Свиток XII. Казнь

0.00
 
Свиток XII. Казнь

Свиток XII. Казнь

Обратный путь занял четыре дня и пять ночей. На рассвете пятого дня, еще издалека, я заметил воронов, роящихся в светлеющем воздухе вокруг Мизинца, точно тучи черной тли. Явный знак того, что богов уже заждались. И точно, не успели лха ступить за порог Когтя, как прямо перед ними вырос Утпала. Его лицо было перекошено от гнева; шрамы на щеке страшно багровели; лягушачий рот изрыгал проклятия, каких я отроду не слышал. Из потока отборной брани мне удалось уяснить вот что: отголоски давешней битвы со змеем донеслись и до Бьяру. От крика Лу потрескались стены кирпичных домов; многие чортены и идолы повалились в пыль; а уж сколько окон было перебито — не счесть! Даже Бьяцо выплеснулось из берегов, лизнув мутными волнами лестницы княжеского дворца. А на Стене, с северной стороны, не выдержали строительные леса, — говорят, рабочие сыпались с них гроздьями, как муравьи с древесного листка. А главное, небо над горами горело тысячами огней; этого жители столицы испугались даже больше, чем дрожи земли, — ходили слухи, что это дурная примета.

— Стена устояла? — спросил Железный господин, когда вороноголовый наконец замолчал, шумно отдуваясь.

— Да что с ней будет! — в сердцах крикнул Утпала, рассекая воздух могучим кулаком. — Или это все, что тебя заботит?

Он уперся лапами в бока и вытянул вперед мощную шею, — один-в-один огромный, разъяренный дронг. Злобно сощуренные глаза уставились на лха из-под густых бровей; и, кажется, только сейчас Утпала заметил помятые доспехи, синяки и ссадины, и бурые, засохшие потеки крови. Охнув от изумления, лха отступил назад.

— Об остальном можно поговорить позже, — пробормотала Селкет и, приобняв брата за плечи, повела его прочь. Я хотел юркнуть следом, но меня Утпала остановил. Присев на корточки, чтобы поравняться со мной взглядом, он спросил:

— Нуму, ну хоть ты расскажешь мне, что там произошло?

И я уже было открыл рот, чтобы ответить — сам не знаю, что, — как вдруг пол поплыл у меня из-под лап.

***

— Тише, тише. Сколько пальцев ты видишь?

Над моим носом пронеслась ладонь с тремя растопыренными пальцами — морщинистыми и покрытыми толстой желтоватой кожей, совсем как у хищной птицы, разве что без когтей. Позади них ослепительно сверкал диск электрической лампы, так что я мог рассмотреть на просвет темные пятна костяшек внутри розоватой плоти.

— Сиа, — выдохнул я. — Что со мной?

— Треснувшие кости, ушибы, сотрясение и… в общем, не крути пока головой, — трясущейся лапой я ощупал череп — в одном месте шерсть была выбрита, и к коже присосалось что-то гладкое и круглое, вроде огромного клеща; я вскрикнул от страха и сразу же попытался его отодрать. — Прекрати, дурак! Он сам отпадет, когда закончит.

Лампа погасла, и я увидел в ее серебряном нимбе себя, — лежащим на столе, с перепуганными глазами, замотанным в бинты. Над моим правым ухом, перебирая лапками в гриве, копошился механический жучок, запустивший длинный хобот мне в череп. В его стеклянном брюхе плескалась какая-то мутноватая жидкость; пристальней рассмотреть его я не мог — от того сразу слабели лапы и становилось трудно дышать.

— Пока что лежи смирно. Можешь даже поспать.

— Вряд ли я смогу спать, пока у меня в мозгах копошатся, — буркнул я в ответ.

— Как знаешь, — пожал плечами Сиа и сделал вид, что занимается своими делами. Я скосил глаза и увидел, как он переставляет цветные бутылочки на полках. Лапы лекаря дрожали; бутылочки печально звенели, стукаясь друг о друга тонкими боками. Наконец ему надоело то бессмысленное занятие; Сиа повернулся ко мне и с укоризной спросил. — Зачем ты пошел с ними, Нуму? Они оба сумасшедшие; но ты-то!

Я открыл и закрыл рот, не зная, что ответить; по счастью, старик ответа и не ждал, — он отвернулся и принялся снова громыхать стекляшками.

***

Несколько дней, по настоянию Сиа, я провел в постели, чередуя еду и сон и лениво пробираясь сквозь книги, на которые не хватало времени раньше. Если бы не ушибы и ноющие кости, это безделье было почти приятным; но долго оно продолжаться не могло. Как-то вечером ко мне в спальню залетел старый лекарь, потрясая тяжелым свертком с инструментами.

— Одевайся, — велел он. — И ступай к Ун-Неферу.

— Что с ним?

— Понятия не имею, — огрызнулся старик. — Он меня даже на порог не пустил, — велел позвать тебя. Не знаю, что у вас там за тайны, но учти, что мне это не нравится!

Не обращая внимания на обиду, явно звучавшую в голосе Сиа, я как можно быстрее натянул одежду, плеснул на морду холодной воды и побежал наверх. Дверь в покои Железного господина не распахнулась сразу, — сначала послышался тихий голос Кекуит, предупреждавшей о появлении гостя, и только затем стена начала расступаться. Я зашел внутрь, полагая, что после увиденного в горах готов ко всему. Как же я ошибался!

Солнце уже зашло, и лампы под потолком не горели, но на полу чадили масляные плошки самой грубой работы, — такие использовали ремесленники в Бьяру, чтобы работать по ночам. Маленькие, тусклые огоньки плыли над мутноватой жижей. Среди этих глиняных посудин, спиною ко входу, сидел Железный господин. Он был с головы до пят замотан в кусок темной ткани, — может, в одеяло, стащенное с постели?.. По правую сторону от него лежало круглое зеркало на длинной, обмотанной шелком ручке; по левую стоял ларец с желтыми пилюлями.

— Подойди, — велел он, не поворачивая головы. — Инструменты при тебе?

— Да, — отвечал я, сглотнув подступивший к горлу ком, и в подтверждение своих слов тряхнул позвякивающим свертком.

— Тогда помоги мне с этим, — сказал лха и сбросил покрывало с плеч. Холодок пробежал по моему позвоночнику: всю его спину, от левого плеча до правого бока, пересекал уродливый, вздувшийся нарост, белесый и жесткий на вид, точно вывернутая наизнанку кожура граната. Его поверхность странно поблескивала в неверном свете. Подойдя поближе, я увидел, что кожа лха вспухла от внутреннего натяжения, а кое-где и вовсе порвалась, выпуская наружу прозрачный, стреловидный кристалл.

— Что это такое?!

— Я не заметил один из осколков, упавших с Лу, и вот что вышло. Мне потребуется твоя помощь, Нуму, — на этот раз нужно вытащить их все, до единого.

— Но… я никогда не делал такого! Может быть, тебе лучше позвать сестру?

— Нет, не лучше, — сквозь зубы процедил Железный господин. — Пока что нам стоит держаться друг от друга подальше.

— Не понимаю, чем она обидела тебя, — пробормотал я, изо всех сил тяня время. Лха вздохнул и выпрямил спину, оборачиваясь ко мне. От этого движения нарост лопнул еще в нескольких местах, щедро брызнув сукровицей.

— Представь, что перед тобою постоянно держат зеркало, — и оно отражает все твои дела и мысли, даже самые постыдные; все знает и помнит все ошибки. А теперь скажи, как скоро тебе захочется разбить его? Мы с сестрой — такие зеркала друг для друга; и нас обоих не раз посещала мысль: что будет, если избавиться от двойника? Если бы мы не делили одну душу, то давно бы попытались; но смерть одного утащит в ад и другого. Поэтому я уверен, что в этих пилюлях нет яда, — он с невеселой усмешкой вытащил из ларца желтый катышек лекарства и проглотил, не жуя. — Но сейчас, когда я изуродован болезнью, я не хочу видеть свое отражение. Так что придется тебе помочь с… этим.

— Все не так страшно, — не слишком уверенно протянул я, раскладывая сверток на полу; деваться было некуда! — Конечно, останется шрам, но под одеждой его будет совсем не видно. Невелико уродство.

— Я не о теле, Нуму, — тихо ответил лха. Я выбрал нож поострее, протер лезвие очищающим раствором, — пускай в этом, по словам Железного господина, и не было нужды, — и одним взмахом рассек нарыв. Кожа разошлась быстро, как распахнувшийся рот; вот только вместо зубов наружу высунулись острые хрустальные друзы, — прозрачные на свету, голубовато-белые в тени. Вооружившись щипцами, я ухватился за кристалл побольше и потянул на себя. Тот легко отделился от мяса, оставляя в нем язвочку, быстро наполнившуюся кровью; против моих ожиданий, у самоцветов не было крепких корней. Бросив проклятую каменюку прямо на пол, я взялся за следующую. Не знаю, что чувствовал при этом лха; надеюсь только, что съеденное лекарство притупило боль. Так прошло не меньше получаса; огоньки в плошках начали мигать, грозясь вот-вот погаснуть.

— Нужно плеснуть еще масла, — пробормотал я, опуская дрожащие лапы. Железный господин едва заметно качнул головой в сторону кровати; рядом с нею и правда нашелся кувшин, с жирными потеками на круглых боках. Я принялся разливать его содержимое по глиняным посудинам и, чтобы унять тревогу, тихонько приговаривал про себя: “Все ест — не наедается, а попьет — умирает”.

— Огонь, — вдруг отозвался лха.

— Что?

— Огонь — съест сколько угодно дров, но от воды погаснет.

— Откуда ты знаешь? — удивился я. Этой присказке я выучился очень давно, еще от матери, и никак не ожидал, что богам она тоже знакома.

— Я и не знал. Просто угадал.

— Хм… — пробормотал я, отставляя кувшин. — А что такое: “грудь в серебре, зад с перьями”?

— Рыба. Или парадный наряд какого-нибудь князя, — усмехнулся Железный господин. Что ж, если загадки веселили его, я знал еще парочку:

— Ну хорошо! А “на дереве висит ковшик с длинной ручкой”?

— Это сорока, — отвечал он, а потом, после короткой заминки, добавил. — В Старом доме тоже любили загадки.

— Правда?

— Да. Помнишь, я как-то сказал, что первое мое воспоминание, — о встрече с родителями? Это не совсем верно: есть и другие, еще раньше, но куда менее четкие… Так, тени, пятна света… И загадки. Кажется, мне задавали множество загадок.

— Но зачем?

Вместо ответа он спросил:

— Мать красна, дочь черна, сын бел. Что это?

— Красное, наверное, опять же огонь, — принялся размышлять я. — Из огня получается черный уголь — это дочь; а сын — не зола, она серая… Значит, дым! Он бывает белым.

— Верно. Но ты не смог бы разгадать ее, если бы не придал огню свойства материнской утробы, — способности рожать дочерей и сыновей.

— Ну… пожалуй, что так. Но что с того?

— Загадки не то, чем кажутся, Нуму. Чтобы ответить на них, нужен особый ход мысли, — она должна бежать, как дрожь по паутине, где каждая нить связана с другою. Небо и овечья шерсть; гудение пчел и молитвы шенпо; шапки на головах и чаши с подношениями… все должно соединяться. Загадки дают нам увидеть изнанку мира — ту, где переплетаются грибницы и корни, пущенные предметами этой, дневной, стороны. Полагаю, с их помощью создатели проверяли, хорошо ли мои мозги усваивали знания, — но получили они куда больше, чем хотели. Следовало бы знать, что в паутине в конце концов заводятся пауки.

Не буду врать, — я не все понял в его словах, но все же осторожно отвечал:

— Выходит, тебе повезло. Ты же смог уйти от них.

— Уйти — не то слово, — пробормотал он и вздохнул с присвистом, когда я вытянул еще один, крепко засевший кристалл из нарыва. — Я бежал со всех ног. Я мог бы остаться в Новом доме и добиться высокого чина в меса, или вернуться в Старый дом и заявить права на свое наследство. Вместо этого я записался добровольцем на месектет. Конечно, какая-то часть меня надеялась найти новый мир и тем добиться славы, — но, по большей части, я хотел просто сгинуть без следа. Вот как сильно я боялся, что старые боги придут по мою душу. И к чему это привело! — лха горько засмеялся и дернул плечами. Кровь обильно хлынула ему на спину, — красные потеки переплетались, как девичьи косы.

— Прошу, не шевелись, — взвыл я, торопливо промакивая раны. — Признаюсь честно, я не хочу, чтобы… оно попало на меня.

— Не бойся, для тебя это не заразно. Для роста ему нужна особая почва.

— Лу же подошел.

— Лу — это совсем другое дело. Они как мост, перекинутый между двумя берегами: голова здесь, а хвост — в царстве духов. Поэтому их мясо так ценится среди колдунов; и поэтому они первыми чуют, если что-то происходит… там.

— А что происходит?

— Сам знаешь, — глухо отвечал Железный господин. — Чудовище ворочается в глубинах земли, и его голос становится все громче. Появление таких тварей как та, что мы видели в горах, — знак того, что у нас осталось совсем мало времени.

Через час работы, я вытащил наружу последний кусок хрусталя — плоский, похожий на мелкую рыбью чешуйку, — и повел лампой вдоль позвоночника лха. Ни малейшего блеска или всполоха; он был чист.

— Кажется, все, — сказал я и, не дожидаясь возражений, сшил края раны и наложил на нее повязки, пропитанные заживляющей смесью из запасов Сиа. Когда с этим было покончено, пришлось помочь лха подняться и дойти до кровати, — хоть он и не жаловался, ему явно стало хуже. Он повалился на простыни, дрожа всем телом.

— А что делать с этим? — спросил я, указывая на груду блестящих осколков.

— Оставь, — едва слышно шепнул он, а потом замолчал и не отвечал уже больше ни на что — как будто уснул. Тихо ступая, я вышел прочь и направился в свою спальню, где немедленно вымылся под такой горячей водой, что с кожи чуть вся шерсть не слезла. Нож, которым я вскрыл нарыв, и щипцы, которыми касался кристаллов, я выбросил, а одежду, забрызганную кровью Железного господина, — сжег.

***

Когда я вернулся вниз, к работе у Стены, меня ждал очень странный прием. Стоило мне явиться пред очи помощников, как Макара набросилась на меня чуть ли не с кулаками.

— Где ты пропадал целый месяц, дре тебя дери? — завопила она, швыряя оземь сумку с чем-то тяжелым — и, судя по печальному звону, бьющимся.

— Я просто задержался во дворце, — пролепетал я, пятясь назад и думая, чем лучше прикрыться — куском дерева, брошенным рабочими, или Саленом, буравившим меня тяжким взглядом.

— Просто задержался, ишь! Неужели нельзя было хоть весточку передать? Мы думали, тебе давно убили, а кости разбросали по всей Олмо Лунгринг!

— Нуу… — протянул я, твердо решив использовать в качестве щита Салена. — Но у вас вроде и без меня дела шли неплохо?

— При чем тут дела! — возмутилась Макара. — Мы волновались за тебя! Друзья мы тебе или нет?

— Ох, да оставь его, — проворчал Сален, придерживая ее за плечи. — Никакие мы ему не друзья; так, челядь, до которой он время от времени нисходит.

Я замер, как громом пораженный. Его слова были обидны, но в некотором роде правдивы. Я никогда не думал о своих помощниках, как о друзьях, — да и вообще, пожалуй, ни о ком внизу. Казалось, если я пропаду, назавтра обо мне никто и не вспомнит… Что за наваждение такое? Что за тень легла между мною и миром?..

На мое счастье, мимо прошла Рыба, с ворохом мокрых, окровавленных тряпок в деревянной бадье, и с невозмутимым видом кивнула мне. Я тут же бросился следом, якобы с расспросами о том и сем, а на деле — радуясь тому, что хоть кому-то здесь на меня плевать.

***

Как и опасался Железный господин, после того, как ему пришлось расправиться с одержимым Лу, его болезнь вернулась. И хотя теперь я куда больше знал о ее природе, но мало что мог сделать для него, — только отереть лоб, укрыть одеялом или подать желтые пилюли. Впрочем, думаю, он был рад моему присутствию, хотя прямо об этом и не говорил. Сиа, кажется, даже ревновал к тому, что мне, а не ему, удалось навязаться лха в помощники. Бедный лекарь! Он и представить себе не мог, какой ужасной участи избежал. Не один седой волос я выдернул из своей головы после ночей, проведенных у постели Железного господина.

Уже началось лето, — короткое и жаркое, — и солнце только на два-три часа уходило с неба. Мир, прогретый его лучами, казался плотным и тяжелым, как налившееся соком яблоко; но все было иначе по ночам, когда в окна дворца недреманным оком заглядывала луна. Недель через пять после возвращения из Северных гор, когда совсем стемнело, я вошел в покои Железного господина с книгой подмышкой, — надеясь хоть почитать, раз уж поспать не удастся, — и увидел его за столом. Перед ним, укрепленное на трехногой подставке, стояло серебряное зеркало; рядом тлел масляный светильник. Лха обернулся, и я увидел черную полосу крови, стекающую из его рта, по подбородку, прямо на рубашку из светлого хлопка. Увидев меня, он поспешно прижал к лицу какую-то тряпку.

— Жаль, что ты застал меня в таком виде, — проборомтал он и швырнул что-то на стол — маленькое, белое, блестящее… осколок зуба. — Мне показалось, на нем вырос камень.

Чем дальше, тем продолжительней и мучительней становились приступы болезни. А ближе к летнему солнцестоянию случилось вот что: явившись в спальню лха в обычное время, я застал его собирающимся. Он уже облачился в наряд, в котором обычно являлся шенам: длинное платье с рукавами-“колчанами”; нити костяных и железных бус, спускающиеся по плечам и груди; пояс с прикрепленными к нему арканом и булавой. За него же он заткнул зеркало на перевитой шелком ручке; вокруг запястья обвил железные четки. Затем снял со стены маску с бычьей мордой.

— Куда? — всплеснул я лапами.

— Тебе никто никогда не говорил, что ты похож на курицу? — задумчиво протянул лха; но я не обиделся — судя по выражению лица, его мысли были далеко отсюда. — Есть такие курицы, с перьями, похожими на мех, и черным мясом… Говорят, полезно для здоровья.

— Оно, может, и полезно, а вот расхаживать неведомо где, когды еле на лапах стоишь — нет! — отрезал я. Железный господин вздохнул и отер блестящее от испарины лицо.

— Я не могу вечно прятаться здесь. Знаешь, что происходит внизу? В устье Ньяханг, в южном княжестве Нгепо Трана, готовится восстание. Час назад князь Мургу приказал убить шена, состоявшего при его дворе. Труп выбросили в яму с нечистотами. Сейчас Мургу заседает с советниками и дружиной, обсуждая, как поступить — засесть в своих землях, отказавшись платить дань Бьяру, или идти войной на столицу, собирая под свои знамена всех, кто недоволен жизнью, — а таких много. На рассвете он объявит о решении народу.

— Но это же безумие!

— Да, мятеж не принесет им добра, — не говоря уж о победе. Но Нгепо Трана богато, а его поля до сих пор плодородны. Не в наших интересах жечь зерно, которое могло бы кормить Бьяру в долгую зиму, и убивать тех, кто мог бы послужить нам иначе. К тому же, междоусобицы могут замедлить строительство Стены… Нет, все должно быть решено немедленно.

— Разве шены тоже могут справиться с этим?

— Может, и могут — но они не должны заподозрить меня в слабости, Нуму. Иначе у нас будут проблемы серьезнее, чем глупый, мелкий князек.

— Погоди! Дай я хотя бы пойду с тобой, чтобы… помочь в случае чего, — сказал я, цепляясь за полы его одежды.

— Тебе лучше не видеть того, что будет.

— Я видел уже столько всякого, что хуже не будет.

— Ша с тобой! Бери эту маску и не отставай.

Лха швырнул мне в лапы какую-то красную, зубастую личину, — я и рассмотреть ее толком не успел, — и вылетел из покоев; я опрометью кинулся следом.

Мы прошли ходом, ведущим в подземелья старой гомпы, и оказались в той же зале без окон, заполненной густым дымом благовоний, где давным-давно я помог убить и воскресить Чомолангму. У дверей нас встречали почжуты, выстроившиеся по четверо, слева и справа; среди них я заметил и Чеу Ленца. Железный господин сдержал слово и не казнил его, — но Ишо явно понес наказание за свою дерзость: он страшно исхудал, осунулся и постарел лет на десять. Когти на пальцах были сгрызены до крови, под глазами набрякли лилово-синие мешки. Правда, долго его разглядывать мне не пришлось, — миновав почжутов и шенов попроще, мы быстро прошли к центру залы. На этот раз, вместо каменной чаши и крюков, там стояли зеркала, — такие высокие, что даже Железный господин мог отразиться в них целиком. Всего числом их было двадцать четыре; они образовывали круг, в который Эрлик и вошел, жестом велев мне остаться позади. Сам он сел, подобрав лапы, на подстилку из трехцветного шелка. Его наряд стлался по полу и клубился, точно грозовые тучи, заполняя пространство между зеркал черным дымом.

Все замерло. С минуту, не меньше, в воздухе висела тишина, — такая полная, что мне уже подумалось, не оглох ли я, — как вдруг пронзительным, дребезжащим голосом взвыл ганлин; ударили гонги; запели невидимые трубы, и на темной поверхности зеркал проступили бледные тени, вроде узоров, которые оставляет на стеклеах мороз. Только вместо листьев и завитков в полированном металле показались надменные морды, богатые наряды, толстые животы. Надо лбами у призраков были венцы с короткими рогами из драгоценных камней, — бирюзы, янтаря, кораллов, яшмы и прочих; и хотя я никогда не видел этих мужчин и женщин прежде, я понял, что то были правители Олмо Лунгринг.

Один из них, явившийся прямо перед Железным господином, имел особенно странный вид. Его грудь и мощные лапы покрывала медная броня, старинная на вид и, судя по обилию завитков и позолоты, никогда не бывавшая в битве; к ее вороту крепились знамена с хвостами яков и тигриными шкурами. Вместо венца голову князя укрывал начищенный до блеска шлем, с коралловыми ветвями на месте как бы пламенеющих бровей; из-под них пучились налитые кровью глаза. К нему Эрлик и обратился — и его голос звучал, как рокот далекого грома.

— Мургу. Ты предал меня.

Мужчина в зеркале открыл рот, намереваясь что-то сказать; все правители уставились на него — одни с любопытством, другие — с отвращением, а третьи — почти что с грустью. Но не успел он набрать воздуха в легкие, как чьи-то лапы втолкнули внутрь круга двух испуганных, цепляющихся друг за друга подростков: девочку лет шести и мальчика, немногим старше. Они мало было похожи на грузного мужчину в зеркале, но по тому, как исказилось его лицо, как дрогнули и сжались толстые губы, я сразу понял, что это его дети. Должно быть, их отдали на воспитание ко двору князя Бьяру, — этот обычай существовал с незапамятных времени, и теперь я вполне уяснил его недобрый смысл.

— Но я не трону невинных, — продолжал Железный господин. — Твоим детям будет дан выбор.

— Сэза! — позвал один из почжутов.

— Динтри! — позвал второй.

Дети подняли головы; в их глазах стояли слезы.

— Ваш отец — предатель. Он нарушил Закон. Он хочет погрузить земли Олмо Лунгринг в войну и пролить реки крови.

— Отрекитесь от него и его преступных замыслов и сможете вернуться Нгепо Трана, — как наследники рода Мен и законные правители.

Шены умолкли. И тогда лха спросил:

— Каково будет ваше решение?

— Я отрекаюсь! Отрекаюсь! Клянусь, господин, этот негодяй — он для меня никто! — закричал мальчик, тыча пальцем в зеркало. Отражение его отца поморщилось — и сплюнуло с отвращением. — Нет, хуже, чем никто — он преступник, в которого я первым швырну грязью, если он пройдет мимо.

— А ты, Сэза?

— Я… — девочка утерла глаза кулаком; ее голос дрожал, так что ей пришлось отдышаться прежде, чем ответить. — Я не могу отречься от отца.

— Сэза! — закричал мальчишка, хватая ее за плечи и встряхивая, как куклу. — Не глупи! Разве он думал о нас?! Так и ты забудь о нем!

Но когда он разжал пальцы, тело его сестры повалилось в черный дым, — уже бездыханное. Шерсть у меня на загривке стала дыбом; и не я один ужаснулся — прочие князья тоже беззвучно молились и качали головами. Даже по щекам жестокосердного Мургу катились слезы; но, пока шены железными крюками вытягивали его сына, — и то, что осталось от дочери, — из круга зеркал, он упрямо мотнул головой — один-в-один готовящийся броситься на врага баран, — и закричал:

— Думаешь, это остановит меня? Ошибаешься! Завтра мы пойдем войной на гнилой, разжиревший на чужой крови Бьяру, — соберем всех, кого вы замучили податью, всех, у кого отобрали земли и народ! Не надейся на черных шенов; у меня есть свои колдуны, не хуже!

— Это они, Мургу? — спросил Железный господин, и его голос звучал, как звон кузнечного молота, ударяющего по металлу.

Толстый князь исчез из зеркала; вместо этого в нем замигали бледные огоньки. Они казались расплывчатыми, как плывущие под водою медузы, но, если приглядеться, как будто приближались, — так, что можно было различить каждую шерстинку на носу, каждую серьгу в ухе или бляшку на поясе. Это были колдуны всех мастей, не меньше нескольких сотен (а может, и тысяч — я не успел сосчитать). Среди них попадались дикие старухи-рогпа, с перепутанными гривами и длинными сосками, мудрецы южной страны, с окрашенными хной ладонями, гадатели с востока и заклинатели духов с запада. Но особенно много было служителей старых богов, — одетых в желтое детей Норлха; поклонников Пехара, скрывающихся под широкополыми шляпами; дочерей Курукуллы со стрелами, пропущенными прямо через живую плоть. Все колдуны были заняты делом: одни склонились над рисунками в песке, другие швыряли под лапы косточки, камни и обрывки шнуров, третьи плели обереги из цветных нитей и тростинок, четвертые мычали заклятья, пятые — начищали ваджры, тесаки и другое оружие. Стоило подольше сосредоточиться на них, как видения вздрагивали и начинали вертеть головами, будто почувствовав чужое прикосновение.

Когда все вдоволь нагляделись на эту пеструю толпу, случилось вот что: живая тьма, облекающая Железного господина, будто бы дала трещину — это посреди лба, между высоких рогов, открылся еще один глаз, видом похожий на сверкающий алмаз, а разрезом — на змеиный зрачок. Его взгляд устремился внутрь зеркала, — и огоньки в нем начали гаснуть, один за другим. Сосредоточившись, я увидел, как тела колдунов усыхают, — кожа натягивается на ребрах, щеки впадают, а глазницы превращались в колодцы. Кто-то пытался сопротивляться, молясь и воздевая вверх лапы с раковинами, капалами и ца-ца, — но это продолжалось недолго. Холодные лучи впивались в них, как крюки в рыбьи жабры. Еще несколько мгновений в зеркале виднелись съежившиеся мумии несчастных, валяющиеся в ворохе опавшей одежды и облезшей шерсти, — а потом и они исчезали.

И когда не осталось ни одного огонька, перед Железным господином снова появился воинственный князь. Он сбросил шлем и часто дышал, вывалив язык из пасти. Знамена за широкой спиной трепетали.

— Мургу, — снова позвал Железный господин, и его голос звучал как рокот стен, ломающихся от толчков землетрясения. — У тебя больше нет ни детей, ни слуг; ты остался один.

— Ну так убей меня! Чего ты ждешь? Я стану гьялпо, гневным духом, и все равно пойду войной на тебя! — заорал мятежник, выплевывая изо рта пенящуюся слюну — точно искры из кузнечного горна. Взгляд бога остановился на нем. Сияние пронзило глупого князя насквозь, пройдя сквозь доспехи, одежду, шерсть, кожу, жир и мясо, высвечивая скользкие кишки, похожие на переплетение трубчатых водорослей, и темные сгустки внутренних органов, спрятанные за гнутыми ребрами, — а потом все это пришло в движение, перемешиваясь, разбухая, вздуваясь. Даже кости пустились в рост, как трава по весне, давя потроха, растягивая шкуру. Князь издал ужасный вопль, — но тут же забулькал, захрипел, выпуская из глотки какую-то густую жижу; его губы слиплись, оставив лишь крошечное отверстие. Вскоре он уже не был похож на живое существо, — скорее, на туго набитый мешок, с длинной, тонкой шее, согнувшейся под тяжестью уродливой, пучеглазой башки. Подвязки на его доспехах полопались, богатый наряд превратился в лохмотья; знамена скрылись под складками кожи. Я узнал это странное создание, — то был совсем не гордый гьялпо, а прета, голодный дух.

— Правители Олмо Лунгринг, — возвысил голос один из почжутов. — Мургу не знал меры страстям. Он дал им завладеть собой. Он нарушил Закон, — и вот чем стал. Не одна кальпа и не одно перерождение потребуются ему, чтобы искупить вину.

Тени князей тряслись, как осиновые листья. Многие с трудом сдерживали тошноту.

— Будьте умеренны в своих желаниях, — заговорил другой почжут; отчего-то мне показалось, что это Ишо. — Будьте верны в своей службе, — и вас ждет награда в этом мире, и в ином. Бьяру примет вас и ваши дворы; небеса откроются для вас.

Змеиный глаз уставился на правителей, а затем погас — и видения в зеркалах испарились. Железный господин немедленно поднялся и пошел прочь; шены расступались перед ним, как черные водомерки. Когда мы оказались в потаенных переходах под Мизинцем, страшное обличье спало с лха, — и я понял причину спешки. Он шатался, как подрубленное дерево; лицо блестело от пота; вены на лбу, шее и лапах набухли и позеленели. Задыхаясь, он опустился на каменные ступени и согнулся пополам, прижимая голову к коленям.

— Что с тобой, господин? — спросил я, касаясь его плеча и даже сквозь плотную ткань чувствуя холод. Железный господин что-то глухо пробормотал в ответ, и я склонился ближе, чтобы расслышать получше. Вдруг длинные пальцы схватили мои запястья, сжав их до хруста; и на меня уставились пустые, полные нездешнего света глаза.

— Беги, — прошептал лха; его губы двигались будто бы отдельно от всего остального, онемевшего лица. Хватка на секунду ослабла, — и я рванул прочь, забыв и об уроде в зеркале, и о девочке, и о князьях; и, пока я бежал, сквозь шум крови в ушах мне все чудилось, как кто-то зовет меня со дна колодца.

***

Стена сомкнулась вокруг Бьяру. Теперь, на какой бы улице ты ни находился, стоило только задрать голову — и сразу можно было увидеть ее, возвышающуюся над скатами красных и золотых крыш, над клубами мягкого дыма, над растрепанными вороньими гнездами и заплесневелыми головами чортенов. Ее исполинская тень ползла по городу вслед за движением солнца, и там, куда она подала, лужи даже летом затягивались ледяной коркой.

Все это произвело странное действие на город и его жителей; мы будто оказались на острове, отрезанном от прочих земель бушующими, непреодолимыми водами. Где-то там, далеко, молодой Динтри Мен взошел на трон южного княжества вместо своего безвременно почившего отца, Мургу Мена; говорят, новый правитель приказал казнить множество старых вельмож, и в иное время народ наверняка поломал бы голову над тем, отчего так вышло… Но не сейчас. В эти дни все разговоры о мире вокруг быстро стихали; все взгляды обращались к одному — к вершине Стены, сквозь черные зубцы которой капля по капле сочились облака. Там, как маленькие паучки, ползали рабочие, протягивая серебряные нити обмеров; там кирпич и камень блестели ночью от инея, а утром — от росы; там там завершался величайший труд Олмо Лунгринг. И я был безмерно рад этому, потому что Железный господин умирал.

Он не говорил, что ему стало хуже, и не просил о помощи; но я знал, что его дни сочтены. Конечно, и раньше ему бывало худо, особенно во время Цама; но сейчас все было иначе. Зима еще не наступила. Щедрая осень бежала по горам, как пятнистый олень, подымая на рога ворох жухлых листьев, а лха уже не мог подняться с постели без посторонней помощи. Он почти не ел и выпивал разве что пол-ложки воды в день; кожа на его костях натянулась так туго, что издалека он казался засохшим растением, скрючившимся под лучами солнца.

Но не солнце сжигало его, а свет, идущий из-под земли. Не раз и не два я видел, как сухие губы расходятся и смыкаются, шепча неслышную молитву, — а надо лбом, блестящим от пота, вспыхивает хрустальный нимб и растет, растет, расширяясь, пока умирающий страшным усилием не открывает глаза и не прогоняет наваждение. И не раз, и не два я думал о том, что будет, если однажды у него не получится.

Как бы меня не тяготили эти мысли, мне казалось, что я хорошо научился скрывать свои тревоги. Однако ж мне не удалось обмануть Макару. Как-то под вечер, когда я уже завершал работу у Стены и отмывал заляпанные кровью и гноем инструменты, она спросила:

— Отчего ты такой грустный, Нуму?

— А с чего мне быть веселым? — отвечал я, надеясь уклониться от разговора. Но Макара вцепилась в меня не хуже клеща.

— Обычно ты просто мрачный, как жаба, — проворковала она, щурясь на меня сквозь золотые ресницы. — А в последние пару недель ты как жаба, которую надули через тростинку! Лучше бы тебе поговорить с кем-то, а то того и гляди лопнешь.

— Ну уж не с тобой, — буркнул я, обидевшись на жабу.

— Тогда сходи к Кхьюнг. Она умная; самая умная из нас, — почти с благоговением сказала девушка; и я подумал — а почему бы и не последовать ее совету? Тем более я и сам был не прочь навестить старшую из сестер Сэр. Мы с ней не были близкими приятелями, но в прошедшие годы я нередко навещал общину шанкха, кочевавшуюся с места на место, и слушал ее проповеди, — или, точнее уроки, — и хотя не всегда понимал, о чем она говорила, но почти всегда уходил с ощущением мира на душе. А сейчас немного мира мне бы не помешало.

Не откладывая в долгий ящик, я на следующий же день снял с груди маску Гаруды, надел чуба попроще и отправился в дом с белыми стенами, приютившийся на окраине города, — нынешний приют шанкха. Я ожидал, что мне придется пробиваться к Кхьюнг с боем, проталкиваясь сквозь гудящую толпу ее учеников, но мне повезло: сегодня они отправились собирать подаяние в городе. Женщина была совсем одна, если не считать молодого помощника, который подавал ей то гребень, то масло для притираний, — с годами зрение Кхьюнг почти отказало. И все же, она сразу узнала меня: по запаху ли, по звуку шагов, не знаю.

— Нуму! Я рада видеть тебя… ну, или не видеть, — сказала она, сопровождая слова улыбкой и тихим, переливчатым смехом; от одного звука ее голоса мне уже стало легче. — Макара сказала, что ты можешь прийти. Тебя что-то тревожит?

Я замялся, не зная, как начать разговор. Ясно, что нельзя было напрямую рассказать Кхьюнг о болезни Железного господина и всех ужасах, которые последовали бы за его кончиной, — это было бы нарушением всех запретов, которые я впитал если не с молоком матери, то с поучениям лха уж точно. Потому, вместо ответа я сам спросил:

— А где Макара? И Прийю? Я почти никогда не вижу ее среди шанкха.

— Макара со своим женихом. А Прийю… с этим. Они проводят вместе много времени, слишком много! Он соблазнил ее, — женщина покачала седой головой; коралловые и бирюзовые бусы в ее прически заплясали, с глухим стуком ударяясь друг о друга.

Без сомнения, она говорила о Зово. Я не видел бывшего почжута уже много лет, — с тех самых пор, как он околдовал Шаи, — но не сомневался, что он жив и здоров, и всегда где-то поблизости, как тень, от которой ты не можешь ни убежать, ни укрыться.

— Они… любовники?

— Нет, не думаю, — тут Кхьюнг взмахнула лапой, и ее помощник, согнувшись в глубоком поклоне, попятился вон из комнаты.

— Но ты же сказала, что он ее соблазнил?

— Да. Соблазнил властью над этим миром, — который суть обман. Он учит ее колдовству, Нуму.

— Ну… может быть, это не так уж плохо.

— А сам-то ты не стал ему учиться, — с горечью отозвалась она. — Впрочем, прости меня! Не твоя вина, что моя сестра еще не готова принять учение; мне остается только надеяться, что когда-нибудь это время настанет. Лучше расскажи, что беспокоит тебя?

— Видишь ли… — начал я, теребя когтем лиловые цветы, вышитые на подоле чуба. — Я тревожусь за своих близких. Зимы все холоднее; лето все короче. Скоро снег и вовсе перестанет таять по весне, — а Стена все еще не закончена.

— Но строители трудятся на ней день и ночь; и шены так и вьются вокруг, как черные пчелы.

— Да, да, я знаю… Каждый из нас делает все, что может; и все же, Стена может оказаться бесполезной…

—… Если Эрлик умрет? — продолжила за меня Кхьюнг, поводя глазами, затянутыми голубой мутью. — Не удивляйся, Нуму. Беглый почжут нам многое рассказал.

— Не всему, что говорит Зово, стоит верить.

— Разумеется, — кивнула женщина, соглашаясь. — Но и не все, что он говорит — ложь. Я, например, верю, что твой Железный господин не так добр, как хочет казаться.

— О, он совсем не добр, — понурившись, отвечал я. — Он жестокий правитель и способен на страшные вещи. Но, Кхьюнг, он делает это не просто так, а ради нашего спасения! Не слушай Зово, когда он говорит, что цель Эрлика, — бессмертие. Зово не знает, на что похожа его жизнь, — а я знаю. Это страдание, которому нет и не будет конца, — даже после смерти. Если бы ты видела, как он слаб сейчас, как одинок перед лицом наступающей темноты, ты не могла бы не пожалеть его.

— Знаешь, Нуму… Иногда мне кажется, что ты зашел по пути милосердия куда дальше, чем я. Я уже могу сдержаться и не прихлопнуть клопа, ползущего по моей постели, но не уверена, что у меня хватило бы сил пожалеть Железного господина, — с усмешкой отвечала женщина, и вдруг, ни с того ни с сего, вскинулась вверх и крикнула. — Кто здесь?! Нуму, я слышала чье-то дыхание!

Но ни в комнате, ни за бумажными ширмами никого не было. Должно быть, Кхьюнг напугал обычный сквозняк.

***

Несколько дней прошло с того разговора; жизнь текла своим чередом. Я накладывал примочки на ушибленные бока, пришивал оторванные уши, вправлял вывихнутые лапы, — короче, занимался всем тем, чем и пристало заниматься лекарю, и мало-помалу тревога отпустила меня, потерявшись за чередой маленьких радостей и бед. Поэтому в вечер Дённам[1] я с легким сердцем шел по улицам Бьяру, тихо насвистывая себе под нос и жадно вдыхая дымно-сладкие струйки благовоний, текущие из окон лакхангов. Полная луна ползла над городом, пока что низко, обтирая серебряным брюхом известку и черепицу, прячась среди курильниц и разложенного на просушку хвороста, и я невольно загляделся на ее нежный, голубой лик… как вдруг острая боль прокатилась по моему позвоночнику. Лапы подкосились — и я начал падать мордой прямо в осеннюю слякоть, а упал почему-то в кромешную черноту.

***

Сознание вернулось ко мне вместе со жгучей болью: затылок будто кипятком облили. Я хотел было потрогать зудящее место, но тут же понял, что мои лапы связаны, да и вообще я весь перетянут толстыми, добротными веревками, как какой-нибудь тюк с шерстью на телеге торговца. Хуже того, я был полностью голым — ни штанов, ни чуба, ни маски на груди! Даже заколки из волос и серьги из ушей были вынуты все до одной, хотя зуб даю, ни один грабитель в Бьяру не польстился бы на эти медные побрякушки. Решив попытать счастья, я дернулся со всей мочи, — но мои похитители умели вязать узлы на славу! Веревки только сильнее впились в тело; так что мне оставалось только стонать от бессилия.

— Извини, Нуму, — ласково пропели над моим ухом, и мягкая — женская! — ладонь потрепала меня по плечу. — Но это было необходимо.

— Где я? Куда вы меня притащили? — пробормотал я, хотя уже знал ответ. Холодный и влажный воздух, сочащиеся водою стены и зеленые блики, бегущие по ним, волна за волною, — о, это место я бы не забыл никогда! Это было подземелье, в котором скрывался Зово.

И точно! Стоило мне подумать о старом почжуте, как он стал передо мною, — точно призрак, явившийся из темноты. Призрак, одетый в мою одежду! На худом, как скелет, колдуне, она висела нелепыми, болтающимися складками. Заметив мой взгляд, он нагло ухмыльнулся и похлопал себя по впалому животу:

— Что поделаешь! Здесь, внизу, кормят не так хорошо, как в месектет. Но не бойся, скоро я стану таким же красавчиком, как ты.

С этими словами он подскочил ко мне и выдернул здоровый клок шерсти прямо из гривы! Я взвигнул от неожиданности и боли, а потом заорал:

— Что ты задумал, урод? Развяжи меня и посмотрим, кто кому всю шкуру повыдирает!

— Вот поэтому, Нуму, нам и пришлось тебя оглушить, — печально вздохнули у меня за спиной. — И связать.

— Ну-ну, Прийю. Не спеши огорчаться, — отозвался Зово, помахивая в воздухе черным клоком моих волос; кажется, ему было весело. — Быть может, наш дорогой друг еще решит присоединиться к нашему делу.

— Какому еще делу?

Шен не ответил; вместо этого он подошел к плоскому камню, вроде домашнего алтаря, поставленному у самого края купальни со светящейся водой. На его спиленной макушке, как на столе, было разложено множество странных вещиц. Были тут и клочки исписанной бумаги, и осколки костей — одни еще красные, другие белые, как молоко, и блюдца с семенами горчицы, землей, золою и железными стружками, и пучки длинных волос, и чаши, наполненных кровью, чангом и другими, отчетливо смердящими, веществами. Но самое главное, на камне лежала моя маска, завернутая в кусок исписанной заклинаниями ткани, а еще — два огромных, изогнутых рога дикого дронга. От кончика до основания их покрывала сложная, искусная резьба; прищурившись, я разглядел скорпионов и змей, пауков и лягушек, густо покрытых блестящим лаком. На острый конец рогов были нанизаны украшения в виде головы макары, с хитро сплетенными узлами в пастях.

Зово бережно взял один из рогов и поднял вверх, будто собирался плеснуть чанга в огонь.

— Мы убьем Эрлика, — сказал он.

Несколько мгновений я просто сидел, хлопая глазами, пока смысл его слов не дошел до меня. А когда это наконец случилось, заорал:

— Да ты с ума сошел! Или хочешь, чтобы мы все здесь замерзли? Чтобы чудище под землей сожрало наш мир?

— Наоборот! Чудовище, о котором ты толкуешь, многие века спало в глубинах, — и проснулось только тогда, когда эти боги явились в наш мир. Они связаны, разве ты не видишь? Когда мы избавимся от них, избавимся и от него! Оно снова заснет, и зима закончится.

— Если ты так уверен в этом, зачем спешить?! Ун-Нефер скоро и сам умрет!

— Нуму, — отвечал шен, глядя на меня с какой-то непонятной грустью. — Ведь ты уже хорошо знаешь его. Ты знаешь, что случилось с городами южной страны. Если эту Стену достроят, он не умрет никогда. Если ему не помочь, конечно.

И снова его губы изогнулись в хищной, злой усмешке, — и я вспомнил, что видел такую же на лицах лха, когда они отправлялись на охоту в Северные горы. Шена бесполезно было переубеждать в правильности его намерений; да он бы и не стал меня слушать. Так что я попытался зайти с другого бока:

— Но как же ты будешь убивать его? Ведь он бог!

— Нет, Нуму. Он всего лишь колдун. Очень сильный, я признаю, — может быть, мне не победить его в честной схватке даже сейчас, когда он болен… Но кто сказал, что я буду сражаться честно? — тут Зово подхватил плошку с какими-то блестящим, белым порошком. — Узнаешь? Это пыль, которую я нашел в Северных горах — на том месте, где Железный господин сражался с Лу; это толченый хрусталь из чешуи и внутренностей чудовища. Знаешь, что он делает?

О, я знал! Я помнил хорошо вздувшуюся, посиневшую кожу, и блеск самоцветов, вырастающих прямо из живого мяса. Увидев страх на моем лице, шен удовлетворенно кивнул.

— Значит, знаешь, — сказал он и высыпал содержимое блюдца прямо в открытое основание рога, запечатал его пробкой из скрученных волос, залил поверху чем-то вроде белесого воска, а когда тот застыл, накарябал сверху когтем ему одному ведомый знак. Все то же самое колдун проделал и со вторым рогом, приговаривая:

— Один предназначен для Железного господина. Второй — для его сестры. Она тоже опасна.

— Но как ты собираешься подобраться к ним?

— О! — Зово ткнул пальцем в потолок, как учитель, готовящийся объяснить урок нерадивому ученику. — Это самое интересно; я не буду к нему подбираться. Ты будешь.

— Что? Никогда! Даже если ты залезешь мне в голову и заставишь подчиняться, это заметят все — и шены, и уже тем более Эрлик!

— Да, я знаю. Но, может быть, ты все же поможешь нам добровольно?

— Нет! Ты не понимаешь, Зово; ты ослеплен ужасом, который видел. Но я тоже видел многое — и я не верю, что Железный господин желает нам зла.

— Что ж… Я ожидал этого, — вздохнул колдун. — Поэтому приготовил вот что.

Он снова потянулся к каменному столу и взял с него длинную костяную булавку; с помощью кусочка смолы он прилепил к ней клок только что выдранной из меня шерсти и продел иглу сквозь подклаку чуба. Стоило ему сделать это, как шен тут же начал меняться: его седая шерсть почернела и залоснилась, щеки округлились, а глаза из серых стали желтыми. Он явно уменьшился в росте, зато раздался вширь, — и чуба уже не свисало мешком с костлявых плеч и боков, а пришлось ровно впору. Не успел я даже охнуть, как на меня уставилось мое же лицо.

— Кого ты обманешь этим глупым мороком?!

— Всех, — отвечал Зово моим голосом и, повесив маску Гаруды на грудь, завязал шелковые шнуры на толстой шее. — Потому что я сильнее.

— Тебе не пройти через Перстень — и уж тем более не попасть внутрь Когтя!

— Не преувеличивай, Нуму, — возразил шен, лениво взмахивая моей, мясистой и короткопалой, ладонью. — Смотри! Даже твоя волшебная маска не отличает хозяина от подделки. Не отличат и шены, и заклятия, стерегущие тайные ходы наверх. Даже Ун-Нефер узнает меня не сразу! Болезнь не даст ему видеть ясно. А потом будет уже поздно.

— А как же Лхамо? Думаешь, она купится на это?

— Может, и нет. Но я и не встречусь с Лхамо. Она встретится.

Складки ткани прошелестели у моего уха, и вперед вышла Прийю. Она была очень красива — и так же страшна. Густая грива была выкрашена черным, а веки — красным; глаза горели, как два угля, белые клыки блестели из-под темных губ; и, хотя она ступала мягко, я видел, как дрожь пробегает по ее спине и лапам, заставляя шерсть вставать дыбом.

— Прийю! — позвал я почти жалобно. — Он сумасшедший, но ты!.. Остановись, прошу — иначе погибнешь!

— Да, Нуму. Но не раньше, чем ты, — тут она коснулась локтя Зово, — приведешь меня в Перстень и покажешь белым жрицам, как способную девушку, которую случайно нашел у Стены, среди переселенцев. Они захотят испытать меня и отведут внутрь лакханга; того самого, где Палден Лхамо через час будет проводить обряды равноденствия. Там-то мы и встретимся.

С этими словами она приняла из лап колдуна запечатанный рог и спрятала его а пазуху чуба.

— Нам пора, — сказал тот. — Путь до Перстня неблизкий.

— Жаль, Нуму, — вздохнула Прийю. — Я надеялась, что ты будешь с нами… но, может, так даже лучше! Оставайся жить в том мире, который мы для тебя спасем. А ты стереги его, сестрица.

— Хорошо, — тихо отозвался еще один голос за моей спиной; я узнал Макару.

***

Надсадно скрипнуло старое, разбухшее от водяных паров дерево, — это двери подземного тайника закрылись за колдуном и Прийю. Только тогда Макара вышла из-за моей спины и, подобрав подол чуба, присела на краю купальни. Несколько минут она молча сидела, свесив лапы в прозрачную воду, и по золотой шерсти ее щека катились не то зеленые блики волн, не то слезы. Но вот она выбрала на рукаве место почище, отерла им веки и повернулась ко мне, раздраженно шипя:

— Что ты пыхтишь? Даже не пытайся убежать! Хуже будет.

И подняла вверх сжатый кулак.

Я и правда крутил пальцами и так, и сяк, пытаясь освободиться; но, поняв, что выдал себя, перестал.

— Значит, ты всегда следила за мной. Отправила меня к Кхьюнг, а сама подслушивала под дверью!

— Как будто ты об этом не знал! Меня приставил к тебе колдун; чего еще ты ожидал?

— А как же все эти разговоры про дружбу?

— Слушай, — она махнула лапой так, будто отгоняла лезущую в рот мошкару. — Мне жаль, что пришлось тебя обмануть! Правда, жаль. Но в этом мире есть вещи важнее дружбы!

— А если бы Зово велел тебе убить меня? Ну, чтобы я наверняка не помешал вашему маленькому заговору?

Макара отвела взгляд. Мне стало и жутко, и обидно, и захотелось пронять ее чем-нибудь в отместку.

— Разве ты не приняла учение шанкха вместе с Кхьюнг? Разве оно не запрещает убивать?

— Оно ничего не запрещает. Если кто-то живет неправедной жизнью и умножает страдание, убить его будет благом и для мира, и для него самого. Быть может, в следующей жизни он родится теленком, или кустом крапивы, или табуреткой, и очистится от груза своих грехов.

— Для Эрлика не будет следующей жизни.

— И поделом ему, — огрызнулась девушка. — Или ты думаешь, я должна пожалеть его? Так же, как он пожалел города Анджана, Вамана, Пушпаданта, Пундарика, Супратика?.. Знаешь, я ведь провела почти все детство в стране за горами, среди ее зеленых лесов и дворцов из желтого камня! Я играла в догонялки и прятки с детьми торговцев и горшечников; они научили меня разгрызать орехи в один укус и делать амулеты из куриных костей; я беседовала со старцами, все дни напролет сидящими в затененных нишах, как медные идолы или бровастые совы. Вместе с молодыми женщинами, одев ожерелья из бледных цветов белены и синих цветов борца, я разливала молоко для священных змей; золотые блюдца блестели на солнце, как глаза прячущихся в траве богов! А теперь там, за горами, нет ни золота, ни змей; ни детей, ни стариков. Только холод и смерть, которые принес твой господин. Ну так скажи мне, друг, — для них будут следующие жизни? Зово говорит, что нет; что все они отправились на съедение чудовищу из глубины. Но, может, он не прав? Может, он врет — и я еще увижу их снова, хотя бы в следующем рождении?

— Не всех, — отвечал я, опустив голову. Макара кивнула — и снова заплакала, закрыв лицо широкими рукавами. Они дрожали и тряслись, а я в тупом оцепенении рассматривал маленьких оронго, вышитых малиновыми и красными нитями на темной, потертой ткани. При каждом всхлипе и вздохе звери как будто подпрыгивали, поводили носами и уносились прочь по бесконечной, синей, ночной равнине.

— Макара! Послушай меня, прошу.

— Что?

— Неважно, кто прав — я или Зово; неважно даже, удастся его задумка или нет. Прийю все равно не вернется оттуда; ни в одной жизни вы больше не встретитесь. Даже если ей удастся убить Лхамо, — в чем я сомневаюсь, — разве оно того стоит? Тебе не жалко Железного господина — хорошо, пускай. Но тебе ведь жаль сестры?..

— Думаешь, я не пыталась ее отговорить? — взвилась девушка; слова, вылетев из ее рта, еще долго шипели, остывали в воздухе, как брызги кипящей смолы. — Я умоляла! Я стояла перед ней на коленях! Я даже хотела пойти вместо нее, — но этот проклятый колдун сказал, что я не гожусь в ученицы шенмо; что мне их не обмануть. А Прийю только рассмеялась. Она всегда была упрямой; а теперь и вовсе ни во что не ставит ни меня, ни Кхьюнг… Может, она никогда не любила нас?

Макара вздохнула и снова потерла распухшие веки.

— Она сделала свой выбор.

— Думаю, ее еще можно спасти, — возразил я. — Отпусти меня, и я верну твою сестру.

— Каким же образом? Если ты выдашь их шенам, ее все равно казнят.

— Перестань! Может, я и не согласен с Зово, но я не желаю смерти ни ему, ни, тем более, Прийю. Я столько лет хранил ваши тайны! — на миг я замолк, захлебнувшись горькой обидой, — но сейчас было не до глупых ссор. — Слушай! Я знаю потайные пути под городом, о которых не ведает даже старый почжут. Мне показали их сами боги. Пройдя ими, я доберусь до Перстня быстрее, чем Зово с Макарой, и встречу их на пороге. Увидев меня, Зово сразу поймет, что его обман не удался. Он не дурак и не станет упираться. У него не будет иного выхода, кроме как отступить, — и Прийю будет спасена.

Макара недоверчиво покачала головой и уставилась на рябящую поверхность купели. Долго она стояла так, неподвижная, и мне уже чудилось, что мы навеки останемся здесь, вдвоем, — до тех пор, пока капающая с потолка вода не сточит нас по капле, как куски мягкого мела. Но вдруг девушка сунула лапу в левый рукав и достала кинжал.

***

С великим трудом мне удалось завести ездового барана Макары в потайной ход. Глупое животное упиралось, трясло башкой и опасливо нюхало затхлый воздух, но в конце концов сдалось, — и теперь тряско скакало вперед, по камням и выбоинам, которые были старше самых старых дворцов и лакхангов; а я мог только молиться, чтобы баран не свернул шею ненароком, и мне не пришлось бежать до Перстня пешком. Хорошо, что Макара послушалась меня и сама не увязалась следом; хоть одной заботой меньше!

Сердце билось так остервенело, что, казалось, вот-вот оторвется от корней-сосудов и выскочит прямиком через рот; от барана несло навозом и грязной шерстью; от чуба Зово, в который мне пришлось завернуться — пылью и гниющими водорослями. Я задыхался, хотя в подземельях под городом было холодно. Длинные, узкие ходы кое-где освещались внешним светом, переданным по цепочке медных зеркал, а где-то — только гнилостным свечением грибов и голубоватого, склизкого мха. Местами и того не было, — тогда мне приходилось спешиваться и, ведя барана под уздцы, пробираться на ощупь через Ешуа кромешную темноту. Но наконец впереди прояснилось: я добрался до озера Бьяцо.

Первый раз меня привел сюда Шаи, много лет назад; с тех пор утопленников на дне заметно прибавилось. Увидев скалящиеся за стеклянными стенами черепа тигров, барсов и медведей, баран захрапел и попятился, — мне пришлось крепко ударить его пятками по бокам, чтобы заставить идти. Серые воды плескались над нами; тяжкими грудами лежали кости, обросшие кристаллами, будто новой плотью. Наверху проплывали иногда лодки шенов, — их тени скользили по моему лицу, как тени огромных, заслоняющих солнце птиц.

От озера на поверхность вело три пути: один — к Мизинцу, второй — к Перстню; третий уходил за пределы города, к синим горам. Я выбрал средний. Скоро барана пришлось оставить; поднявшись по скользким, щербатым ступеням, я навалился всем телом на преграду, заслонявшую проход. Та бесшумно сдвинулась, открывая узкую щель. Протиснувшись в нее, я очутился за спиной идола Маричи в одной из зал старой гомпы; осторожно выглянул из-за бронзовых лотосов, слез на пол. В дзонге было спокойно: шены прогуливались по коридорам и по двору, засыпанному серым песком; слуги мели пыль и протирали лакированные ставни. Судя по запахам с кухни, на обед варилась цампа с мясом. Неужели я и правда успел?..

— Эй! — вдруг окликнули меня; обернувшись, я увидел Ишо. — Как это ты так быстро тут оказался? Я же только что видел тебя у озера!

Издав пронзительный вопль, я оттолкнул изумленного шена и побежал к пристани Перстня, — и миновал уже половину двора, в котором молодые шены упражнялись с нелепыми чучелами демонов и Лу, когда страшный удар сбил меня с лап. Воздух будто вышибло из легких; в ушах загудело. Рядом на земле корчилось несколько мальчишек; их учителя устояли на лапах, — но на мордах, обращенных на запад, читался ужас. Я посмотрел туда же, — над лакхангом Палден Лхамо висело белое, блестящее облако, быстро уменьшающееся в размерах.

Я опоздал.

Рядом с лакхангом уже собралась толпа, — все в ней кричали, теснились, толкали друг друга локтями и лапами, но никто не решился подойти к порогу. Там, на сером песке, лежало шесть женщин: пять шенмо в белых платьях и Прийю. Неподалеку чернели осколки ячьего рога; я слышал, как шены шепчут, тыча в них пальцами: “Горн чародея!” Еще больше пугало то, что происходило с трупами: из них, как побеги сорной травы, росли самоцветы. У одной женщины они пошли горлом; у другой торчали из глазниц, наподобие голубых сосулек; у третьей покрыли шею и нижнюю челюсть тяжелым алмазным ожерельем… А Прийю — Прийю полностью скрылась под толщей сверкающего камня, так что я узнал ее только по туфлям из красной кожи и золотистым завиткам шерсти, проглядывающим где-то в глубине. Одна из шенмо тоже была мне знакома, — пускай ее почти половину тела изуродовали голубые шипы длино в мизинец; все равно, я не ошибся. Это была Драза Лунцен, сестра того шена, который побил меня в детстве!

Вдруг меня осенило: должно быть, Зово привел Прийю к белым женщинам, как и хотел, — но, на беду, одной из них оказалась Драза. Почем шену знать, что она давно затаила на меня злобу за унижение брата! И вот, после стольких лет ей выпал случай отомстить, — отыграться на девушке, которой я якобы оказал покровительство. Не знаю точно, что произошло между ней и Прийю, но, так или иначе, той пришлось распечатать рог раньше времени. Так его проклятое содержимое, предназначавшееся для Палден Лхамо, поразило несчастных шенмо, случайно оказавшихся поблизости.

Но Зово среди погибших не было. Значит, он еще здесь! Может быть, как раз сейчас пробирается внутрь Мизинца — и мне надо поспешить…

Тут что-то зашумело, задвигалось неподалеку; шены расступились, разбежались, как шустрые черные муравьи — и я увидел самого себя.

Я — то есть, Зово в моем обличье, — стоял, высоко подняв над головою резной, запечатанный воском рог, а напротив замерли пять из восьми почжутов. Среди них был и Ишо, и новый, самозваный, Чеу Луньен. За спинами старших товарищей копошились прочие шены, потряхивая кто четками, кто оружием.

— Не делай глупостей, — звенящим от напряжения голосом сказал Ишо и ступил на полшага вперед, раскрывая лапы, будто для объятия.

— Сам не делай, — недобро усмехнулся колдун. — Дайте мне уйти, иначе я его открою! Знаешь, что будет тогда? Шестью трупами не отделаетесь, — весь Перстень погибнет!

— Сними эту дурацкую личину, Крака, — и давай поговорим. Чего ты хочешь?

— Ты прекрасно знаешь, чего, — прорычал Зово. Оборотное заклятье в один миг спало с него, облезло, как клочья зимнего меха, — и даже Ленца, давно догадавшийся, кто скрывается под ним, вздрогнул при виде старого знакомого. — Ишо, мы ведь были друзьями! Я хорошо знаю тебя. В отличие от этих ничтожеств, — Зово, оскалившись, обвел взглядом притихших шенов, — ты не дурак. Ты знаешь, чего стоит наш господин; знаешь, что нам следует сделать — что следовало сделать уже давно! Ты знаешь, что я прав! Так помоги мне — ради нашей былой дружбы, ради всего мира, ради самого себя!

Ишо моргнул, раскрыв рот и глотая воздух, как рыба. Клянусь, на мгновение мне показалось, что он послушается и обратится против своих товарищей и Железного господина! Но рыжий шен отшатнулся, прижав лапу к сердцу; темная, страшная тень пробежала по его лицу; глаза остекленели; губы налились синевой. Зажимая уши лапами и отчаянно мотая головой, он встал среди прочих почжутов. Зово только разочарованно цокнул языком.

— Что они с тобой сделали… — пробормотал он и начал медленно пятиться, выставив зачарованный рог перед собою, как щит. Слабая надежда на то, что несчастному колдуну удастся уйти, затеплилась в моей душе, — как вдруг он заорал и разжал пальцы; рог упал в истоптанный, рыхлый песок. Вокруг его запястий, щиколоток и шеи обвились блестящие нити, почти прозрачные в дневном свете. Почуяв слабину, шены черной волною ринулись вперед.

— Не лезьте! — рявкнули на них сверху. Я задрал голову; на крыше белого лакханга, среди серебряных курильниц стояли дакини Палден Лхамо: Макараварта и Симхамукха. Их лапы были полусогнуты, растопыренные дрожали от напряжения, — это они связали колдуна.

Но удержать его было не так-то просто! Зово сжал зубы, крутанулся на месте, будто наматывая на себя прозрачные нити, и оборвал их; на его коже остался глубокие, кровящие следы, как от удара плетью, — но и дакини пошатнулись. Симкамукха упала на четвереньки, потеряв равновесие; но Макараварта устояла и плавно, по-змеиному, повела ладонями, — в тот же миг новые нити, заканчивающиеся острыми иглами и крюками, устремились вниз; казалось, они прошьют Зово насквозь. Но колдун открыл рот и выдохнул вихрь ослепительного огня; иглы и крюки растаяли в нем, как не бывало. Шены, не успевшие отбежать куда подальше, завизжали от боли. Запахло горелым мясом. Я и сам почуял, что шерсть на моем лице подпалилась и оплавилась, и почел за лучшее спрятаться за широким боком молитвенного барабана.

Между тем дакини слетели с крыши, как белый яблонев цвет, и мягко опустились наземь.

— Пойдем с нами, — пропела Макараварта. — Палден Лхамо хочет поговорить с тобой.

— Нам приказали привести тебя живым, — Симкамукха криво ухмыльнулась. — Если получится.

Зово только грязно ругнулся и, сложив пальцы в знаке Крюка, ткнул ими в сторону дакини; тех подбросило в воздух и ударило об стены лакханага. Чавкнула раздавленная плоть; треснули ребра, насквозь пробивая потроха и кожу; брызги крови и мозгового вещества заляпали белый кирпич. Тела женщин, будто огромные ленивые слизни, сползли на серый песок. Зово нагнулся, чтобы подобрать рог…

— Не так быстро, — прошипела Макараварта, выбрасывая вперед ладонь; теперь уже колдуна швырнуло прочь на десяток шагов. Женщины зашевелились, поднялись, опираясь на все четыре лапы, — поломанные, искривленные, как деревья после страшной бури. Захрустели кости, вставая на место; наполнившись воздухом, со свистом расправились легкие; провернулись под веками закатившиеся глаза, — и вот дакини уже стоят, как ни в чем не бывало! Только размазанные по платьям пятна крови и нечистот напоминали о том, что мгновение назад они были мертвы.

И снова в воздух поднялись нити, — их было так много, что казалось, будто весь двор Перстня заполнил белый, мерцающий туман; и снова Зово встретил их стеной пламени, страшнее, чем в первый раз. Там, где его языки коснулись молитвенных барабанов и оснований гомп, камни и металл просто-напросто исчезли, — даже пепла не осталось; но дакини вынесли чудовищный жар и снова готовились напасть. Симкамукха зажала между ладоней нечто вроде бешено крутящегося веретена; только вместо пряжи на него был намотал мерцающий, живой дым, — не то ли отравленное облако, которое Прийю выпустила над лакхангом? Хитрые дакини собирались обратить против Зово его же чары!

Колдун тоже понял это; и когда Макараварта взмахнула рукавами, как крыльями, выбрасывая вперед тысячи сверкающих стрел, третий вихрь огня поднялся в небеса, пожирая крыши зданий и низко ползущие облака. Я бросился прочь, за спину старого, обросшего мхом идола, — и правильно сделал! Молитвенный барабан, служившей мне щитом, растекся струйками расплавленного железа, — а потом и они испарились, как роса.

Даже в этом аду дакини уцелели, хотя сипели и хрипели, как дырявые меха, и шатались, будто пьяные; но все пущенные ими стрелы сгорели… кроме одной, впившейся Зово в левое плечо. Когда он отнял лапу от раны, я увидел, что от нее уже начали расходиться зеленовато-белые наросты.

— Ты отравлен, колдун, — прошептала Симкамукха, с трудом шевеля отвисшей челюстью; из ее рта капала розовая, пенящаяся слюна. — Тебе конец, если не пойдешь с нами.

— Я лучше сдохну, — отвечал Зово, оглядываясь в поисках рога; но во время сражения тот зарылся глубоко в песок. В это время какой-то молодой шен, переборов страх, выполз из укрытия и побежал к колдуну, занося над головой меч, — но не успел клинок опуститься даже на пол-пальца, как храбрец, скрючившись, покатился по земле и рассыпался хлопьями черной сажи. Но еще три шена, сжимая тесаки и копьями, подступали слева; двое справа натягивали луки; а за торанами и чортенами таилось и того больше… И дакини уже выпрямлялись, вскидывая лапы-плети, хрустя срастающимися позвонками.

Зово затравленно оглянулся, — и вдруг, будто приняв решение, опустился на песок и закрыл глаза; а когда снова открыл, они были полны светом.

— Нет! — заорал я, догадавшись, что он собирается сделать. — Не призывай эту тварь! Не надо!

Но колдун не слышал криков; его рот раскрылся, — из глотки тоже текло сияние, превращая зубы в куски зеленоватого льда, — готовясь произнести слово, которое уничтожит всех — и врагов, и Перстень, а может, и весь Бьяру…

— Хватит, — прогремел голос, не принадлежащий ни дакини, ни шенам — никому из вепвавет; и сила его была так велика, что даже страшный свет из-под земли померк. Бывший почжут зашелся крупной дрожью, закашлялся, выплевывая какую-то вязкую, густую слизь, а потом поднял голову и уставился на приближающуюся фигуру, — огромную, грозную, похожую на столп белого пламени с плоской мордой совы.

— За мной, — велела Палден Лхамо, и старый колдун, двигаясь неловко, как кукла на лапе бродячего актера, поднялся и зашаркал следом. — Ты тоже, Нуму.

***

Сопровождаемые двумя дакини, я и Зово вошли в лакханг Сияющей Богиней — может быть, первыми из мужчин в Олмо Лунгринг; но эта честь мало волновала меня. Здание было невелико. Мы прошли коридор, не больше локтей тридцать в длину. На стенах, в дыму тлеющих благовоний, висели тханка, — девятнадцать слева, девятнадцать справа; с них смотрели сен-ра, — женщины и мужчины в красных одеждах, с коронами, украшенными бычьими рогами, на головах. То, без сомнения, были Эрлики, — от первого и до последнего. И за спиною каждого стояла тень, сначала едва заметная — будто масляное пятно на шелке или бумаге, но на более поздних рисунках проступающая все яснее; тень с черно-белыми костями и кожаным мешком у пояса, с красными таблицами заклинаний и палицей в лапах; божественная тень, Палден Лхамо.

Миновав коридор, мы очутились в зале с узкими окнами, похожими на змеиные зрачки; единственным его украшением были две тханка, спускающиеся с потолка. На первой неизвестный мастер с великим тщанием нарисовал лха в черных доспехах, с венцом-уреем в серебряных волосах; в правом кулаке он сжимал огненный меч; под его сапогами извивались пестрые змеи и демоны, воздевающие лапы к небесам. На второй была женщина в белых одеждах и костяных украшениях, с длинными темными косами и подкрашенными кармином глазами; на левой ладони она держала капалу, полную кипящей крови; у подола ее платья простерлись ниц вепвавет в богатых княжеских одеждах, а за их спинами множество слуг несли блюда с подношениями благовоний, слоновых бивней и драгоценностей. У мужчины и женщины было одно лицо.

Между тханка, на возвышении из трех ступеней, стоял трон из покрытого красным лаком дерева. Палден Лхамо опустилась на него и сняла маску. Окружающий ее свет померк, но лицо все еще скрывали нити бисера, спускающиеся с краев головного убора, похожего на серебряный полумесяц. Макараварта подала ей колдовский рог; богиня внимательно оглядела его, стерла с воска выведенные Зово письмена, поддела пробку когтем и высыпала содержимое, — пучки волос, мусор и белую пыль, — на поднос, ловко подставленный Симкамукхой. Покончив с этим, Лхамо махнула лапой, — и дакини, поклонившись, вышли. В зале остались только мы втроем.

— Я рада наконец видеть тебя, Чеу Луньен, — сказала Селкет.

— Не зови меня этим именем, — огрызнулся Зово, потирая раненое место, уже обросшее толстой коркой кристаллов. — Я больше не слуга вам.

— Знаешь, ты очень огорчил моего брата, когда исчез. Он возлагал на тебя большие надежды, — даже хотел сделать следующим Железным господином. И хочет до сих пор.

— Прекрати! — взвыл колдун. — Я в твоей власти — так казни меня, но хватит лгать!

— Разве я лгу? — пожала плечами Лхамо. — Если бы мы желали твоей смерти, ты был бы уже мертв. Но почему, ты думаешь, я приказал дакини взять тебя живым? Почему мы с братом потратили столько времени и сил, чтобы вернуть тебя в Бьяру?

— Я вернулся сам — чтобы убить вас.

Богиня засмеялась; бисерные нити, заплясав в воздухе, отозвались чистым звоном.

— Не будь таким наивным, Зово. Помнишь, когда ты решил вернуться? Когда родился вот он, — она указала на меня длинным пальцем. — Какое совпадение, что ребенок, отмеченный знаком быка и совы, появился неподалеку от мест, где ты скрывался! Не спорю, ты сам догадался, что это лучшая возможность добраться до нас, — но ты ли нашептал его дяде отправить его в Бьяру? Ты взял его в слуги Перстня? Или, может, ты отвел глаза Чеу Ленца, чтобы он попал в Коготь? Бедный Ишо, он так переживал…

Она снова засмеялась; а я просто стоял, разинув рот. Вся моя жизнь пронеслась передо мною, выворачиваясь наизнанку, обнажая хитро переплетенные потроха. Значит, все это время я был просто приманкой? И тогда, когда наш караван пробирался через перевал в горах? И на площади Тысячи Чортенов? Не я остановил тогда Чомолангму — и не случайно он вырвался из лап прислужников и бросился крушить толпу? Не от усталости я уснул в сбруе быка накануне Цама, и не из милосердия Железный господин остановил Ишо, когда тот уже занес надо мною кинжал? И боги, конечно, знали, что кто-нибудь из сен-ра — мягкосердечный Сиа, или строптивый ШАи, или ласковая Камала, — обязательно упросит оставить меня в Когте, а они согласятся, как бы против собственной воли! И когда Железный господин отпустил меня во внешний мир — он знали, что я встречусь с Зово; знал, что так или иначе я проболтаюсь о его болезни; знал, что я приведу его бывшего ученика прямо в ловушку!

Вздохнув, я опустился на четвереньки — и меня вырвало бурой желчью прямо на пол.

— Он не знал? — спросил Зово, с сожалением глядя на меня.

— Нет, не знал. Иначе ничего бы не вышло.

— И что будет теперь?

— Это зависит только от тебя. Мой брат очень болен, — а Стена еще не готова. Он предлагает тебе стать Железным господином и завершить его работу. Соглашайся и спаси мир, или откажись и умри.

— Так вот что он задумал…— прошептал колдун. — Откупиться мной от чудовища? Нет уж, пусть расхлебывает то, что заварил! Можешь передать своему брату, госпожа, чтобы засунул Стену себе в жопу!

Я думал, врата ада разверзнутся прямо под наглецом; но Лхамо только вздохнула, сняла с висков причудливый убор и сбросила белую накидку. Доспехи, скрывавшие ее тело, были точь-в-точь как нарисованные на тханка; над сердцем горела золоченая насечка со знаками “нефер”, “маа” и “т”.

— Нуму, будь свидетелем: я предложила, и он отказался.

Сказав так, она поднялась с трона и прошла по ступеням вниз; стала напротив колдуна — высокая, страшная. Ее губы сложились в странную улыбку, значение которой я не мог понять.

— Зово! Ты сразился с богами и проиграл, но я уважаю твою храбрость. Поэтому я подарю тебе то, чего никогда не дал бы мой брат, — свободу.

С этими словами она коснулась большим пальцем его лба. Крупная дрожь прошла по телу колдуна; хрустальная корка на плече треснула и осыпалась. Зово уставился в глаза Палден Лхамо, мерцающие, багровые, как угли в голубоватой золе, прошептал:

— Я ошибся!

И, бездыханный, рухнул на пол.

***

Когда мы вышли из лакханга, пара шенов подбежали к Лхамо, и низко кланяясь, забормотали:

— Госпожа! Еще одна колдунья пробралась в Перстень! Мы задержали ее.

И указали на маленькую, испуганную женщину в желтом чуба.

— Макара! — вскрикнул я, бросаясь к пленнице; но богиня удержала меня.

— Знаешь ее? — я кивнул. — Следуй за мной, дитя.

Оставив шенов позади, мы вышли через двор лакханга за пределы Перстня. Все время, пока мы шли, Макара смотрела на меня в ужасе. Должно быть, она видела тело сестры и разрушения, причиненные битвой Зово и дакини; видела и то, что богиня жива. Но какие выводы она сделала из этого? Считала ли меня обманщиком? Предателем? Или поняла, что я просто не успел? Я не решился спросить.

Наконец, когда мы оказались в пустынном месте, среди синих скал, богиня остановилась и обернулась.

— Ну и что мне делать с ней? — спросила она.

— Прошу, отпусти ее! — взмолился я. — Макара здесь ни при чем! Она помогала мне — освободила, чтобы я мог помешать Зово. Посмотри, она из шакха — им нельзя даже помышлять об убийстве!

Лхамо коснулась ожерелья с раковиной, болтавшегося на шее Макары, одним движением сорвала его и поднесла к глазам, рассматривая.

— Что ж, верно, из шакха, — протянула она с сомнением.

— Госпожа, прошу! — закричал я, падая на колени. — Всю жизнь я служил вам — волей или неволей. Пусть это будет наградой за мою службу — единственной наградой, которую я попрошу! Только отпусти ее.

Лхамо помолчала, размышляя. Потом обратилась к дрожащей Макаре:

— Ты покинешь этот город, сегодня же.

Девушка кивнула, не смея поднять взгляд.

— Хорошо. Теперь убирайся.

Макара сорвалась с места, как увидевший лису заяц, и исчезла в зарослях кустарника на склонах. Больше я никогда ее не видел.

 


 

[1] Осеннее равноденствие

 

 

 

  • Дуэт / Так устроена жизнь / Валевский Анатолий
  • В напольных кадках олеандры расцвели / Born Mike
  • Тане Вагнер, подумай! / ДЛЯТАНИНО – переводы произведений Тани Вагнер / Валентин Надеждин
  • Ты ли это, ангел мой? / Любимые песни Странника / Пышкин Евгений
  • Последний звонок / Стихотворения / Змий
  • Все что я хотела в начале это жить / Esperantes.Yan. De Velte
  • Звёздный ветер / Щепки / Воронова Влада
  • Мышь синяя / Garold_R
  • 16. E. Barret-Browning, ты храбр и благороден / Elizabeth Barret-Browning, "Сонеты с португальского" / Валентин Надеждин
  • Лонгард / Вадиус Вадим
  • Котам милей весна / Запасник-2 / Армант, Илинар

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль