Чеу Луньена, конечно… Он надоумил их, где искать бога, — пусть и самого завалящего, — она бросила быстрый взгляд на труп на столе, а затем повернулась к брату. — Ну а ты что думаешь об этом?

— Посмотрим, что найдут вороны, — отвечал тот; во рту у него что-то блеснуло, — кристалл? — Кто бы это ни был, им найдется применение.

***

Всем сердцем я желал, чтобы шанкха оказались непричастны к убийству, — но с каждым днем эта надежда становилась все слабее. Белоракушечников видели в ту ночь рядом с лакхангами, — и не только храмовые служители, которые могли и соврать из ненависти к чужеземной вере, но и обычные горожане, — загулявшие пьяницы, воры, чиновники, спешившие спозаранку по делам; и даже самые беспристрастные свидетели — совы, летевшие разорять в темноте вороньи гнезда. Камала не побрезговала их крошечными мозгами и выудила оттуда все воспоминания, что смогла.

Трое мужчин с коротко стриженными гривами и бусами из перламутра, восемь раз перекрученными вокруг шеи, — по описанию в них узнали учителей шанкха по прозвищу Кала, Дайва и Видхи, — в час Быка пришли к берегу Бьяцо вместе со стариком, которого они тащили почти волоком, как пьяного или умалишенного: должно быть, его опоили каким-нибудь дурманящим зельем. А через несколько минут трое мужчин покинули это место уже одни.

Когда это было доподлинно установлено, шены по приказу Железного господина схватили учеников из общин, которыми верховодили трое убийц, и допросили их, — но никто не знал, куда Кала, Дайва и Видхи подевались после той ночи. Ни под пытками, ни под действием чар и зелий белоракушечники ничего не рассказали о своих наставниках; те как в воду канули. Но все же кое-что удалось от них узнать: например, что Кала, Дайва и Видхи часто учили о смертности богов и о том, что страдания многих перевешивают страдания одного. Ясно, что такие способны на убийство, если посчитают его оправданным.

Все это Камала рассказала богам, собравшимся в покоях на носу Когтя через неделю после того, как Шаи нашли мертвым. Ее веки воспалились от бессонницы, и одежда висела на выпирающих костях, как дарчо на мертвом дереве. Иногда она останавливалась, поворачивая голову, будто прислушиваясь к чему-то; но ее голос оставался спокоен. Не дрогнул он и тогда, когда Камала сказала:

— И теперь, когда сомнения больше не мучают нас, я предлагаю поймать и казнить шанках, — каждого, исповедующего это учение, — сначала в Бьяцо, а потом и во всей Олмо Лунгринг.

— Одумайся! — воскликнул я, но мой голос утонул в реве Утпалы. Тот распрямился, отбрасывая накидку из бурого меха, и почти закричал:

— Даже если эти трое были виновны, при чем здесь остальные шанкха? Среди них есть дети, матери и отцы! Есть те, кто даже и не слышал об учителях Кала, Дайва и Видхи. И ты предлагаешь убить их?

Боги зашептались; я ясно видел ужас на лицах Нехбет и Падмы; даже Селкет покачала головой в сомнении. Только Сиа сидел, будто оглушенный, зажав белую голову между больших, покрытых бурыми пятнами ладоней.

— А ты что скажешь, Сиа? — спросила Камала, обращаясь к старику. — Ведь ты был его отцом.

Старик встал, пошатываясь; его слезящиеся, покрасневшие глаза беспомощно оглядывали собравшихся.

— Мой сын, — сказал он. — Я больше никогда его не увижу.

Вдруг колени старого лекаря подогнулись; он упал на пол, лицом вниз, протягивая ладони к месту, где сидел Железный господин — совсем как Шаи… И когда я подбежал к нему, чтобы перевернуть на спину и поднести зеркальце к губам, Сиа был уже мертв.

Когда лха поняли, что случилось, по зале пролетел испуганный вздох, — а потом стало тихо; так тихо, что слышен стал шум ветра за стеклянными стенами. Никто не решался ни шевельнуться, ни заговорить, пока Эрлик наконец не поднялся со своего места. Медленно, неверными шагами он подошел к лекарю; сел на колени; положил растопыренную пятерню ему на сердце. Я смотрел на бога, дрожа от страха, не зная, что произойдет дальше.

— Не бойся, я не причиню ему вреда. Я направлю его душу в безопасное место, — прохрипел тот, а потом, будто сглотнув застрявший в горле ком, заговорил другим голосом, чистым и сильным. — Сиа, не бойся! Смотри.

Скрытые почитают тебя,

Великие окружают тебя,

Стражи ждут тебя,

Ячмень просеян,

Пшеница сжата.

Встань, Сиа. Ты не умрешь!

Встань у ворот. Видишь —

Привратник идет к тебе,

Он берет твою руку,

Он ведет тебя к небу.

Твой отец собрал пир

Для вернувшегося;

Он обнимает тебя

Он целует тебя,

Он поместил перед тобой духов —

Нетленные звезды[1].

— Что будет теперь? — прошептал я, глядя, как Эрлик прячет в рукава перевитые вздувшимися жилами ладони. И тут же Камала возвысила голос, указывая на старика:

— Неужели и после этого вы не можете решиться? О, Утпала, послушай меня, — я тоже жалела их, этих маленьких, злых существ! Я не решалась заглядывать им в души! А если бы заглянула, если бы увидела, как глупы и жестоки бывают вепвавет, — я могла бы предотвратить это! Остановить их! Нельзя повторять этой ошибки. Они растут быстро; через год или два сегодняшний ребенок готов будет взять в руки кинжал. Мы должны вырвать эту заразу на корню! Мы страдаем — они тоже будут страдать!

Я смотрел на вороноголовую, не веря своим ушам; каждое ее слово было как удар крепкой дубины. Но Железный господин покачал головой.

— Мы должны искать справедливости, а не мести, — он помолчал, будто размышляя. Камала и Утпала смотрели на него, не спуская глаз; первая покусывала губы от ярости, второй впился ногтями в шрам на щеке. — Но никто не обвинит человека в несправедливости, если он защищает свой дом и семью. Мы не знаем, где скрылись преступники; не знаем, как далеко разнеслась весть о том, что им удалось убить бога. Поэтому все шанкха старше семи лет, живущие в Бьяру и в неделе пути отсюда, должны быть схвачены и казнены во время ближайшего Цама. Может быть, их лапы не держали кинжала; но то, что в их головах, опаснее оружия.

Утпала открыл рот, чтобы возразить — но Железный господин уже не слушал. Согнувшись, выставляя вперед себя палку, он побрел прочь; полы длинной накидки волочились следом, как тягучая, смоляная тень.

***

Запершись в своей спальне, я впервые за многие годы молился, — не так, как заведено у шенпо в лакхангах, а так, как было принято в доме моих родителей. Сел на пол, поджег на тарелке сухие веточки можжевельника и несколько ярких ниток, капнул в огонь немного меда, которым подслащивал пилюли, вдохнул синеватый дым и попытался сосредоточиться на одной-единственной мысли: “Пусть Сиа сейчас будет лучше, чем раньше”. Бедный, сломленный старик! Бедный, бедный Шаи! О, я был бы рад растоптать его убийц, задушить голыми лапами, наблюдая, как лиловый язык вываливается набок из пасти… Но остальные шакха! Разве они заслужили смерти? Уверен, Сиа не хотел бы такой страшной мести, и Шаи тоже!

Убогое подношение догорело. Я встал и принялся расхаживать взад-вперед; меня трясло. Спорить с Железным господином бесполезно, — мой голос для него не важнее комариного писка; он не отменит казнь. Значит, надо действовать самому! Спуститься в город — ночью, когда боги уснут; предупредить всех шанкха, кого я знаю, — а они уже разнесут весть. Пусть бегут из Бьяру; срывают с себя четки и амулеты; прячут стриженые головы под шапками и платками… И мне нужно уходить вместе с ними; если вернусь в Коготь, меня уже не пощадят. Так я думал, дрожа от возбуждения и страха, дожидаясь, пока час Свиньи минует середину; и вдруг маска Гаруды ожила.

— Господин! Господин! — пронзительно заверещало из-под одеяла, куда я запрятал проклятую штуку с глаз долой; пришлось достать ее. Маска злобно клацнула клювом и объявила. — Ты должен явиться к Железному господину. Немедленно.

Я обмер; первой мыслью было — бросить все и убираться отсюда как можно скорее! Но пальцы будто приклеились к лакированному дереву. Сколько я не пытался отодрать зачарованную личину, у меня не получалось; а она все твердила: “Немедленно. Немедленно. Немедленно!” Так и пришлось подыматься в покои Эрлика; только у самого порога эта штука отлипла от шерсти, — но двери уже расступились, и я не решился повернуть назад.

Вместо этого, я шагнул в темноту.

Она была осязаемая, холодная и влажная, оседающая на языке и в ноздрях пресным налетом. Внутри темноты сновали течения, — кружились, завихрялись, бились внутри стен и незаметно тянули меня за собою, к месту, где она была гуще всего. Я попытался остановиться или хотя бы замедлить движение, но ничего не вышло; тело казалось почти невесомым. А может, то, что лежало на дне черного омута, было куда тяжелее меня? Такое тяжелое, что сам мир проседал под его весом? Даже тени оторвались от предметов и плыли вокруг, как клочья травянистых водорослей, все в одну сторону, — к постели Эрлика. Наконец, я сам схватился за ее край, согнувшись, отдуваясь; на плечи и спину словно давила толща мутной воды.

Лха лежал неподвижно поверх одеял и покрывал, даже не сняв дневную одежду. Я решил, что он спит, — но тут костлявая ладонь выпросталась из-под ткани и коснулась моего локтя; когти на ней были длинными и толстыми, покрытыми зеленоватыми пластинками хрусталя. Я отшатнулся, — но Железный господин и не пытался удержать меня; вместо этого он дотронулся пальцами до горла. Поняв намек, я как можно мягче надавил на указанное место, — под кожей перекатывалось что-то острое и твердое.

Я не взял с собой инструменты; но в стороне от кровати был разостлан кусок плотной ткани, поверх которого кто-то уже разложил иглы, лезвия, и крюки, и шарики белого хлопка. Рядом стояло несколько плошек с маслом, моток шелковых нитей, бутыль из непрозрачного стекла и блюдо, заполненное чем-то вроде бурых и белых зернышек ячменя… Приглядываться я не стал; вместо этого зажег один из светильников, прокалил над огнем узкий нож и сделал надрез на шее лха; приготовился промакивать кровь, — но ее почти не было. Среди волокон бледных, розоватых мышц переливались крупные кристаллы. Некоторые пустили корни прямо в трахею — они и доставляли больному главное мучение. Один за другим я вытянул их; но, когда щипцы обхватили последний самоцвет, заколебался. А что, если не выдергивать камень, а вогнать поглубже? Удастся мне то, что не получилось у Зово? Так я спасу шанкха; и кто знает, скольких еще!

— Прижечь… бутыль, — прохрипел Эрлик. Опомнившись, я схватил сосуд, откупорил горлышко и щедро плеснул содержимое на рану. Мясо зашипело; кожа пошла волдырями; Железный господин скривился, но потом вздохнул с облегчением и обмяк, растянувшись на постели. Я уже собирался уйти, когда Стена расступилась, и в спальню вошел Утпала.

— А! Ты не один! — сказал он, заметив меня. — Что ж, тем лучше. Пусть все знают. Я не буду исполнять твой приказ, Уно.

Железный господин с трудом приподнялся на локте, разглядывая незванного гостя; из его поврежденного горла выходил свистящий шум — будто ветер просеивали через решето.

— И это не все. Я не дам тебе осуществить задуманное: если надо, я свяжу Падму, Камалу и Пундарику по рукам и ногам, но не позволю им помочь тебе! То, что ты задумал… Казнить тысячи невиновных — это не справедливость. Это бойня.

— Утпала, прошу, — просипел лха почти жалобно. — Подумай, как они опасны для нас. Я только хочу защитить…

— Не лги! — крикнул великан, припечатывая кулаком одну из масок, скалящихся со стен. Та разлетелась вдребезги. Ее собратья задрожали, как живые; некоторые сорвались с крюков и повалились на пол. — И не надоело самому?.. Признай уже: тебя не заботит ни наша безопасность, ни правосудие, ни даже месть. Только собственная шкура! Не шанкха ты боишься, а своей судьбы!

И Утпала указал на блюдо, полное испачканных в крови камешков.

— Ты не знаешь всего, — пробормотал Железный господин.

— Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь! Вокруг тебя не слепцы и не дураки. Мои вороны летают ночью — я видел шенов, ползающих по Стене в Час Крысы. Нехбет рассказывала мне о пропадающих на дороге в Бьяру; Падма — о тех, кто исчез в самом городе. Я до последнего не хотел верить, что это правда; что все делается по твоему приказу. Но теперь — как я могу сомневаться?

Его выпученные глаза вдруг обратились на меня.

— Ты! Ты знаешь, зачем ему эти шанкха? Их не повесят, не четвертуют, нет! Их принесут в жертву! — толстый палец ткнул в сторону Железного господина. — Ему! Убийство Шаи — только удобное оправдание для этой мерзости. Да и не ты ли его подстроил? Ведь он знал о тебе правду; всегда знал, что ты такое на самом деле, — и пытался втолковать нам, пока мы малодушно отворачивались!

Пока Утпала говорил, Эрлик сел в кровати, запрокинув подбородок, уперевшись затылком в стену.

— И что же я такое? — спросил он.

— Пиявка!

Утпала раздулся, как грозовая туча. Его пудовые кулаки сжимались и разжимались; брови топорщились, как наставленные на врага копья. Он был по-настоящему страшен, — но Железный господин только засмеялся, а потом встал с постели, распрямляясь. Зеленовато-белое свечение окружило его голову; сначала едва заметное, вроде тонкого слоя лака, оно быстро расширялось, пока не превратилось в настоящий нимб, — совсем как рисуют на тханка. Как полная луна, он лег на плечи лха; бледные лучи били сквозь веки и губы, как сквозь прорези в маске. И Утпала, хотя и превосходил Железного господина и ростом, и шириной плеч, все же попятился, прикрывая лицо растопыренными пальцами.

— Я бог, — сказал Эрлик. — А вы пыль. Бесполезная, ничего не стоящая грязь. Пойми уже, Уси: если бы у тебя было то, что мне нужно, я бы просто взял это. Вот так.

Он повел пальцами — и великан упал на колени, зажимая виски между ладоней. Рот Утпалы широко раскрылся, но крика я не услышал; зато услышал треск и грохот, нарастающий, приближающийся, как стадо разъяренных садагов.

— А если бы ты мог помешать мне, — я бы убил тебя. Вот так, — лха вытянула лапу с алмазными когтями, схватил Утпалу за горло и поднял, как пушинку; тот задергался в воздухе, пытаясь вырваться, — но лха сам отшвырнул его прочь, брезгливо, будто мешок с отбросами. — Но ни мертвый, ни живой ты мне не нужен. Убирайся, и будь благодарен за милосердие твоего бога.

Держась за ребра, Утпала поплелся прочь; мы остались одни. Железный господин сразу как будто уменьшился в росте и почти упал на кровать. Сияние погасло; его била дрожь.

— Не я один догадался, — сказал я, вертя в лапах маску, — что это не просто казнь.

Лха молчал; но по движению зрачков я видел, что он следит за мною.

— И ты не так неуязвим, как хотел бы. Что, если Утпала предупредит шанкха?

— Пускай! Можешь и сам пойти к ним. Да, да, иди. Я не буду останавливать тебя. Спаси своих друзей, — я возьму кого-нибудь другого. Горожан; или строителей; или послушников в лакхангах. Ему все равно.

— Мы все только пыль, так?

— Не будь таким же дураком, как Утпала… или Луньен. Я не злодей, Нуму; я просто делаю то, что необходимо. Посмотри! — Эрлик кивнул на окно; там, далеко за пределами города, извивался хребет Стены, — то вспыхивая в лунном свете, то ныряя в серую дымку. — Со дня на день Стена будет готова. Во время Цама ее механизмы будут приведены в движение. Восемь почжутов и восемь белых женщин Палден Лхамо уже получили приказание готовиться. И тогда все, что было… все эти жертвы… будет не напрасно.

— Что ж, закончи то, что начал. А потом подохни уже наконец ты, самозванный бог!

Я выхватил маску из-за пояса и, размахнувшись, швырнул ее прочь; послышался хруст и жалобный, пронзительный писк — как будто закричало живое существо. Но я отвернулся и, не оглядываясь, вышел из покоев Железного господина.

***

Путь к выходу из дворца лежал через сад. Было темно, — луна освещала макушки деревьев, но ей уже не хватало сил продраться сквозь переплетенные нижние ветви и колючие кусты. Однако же мне казалось, что я хорошо помню здешние тропинки, а потому я без опаски нырнул в сорную траву.

Но я все шел и шел, а саду не было ни конца, ни края! Усики черной пшеницы кусали меня, как злые насекомые; лапы то и дело ударялись о выползший из земли корень или соскальзывали в хлюпающую грязь, — как будто под крышей Когтя недавно прошел дождь. Наконец, мне начало чудиться, что сами деревья перешептываются в высоте с какой-то затаенной угрозой, подавая одно другом неясные знаки, предупреждая о моем приближении. А потом я услышал, как кто-то зовет меня:

— Нуму! Остановись!

Сердце тут же ушло в хвост; я все понял. Железный господин решил не испытывать судьбу и избавиться от меня прежде, чем я наделаю бед. Он послал за мной одного из вороноголовых; судя по голосу, Падму. Оно и не удивительно; из всей четверки она всегда была самой легкой на расправу.

Бежать было бесполезно — и все-таки, я побежал, сломя голову, не разбирая дороги, а вслед мне кричали:

— Остановись! Да постой ты!

Конечно, я и не думал слушаться; но вдруг, проскочив сквозь жухлые стебли тростника, с головою ухнул в воду. Рот сразу же наполнился вкусом ряски; отдуваясь и отплевываясь, я вынырнул и схватился за каменный край пруда.

— Ну вот, ты снова весь вымок. Совсем как в детстве, — сказала Падма, склоняясь надо мною. — Не знаю, что у тебя на уме, но я не собираюсь тебе вредить. Я ищу тебя уже битый час, чтобы попросить о помощи.

— Меня?! И о какой же?

Падма огляделась по сторонам и, склонившись совсем близко, шепнула:

— Помоги мне доказать, что шанкха невиновны.

***

В час Дракона, когда восток еще не начал сереть, я крадучись пробрался в заброшенный дом на улице красильщиков тканей. Несколько лет назад здесь случился пожар; об этом напоминали криво заколоченные окна и черные, не отмытые ни дождем, ни талым снегом стены. Замка на двери не было; вход никто не охранял. Здесь, в этой пахнущей дымом дыре, нашла приют Рыба, моя помощница. Она перебралась сюда в поисках одиночества из шумной и суетливой общины белоракушенчиков, — но все же поддерживала с ними связь. Потому я и пришел к ней.

Рыба спала на тонкой подстилке, завернувшись с головой в грязный чуба. Она не стала ворчать, когда я растолкал ее, а сразу поднялась и начала завязывать ремни и шнурки, скрепляющие куски ее бедного, прохудившегося наряда, — видно, думала, что нас зовут к больному. Как мог, я растолковал ей, что все шанкха в опасности и должны покинуть город, — причем в строжайшей тайне. Шены наверняка уже были предупреждены о замысле Железного господина, поэтому лучше бы беглецам спрятаться в повозках, едущих к Стене, в мешках, тюках и больших корзинах. Многим из рабочих мы помогли — кого вылечили от лихорадки, кому вытянули гниль из лапы, кому вправили спину, — может быть, и они не останутся в долгу.

Когда я договорил, Рыба кивнула, — без удивления, без страха, — и, низко поклонившись, сказала:

— Спасибо, старый друг. Я предупрежу остальных. Но ты не подходи больше к шанкха. За тобой могут следить.

Я знал, о чем она: сколько бы я ни плутал тайными ходами и как бы далеко не зашвырнул подаренную богами маску, слуги Железного господина хорошо знали меня и могли легко найти Поэтому я сам и не пошел к общине Кхьюнг… да и отсюда пора было бежать.

Поклонившись Рыбе, я вышел в утренний город и не меньше часа бродил по улицам, как мог, путая следы. Бьяру мало-помалу просыпался; из окон запахло жареной цампой; в лакхангах служки завели унылые молитвы, звеня колокольчиками и крутя молитвенные барабаны. Дойдя до площади Тысячи чортенов, я купил у зевающего торговца меру теплого шо в миске из черствого хлеба и одним глотком выпил кислую, тепловатую жижу. Меня ужасно клонило в сон, но нужно было сделать еще одну вещь, которую я обещал Падме.

Сил идти пешком под озером уже не было. Я напросился в лодку к одному из знакомых шенов, — он покупал в городе отрезы ткани для починки тханка и медную утварь для кухни, — и по воде отправился в Перстень.

***

Найти Ишо оказалось несложно: он был в классе с детьми, только начавшими обучение премудростям колдовства, а заодно письму, чтению и счету. Маленькие ученики Перстня клевали носом, потирали кулаками глаза и только рады были, что я отозвал их учителя. Молча мы прошли вперед по коридору гомпы, мимо других классов, мимо нужника, к котором я однажды прятался с украденным свитком; как давно это было?.. С тех пор я вырос и уже начал стареть, а почжут остался почти таким же, как и был, — разве что лишился передника с розовыми цветами.

Поднявшись на второй этаж, где не было случайных прохожих, мы стали у окна. Из узкого проема видно было весь двор Перстня, снующих по нему шенов, и мэндон с притулившимся к нему домом слуг, и чортены в зеленых разводах водорослей и мха, и озеро, над которым летали хрипло кричащие птицы. Ишо долго смотрел вниз, а потом, не подымая глаз, спросил:

— О чем ты хотел поговорить?

— Ты знаешь о последнем приказе Эрлика?

Почжут медленно кивнул.

— И ты согласен с ним?...

— У меня есть близкие, Нуму. Те, кого я люблю. И я хочу, чтобы так и оставалось, — сказал Ишо вместо ответа.

— Понимаю. И все-таки я должен попросить тебя кое о чем… Но сначала вот что: как оправдают перед народом казнь шанкха?

— Будет объявлено, что они пытались навести проклятье на Олмо Лунгринг, чтобы ускорить приближение зимы и тем самым очистить мир от всех, кто не разделяет их учение.

— Что за глупость!

Ишо закатил глаза так, что сверкнули синеватые белки.

— Какая разница, Нуму? Горожане уже ненавидят белоракушечников: они нищие, грязные попрошайки, которые всюду ходят стаями, говорят между собою на чужом языке и не верят в истинных богов. Дай еще пару лет, и их стали бы убивать и без приказа Железного господина. Никто не усомнится в истинности обвинений. Хуже того, через пару месяцев на улицах начнут продавать какие-нибудь “Тайные свитки мудрецов южной страны”, где подробно распишут заклятья, якобы использованные шанкха, — и их будут покупать, как горячие момо, вот увидишь!

— А что насчет шенпо? Думаю, и вы не знаете, какова истинная причина того, почему Эрлик решил казнить шанкха. Он думает, что белоракушечники убили одного из… них, — я указал подбородком вверх — не на небо, а на Коготь, висевший над нашими головами. — Вот об этом-то я и хотел поговорить с тобою.

— Убили… бога? — пробормотал почжут, задумчиво просеивая пальцами шерсть на подбородке. — Это неслыханная дерзость!

— Да, — но не все лха верят в то, что белоракушечники отважились бы на такое. Они хотят выяснить правду о случившемся, — и сделать это в тайне. Кто бы ни был убийцей бога, он не должен узнать о том, что по его следу все еще идут; пусть думает, что оказался в безопасности. Поэтому меня и попросили обратиться к тому в Перстне, кому я доверяю: и я обращаюсь к тебе, Чеу Ленца. Помоги доказать, что шанкха здесь ни при чем, — и тогда Железный господин еще может передумать.

— Передумать… Не будь наивным, Нуму.

— Я не такой дурак, как ты считаешь. Думаешь, я верю в лучшее? Полагаю, что он усовестится? Нет, Ишо. Я был рядом с Железным господином очень долго — может, не так долго, как ты или другие почжуты, но достаточно, чтобы изучить его. И вот что я понял: как и положено Эрлику Чойгьялу, он взвешивает каждый свой шаг на весах Закона.

— Закона?..

— Да. Закона, который он сам себе установил — и следует ему неукоснительно. Не так давно ты спрашивал меня, зачем ему заботиться о нас и нашем мире. Так вот, теперь я знаю ответ: не из милосердия, не из любви, — а просто потому, что он полагает это правильным. Не зря же его тайное имя — Нефер Маат, совершенная правда, — сказал я на языке богов. Ишо вздрогнул и, испуганно оглядываясь, прошептал:

— И что же гласит это “закон”?..

— Очень просто: вред не должен превышать пользу. Ты сам знаешь, если ему предложат спасти десять жизней ценой девяти, или тысяча и одну — ценой тысячи, он согласится, не задумываясь. Но, с другой стороны, он не будет причинять больше вреда, чем необходимо; а убийство живых существ — это, как ни крути, вред.

— Может, и так. Но что с того?

— А то, что сейчас он думает достичь казнью шанкха двух целей: наказать убийц лха и получить нужное ему… “лекарство”. И эта двойная польза оправдывает двойной вред. Но если мы докажем, что шанкха непричастны к убийству лха, он уже не сможет казнить всех без разбора; ему придется пересмотреть свое решение.

— Ты же понимаешь, что он все равно потребует жертвы?

— Да, я знаю. Но она не будет такой огромной… такой страшной.

— А! Так ты тоже готов взвешивать зло и добро? И покупать одни жизни ценой других? Вижу, кое-чему ты научился у богов.

— А что еще остается? Так спасутся хотя бы некоторые! Поэтому не упрекай меня, Ишо; лучше ответь — ты поможешь?

Почжут долго молчал, ковыряя когтем трещину на оконной раме, пока кусок старого, темного лака не отслоился от дерева и не упал ему под лапы; и тогда, глядя на открывшееся пятно краски, ярко-красное, как расчесанная болячка, Ишо ни с того ни с сего сказал:

— Знаешь, когда мы учились здесь вместе с Луньеном, я всегда восхищался им, — но при том терпеть не мог. Мало того, что в учебе он был лучше меня! Я всегда был медлительным и осторожным, — как черепаха, готовая в любой миг спрятаться в панцирь; а он, кажется, ничего не боялся.

И вот, однажды, он зазвал меня далеко в горы — туда, где не ходят ни шены, ни слуги с яками и овцами. Там растут дикие мхи, кустарники и травы, и среди них, — безымянные желтые цветы, которые нам запрещено было срывать. Ты наверняка видел их: сухие, маленькие соцветия, похожи на бессмертник и почти лишены запаха. Лепестки отливают золотом, стебли и листья — серебром; а корни черные, как уголь. К ним-то Крака и подвел меня, а потом шепотом сказал:

— Я знаю, откуда они берутся. Мне рассказал Железный господин.

Конечно, я не удержался и спросил, откуда же. И он отвечал:

— Там, на севере, на махадвипе Утаракура, есть одно дерево, — на него слетаются души умерших, чтобы ждать нового рождения. С виду оно кажется мертвым и засохшим, но это не так. Его корни расползаются далеко-далеко, по всему миру, и местами выходят на поверхность. Как здесь.

Он указал на поляну, покрытую цветами; в лучах солнца она вспыхнула, как драгоценное зеркало. Я даже зажмурился, а Луньен, между тем, сорвал стебель с тремя пушистыми венчиками и протянул мне.

— Из корней дерева выделяется роса; там, где она смачивает землю, вырастают эти цветы. Поэтому они имеют особые свойства. Сок дерева Утаракура вызывает забвение… Точнее, не так: он заставляет боль исчезнуть, а вместе с нею исчезает и все остальное.

Я не понял, о чем он, но принял протянутый цветок; Крака тут же сорвал второй.

— Железный господин говорит, что боль — как спица, на которую накручиваются узлы нашей души. Если ее убрать — узлы развяжутся, и сама душа начнет распадаться. Поэтому те, кто оказывается на дереве Утаракура, цепенеют и забывают о прошлых жизнях. Ну что, хочешь попробовать?

Этот вопрос застал меня врасплох; я уставился на зажатый в пальцах стебелек, с которого уже свисала капля мутной жижи.

— И зачем мне лишаться памяти? — спросил я, но мой друг вместо ответа пожал плечами и заснул в рот глупый сорняк. Разумеется, я не хотел отставать и сделал то же самое.

Ты когда-нибудь пробовал те цветы? Нет, конечно, — зачем тебе? На вкус они как пыль; горькая, душная пыль. Но это не самое худшее; как только я разжевал лепестки, мои пальцы онемели; потом отнялись лапы. Живот обвис, будто пустая сумка; сердце размякло. Я понял, что сейчас дело дойдет до легких, — и я запросто могу задохнуться. Нам следовало позвать на помощь

Но стоило мне потянуться к сумке с амулетами, как Крака зарычал на меня:

— Ты что, хочешь, чтобы нас выгнали из Перстня? Или убили за то, что я разболтал тебе секреты Железного господина? Даже не думай!

Я похолодел; и не только потому, что кровь в моих жилах застывала от яда, но и от страха перед наказанием. Онемение уже захватило грудь и перебралось на шею; мне показалось, что я не могу больше глотать, — при том что язык грозился вот-вот провалиться внутрь горла. Я упал на землю, повернувшись на бок, чтобы слюни сами вытекали изо рта, а кончик языка крепко зажал зубами. В голове помутилось: мне чудилось, что я разваливаюсь на части, как гнилой, перезрелый плод. Не знаю, что в это время творилось с Кракой, — я не мог повернуться, чтобы посмотреть на него, — но вряд ли ему приходилось лучше.

Так я провел без малого восемь часов, скрючившись на холодных камнях, то теряя память, то приходя в себя. Никогда еще мне не было так страшно; я вспомнил все молитвы, которые знал, и думал, что после этой ночи я уже ничего никогда не испугаюсь.

Ишо поднял ладонь к лицу, закрывая его растопыренными пальцами, точно маской.

— Я ошибался. Теперь я боюсь гораздо больше; и я даже не могу молиться — потому что некому. А ты приходишь и просишь помочь нарушить приказ Эрлика.

— Нет! Переубедить его! — возразил я, но почжут только отмахнулся. Его пухлое лицо обвисло, как растянувшийся от носки чуба; рыжий хвост прижался к штанинам. О чем бы он ни думал, что бы ни вспоминал, — это причиняло Ишо неподдельную боль; а потому, позабыв о своей просьбе, я торопливо спросил:

— Что же ты сделал, когда та ночь закончилась?

— Как только язык начал слушаться меня, я обозвал Краку всеми ругательствами, какие только знал: и шлюшьим сыном, и ячьей лепешкой, и бараньей мошонкой, — шен невольно ухмыльнулся воспоминанию. — А он в ответ принялся крыть меня тупоумным пнем и неблагодарным сала куском. По словам Краки выходило, что мы нашли чуть ли не золотую жилу. Да так и было; но я понял это только потом, когда наша учеба стала… тяжелее. Тебе, Нуму, не стоит знать, что творится внутри Перстня; но поверь, что шенпо платят дорогую цену за свое искусство. Часто, очень часто мне казалось, что я не выдержу, — и тогда только забытье помогало перетерпеть боль. Это был один из наших с Кракой секретов; так как мы обошли многих других, сломавшихся на полпути.

— Почему же все остальные не ели эти цветы?

— Они очень редкие, Нуму — и предназначаются не для нас, а для Железного господина, — я кивнул, вспомнив растолченные в ступке лепестки, облачка тонкой пыли, подымаемые пестиком, и узловатые пальцы Сиа, перекатывающие желтые пилюли. Недовольное, черепашье лицо лекаря, как живое, встало перед глазами; пришлось яростно заморгать, чтобы скрыть подступающие слезы. — Шенам было запрещено их трогать; нам очень повезло, что о наших вылазках никто не узнал.

Ишо вздохнул — так тяжело и протяжно, что, казалось, чуба вот-вот лопнет на груди, а потом вдруг рассмеялся, ударяя правой ладонью по бедру.

— Что ж, вот я и сам убедил себя, что иногда запреты стоит нарушать! Да и потом: может, я не и такой храбрец, как Луньен, но не прощу себе, если буду трусом до конца. Ну, говори, что тебе нужно?

***

Ночь была холодной, особенно на воде; ветер забирался глубоко за пазуху и перебирал мокрыми пальцами шерсть на затылке. Бьяцо почти не волновалось, но все же плот слегка покачивался, продвигаясь вдоль берега озера. Тонкие шесты, которыми орудовали четверо шенов, походили на лапы паучка-косиножки: они беззвучно опускались и подымались, поблескивая в лунном свете, будто вымоченные в серебре. Рядом плыло еще два плота — на каждом по четверо шенов, Падма и Чоу Пунцен, один из ближайших учеников Ишо.

Мы кружили по озеру не меньше двух часов, — за это время созвездие Ужа успело выползти из темноты и теперь чесалось желтым брюхом о Северные горы. Спрятав ладони в рукава и натянув воротник чуть ли не до лба, я немного согрелся и начал понемногу клевать носом, как вдруг плот остановился. С трудом разогнув затекшие лапы, я поднялся и заглянул за его бревенчатый край.

В воде между плотами были натянуты сети, вроде рыбацких, только не из пеньки, а из шерстяных нитей, выкрашенных красным. Чоу Пунцен не без гордости сообщил нам, что они с учителем сами сплели их, помещая в узлы волосы из гребней и ниточки из одежды пропавших шанкха. Падме стоило немалого труда добыть этот сор у учеников Калы, Дайвы и Видхи, — но, по заверениям Чоу Пунцена, только такими неводами можно было рыбачить в Бьяцо.

И вот, судя по тому, как оживились шены, желанная добыча наконец-то попалась! Ухая и подбадривая друг друга, они ухватились за сети и с явным трудом потащили их вверх. Я хотел было помочь, но на меня только зашипели и зацыкали в четыре пасти, — пришлось дожидаться, пока шены сами справятся.

Мало-помалу над водой показалось нечто вроде куска подтаявшего льда, размером с новорожденного теленка; но когда шены затащили странный улов на плот, ясно стало, что это не льдина, а панцирь из прозрачных камней, хорошо знакомых мне. В светящейся глубине проглядывало чье-то тело, — иссохшее, перекрученное. Насколько я смог разобрать, это был мужчина в скроенной на южный манер одежде, с коротко остриженной гривой, — как это водилось у шанкха.

К утру все три пропавших учителя белоракушечников были найдены. Осевшие под нежданной тяжестью плоты пристали к причалу Перстня; шены, сотворив защитные знаки и натянув на лапы толстые, ватные перчатки, перетащили утопленников на скрипучие доски причала.

— Что ты думаешь об этом? — спросила Падма. Она была в маске ворона; пернатая голова качалась из стороны в сторону, косясь на мертвецов то одним, то другим глазом.

— Как ты догадалась, что их следует искать в озере?

— Когда все говорят, что шанкха как в воду канули, стоит и впрямь проверить воду, — пожала она плечами. — Это все неважно. Главное то, что теперь все кажется еще более странным.

— Почему? — я потер переносицу, стряхивая бровей влажный иней, наросший за ночь. От недостатка сна все в голове кипело. — Они могли покончить с собой, чтобы не навлекать опасность на общину… Или, может, боялись того, что с ними сделает Железный господин. Самоубийству есть много объяснений.

— Да, много. А еще есть много способов покончить с собой. Но шанкха, якобы люто ненавидящие богов, выбрали именно тот, с помощью которого праведники пытаются переродится на небесах. Или за то время, пока они шли от лакхангов к площади, они раскаялись во всех грехах, или здесь что-то нечисто…

— Думаешь, их убили?

— Пока не знаю. Эй, ты! — Падма помахала Чоу Пунцену, и почтенный старик приблизился, склонив седую голову. — Сможешь вызвать их призраки для допроса?

— Увы, нет, лхамо! Таково действие этого озера — тот, кто вошел в него, попадает в неведомые, недоступные нашим чарам места.

— Хм… Сможешь хотя бы достать тела из камня? Только так, чтобы уцелел каждый волосок, все клочки одежды, даже соринки — до мельчайшей.

Старик оценивающе прищурился и постучал по ближайшему камню согнутым в крюк пальцем; кристалл отозвался чистым звоном.

— Можно, пожалуй, — но на это потребуется время. Неделя или даже две, если делать все осторожно.

— Тогда приступай прямо сейчас! — гаркнула Падма, широко разевая вороний клюв. Шены низко поклонились и, покрепче затянув зубами завязки на рукавицах, потащили поднятых со дна озера мертвецов внутрь Перстня.

***

Маска вернулась ко мне: однажды, вернувшись в свою убогую комнатушку на окраине города, я нашел ее лежащей на подушке, в рыжем луче вечернего солнца. Не знаю, кто принес ее: хозяин дома никого не видел, да и двери с окнами была закрыты. Сколько я не осматривал замки, не нашел на них ни царапин от взлома, ни кусочков воска, которыми могли бы снять мерку для ключей; конечно, дело здесь не обошлось без колдовства.

Из-за того, что я в сердцах швырнул ее, маска повредилась: золотой клюв у Гаруды откололся. Большую дыру на его месте закрыли куском хорошо приклеенного дерева; поверх этой заплаты нарисовали маленький рот с загнутыми вверх губами и парой белых клыков. Теперь маска стала совсем плоской и подошла бы скорее к лицу сен-ра, а не к моей морде. Впрочем, я и не думал примеривать ее — но на шею надел, и вот почему: в Бьяру и окрестностях шла охота на шанкха. Некоторые белоракушенчики успели уйти — но, увы, не все. К концу осени не менее пяти тысяч несчастных были пойманы и брошены в темницы — или, скорее, наспех вырытые ямы, сочащиеся вонью и нечистотами, — ожидать казни. Хватали и тех, кто не принял учение, но помогал шанкха, давая им кров или деньги. Доносчики сновали повсюду. Не раз и не два слышал шепотки и разговоры за спиной, когда приходил к заключенным с едой и лекарствами. Не будь я под покровительством богов, меня бы уже давно схватили.

Шены были так заняты ловлей шанкха, что почти забросили все прочее. Теперь я чаще встречал среди строителей женщин Палден Лхамо: в солнечные дни их платья видно было издалека, и тогда казалось, что на Стену опустилась стая белых, хлопающих крыльями птиц. Время от времени женщины прижимались мягкими щеками к каменной кладке и слушали что-то внутри. Из любопытства я тоже пробовал приложить ухо к Стене, но обычно слышал только тихий, едва различимый гул, как будто далеко-далеко внизу дул ветер. Правда, один раз изнутри раздался стук, — да такой ясный, что у меня аж в голове зазвенело; но это было так страшно, что я тут же убежал куда подальше.

Пока слуги Перстня пыталась поймать всех белоракушечников до единого, Падма не оставляла попыток раскрыть тайну убийства Шаи. Недели через две после того, как мы выловили трупы Калы, Дайвы и Видхи из озера, Чоу Пунцен, как и обещал, пригласил нас в старую гомпу. Как только мы явились, шены помладше проводили нас в маленькую подземную залу, вручив на входе по хатагу, пропитанному резко пахнущими зельями, — ими полагалось обвязать лица, — и показали три огромных блюда, доверху заполненные алмазными осколками, и три расстеленные по полу скатерти, на которых было разложено все, что удалось извлечь из камня: кости, мясо, волосы и шкуру, кусочки одежды, подошвы сапог, разорванные четки с перламутровыми подвесками и прочий сор, завалявшийся у шанкха за пазухой.

Падма тут же начала кружиться над этими кучами, как ворон над падалью, хватая то один предмет, то другой, и поднося их к самым глазами. Один кусочек ткани она приметила особо; покрутив его в пальцах и так, и этак, она спросила у шенов:

— Все лежит рядом с хозяевами?

Те утвердительно замотали головами. Тогда Падма повернулась ко мне и сунула найденный клочок прямо под нос.

— Знаешь, что это?

Я присмотрелся: кусок шелка, не слишком хорошего, хоть и ярко окрашенного. На нем что-то было выведено тушью, но вода так размыла рисунок, что тот превратился в одно сплошное синеватое пятно.

— Нет, не знаю.

Вороноголовая ухмыльнулась.

— Это бирка, какую выдают постоянным посетителям домов удовольствий… Тех, где продаются не только вино и жевательные корни, если ты понимаешь, о чем я.

И вот что любопытно. Предположим, эти трое убили Шаи. Но почему именно они? Как получилось, что они сговорились? Как выбрали друг друга в напарники?.. За прошедшую неделю я спросила каждого из учеников, пойманных шенами, что связывало этих троих. Оказалось, что Дайва и Видхи действительно были близки — когда-то в южной стране они вместе приняли посвящение в учение; но третий, Кала, не был им ни другом, ни даже приятелем. Каково, а? Вот ты бы, к примеру, пошел убивать бога в обнимку с первым встречным?..

Я промычал что-то невнятное; но Падме и не нужны были поддакивания. Размахивая в воздухе куском шелка так, будто это была поражающая тысячу демонов булава, она говорила:

— И все же, Кала и Дайва были кое в чем похожи: оба любили женщин — весьма и весьма сильно. Я не знаю тонкостей учения белоракушечников, но не думаю, что такая неумеренность подняла бы учителей в глазах учеников. Поэтому они таились, как могли; хотя, как видишь, некоторые в их общинах все же раскусили их…

— Получается, эта штука принадлежала Кале? Или Дайве?

— То-то и оно, что нет, — она указала пальцем на останки шанкха, похожие на куски обгоревшего дерева. — Судя по росту и желтым волосам, это Видхи, который, хоть и был другом Дайвы, отличался безупречным поведением и не касался даже рыбы, яиц и молока. На женщин у него уж точно не хватило бы сил… И все же, судя по бирке, он зачем-то ходил в дом удовольствий.

— Значит, все трое могли встретиться там — не подтверждает ли это, что они и замыслили убийство?

Падма пожала плечами и снова уставилась на клочок красноватой ткани.

— Кажется, похоже на скачущего зайца, — неуверенно пробормотала она. — По крайней мере, больше, чем на пронзенную стрелой улитку или лягушку на трех горошинах. Что ж, начнем c дома удовольствий госпожи Зиннам; а там посмотрим.

***

Заведение госпожи Зиннам располагалось в южной части города, там, где текла река Ньяханг: часть дома стояла на земле, а часть зависла над водою на подпорках из темного, разбухшего дерева — будто цапля на морщинистых лапах. На обмазанных глиной стенах темнели влажные пятна. В маленьких окнах не было стекол, но зато их наглухо задернули занавесками из тяжелой, выцветшей на солнце ткани. На берегу, в синей тени, отбрасываемой плоским брюхом дома, я заметил нескольких девушек: они яростно натирали запачканное белье песком, а потом полоскали в мутной до желтизны, ледяной воде. Одна из них, в зеленом переднике, с растрепанными косами, хитро посмотрела на меня и прыснула в ладонь. Сгорая от стыда, я поспешил к дверям и, схватившись за медное кольцо, свисающее из кривой пасти киртимукхи, заколотил им, как одержимый.

Дверь распахнулась, и навстречу мне выглянул здоровяк с опухшими не то ото сна, не то от пьянства веками, и, почесывая левой лапой складку жира, нависающую над перетянутым поясом, вытянул вперед правую. Думаю, тут мне полагалось предъявить шелковую бирку; но вместо этого я положил на грязноватую ладонь золотую монету. Всякая дрема с охранника сразу спала; он вытянул язык так, что чуть подбородок не обслюнявил, и почтительно поклонился. За его согнутой спиною тут же появилась костлявая женщина в ярком чуба, спущенном с левого плеча; ее грудь покрывали нити тяжелых янтарных бус, а в ушах звенели серьги из дутого серебра.

— Прошу, господин, — защебетала она, хватая меня за плечо и втягивая внутрь, в темноту, пахнущую благовониями так сильно, что в носу свербило. — Проходи! Чего изволишь? У нас лучший чанг во всем Бьяру! И вино прямо из южной страны; такого теперь уже нигде не достать.

— У меня есть… особое пожелание, которое я хотел бы обсудить лично с госпожой Зиннам.

— Ты можешь рассказать мне любой секрет, — пропела моя проводница, подмигивая обведенным углем глазом. — Я никому не расскажу.

— Нет. Я хочу поговорить с самой Зиннам. Но спасибо за заботу, — пробормотал я, вытаскивая из кошелька еще одну монету. Зажав ее в кулаке, женщина кивнула и, ткнув когтем в сторону кривоногой лавки, полу-спрятанной за хлипкой ширмой, исчезла. Выбрав самую непросиженную из подушек, я уселся на указанное место и стал ждать, стараясь пореже вдыхать воздух, почти сиреневый от курений, и все равно отчетливо пованивающий гнилью — не то тянуло от речной воды, не то от внутренностей самого дома. Рядом были и другие мужчины, которых я не видел, но слышал, — перешептывающиеся, вскрикивающие, звучно сплевывающие на пол жевательный корень. Через минуту явилась пухленькая, юркая девушка в полосатом переднике, расставившая передо мною кувшин с чангом, глиняную кружку и тарелку с чем-то скользким и холодным, вроде черных улиток.

— Соленые сморчки; хороши для мужской силы! — с улыбкой сообщила она.

— Обойдусь, — буркнул я, но чанга все-таки хлебнул. Холод, идущий от стены, уже начинал щекотать спину. По счастью, стоило поставить кружку на стол, как ширма снова отодвинулась, и передо мной предстала сама госпожа Зиннам. Это была женщина средних лет, с седой мордой и масляным до тошноты голосом; каждое ее слово сопровождалось звоном десятков золотых браслетов, унизывавших лапы до самых локтей.

— Чего господин желает? — спросила она, прижимаясь ко мне так близко, что я различил чесночный дух сквозь запах гвоздики, которую госпожа Зиннам перекатывала во рту. — Девочку? Мальчика? Обоих? Или, может, посмотреть?..

— Господин желает, — сказал я медленно и доверительно, кладя свою ладонь поверх ее, — чтобы ты рассказала все, что знаешь, о шанкха, которые приходили сюда.

Женщина дернулась прочь, — но я со всей силы сжал ее пальцы в кулаке.

— Не надо убегать. Ты же не думаешь, что я пришел сюда один?.. Лучше успокойся и расскажи мне все, что знаешь — и тогда тебе никто не причинит вреда.

— Господин! Помилуй! — запричитала она, падая прямо на грязный пол и свободной лапой прижимая край моего чуба ко лбу. — Я ведь поначалу не знала, что они были из шанкха! Иначе я бы никогда их и на порог не пустила!

— Прекрати. Я повторяю тебе, Зиннам: расскажи, что знаешь, и тебя никто не тронет; пусть боги будут свидетелями моим словам. Теперь я отпущу тебя — но не делай глупостей.

Я ослабил хватку; женщина высвободила пальцы и, баюкая, прижала к груди, — но так и осталась сидеть на полу. Наконец, собравшись с духом, она сказала:

— Я правда не знала, что они были из белоракушечников. Сначала ведь только один приходил, — всегда в обычной одежде, без четок и всего такого прочего. Потом другого привел; тот тоже был самый обычный, — разве что мялся поначалу, как молочный щенок, хоть и взрослый мужик. И головы стриженые они всегда шапками закрывали!

— Что же, и пока развлекались с девушками, шапок не снимали? — не удержавшись, съязвил я.

— Ты, господин, не представляешь, какие у посетителей иногда бывают причуды. Что шапки, что шубы цветочками покажутся; нам-то что? Главное, чтобы платили и вели себя прилично. Что они из этих, мы поняли, только когда третий заявился.

— Третий?

— Ну да. Желтоволосый такой, совсем сумасшедший, — Зиннам постучала согнутым пальцем по виску. — На вид хлипкий, а нашего бедного охранника отшвырнул, как перышко. Видать, выучился в южной стране какому-то колдовству, спаси нас боги! Ворвался сюда, брызжа слюною, схватил того, второго, за загривок, — чисто как щенка — и как начнет отчитывать! Что он и такой, и сякой, и подаяние тратит на всякие непотребства; так громко ругался, что стены тряслись. Хорошо хоть гостей в тот день мало было, а то бы всех распугал!

Я с важным видом кивнул; пока в рассказе Зиннам все было похоже на правду — Кала тайком ходил в дом удовольствий, — и Дайве присоветовал это местечко. Вот только праведный Видхи узнал о постыдных развлечениях своего друга и решил наставить его на путь истинный.

— Ну и что же случилось потом?

— А потом они уж втроем стали сюда ходить!

— Втроем?! И даже праведник?

— А то! — с некоторой гордостью отвечала госпожа Зиннам. — Против Нгенмо даже святой не устоял бы.

— Что еще за Нгенмо?

— Была тут такая работница… Да разве тебе, господин, интересно слушать про всяких девок?

— Еще как интересно. Рассказывай, что за работница и откуда взялась.

— Откуда взялась, не знаю; знаю только, что не из простых. Видишь ли, господин, переселенцы часто своих детей продают. Ну, их сразу видно: на лапах мозоли, когти обломаны, зубы искрошились. Даже кости от голода тоненькие, кривые, как у птичек. А эта пришла — платье хоть и простое, зато пальцы мягкие, как масло; грива так и лоснится! И обходительная, будто во дворце росла; но сама о прошлом ни словечком не обмолвилась — а у нас и не принято спрашивать. Раз лекарь подтвердил, что никакой заразы нет — то и дело с концом, приступай к работе!

Так что взяла я ее — и не пожалела; у Нгенмо отбоя от гостей не было! Ну, те двое белоракушечников тоже к ней ходили; она их всегда принимала, хоть днем, хоть ночью, — нравились они ей, что ли?.. А потом и третий. Когда он вломился сюда и начал ругаться, она подошла, приобняла его, — нежно так, как любимого мужа, — и что-то на ухо зашептала. Он сначала замахнулся на нее, а потом разглядел, какая красавица рядом стоит, — зубы, как жемчуг, когти — как розовые раковины, волос рыжий, как огонь! — да так и остался стоять с разинутым ртом. А потом лапы опустил и пошел с нею в спальню. С тех пор еще три раза приходил вместе с товарищами. И все только к ней — на других даже смотреть не желали!

— И когда они приходили последний раз?

— Давно это было; месяца два назад — да вот как раз перед тем, как белоракушечников ловить начали! С тех пор я их больше не видела; и Нгенмо тоже пропала — боюсь, досталось ей за то, что она их привечала. Так что если хочешь найти ее, господин, поищи в темницах.

— Может, и поищу, — отвечал я. — Но прежде скажи-ка, где найти того лекаря, что ее осматривал.

***

Я так торопился покинуть дом удовольствий, что, против обыкновения, хлестнул ездового барана рукояткою плети по мохнатому заду. Обиженный зверь припустился бегом, оскальзывая на подмерзающих лужах и тряся завитыми рогами. Скоро река осталась далеко позади, но ее влажные, гнилостные испарения так пропитали мою шерсть и одежду, что неприятный запах еще долго преследовал меня.

Лекарь Сотамтам нынешним вечером сидел в своей лавке, — хоть госпожа Зиннам и нанимала его время от времени для осмотра девушек, основной доход ему приносила продажа благовоний, притираний для роста волос и пилюль из печени утки. Злые языки, впрочем, говорили, что печень лекарь съедает сам, с лучком и маслицем, — а потом щедро рыгает на кусочки засахарившегося меда, передавая им тем самым все чудодейственные свойства утиности. Но мне сейчас было не до его сомнительной славы. Хоть Падма и не просила меня об этом, я сам решил потолковать с Сотамтамом о таинственной работнице дома удовольствий. Чтобы найти ее, нужна была примета поточнее, чем белые зубы или рыжие волосы! Тем более что госпожа Зиннам так расхваливала их огненный цвет, что я немедля заподозрил, что Нгенмо просто выкрасилась хною.

Раньше я пару раз мельком видел Сотамтама: лет пять назад, когда его вызвали к Стене, чтобы вскрыть чирей, выскочивший под хвостом какого-то мелкого начальника, и еще в прошлом году, когда он разгуливал среди шенов с лотком, полным надушенных полотенец, мешочков с благовониями и ларчиков смешанного с пахучими маслами жира; им, как я понял, полагалось мазать гриву для пущего блеска. Но мне и не требовалось близкое знакомство, чтобы расспросить его: хватит и золота.

И все же, для убедительности я придумал кое-что, — и когда лекарь приветствовал меня, высунув язык и подслеповато щурясь, немедля сказал:

— Господин Сотамтам, друг мой! Я вижу у тебя в лавке много отличных средств, но боюсь, что они не помогут мне. Болезнь, что поразила меня, имеет иную природу, — тут я прижал лапу к сердцу и воздел глаза к потолку, на котором плескались нарисованные карпы. — Знаешь ли ты девушку из дома удовольствий госпожи Зиннам, по имени Нгенмо? Мне говорили, ты осматривал ее.

Морда Сотамтама расплылась в ухмылке от уха до уха; в раздутом зобу что-то булькнуло — видимо, это был одобрительный смешок.

— А! Как же не знать! И на этот случай у меня найдется снадобье как раз для тебя, господин: толченые ясеневые жучки с крапивой отлично помогают от бессилия, особенно если съедать по утрам пригоршню сморчков…

— Дело совсем не в сморчках, друг мой. Нгенмо пропала, и я хотел спросить тебя — не видел ли ты при осмотре чего-нибудь такого, что помогло бы мне найти ее? Какого-нибудь знака или приметного шрама? А может, клейма?

— А сам-то ты при “осмотре”, — тут Сотамтам, довольный шуткой, снова забулькал, как трясущееся в кувшине масло, — ничего не приметил?

— Сам понимаешь, не тем был занят, — отвечал я, заодно как бы невзначай похлопывая по чуба в том месте, где был припрятан кошелек. Тот отозвался ласкающим слух звоном. — Ну так что, может, вспомнишь что-нибудь?

— Отчего бы и не вспомнить! Глаза у меня не очень хороши, но лапы ох какие чуткие, — лекарь зашевелил пальцами так, что его ладони на мгновение показались мне двумя склизкими каракатицами с извивающимися бурыми щупальцами. — И, скажу я, твоей девице повезло, что шерсть у нее такая густая — иначе все бы увидели, как много у ней на теле шрамов. На животе, на бедрах, а уж на спине! Как будто ее с детства розгами секли. Это-то, пожалуй, не такая уж и редкость, но у бедняжки Нгенмо отметины были даже на голове. Я нашел, когда на блох проверял, — темные такие следы, как ямки в коже; в один я даже ткнул иголкой из любопытства, а Нгенмо твоя даже не пошевелилась. Вот как привыкла к боли! Правда, не знаю, как все это тебе поможет…

Сотамтам вдруг замолчал, — видимо, решил, что и так слишком много рассказал забесплатно. Вздохнув, я полез за кошельком; лекарь снова заулыбался и даже предложил изобразить все шрамы Нгенмо на бумаге (за отдельную плату, разумеется). Рассчитавшись двумя монетами за беседу и кривой рисунок, я поблагодарил его и выскочил из лавки. Солнце уже низко висело над золотыми крышами княжеского дворца, а мне надо было успеть на другой конец города до темноты.

***

Как бы я ни понукал барана, до западной оконечности города получилось добраться только к закату. Здесь, на возвышенности, облака ползли по самой земле, так что без солнечного света скоро стало сыро и холодно; но, по крайней мере, мглу разгоняли красноватые отблески огня, горящего в местах кремации, что были неподалеку. Краем глаза я заметил больших, черных птиц, что сидели, нахохлившись, на макушках придорожных валунов. Время от времени то одна, то другая приподнимала гузку и пускала по камню струю жидкого белого помета. Завидев меня, пернатые твари заорали, забили крыльями, стряхивая в туман перья и пух, — Падма ясно давала понять, что уже заждалась.

И точно, когда я наконец оказался у входа в пещеру, где Шаи нашел себе приют, навстречу мне поднялась черная тень с огромным, острым клювом и злобно зашипела:

— Где ты шлялся так долго?

Я открыл было рот, чтобы отчитаться обо всем, что успел узнать за день, но Падма только отмахнулась.

— Потом расскажешь. Нужно осмотреть здесь все, как следует, пока никого нет. А то напугаем какого-нибудь бедолагу до полусмерти… Проще было бы, если б я могла взять маску Шаи, — но она куда-то делась. И никто не признается, что взял!

Голос вороноголовой глухо и обиженно гудел из-под страшной личины; решив не злить ее еще сильнее, я торопливо соскочил с барана и привязал его к коряге, валявшейся у входа в пещеру, рядом с длинногривым лунг-та богини. Хитрый зверь сразу потянулся мордой к пирожкам и тормам, разложенным прямо на земле, на белоснежных хатагах, кусочках крашенной ткани или рисовой бумаге, с надписанными поверх молитвами о здоровье и богатстве. Кажется, народ в Бьяру и правда почитал старого отшельника за святого, даже не подозревая, что тот на самом деле бог! Я не стал мешать барану лакомиться подношениями, — Шаи не был бы против.

Тяжело было входить в жилище, где так долго обитал мой друг — и где я не был ни разу; пусть даже я не навещал его из лучших побуждений, что в них было толку?.. Не думал ли он, что я предал его? Не считал ли меня трусом?.. Теперь уже не узнаешь! Мотнув головою, чтобы прогнать непрошенные мысли, я заставил себя осмотреться вокруг — внимательно и вдумчиво.

Но смотреть было особо не на что. Пещера была почти круглая, высотой в шесть-семь локтей, а шириной — в десяток шагов; особо не развернешься! В середине виднелось черное пятно очага; дым от горящего огня, надо думать, большей частью уходил через дыры и щели в камне внутрь горы, — и все же на потолке и стенах блестела, как лак, жирная копоть. Подальше от входа, занавешенного потрепанной ячьей шкурой, стояла кровать, — если так можно назвать сосновую колоду, обтесанную снизу — для устойчивости, и сверху — чтобы не нахватать заноз в спину; по бокам кора так и осталась висеть красными, смолистыми клочьями. Ни простыни, ни покрывала я не заметил, как и кухонной утвари, — даже самого завалящего котелка, чтобы сварить мясо и цампу! С Шаи, конечно, сталось бы спать, завернувшись в чуба и подложив под голову кулак, и питаться только тем, что горожане положат под дверь… Но тут на глаза мне попался сундук с заклепками из дешевой меди, — насквозь зеленой, будто мушиное брюшко; он был распахнут настежь. Изнутри выгребли все, до последней нитки, — только комочки пестрой пыли говорили о том, что раньше в сундуке хранили хлопок и шерсть. Но вряд ли здесь побывали воры — не то, чтобы они не грабят святых, просто всем известно было, что юродивый старик нищенствовал.

— Вы уже осматривали это место, — полуутвердительно сказал я, обращаясь к Падме. — Зачем мы снова здесь?

— Осматривали, верно, — согласилась она, приседая на корточки, стягивая перчатки и шаря пальцами по полу. — Камала сама явилась вниз, чтобы проверить, нет ли здесь каких-нибудь зловредных чар, — я и не знала, что она такое умеет, а поди ж ты!

— И что?

— И ничего. Никаких заклятий, даже следов нет. Только грязное тряпье, сухие лепешки да чанга столько, что хватит год подряд напиваться до павлиньего визга, — припомнив весенние пение сих чудных птах, во множестве водившихся в княжеском саду, я содрогнулся; а Падма меж тем задумчиво протянула. — Вот только есть у меня подозрение, что мы искали неправильно — точнее, не то. Шаи, сколько бы он ни притворялся дураком, был совсем не так прост.

— Так что же мы ищем? — спросил я.

— Тайник, — отвечала вороноголовая, прижимаясь пернатой щекою к полу и постукивая по камню костяшкой мизинца. — У него наверняка есть тайник. И спрятан он не какими-нибудь мудреными чарами — Шаи никогда не полагался на колдовство, — а по старинке.

Я оглядел пещеру; пока Падма ползала по полу, надо было заняться стенами. Но с чего начать? Первым делом я принялся ковырять каждую трещинку и щербинку когтем; но те не поддавались. Тогда, взяв на вооружение метод вороноголовой, я сбегал наружу, оторвал от коряги сухую ветку и принялся стучать ею по камню, примерно на уровне лап Шаи, стараясь по звуку отгадать, не спрятано ли что-то внутри. Так я и пятился посолонь, спиною вперед, аки речной рак, и, конечно же, налетел на Падму, которая как раз нагнулась, чтобы рассмотреть какую-то подозрительную соринку. Потеряв равновесие, я кувыркнулся через богиню и неслабо впечатался затылком в стену; звон от удара так и повис в ушах, — такой ясный, будто за камнями была пустота!

— Эй! Ты жив? — Падма склонилась надо мною, участливо пощелкивая клювом.

— Шишка будет, — буркнул я, ощупывая болящее место. — Зато я, кажется, нашел тайник. Только подожди, не пытайся его вскрыть ножом! Насколько я знаю Шаи, там внутри должен быть какой-то хитрый механизм — его и заклинить может, если просто так полезть.

— И что же ты предлагаешь?

— Подожди немного. Покажу тебе кое-что, чем научился у Сиа, — пообещал я и снова выскочил из пещеры: во-первых, за сумкой, в которой лежали мои инструменты, а во-вторых — чтобы сорвать с бараньего рога украшение — кисточку из цветной шерсти. Вернувшись внутрь, я наскреб побольше сажи из очага и растер ее в маленькой ступке, пока не получил легкий черный порошок; обмакнув в него кисточку, я слегка повел ею по стене пещеры — вокруг того места, о которое приложился головою.

— Отпечатки пальцев?[2] — хмыкнула вороноголовая, складывая лапы на груди. — Мысль неплоха, но сомневаюсь, что…

— Погоди! Смотри! — воскликнул я; в одном месте сажа так и липла к стене, точно та была медом вымазана. Следы были такими, будто кто-то много раз давил в одно и то же место — ничем, вроде бы, не приметное. Падма торжествующе закрокотала и ткнула прямиком в черное пятно.

Что-то тихо щелкнуло — и каменная пластина, до того казавшаяся единым целым со стеной, отъехала в сторону; в открывшемся углублении блеснул металл. Богиня, отодвинув меня в сторону, немедленно запустила внутрь лапы и вытащила сначала толстую серебряную ленту, в полтора локтя длиной, с шестью змеиными головками, плотно прижатыми к дутым бокам, — урей, оружие богов; потом — какие-то инструменты, назначения которых я не знал; наконец, три броши из золота. Я взял их в лапы, чтобы рассмотреть поближе: украшения явно были сделаны не мастерами Олмо Лунгринг. На одной было вырезано имя Сиа, на другой — Тиа (должно быть, матери лха), а на третьей, потемневшей от времени, — Меретсегер. Все эти предметы Шаи вынес из Когтя, нарушив прямой запрет Эрлика; неудивительно, что он так старался спрятать их! Но все же, ничего, что могло бы помочь нам, здесь не было…

Так я думал, пока Падма не вынула из тайника самую неприметную вещицу: стопку бумаг, перевязанную вощеной нитью. Распутав узлы, она разложила тонкие, желтоватые листы на деревянной “кровати” Шаи и спросила полушепотом:

— Ты знаешь, что это такое?

— Да, — отвечал я так же, и умом, и сердцем, и печенью чуя что-то недоброе. — Это чертежи Стены.

— А знаешь, почему эти места отмечены красным? — вороноголовая постучала когтем по чернильным кругам и стрелкам, намалеванным поверх рисунка, — кажется, самим Шаи. В одном месте я даже сумел разобрать его неровный, скачущий почерк:

— Знак обр, — прочитал я неуверенно. — Знак обратно?.. Нет, я не знаю, что все это значит.

— И я не знаю, — понуро прогудела Падма. — Но я уверена, что это — причина, по которой его убили. И, если это так, то я знаю, кто убийца.

— Что?! Но… кто?!

Вороноголовая сгребла шелестящие бумажки, не слишком бережно сложила их вчетверо, обмотала веревкой и сунула в широкий рукав.

— Как я уже говорила, Шаи не жилось спокойно. Не успел он сбежать из дворца, как сразу же принялся за старое: начал подсматривать за шенами, разведывать, вынюхивать невесть что. Вороны часто замечали его снующим среди строителей, у северо-западной части Стены. Но я решила оставить его в покое; правда, однажды чуть не пришлось вмешаться — Шаи поймали шенпо, когда он пытался то ли украсть, то ли перерисовать какие-то свитки. Повезло ему, что отбрехался, будто читать и писать не умеет, а просто хотел из шелка подштанников нашить.

Но один шен, Ноза, тогда особенно разозлился — надавал нашему другу тумаков, да еще и под зад пнул; и орал так, что весь чуба слюной забрызгал! Обещал в следующий раз и вовсе убить. Но Шаи это, конечно, не остановило… — вороноголовая грустно вздохнула и покачала головой. — Только представь, Нуму, что Ноза опять поймал его, — и огрел каким-нибудь проклятьем, как колдуны это умеют. Думаю, он хотел убить его на месте, но маска защитила хозяина; и тогда шен понял, что натворил. Поднял лапу на бога! Ноза, разумеется, перепугался, — и решил, что терять уже нечего. Второе заклятье, которым он ударил Шаи, было страшнее первого; оно или убило беднягу, или напрочь лишило воли. Ну а потом Нозе пришло в голову подставить шанкха, — ведь их и так не любят ни в Перстне, ни в городе…

— Что же, он просто нашел на улице первых попавшихся?

— Нет, конечно. Он наверняка уже был знаком с этими тремя — по дому удовольствий. Шены любят такие места, и их не обманешь переодеваниями. Ноза, конечно, знал, что Кала, Дайва и Видхи из шанкха. Угрозами он заставил их явиться к себе, дотащить тело Шаи до площади Тысячи Чортенов и истыкать его кинжалами, — не таясь, чтобы все видели. Ну а дальше белоракушечникам пришлось сделать выбор, — или самим утопиться в озере, или жить с позором после того, как Ноза откроет их ученикам, как развлекаются учителя; ты сам знаешь, чем все кончилось.

— Хм… Мы, конечно, нашли чертежи Стены. И я не сомневаюсь, что Шаи мог взбесить этого шена, Нозу, — он и ледышку мог довести до белого каления. Но разве этого достаточно для такой уверенности?

— А! Есть кое-что еще, чего ты не знаешь: Ноза пропал. Говорят, после смерти Шаи шены видели кого-то похожего в притоне для любителей жевательного корня, — якобы, была за Нозой такая слабость. Потому в Перстне его и не ищут особо. Но сдается мне, что этот слух намеренно пустили его друзья, а Ноза просто сбежал, опасаясь, что правда так или иначе откроется.

Я нахмурился и почесал шею; все это и правда было очень подозрительно. Но как теперь искать пропавшего?

Правда, на это Падма уже знала ответ.

— Седлай барана, Нуму, — велела она. — Мы едем ловить убийцу.

***

Я был вовсе не уверен в том, что это хорошая мысль, — скакать ночью через горы, чтобы вдвоем, без всякой подготовки, ловить опасного колдуна. Но вороноголовая пропустила мои доводы, вне всякого сомнения, разумные и заслуживающие внимания, мимо ушей. Ее лунг-та несся так быстро, что бедный пузатый баран совсем выбился из сил, пытаясь поспеть за товарищем. Хорошо, что скоро мы выехали на мощеную дорогу, ведущую к городу: можно было хоть не опасаться, что звери оступятся на краю обрыва, или распорют бока острым обломком скалы, или провалятся копытом в трещину, переломав все ноги… Теперь оставалось бояться только того, что загнанный в угол шенпо заставит мою кровь вскипеть и испариться через ноздри, натянет глаза на хвост или высосет печень через ухо! Мелочи, да и только.

— Значит, ты думаешь, что он прячется у Стены?! — прокричал я, захлебываясь холодным, хлещущим в пасть воздухом. — А там не слишком много народу ходит?

— Сейчас не так уж много! Северо-западную часть закончили одной из первых; рабочих там почти нет, да и шены редко захаживают. А Ноза должен знать, что совсем уйти из Бьяру — это верная смерть от холода и голода. Вся жизнь, что еще теплится в Олмо Лунгринг, — только здесь!

Стена была все ближе, такая огромная, что ни золотых крыш княжеского дворца, ни курильниц лакхангов, полных янтарных углей, ни уродливых старых чортенов за нею не было видно. Тучи спускались с ее вершины, как длинная седая грива; из маленьких оконцев-бойниц лился ровный, синеватый свет. У самого подножия каменной махины мы остановились. Вороноголовая соскочила с лунг-та, бросив мне поводья, будто какому-то малолетнему служке, и прошипела:

— Иди за мною на расстоянии в двадцать шагов! И тихо — не спугни его!

— Но как ты все-таки собираешься его искать?

Поняв, что я так просто не отстану, Падма придвинулась ко мне и зашептала, пощелкивая клювом (я, хоть и знал, что ее обличье — просто морок, все же отодвинулся подальше, чтобы она ненароком не отхватила мне ухо):

— Все просто: Ноза присматривал за строительством этой части Стены и прекрасно знал ее устройство. Я тоже взяла чертежи у Уно и кое-что нашла! Внутри Стены есть полости, куда выходят всякие важные узлы и соединения. Они достаточно большие, чтобы там уместился один вепвавет, и закрыты только кирпичной кладкой — чтобы проще было добраться, если что-нибудь сломается… Так вот, одна как раз неподалеку! Смекаешь?

— Думаешь, он там? Замурованный? Но как же вода и еда? Не мог же он взять с собой целый амбар?

— Нуму, ты иногда вроде умный, а иногда — как сейчас, — огрызнулась Падма. — Если расшатать кладку, кирпичи можно незаметно вынимать и ставить на место, и выбираться наружу. А теперь давай займемся делом! — буркнула она и, прижавшись к Стене, начала красться противосолонь. Я следовал за вороноголовой на почтительном расстоянии, ведя под уздцы лунг-та и барана; те плелись медленно, склонив шеи, сонно покачиваясь на ходу. Спокойствие зверей мало-помалу передалось и мне; я даже начал зевать, с каждым разом все шире распахивая рот. В камне, отмытом осенними дождями от нанесенной рабочими грязи, мелькнуло мое отражение — размытое, мутное, глядящее на меня как будто из-под воды.

Вдруг впереди что-то громыхнуло, — густое, белое облако вырвалось из Стены и проглотило Падму целиком! Напрочь забыв, что ничем не помогу против колдуна, я выпустил из лап поводья и бросился вперед, прямо в колышущееся марево. В носу сразу засвербило; рот наполнился вкусом влажного кирпича. “Что ж! Пить кирпич вроде как полезно”, — невесело подумалось мне.

По счастью, драться ни с кем не пришлось. Вороноголовая была цела и невредима, только запорошена от макушки до пят мелкой пылью. Я приготовился услышать упреки в непослушании, но Падма замерла, как злой дух перед запечатанной иглою дверью, и даже головы не повернула в мою сторону.

— А где Ноза? — спросил я. Богиня странно покосилась круглым птичьим глазом, а потом кивнула вперед. За взорванной кладкой и правда открылась потайная клетушка, размером не больше нужника в старой гомпе. Пропавший шен лежал на полу. Он был мертв, уже давно, — бурую шерсть покрывал толстый слой сора; кожа и мышцы усохли так, что одежда висела на лапах. Губы задрались выше клыков, из-за чего казалось, что труп яростно скалится на непрошенных гостей. Но не это пугало — а то, что морда Нозу уставилась на его же спину. Шену свернули шею, — да так круто, что чуть не оторвали череп от основания; на такое был способен только кто-то, обладающий недюжинной силой.

— Падма, — прошептал я. — Может быть, все было наоборот? Может, это Шаи убил Нозу?

Вороноголовая провела ладонью перед глазами, сглотнула слюну и хрипло велела:

— Расскажи мне все, что узнал в доме удовольствий.

***

Я вернулся домой только под утро, поплотнее задернул хлипкую занавеску, упал на кровать и сразу заснул, — а проснулся уже после полудня, разбитый и усталый. Все вокруг наполнял тусклый серый свет, в котором даже пестрые дарчо мотались наподобие унылых коровьих языков, вывешенных вялиться на ветру. Шея не желала держать тяжелую голову; на сердце было тоскливо. Не хотелось даже мизинцем шевелить, — только отвратительный смрад во рту да переполненный мочевой пузырь заставили меня подняться.

Медленно расчесывая гриву и подвязывая чуба, я думал, что могу пойти к Стене; или к шанкха; или в город. В любом месте требовалась помощь лекаря, — зима принесла в Бьяру множество болезней. Как-то я встретил мужчину, умиравшего от истощения, как будто его сосали нутряные черви; вот только червей-то и не было! Он проглатывал по пять мисок цампы за один присест, но его шерсть облезла, кости торчали через посиневшую кожу, а пальцы на солнце просвечивали насквозь. Десятки женщины не могли выносить младенца; у иных рождались уроды, — слепые, безлапые или сросшиеся между собою; чтобы вынуть таких из матери, приходилось порою рассекать им живот от самого пупка. Короче, много было работы, а помощников не осталось! Ни Макары, ни Рыбы… да и Сален оставил это ремесло, сказав, что устал носиться с чужими бедами.

Вдруг одна мысль пронзила меня, заставив замереть, полупродев пуговицу в нитяную петлю. Я остался совсем один. Ни Сиа, ни Шаи; ни сестер Сэр, ни даже Зово. Где те, кого я знал в детстве? Где моя семья? Я не встречал их среди переселенцев в Бьяру; а может, встречал, но не узнал? Тот дом, рядом с которым зарыта моя ха ма[3], — он еще стоит заброшенным, или уже прогнил и развалился? А долина в горах, где я жил, — она засыпана доверху снегом?..

— Ну ее к дре, эту работу! — крикнул я отражению, пучившему глаза из засиженного мухами зеркала. — Мир не рухнет без меня. Пойду повидаюсь с Саленом!

Выведя из стойла угрюмого барана, все еще чихающего от налипшей на шерсть пыли, я кое-как приладил к курчавой спине седло и поехал по притихшим, невеселым улицам. Совсем скоро должны были начаться недели Нового года, но хозяйки не вышивали нарядные фартуки и не подновляли перетершиеся нитки бус; на ставнях не лепили узоры подкрашенным тестом; не бродили между домов певцы, размалеванные рисовой мукою и хною, актеры с тряпичными куклами и полуголые укротители, тащащие на поводках одурманенных обезьян, верблюдов и тигров. Бьяру жил в страхе: зимы, шанкха, шенов… и Коготь, вознесенный над городом в гневном жесте крюка, словно грозил ему с высоты.

Я не знал, застану ли Салена дома, а если застану, будет ли он рад видеть меня; но опасения были напрасны. Стоило моему барану миновать распахнутую калитку, как Сален сам выбежал во двор, впопыхах запахивая чуба.

— Вот так гости! Чем обязан? Или настолько не справляешься без меня, что приехал умолять о помощи? Если так, то знай — ни за что, ни за какие деньги; даже если хвост мне целовать будешь!

— Не буду я твой вонючий хвост целовать, даже если сам приплатишь! — огрызнулся я, хотя рот сам растянулся в улыбке. — Просто хотел повидаться; нельзя, что ли?

Мой бывший помощник как-то странненько хмыкнул, однако же повел лапой в сторону дома, — небольшого, но сияющего свежей побелкой, с тугими вязанками хвороста на крыше и дверями со звездчатыми заклепками.

— Что ж, тогда заходи.

Внутри было светло и тихо; от нелакированных стропил и балок пахло смолою. В главной комнате, рядом с очагом, стоял столик из черепахового панциря, заваленный всевозможными письменными принадлежностями, кистями, точильными камнями, кусками сухой туши и тарелочками с разведенными красками. Все это Сален подвинул, каким-то чудом освободив достаточно место для тарелки с охлажденным маслом, круглой лепешки, надорванной с краю, и пары стаканов; затем поставил греться воду для часуймы и, покончив с обязанностями хозяина, плюхнулся на валявшуюся на полу подушку.

— Что поделываешь? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Перевожу книгу для одного оми, “Писание любви” называется. И картинки к ней малюю, чтобы нагляднее было. Хочешь, покажу?

— Нет, спасибо! — проборомотал я, поперхнувшись недожеванной лепешкой.

— Какой ты скромник, — загоготал Сален, хлопая меня по спине. — А был бы посмелее, Макара выбрала бы тебя.

Я хмыкнул, поддел когтем завиток масла и кинул в огонь — на удачу; а потом спросил:

— Ты скучаешь по ней?

— Да, но… Хорошо, что она успела сбежать из Бьяру до того, как началась травля шанкха. Жаль только, что мне ничего не сказала… Веришь, нет, я думал сначала, что это ты ее похитил и держишь в подвале. А потом вспомнил, что у тебя и дома-то нет, какой уж тут подвал! Ну а потом шены начали хватать белоракушечников, и все стало на свои места, — Макаре, наверно, просто посчастливилось раньше других узнать о готовящемся.

— А ты бы сбежал с ней, если бы она попросила?

Сален пожал плечами.

— Не знаю. Может быть. Но, пожалуй, хорошо, что этого не случилось. Только представь, какие у моего отца были бы неприятности! Сын шена спутался с врагами Железного господина!.. Старик такого не заслужил.

— Я думал, ты его терпеть не можешь.

— Да, но… — он замялся, вороша в очаге рыже-красные угли. — Зла я ему не желаю. Знаешь, что случилось недавно? Он заявился ко мне под вечер, не то пьяный, не то объевшийся жевательного корня, полез обниматься и рыдать, аки неясыть на болоте. А потом заявил, что у меня всегда были способности к колдовству, но он заплатил другим шенпо, чтобы те не приняли меня в Перстень, — якобы потому, что не хотел, чтобы с его сыном делали то же, что с ним самим. По его словам выходит, что в старой гомпе учеников чуть ли не пытают: режут, колют, ломают кости, зашивают прямо в мясо какие-то колдовские штуки… И вот от этого он меня и защищал.

— Если это правда, то его можно понять.

— Можно, — кивнул Сален. — Я и понял. Но знаешь, что я никак не могу выкинуть из головы? Почему он все открыл мне начистоту — то, что скрывал так много лет? Потому что он знает, что миру приходит конец. И я тоже это знаю, уже давно; просто не хотел себе в этом признаваться.

— О чем ты?

— Разве ты сам не знаешь, Нуму? Ведь ты тоже пришел попрощаться, — сказал Сален и тут же отвернулся, чтобы изучить содержимое котла; но вода все еще не кипела. — Знаешь, давай лучше выпьем чанга.

— Давай, — согласился я. Лютая, черная тоска засвербила в груди и под языком; первый стакан я выпил залпом. После второго сын шена все же уговорил меня посмотреть срамные картинки к “Писанию любви”. Надо признаться, нарисованы они были отменно, вот только попытки воплотить все это в жизнь определенно стоили бы храбрецу не одного перелома и вывиха. Оставалось только надеяться, что оми перевод сей книжицы понадобился исключительно из научного любопытства.

— А это называется “Золотая рыбка ныряет в драгоценный пруд”, — бубнил Сален, с кривой ухмылочкой тыча пальцем в очередную страницу и подливая в стаканы чанга. Я редко пил и привычки к этому не имел, а потому и не заметил даже, когда пальцы успели раздуться и онеметь, а голова — закачаться на шее, как соцветие чеснока на тонком стебле.

— С-слушай, Сален. Ты прав! — пробормотал я заплетающимся языком. — Миру приходит конец. Но если у Железного господина получится со Стеной, может, мы еще будем спасены.

— Не получится, — угрюмо отвечал тот. — Даже шены в это не верят. Мой отец не верит; пока он плакал тут, он сказал, что им чего-то не хватает… как же…

Сален прищелкнул пальцами и, закрыв глаза, протянул:

— Не хватает душ чудовищ; придется разбить другие бе… швет? Ше… шербет?

— Свехет, — сказал я, чувствуя, как мороз пробегает по коже. — Разбить свехет.

— Ага, — кивнул Сален, а потом громко икнул, опрокинулся на спину и отключился. Я поднялся, тяжело опираясь о черепаховый столик, подсунул подушку ему под затылок и, шатаясь, вышел прочь. Не помню, как оказался дома, — наверно, умный баран сам нашел дорогу, а дальше помог хозяин двора: у моей постели даже предусмотрительно оставили миску со стылым мясным наваром! Я выпил его одним глотком, а потом начал вспоминать.

Мысли ворочались в мозгу медленно, как застрявшие между камней ящерицы. Первая была про женщину из дома удовольствий, прячущую шрамы под рыжей шерстью, — не знак ли это того, что ее истязали, как Рыбу, из-за веры в учение шанкха? Это бы объяснило, почему она привечала трех грешных учителей, — и почему исчезла так внезапно, когда на белоракушечников начались облавы.

Вторая была про шена Нозу. Неужели Шаи правда убил его ради каких-то рисунков?.. И зачем они сдались сыну лекаря, который ни бельмеса не смыслил в колдовских делах?!

Тут третья мысль настигла меня, — холодная, будто пригоршня снега, свалившаяся за шиворот. Я-то кое-что знал о Стене! Знал о душах чудовищ, заложенных в ее основании, и о душах вепвавет, хранящихся выше; первые нужны были, чтобы наполнить замерзающую Олмо Лунгринг жаром, вторые — чтобы снова заселить ее. Но со слов Салена выходило, что распад нашего мира зашел слишком далеко, и шены готовы пожертвовать всем и всеми, лишь бы заново вдохнуть в него жизнь. Значит, те, кто спит в глиняных чортенах, — все переселенцы, не дошедшие до Бьяру, и строители, погибшие во время работ, и жители семи великих городов южной страны, — не переродятся, а удобрят собою землю. Многим ли это лучше, чем быть съеденным чудовищем?!

“Ветви станут языками: шепот наш в лесах услышишь;

Вместо глоток будут корни: соками земли напьемся;

Листья волосы украсят; из ноздрей цветы родятся,

И дыхание по ветру разлетится с их пыльцою.

Как плоды отяжелеют, всякий зверь придет поспешно,

Чтобы есть, склонивши шею,

Как пред старыми богами[4]”: давным-давно я вычитал эти стихи в книге, хранившейся в Когте, — и вот, все сбывалось!

Да, Коготь! Вот куда нужно было идти. Повидаться с Падмой, узнать, что она думает о Нгенмо, о Нозе, о Шаи… Прожевав пригоршню пилюль и вылив на лоб пол-кувшина холодной воды (а остальную половину выпив), я собирался уже выйти за порог, как вдруг в окно постучали. Снаружи, в лучах невыносимого, яркого до синевы света, сидела большая черная птица.

— Нуму, — сказала она голосом Падмы. — Не возвращайся наверх.

— Что? — переспросил я, хлопая глазами; может, чанг еще не выветрился?

— Не возвращайся наверх, — терпеливо повторил ворон.

— Но я бы еще мог помочь!

— Ты уже помог достаточно. Остальное предоставь мне; прошу, обещай, что послушаешься!

— Хорошо… — промямлил я; птица кивнула, моргнула прозрачным веком и унеслась с истошным карканьем в сторону гор.

Я не знал, что и думать, — чего Падма так боится? Кого подозревает? Неужели Железного господина?.. Да, Утпала тоже обвинял его; но зачем ему смерть Шаи? Предлог, чтобы казнить шанкха, можно было выдумать и полегче! Или лха что-то узнал про Стену, — и хотел рассказать об этом народу? Но кто бы стал слушать полоумного старика!.. Нет, нет, тут было что-то другое!

Неделю, и вторую, и третью я ломал над этим голову, — но так ничего и не надумал. А Бьяру тем временем захватила зима, кусачая и злая, как голод. Все дворцы, и дома, и лакханги обросли шубами из белого инея; плевки замерзали на лету, и даже Бьяцо покрылось коркой влажного льда. Шены, спешащие в город по делам, вместе с веслами приучились брать в лодки колья и багры. Вся вода, что была в облаках, просыпалась на землю снегом; днем небо было сплошь синим, как залитое эмалью блюдо, а ночью вспыхивало тысячами лучистых звезд. Но меня не радовал их свет, — уж больно он напоминал переливы кристаллов, питающихся живой плотью.

Затаив дыхание, я ждал вестей от Падмы, но миновали и месяц Зайца, и месяц Черепахи, и настали недели Нового года, — а она все молчала. В день накануне Цама я увидел, как шанкха гонят по улицам города, точно стадо овец, — цыкая, покрикивая, понукая кнутами и палками, — к площади Тысячи Чортенов, где им предстояло всю ночь ждать казни. Тогда мое терпение лопнуло; плюнув и на страх, и на данное обещание, я отправился прямиком в Коготь.

***

Дворец казался заброшенным; все двери были заперты. Никто не попался мне навстречу, пока я шел белыми коридорами до чертогов на носу месектет, где обычно спали вороноголовые. Сейчас был день, черед Падмы, и я надеялся застать ее там, но вместо этого увидел Камалу и Пундарику. Они растянулись на парном ложе, закрыв глаза, запрокинув подбородки, подергивая иногда длинными пальцами, у основания когтей отмеченными синевой. Повинуясь неслышным приказам, за окнами кружились птицы, похожие на рой черных мух. Кого они стерегли внизу? Шанкха?..

— Что ты здесь делаешь? — раздался у меня над ухом голос Падмы. От неожиданности я вскрикнул и подскочил на добрый локоть в высоту.

— Я же велела тебе не приходить! — прошипела она, больно хватая меня за лапу и выволакивая прочь из покоев. — Здесь опасно! Убирайся немедленно!

— Нет! — изогнувшись змеею, я вырвался из ее пальцев и, отбежав на два шага, топнул лапой. — Я не ребенок, Падма, и не нуждаюсь в защите! Я хочу быть здесь, и знать, что происходит. Шанкха завтра казнят, а мы ничего не сделали с этим!

Вороноголовая горько усмехнулась.

— Что ж! Я не могу приказывать тебе, Нуму. Оставайся, если хочешь. Сегодня до рассвета все соберутся, чтобы подготовиться к Цаму. Приходи и ты.

***

В моей спальне почему-то пахло медуницей и цветущей ряской. Как и прежде, золотое солнце протягивало мне навстречу ладони-лучи; на стенах стеклянные звери и птицы играли в зеленом тростнике. Постель была примята: я не заправил ее как следует, когда последний раз был здесь. Я медленно сел, стараясь попасть в старые следы; потом стянул сапоги, положил голову на подушку, — и неожиданно заснул.

Посреди ночи меня разбудил тихий, но настойчивый звон, и голос Кекуит, объявлявшей, что настал час Быка. Наскоро умывшись и причесавшись, я натянул чистые штаны и чуба, вдел в уши серебряные серьги, смахнул пыль с сапог и, закончив приготовления, направился в сад. После долгого отсутствия дворец изнутри казался мне огромным сундуком с крышкой из блестящего красного стекла; а внутри, как хрупкая раковина на подушке из черной травы, светился кумбум. Продравшись сквозь шелестящую пшеницу, цепляющуюся за шерсть и одежду не хуже репейника, я вошел внутрь.

Боги собрались за длинным столом — совсем как в тот день, когда я впервые оказался в Когте; вот только среди них уже не было ни Сиа, ни Шаи. И Железный господин еще не появился, — Палден Лхамо одна сидела посередине, в неизменных черных доспехах, с совиной маской на груди; слева от нее оказались Камала и Пундарика, справа — Утпала, Нехбет и Падма. Мне жутко стало от того, какими усталыми и истощенными выглядели лха, — они были как тени прежних себя, как сухие панцири мушек, висящие на паутине, еще сохранившие очертания насекомых, но изнутри пустые. Камала застыла неподвижно, обхватив себя за плечи, — только ее челюсти беспрестанно двигались, будто пережевывая что-то; волосы Нехбет стали совсем седыми, и длинные морщины протянулись от губ к подбородку; шрамы на лице Утпалы вздулись, разрослись, превратившись в лиловую опухоль, захватившую всю правую щеку и лоб; Пундарика даже не открывал глаз, окончательно погрузившись во сны наяву; а Падма дрожала, как подвешенный на ветру дарчо, то сжимая, то разжимая кулаки. Я замер, не зная, куда идти; никто не предложил мне сесть.

— Где Ун-Нефер? — наконец спросила Падма, обращаясь к Палден Лхамо.

— Он скоро придет. Дай ему немного времени; ты же знаешь, мой брат нездоров.

— Что ж! Так даже лучше, — пробормотала вороноголовая, подымаясь с места и вставая прямо перед богами. — Начнем без него! Слушайте все: я расскажу вам, кто убил Шаи.

— Ты опять за старое! — прошипела Камала, скрежеща сточенными до десен зубам. — Когда же ты наконец уймешься!

— Нет! Давайте выслушаем ее, — подал голос Утпала, налегая локтями на скрипнувший под его весом стол.

— Конечно, — согласилась Селкет. — Тебе удалось узнать что-то новое, Падма?

— Да, удалось, — кивнула та, прохаживаясь взад и вперед по кумбуму. — Для начала, я нашла трех белоракушечников, которых обвинили в убийстве; точнее, то, что от них осталось. Их тела лежали на дне Бьяцо, вмерзшие в камень. Выглядело так, будто они покончили с собой после того, как расправились с Шаи. Вот только это показалось мне странным. Всякому в Бьяру известно, что утонувший в священном озере отправляется в чертоги Железного господина. Пускай это неправда, внизу никто в этом не сомневается. Если шанкха так ненавидели богов, то зачем искали перерождения на небесах? Могли бы отойти на сотню шагов подальше и утопиться в реке, среди дохлых рыб и бараньей мочи, как и подобает истинным грешникам!

Вывод напрашивался сам собой: их заставили сделать это. Но свидетели, видевшие трех шанкха той ночью, не заметили рядом никого, кто преследовал бы их с дубинами или кинжалами. Значит, в ход пошли угрозы, — или колдовство.

Сначала, признаюсь, я винила во всем шена по имени Ноза. Думала, Шаи повздорил с ним, и тот случайно убил его, а белоракушечников подставил, заметая следы. Вот только шен, на которого я взвалила всю вину, тоже оказался мертв. Ему свернули шею.

— Убитый шен — и мой брат не знает об этом? — переспросила Палден Лхамо, недоверчиво поглядывая на маленькую вороноголовую. — Это невозможно.

Вместо ответа та порылась в кармане и опустила на стол железные четки с подвеской, на которой было вырезано имя убитого шена. Я с содроганием вспомнил, как мы заворачивали его иссохший, воняющий труп в расстеленное по земле чуба; а потом вороноголовая взвалила черный куль на спину своего лунг-та и увезла неведомо куда. Кажется, товарищи Нозы так и не узнали о его судьбе.

— И ты полагаешь, что убийство Шаи и смерть этого шена связаны? — спросил Утпала, прикасаясь к четкам так осторожно, будто это была спящая змея.

— Я уверена в этом. Шаи постоянно крутился рядом со Стеною, — и замечал много такого, на что шены не обращали внимания. Ноза поймал его за этим занятием, — и сначала они правда повздорили. Но Ноза отличался не только вспыльчивым характером, а еще и прилежанием в работе, — об этом мне в один голос твердили все слуги Перстня, водившие с ним знакомство. Ноза терпеть не мог, когда что-то шло не так, — а Шаи удалось убедить его, что что-то очень сильно не так. Думаю, они договорились вместе выследить того, кто проворачивал на Стене свои темные делишки, — и преуспели в этом.

Вот только их враг оказался сильнее. Шену он сразу свернул шею, а Шаи не решился убить сразу, — потому что знал, что тот был одним из нас. Шаи сбежал, но прекрасно понимал, что отныне его жизнь в опасности. Он не вернулся в свою пещеру и побоялся идти в Бьяру. Его враг мог скрываться в толпе под любою личиной, — и старика, и женщины, и ребенка. Вместо этого Шаи решил затаиться в горах, дрожа от холода, питаясь вырытой из-под снега травой; мои вороны облетели те места и нашли в сугробах чуба, которым он укрывался, и подошву от сапога. Но раз я смогла найти его убежище, то убийца и подавно.

Однако он был хитер, — и хотел извлечь из смерти бога побольше выгоды. Поэтому в доме удовольствий, который посещал один распутный белоракушечник, появилась новая работница — вот эта, — Падма снова порылась в карманах, перетряхивая широкие штанины, и положила на стол рисунок, сделанный лекарем Сотамтамом.

— Полагаю, в жизни она была красивее, чем на этой почеркушке, потому что шанкха потерял от нее голову, — а потом привел к ней еще одного грешника, постыдливее. Наконец, и третий шанкха, — на сей раз, настоящий праведник, победивший плоть, — явился в дом удовольствий и тоже не устоял перед ее чарами. И когда я говорю “чары”, я имею в виду самое обычное колдовство. Вне всяких сомнений, она залезла им в мозги: исподволь, мягко, чтобы не сломать сразу, чтобы не выдать охватившее их безумие друзьям и ученикам.

Когда все было готово: шанкха подчинены воле ведьмы, а убежище Шаи найдено, она явилась к сыну Сиа и расправилась с ним, вырвав душу из тела. Остальное женщина оставила белоракушечникам: они дотащили мертвеца до лакхангов у озера и бросили там, сорвав маску и проткнув еще теплое тело кинжалами, а потом, повинуясь приказу настоящего убийцы, вошли в воды Бьяцо. Вот как все случилось, — и шанкха здесь ни при чем. Даже тем, что были замешаны в этом, действовали против своей воли.

— Но кто же, по-твоему, эта ведьма? — спросила Камала; ее губы дернулись, сведенные судорогой, и слова прозвучали едва слышно, но Падма поняла — и пожала плечами.

— Я не знаю. Не знаю ни ее имени, ни где она сейчас.

— Значит, все это было бесполезно?

— Бесполезно? Нет, не думаю. Я правда не знаю, кто это такая, — она кивнула на рисунок, а потом, засунув лапы в карманы, принялась задумчиво покачиваться, с носка на пятку, с пятки на носок. — Хотя я честно пыталась искать; но на самом деле, это не важно. Пускай я не нашла саму служанку, — я знаю, кому она служит. Это одна из твоих шенмо, Селкет.

В воздухе что-то вспыхнуло — как блеснувшее на солнце зеркало или ослепительная молния — и у шеи Палден Лхамо оказался меч с кривым лезвием, напоминающим бедро оронго — и выкованным из чистого белого огня. “Хопеш”, — вспомнил я; так это оружие называли боги.

— Не дергайся, — велела вороноголовая. — Каким бы расчудесным ни было твое колдовство, оно не спасет, если я снесу тебе голову. Положи руки на стол.

Все взгляды обратились на Белую богиню, все глаза были прикованы к ней: глаза Утпалы, яростно сверкающие из-под бровей; запавшие, обведенные зеленой тенью глаза Нехбет; стеклянные глаза Камалы; сонные глаза Пундарики, полускрытые тяжелыми веками; синие, широко распахнутые глаза Падмы. Селкет улыбнулась и положила ладони перед собою, тыльной стороною вниз.

— Конечно, ты скажешь, что множество шрамов — не самая верная примета. Такое случается и с девочками, проданными за долги родителей, и с женами, попавшими к жестокому мужу. Но не всякая женщина сумеет превратить миролюбивых шанкха в убийц, свернуть чужую шею или украсть душу, — этому учат только в твоем лакханге.

Вот кого Ноза и Шаи встретили на Стене: твоих белых ведьм; они легко расправились с шеном, но не решились убить бога. Однако, когда ты узнала об этом, то уже не сомневалась. Для тебя смерть Шаи была выгодна вдвойне: не только потому, что он слишком много разведал, но и потому, что, подставив шанкха, ты заставила всех шенов и стражей города гоняться за ними, пока твои слуги спокойно заканчивали свою работу на Стене.

— И в чем же она заключалась? — с искренним любопытством спросила Селкет. Падма, не отводя горящего клинка от ее подбородка, свободной лапой швырнула на стол чертежи.

— Я нашла кое-что в пещере, что твои слуги пропустили; все потому, что не стоит слишком полагаться на чары! Возьмем, к примеру, Шаи — он не был колдуном… но несколько жизней назад он был Меретсегер, служанкой месектет, а Стена — это всего лишь продолжение корабля. Он понял ее устройство и понял, что значат эти изменения; и сумел объяснить Нозе. Что уж там, даже я поняла, — хотя для этого мне пришлось прочитать кучу заумных книг! А ты знаешь, как я не люблю читать, — и все равно я уяснила, что если перевязать узлы внутри Стены так, как показано на чертежах, то все в ней начнет двигаться в обратную сторону. Иначе говоря, Стена начнет не отдавать жар, а вытягивать его из мира.

— И ты, конечно, можешь подтвердить свои слова чем-то, кроме этих бумажек?..

— Увы! В этом и есть проблема. Когда я убедилась, что шены Ун-Нефера здесь ни при чем, я попросила их изучить места на Стене, отмеченные Шаи, — и они не нашли ничего странного. Все работало, как должно. Но ты и так об этом знаешь, не правда ли? Ты знаешь, что белые женщины только испытывали твой замысел, шаг за шагом, узел за узлом, и готовились в тайне перед тем, как нанести настоящий удар — сегодня, в день, когда механизмы Стены наконец будут приведены в движение! Вот почему мне пришлось ждать так долго, — до последнего! Если бы я открылась раньше, никто не поверил бы мне; а ты, чего доброго, еще влезла бы в мою голову и лишила меня разума, как бедную Камалу! Да, не смотри на меня так, — неужели ты думаешь, что я не вижу, что ты сделала с ней? Во что она превратилась?..

Голос Падмы задрожал; но она быстро справилась с собой и отрезала:

— Все это неважно. Теперь у меня будут доказательства. Я уверена, прямо сейчас, когда шенпо подымаются на Стену, твои женщины идут следом, пряча в рукавах кинжалы, — или таблички с заклятьями, — чтобы ударить их в спину. Когда Ун-Нефер спустится сюда, я расскажу ему все, — и он сам сможет убедиться, что ты предала его. Единственное, чего я до сих пор не понимаю — зачем? Ведь твой брат пытается спасти этот мир!

— Но ведь это так просто, Падма! — вздохнула Селкет, все так же улыбаясь. — Я пытаюсь его разрушить.

Что-то завыло у меня в ушах, — будто мимо пролетела стрела с привязанными к древку свистунками. Я хотел крикнуть, хотел предупредить — но даже рта не успел раскрыть. Зазвенели подпрыгивающие, бьющиеся тарелки; Утпала распластался на скатерти, уткнувшись обезображенным лицом в белый хлопок; Камала осела на пол грудой волос, костей и ткани; Нехбет сползла под стол; Пундарика мягко завалился на бок, как набитый травою мешок. И маленькая, храбрая вороноголовая рухнула вниз; хопеш вырвался из ее ладоней, скользнул по доспехам Сияющей богини, оставляя на них кипящий багровый след, — но та даже не вздрогнула.

Я хотел броситься к Падме, проверить ее дыхание, ощупать запястье, хотя бы просто подержать ее в лапах, — но не мог пошевелиться; не знаю, чары это были, или просто ужас. А между тем Селкет стряхнула вниз растопыренную пятерню Утпалы, облокотилась на стол и посмотрела прямо на меня.

— Вот и все, Нуму, — сказала она. — Осталось только дождаться моего брата.

— Ты убьешь меня?

— Нет, — почти ласково отвечала богиня. — Будь свидетелем тому, что грядет. Будь моим зеркалом. Я хочу, чтобы ты видел все, — и помнил все.

Громкий щелчок раздался внутри моего черепа; щелчок, сопровождаемый жгучей болью, — как будто кто-то резко сдернул повязку с раны, отрывая засохшую корку вместе с бинтами, — и воспоминания, как кровь и гной, хлынули наружу.

***

Я стоял и смотрел, как Макара исчезает в кустарнике, растущем на склонах Северных гор; вот еще видно спину и копну золотых волос; вот шерстяной чуба мелькает среди веток пестрыми пятнами; а вот уже ничего не разобрать.

— Пора возвращаться домой, — велела Палден Лхамо, слегка тряхнув меня за плечо. — Пойдем, Нуму.

— Зачем я нужен вам теперь, когда Зово мертв? Чем еще я могу быть полезен богам?.. — горько сказал я. — Не будет ли от меня больше толку, если я пойду к Бьяцо и утоплюсь во славу Железного господина?

— Подумаешь об этом, пока будешь подниматься по лестнице, — отвечала богиня. Нехотя я последовал за нею в потайной ход, ведущий внутрь Мизинца. — Знаешь, почему мы не стали прилаживать здесь подъемники? Потому что прогулка от земли до неба дает время на размышления. То, что кажется тебе значительным на первой ступени, может стать совсем не важным на последней. Идем!

Я послушно поплелся вверх, спотыкаясь о ступени и мотая головой, как загнанный баран. В теле как будто просверлили множество дыр, — в груди, на запястьях, в темени, — и теперь кровь, желчь, слизь… короче, сама жизнь вытекала из них капля по капле. Все хорошее, что я совершил, все плохое — не считалось, не имело никакой ценности в глазах богов. Все эти годы я был только приманкой, обмазанной медом ловушкой для большой, приставучей мухи! И вот, муха попалась…

Тут мои мысли обратились к Зово; пусть я не был согласен с его целями и методами, но искренне жалел старого колдуна. Он поступил так, как велела ему совесть — и поплатился за это. И еще, я никак не мог взять в толк, что значили его последние слова. В чем он ошибся? Вряд ли Чеу Луньен напоследок раскаялся. Может, он жалел о том, что переоценил свои силы? Или что не принял предложение стать новым Эрликом? Или…

Я остановился, как вкопанный; ветер, наполняющий легкие Мизинца, дохнул мне в лицо теплом, пошевелил вставшие дыбом волосы. Те прозрачные камни, осыпавшиеся с плеча Зово от прикосновения Палден Лхамо; плотоядные кристаллы, неведомым образом связанные с тварью под землей. Ун-Нефер, Железный господин, по праву использовал их, как оружие; но как его сестра получила над ними власть?

Я вспомнил, как перед схваткой с великим змеем сидел у костра и слушал рассказы лха о детстве и Старом доме. Почему тогда я не дал себе труда подумать? Почему сразу не сообразил, что из рассказа Железного господина, как из оставленного без присмотра пирога, вырван немалый кусок? Он совсем не помнил, как в полях черной пшеницы начался пожар! Только Селкет знала, что причиной была она сама… Он. Нефермаат.

— Госпожа, — позвал я дрожащим голосом. Богиня остановилась, полу-обернувшись. — Что сказал ругпо перед смертью?..

Селкет склонила голову. Красные глаза сверкнули в темноте; улыбка раздвинула губы, — как трещина, проходящая через камень.

— А, наш бедный капитан! Знаешь, он мог бы сразу пристрелить меня. Но вместо этого он спросил: “Ты тоже слышал это? Этот голос, который зовет нас из глубины земли, из самого ядра планеты?”. Он хотел услышать “нет”; он надеялся, что просто сходит с ума. Тогда ему не пришлось бы убивать нас, чтобы спасти! Но, к несчастью для ругпо, он вовсе не был безумен.

И она засмеялась.

— Ты помнишь! — прошептал я, отступая назад. — Но почему не помнит твой брат?

— Правда в том, Нуму, что он всего лишь шуит, — жалкая, пугливая тень, которая всюду бежит за хозяином; он помнит все, что помню я, кроме одного…

— Тех мгновений, когда ты была в полной темноте… Потому что в темноте тени исчезают.

— Надо же, как ты умен! — издевательски протянула Лхамо. — А вот Уно до этого так и не додумался. Впрочем, оно и к лучшему, — пусть считает себя подлинным наследником моего Рен; пусть думает, что превзошел меня. Иначе, чего доброго, он бы стал мешать.

— Мешать в чем?.. О, не отвечай! Ты знала о чудовище с самого начала! Ты привела к нему сен-ра столетия назад. Ты заманила брата на охоту, понимая, что одержимого Лу он сможет одолеть, только обратившись за помощью к подземной твари! А теперь, когда Ун-Нефер расплачивается за это, ты даешь ему лекарства, лишающие воли и разума… — я говорил, и каждое слово будто бы вырывало немного жизни у меня из груди; когда я произносил последнее обвинение, мой язык был холодным, как у покойника. — Ты заодно с чудовищем. Вот в чем ошибся Зово — это тебя он должен был убить!

— Верно, — подтвердила Селкет. — Должен был. Как и ругпо. Как и мой брат. И все же, я еще здесь.

— Но зачем?.. Зачем ты помогаешь этой твари?! — спросил я, срываясь на крик. — Ведь это… бессмысленно! Она сожрет нас всех, а потом и тебя! Что она могла посулить? Чего тебе не хватает? У тебя есть власть, бессмертие, сила! Тебе построят лакханги и принесут любые дары, какие пожелаешь! И все это ты готова променять — на что?..

— О, Нуму. Ваше маленькое царство, с его почестями, тронами и слугами; и надменный Старый дом; и Новый дом с городами-горами и железными лунами; и подземные Ульи Семем с их ползучими машинами; и вся вселенная за этим небом, — все это мне не нужно.

— Чего же ты хочешь?

— Стать богом, — просто отвечала она. — Я долгие годы училась хекау, и вот что поняла: каждый колдун много жизней подряд пестует свою душу, печется о ней и растит, как любимого ребенка. Но последний шаг, который он должен сделать, чтобы завершить свой путь, — отказаться от нее; принести в жертву. И я готова сделать это; я сложила костер; я облила его маслом; и я высеку искру… Это существо, которое ты зовешь “чудовищем” и “тварью”; я позову его на пир. И когда языки чистого, ослепительного пламени вспыхнут над Бьяцо и Бьяру, и охватят Олмо Лунгринг, я не сгорю вместе с вами. Я стану огнем.

— Ты сумасшедшая, — пробормотал я, пятясь назад. Левая лапа соскользнула со ступеньки — и я упал, ударившись подбородком о камень, вцепившись лапами в лестницу. Еще немного — и я бы кувырком полетел вниз! Селкет подошла ближе и склонилась надо мною; ее лицо светилось в темноте, — как серебряная тень ястреба, летящего схватить добычу.

— Нет, Нуму. Но куда тебе понять! Даже мой брат, часть моей собственной души, не понимает. Вы все скованы страхом; а для того, чтобы завершить путь хекау, нужно не иметь страха. Путями мертвых идут, не оглядываясь.

Белая ладонь поднялась в воздух — длинная и страшная, как занесенный меч; и я знал, что он упадет мне на голову.

— Не дрожи. Я не убью тебя — не сейчас. Помнишь, что ты мой свидетель перед Уно? Я только заберу твою память — и, раз уж ты такой догадливый, не позволю снова думать о том, что ты видел. Сегодняшний день станет для тебя далеким, затеряется в мареве, как уплывшая по реке лодка.

— Железный господин поймет, что ты влезла в мою голову!

Палец коснулся моего лба; кожу обожгло не то жаром, не то морозом.

— Скажу, что казнила твою подружку; а память стерла, чтобы ты не расстраивался. А теперь пойдем, Нуму, — нас заждались. Я ведь говорила, что на последней ступени лестницы ты на все будешь смотреть иначе.

***

Я моргнул, пытаясь прийти в себя; не больше вдоха назад я был внутри Мизинца, в густой темноте, — и вот, снова очутился в залитом светом кумбуме… Но здесь, как и там, за мной следили внимательные красные глаза Палден Лхамо. След от хопеша на ее доспехах застыл, отвердел; между его оплавленными краями что-то блестело. Богиня подцепила поврежденную пластину пальцами, вырвала с корнем и отшвырнула в сторону; потом еще одну, и еще, — как будто сбрасывала отмершую кожу; и я увидел тысячи кристаллов на ее груди и шее, на плечах и предплечьях. Они разрослись так густо, что превратились в сплошной сверкающий покров.

— Значит, ты тоже не избежала болезни?

— Это не болезнь, Нуму; это дар.

— Дар… Выходит, твои белые женщины собирали души не только для Стены. Знаешь, я считал твоего брата чудовищем — и считаю до сих пор; но у него, по крайней мере, есть Закон. А что есть у тебя? Чем ты оправдаешь страдания, которые причинила?

— Мне не нужны оправдания, Нуму. Да и тебе от них не будет толку. Но — тшшш! Мой брат скоро будет здесь, — я уже слышу его шаги.

***

Мертвое молчание повисло в кумбуме; я слышал, как за тонкими стенами шелестит сорная пшеница, как свистят, струясь по полу, змейки-сквозняки, как деревья полощут в воздухе ветвями, — будто плакальщицы, подметающие гривами пыль и золу, — но я не слышал ничьих шагов. И все же, Селкет затаила дыхание; внутри ее алмазного панциря переливались волны огня, становясь все ярче и ярче, накаляясь до ослепительной белизны.

Она готовилась.

И когда темный провал двери ожил, выплюнув из себя черную, страшную тень, Лхамо ударила, — но и ее враг не осталс в долгу. Два рта одновременно раскрылись, обнажая выложенные самоцветами глотки; две волны беззвучного крика прокатились навстречу друг другу, столкнувшись ровно посредине.

Я еще помнил охоту на Лу; еще являлись мне в кошмарах рушащиеся горы и уходящая из-под лап земля, — но сейчас было еще хуже. Стены кумбума взорвались с пронзительным звоном; меня подбросило в воздух вместе с тысячами осколков и зернами черной пшеницы, выбитыми из колосьев будто бы огромной молотилкой. На мгновение я стал невесомым, как пушинка, — а потом со свистом ухнул вниз. Из меня неминуемо вышибло бы дух, если бы не густые заросли гла цхер, смягчившие падение; но, хотя перистая листва и смягчила удар, я все равно чуть не выплюнул разом и печень, и желудок; о поломанных ребрах и говорить нечего!

Следом на землю просыпался стеклянный дождь, — перемешанный, к моему ужасу, с кусками плоти; это взрыв разорвал на части трупы лха. Ошметки кишок, кожи и волос повисли на ветках, — как красные, белые, черные ленты среди перистых листьев; чья-то голова упала неподалеку, прокатилась вперед, оставляя на траве кровавый след, и ткнулась в мои лапы. Синие глаза Падмы с укоризной уставились вверх. Я вскрикнул, отползая, и уткнулся носом в колени; к горлу подкатывала тошнота.

Пока я сидел так, бормоча и укачивая самого себя, как молочного младенца, под потолком Когтя ревели могучие вихри и загорались всполохи света. Дворец трясло; на толстых стенах, выдержавших и путешествие между звезд, и падение с небес, выступила багровая испарина; пол пошел трещинами. Снизу дохнуло холодом, — это тянуло из покоев, отведенных мертвым и спящим. Наконец, собрав волю в кулак, я все-таки высунул нос из кустов и посмотрел туда, где сражались боги.

Оба знали, что это битва не на жизнь, а на смерть. Палден Лхамо наступала, рассекая воздух мечом из бездымного, холодного пламени; таким же она когда-то расколола рогатый венец Лу. Ее брат оборонялся, пятясь назад, — хрустальные щиты один за другим вырастали перед ним прямо из-под земли, чтобы тут же разбиться вдребезги.

— Что ты творишь? — закричал Железный господин, скрывшись наконец за сплошным покровом из кристаллов, не меньше локтя в толщину; его тень металась внутри, как пойманная в силки птица. — Разве ты не знаешь, что если убьешь меня, наша душа отправится на съедение этой твари?! Мы оба погибнем!

— Говори за себя, — отвечала Селкет, торопливо ощупывая выступы в хрустале, — и, выбрав уязвимое место, со всей силы вонзила в него пылающий клинок. Он погружался все глубже, — и все жалобнее звенели, опадая в траву, прозрачные осколки. Еще немного, и она добралась бы до брата!

Но Железный господин не стал дожидаться этого; драгоценный щит вдруг рассыпался пылью, — а сам он бросился вперед, скрючив пальцы правой лапы наподобие птичьих когтей, и впился ими в грудь богини. Камень ударился о камень; Палден Лхамо пошатнулась, изогнувшись, опрокидываясь назад, — и я увидел, что покрывавшие ее тело кристаллы зашевелились, вытягиваясь во все стороны, — из плеч, из колен, из шеи, даже из щек и лба, пробивая равно и бумажно-тонкую кожу, и металлические пластины доспехов. Скоро их иглы вытянулись на пять локтей в высоту, так что Селкет приподняло высоко над полом. Так она и осталась висеть в воздухе, трепыхаясь, как выброшенная на берег рыба; а Ун-Нефер, отдернув лапы, тяжко осел на землю. Кажется, это стоило ему последних сил; лха едва дышал и даже не утер рукавом капающий с подбородка пот. Но, по крайней мере, он победил.

И вдруг Лхамо засмеялась.

Хрустнули, ломаясь, алмазные копья. Селкет распрямилась, стряхивая с живота и бедер последние куски черных доспехов, сплевывая желчь, перемешанную с кровью. Она походила на какое-то страшное, сверкающее насекомое с женским лицом и волосами, вздыбившимися, как грива снежного льва. Ее сверкающая броня издавала звук, похожий на стук колесниц, когда множество коней бежит на войну; а меч в ее руках был как жало скорпиона. Над теменем богини поднялся ослепительный нимб.

— Это все, на что ты способен? — спросила она и, схватив брата за туго заплетенную косу, подняла вверх, как рыбак — попавшуюся на крючок щуку. Широкая накидка упала с его плеч, открывая взгляду работу болезни: разросшиеся хуже сорняков кристаллы не оставили целым ни клочка кожи; все тело лха было как одна зияющая рана, сочащаяся сукровицей и влажным паром. — Прежде я часто думала: зачем моя душа раскололась надвое? В чем смысл?.. Но потом мне стало ясно: ты, Уно, — это все, что должно исчезнуть; моя слабость; мои сомнения; скорлупа, которую мне нужно сбросить. Посмотри на себя!

Лхамо встряхнула брата, точно мешок с тряпьем.

— Ты так долго был Железным господином, — и на что ты потратил это время? На нытье и возню с кирпичами! Ты даже не научился толком владеть своим даром. Каково-то тебе теперь? Теперь, когда ты знаешь, что твоя Стена — и весь этот мир, который ты так хотел защитить, — скоро падут?.. Но не бойся; я не заставлю тебя смотреть.

С этими словами она размахнулась, — и вогнала огненный клинок глубоко под ребра Железного господина.

— Ты права, — прохрипел тот. — Я не принимал даров чудовища, не ел у него из рук — всю жизнь я боролся с ним. Я строил, а не разрушал. Ты хочешь знать, на что я потратил отведенное мне время? Так позволь показать!

И вдруг, схватив сестру за плечи, Ун-Нефер с силой потянулся вперед. В его внутренностях, нанизанных на пылающий меч, что-то зачавкало, зашипело, поджариваясь; из раны повалили клубы жирного черного дыма. Но лха не остановился, пока не заключил сестру в крепкие объятия, — а потом пробормотал что-то ей на самое ухо. Тут же все самоцветы, на поверхности и внутри его тела, со страшной скоростью пошли в рост, пробивая легкие, ребра и мышцы, сокрушая кости, оборачивая сплошным покровом и его самого, и Палден Лхамо.

— Нет! — закричала та, отчаянно пытаясь вырваться, — но брат держал ее мертвой хваткой. — Я знаю, что ты задумал! Но твое маленькое глупое заклинаньице не сработает; тебе не удержать меня!

— Знаешь, я тоже прежде думал: зачем моя душа раскололась надвое? В чем смысл?.. — отвечал Железный господин, едва шевеля губами; он уже окаменел по грудь, и сотни новых кристаллов проклевывались на его челюсти, и висках, и затылке. — Но теперь мне ясно: я и правда твоя тень; я — противовес; камень, который утянет тебя на дно. Ты ошиблась, Селкет; не Стена мое лучшее создание, а Башня, — ад, который я терпеливо готовил больше сотни лет для себя и той твари, которую ты так превозносишь. И когда я спущусь в него, ты отправишься вместе со мною, сестрица.

— Олмо Лунгринг все равно умрет, — прошипела Лхамо. — Тебе не победить!

— Пускай, — но я не дам победить тебе.

Так сказал Железный господин; и камень поглотил их.

***

Красный свет загорелся под потолком, озаряя разрушенный сад, — поломанные деревья, расколотую чашу пруда, и осколки кумбума, рассыпаные в грязи.

— Он ушел, — раздался голос Кекуит. — Его больше нет. Наконец-то я могу отдохнуть.

Глухой рокот раскатился по залам и коридорам дворца, — это закрывались все двери, что вели наружу: и та, что открывала путь через Мизинец — к потайным ходам под Бьяру, и та, которой лха пользовались во время Цама. Кекуит отгораживалась от внешнего мира. Мало-помалу остановилось брожение пищи в ее исполинских кишках, замер ток слизи, желчи и крови в сосудах, угасло дыхание в легких, — и дворец погрузился в глубокий сон.

Но тогда я не понял этого; я вообще мало что понимал. Одна мысль трепыхалась в моей бедной голове, как большая рыба на слишком маленькой сковородке: все боги были мертвы, — даже Железный господин и его сестра. Никто не победил. Мы все проиграли.

***

Что было дальше, тяжело вспоминать; несколько дней я провел в полубреду, без сна, без еды, без воды, — не потому, что во дворце не было пищи, а потому, что я хотел умереть. Небо за окнами то светлело, то темнело, — к моему безмерному удивлению, солнце все еще вставало и садилось над обреченным миром. Сквозь шум крови в ушах я слышал, как в городе бьют набаты, гудят ракушки, рога и трубы, — и черные клубы дыма тянутся над Бьяцо, в сторону Северных гор. Иногда мне казалось, что снаружи кто-то стучится в стены Когтя, скребет когтями по багровому стеклу, — но внутрь никто так и не попал.

Наконец, мое тело почти сдалось, — лапы похолодели и отнялись, перед полуослепшими глазами роились белые искристые мухи, — точно снег, исчезающий от малейшего прикосновения к предметам, — и даже живот уже не сводило от голода. Тогда-то я и услышал голос в своей голове. Это был Ишо — добрый старый Ишо, переживший своего бога.

— Нуму, — позвал он. — Железный господин мертв?

— Да, — с трудом ворочая языком, пробормотал я; слюна во рту была густой, как смола, горькой, как полынь, — и смрадной, как протухшее яйцо. Но до меня быстро дошло, что говорить необязательно: шену достаточно будет и моих мыслей.

— Как это случилось?

— Палден Лхамо предала его, — почжут ничего не сказал в ответ, а потому я решил спросить сам. — Что произошло в Бьяру, Ишо? Вам удалось привести в действие Стену?

— Нет. В ночь перед Цамом, мы, восемь почжутов, заняли свои места на Стене; с нами были дакини Палден Лхамо, — наши так называемые “жены”, — и свита из шенпо и шенмо. Нам было велено ждать до утра, когда белоракушечников принесут в жертву на площади Тысячи чортенов, — когда Железный господин наберется достаточно сил, чтобы запустить подземные механизмы Стены. Три раза должны были пропеть раковины, — таков был условный знак; и тогда бы мы открыли хранилища Стены и направили накопленный в них жар вниз, к сердцу мира… Но ничего из этого не произошло. Когда в Когте первый раз вспыхнул свет, белые женщины обратились против нас.

Ишо замолчал на секунду — а потом, вздохнув, признался:

— Мы даже представить себе не могли, как эти ведьмы опасны. Долгие годы они сидели взаперти в своем лакханге, безмолвные, как пауки, тихие, как совы, в которых они обращались, — и вот, настало их время. Много шенов погибло в тот день. Но нам повезло, — без своей госпожи старшие дакини растерялись и не могли сражаться в полную силу. Кажется, Палден Лхамо так глубоко залезла им в головы, что без нее они и думать толком не умели… Но даже младшие доставили нам много хлопот: я видел своими глазами, как девочки лет семи голыми лапами раздирали мясо и кости… Это была ужасная бойня.

Те из шенов, кто пережил ее, сейчас пытаются поддержать порядок в столице. Но без Железного господина мы все равно не можем запустить Стену… Как он погиб, Нуму?

Слова с трудом шли на ум; потому я ответил почти невпопад:

— Ишо, ты знал, что Железный господин собирался сделать после того, как Стена будет закончена?

— Да; все мы знали. Он собирался скрыться от мира; уйти в бесконечный сон, — чтобы отдохнуть от трудов. Признаюсь, это отчасти и держало почжутов в подчинении, — обещание того, что скоро мы сами станем богами; и уже никто не будет господином над нами. Но к чему ты клонишь?..

— Погоди, я сейчас расскажу. Однажды я упрекнул Железного господина за то, что он сделал с семью великими городами южной страны, — помнишь это, Ишо?.. — и тогда он признался, что сон, в который он уйдет, завершив дела, будет не отдыхом, а наказанием; что заклятье, которое он готовит, должно заточить его душу в неком адском месте, откуда нельзя выбраться, никогда. Железный господин назвал его “замком без ключа” и “башней без дверей”.

И вот, накануне Цама, они схватились с Палден Лхамо, — и та стала побеждать. Чтобы остановить ее, ему пришлось использовать это заклятье раньше срока. Он отправился в ад — и утянул Лхамо следом за собою; иначе она убила бы его и сама стала Эрликом — худшим из всех, что были до нее. В этом можешь мне поверить.

— Я верю, Нуму, — прошептал почжут, с каждым словом будто отдаляясь от меня. — Но что нам делать теперь?..

— Я не знаю.

— Я тоже, — отозвался Ишо, — и совсем затих.

И все же, этот разговор оживил меня. Да, мы все были обречены, — но прежде, чем Бьяру навсегда исчезнет в огне и снеге, я должен был успеть кое-что.

Потому я с трудом поднялся на лапы и перво-наперво напился воды которая все еще подавалась внутрь Когтя из подземных источников; потом нашел запас чудесного хлеба, которым сен-ра питались во время межзвездных путешествий, — его мне хватило бы на много лет. Напившись и наевшись, я собрал то, что осталось от погибших лха, и, как мог, совершил над ними обряды очищения, — а затем перенес в зал внизу, к прочим Сах. Покончив с этим, я достал из запасов Сиа несколько свитков хорошей телячьей кожи, соскреб заметки о рецептах капель для носа и притираний от боли в спине, развел в плашках черных и красных чернил и начал записывать эту историю с самого начала.

Стоит сказать, что мне повезло: чары забвения, которые Палден Лхамо сначала наложила на меня, а потом сняла, оставили в памяти дыру, похожую на лунку во льду, — через нее я без труда могу выловить воспоминания даже самого раннего детства. Должно быть, что-то похожее случилось и с Шаи, когда Зово освободил его от проклятия: все прошлые жизни, включая бытие Меретсегер, служанкой месектет, вдруг открылись перед ним во всей полноте. Так он и сумел разобраться в устройстве Стены… Так подписал себе приговор; мой бедный друг, — мой брат!

Оговорюсь еще вот о чем: прежде, чем начать свой труд, я долго размышлял о том, на каком языке писать. Я знаю всего три: язык южной страны, которая уже давно опустела и скрылась подо льдом; язык Олмо Лунгринг, которую скоро ждет та же участь; и язык сен-ра. Поначалу я думал выбрать его; ведь где-то стоят еще их Дома, не сожженные красным солнцем?.. Но, даже если и так, сен-ра далеко; вряд ли кто-то из них явится сюда, чтобы прочесть мои записи. Потому я пишу на своем родном языке, особо отмечая слова, которые мне приходится заимствовать у богов.

Пишу — и вижу, как за пределами Когтя войска мятежных княжеств штурмуют Стену и отступают, опрокинутые силами шенов и горожан; как на улицах вспыхивают голодные бунты, и обезумевшие толпы, — мужчины топчут женщина, а те закрываются детьми, будто щитами, — идут по льду замерзшего Бьяцо, чтобы пестрыми волнами накатиться на глиняные амбары Перстня и ухватить хотя бы пригоршню зерна; как Бьяру полыхает пожарами, обугливается, чернеет, — и покрывается белым, чистым снегом.

Один за другим я сворачиваю и откладываю свитки — сейчас их уже тринадцать. В моей голове все больше седых волос; моя спина все ниже кланяется земле; когда я берусь за кисти, мои пальцы хрустят все громче. И, чем ближе к концу моя жизнь, тем яснее я понимаю, какую страшную участь выбрал Железный господин.

До сих пор гора сверкающего хрусталя высится посреди сада, — правда, там больше нет ни деревьев, ни даже сорной пшеницы: только зубцы самоцветов, проклюнувшиеся из грязи, как ряды странных бледных грибов; если попытаться пройтись по ним, они изрежут в клочья и подошвы, и ступни. Иногда, — особенно непроглядными зимними ночами, — видно, как внутри них бьется и трепещет холодный, мертвый свет. И тогда я не могу не думать о богах, заключенных внутри этого драгоценного ларца. Что-то они делают сейчас, в своем аду?.. Порою мне кажется, что заклятье Железного господина краем задело и меня; и потому во сне мне являются отголоски чужого кошмара: красное небо и черный песок, красная вода и белый туман… И бесконечная, невыносимая тоска накатывает на меня; но, когда я просыпаюсь, все исчезает.

И вот, мой труд почти завершен, — а мой мир умирает внизу; но я все же надеюсь, что эта жертва — все эти жертвы — были не напрасны. Боги спят — и чудовище спит вместе с ними. Больше никто и никогда не услышит его голос, зовущий из глубины. Больше не будет ни одного Эрлика Чойгъяла, Хозяина закона, Железного господина.

 

 


 

[1] Вольный перевод Текстов Пирамид (пирамида Тети), с английского (Miriam Lichtheim Ancient Egyptian Literature Vol. 1 ([1975] 2006) pp. 41-42)

 

 

[2] Интересно, что для вепвавет дактилоскопия почти бесполезна — т.к. отпечатков пальцев, как у приматов, у них нет.

 

 

[3] Sha ma — плацента

 

 

[4] Очень вольный перевод стиха из ч.II “Фауста” Гете.

 

 

 

  • Дуэт / Так устроена жизнь / Валевский Анатолий
  • В напольных кадках олеандры расцвели / Born Mike
  • Тане Вагнер, подумай! / ДЛЯТАНИНО – переводы произведений Тани Вагнер / Валентин Надеждин
  • Ты ли это, ангел мой? / Любимые песни Странника / Пышкин Евгений
  • Последний звонок / Стихотворения / Змий
  • Все что я хотела в начале это жить / Esperantes.Yan. De Velte
  • Звёздный ветер / Щепки / Воронова Влада
  • Мышь синяя / Garold_R
  • 16. E. Barret-Browning, ты храбр и благороден / Elizabeth Barret-Browning, "Сонеты с португальского" / Валентин Надеждин
  • Лонгард / Вадиус Вадим
  • Котам милей весна / Запасник-2 / Армант, Илинар

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль