Свиток IX. Отступник

0.00
 
Свиток IX. Отступник

Шла вторая зима с тех пор, как Кекуит перестала согревать Олмо Лунгринг. Золотой город внизу, весь в пятнах снега и зеленого льда, походил на поверхность озера, замерзшего в одну секунду, вместе с волнами крыш и пеной резных украшений. В очагах трещал, искрясь, хворост и тлел кизяк; плотные клубы дыма висели над домами, разбухая медленно, как сухари в молоке. В конце месяца Черепахи ударили морозы; толстые глиняные горшки, которые гончары по привычке оставляли на ночь во дворах, поутру с хрустом ломались под пальцами. Заиндевевшие дарчо уже не качались на ветру, паломники и попрошайки попрятались в лакхангах, и даже вороны реже горланили на крышах, чтобы не глотать обжигающий воздух.

По вечерам над Северными горами всплывало неповоротливое созвездие Черепахи, с шестью лучистыми звездами на панцире; а следом гналось, разевая зубастую пасть, хищное созвездие Макары. Это был знак того, что приближается Цам, — я ждал его с ужасом. Если бы мне снова пришлось остаться у постели Железного господина, и если бы то… существо появится снова, то теперь оно точно добралось бы до меня; в этом я был уверен.

Но время шло, а бог не выказывал никаких признаков болезни: его голова не клонилась к груди, плечи не сгибались дугой, речь и взгляд оставались ясным. Сиа радовался, приписывая его здоровье действию лекарств; я же малодушно сомневался в искусстве старого лекаря. Как бы то ни было, Железному господину не нужна была сиделка, — и все же в день накануне Цама он позвал меня к себе.

Это было на исходе часа Обезьяны, незадолго до наступления темноты, когда тени отрываются от предметов и плывут в воздухе без цели и направления, как водоросли, разбросанные течением. Если присмотреться, в это время можно увидеть, как все вокруг горит особым светом, идущим как бы изнутри предметов, а не от рдеющего за горами солнца; дерево и металл, ткань и камень становятся прозрачными, словно перезрелые плоды, и сквозь их истончившуюся кожу проступает теплая, золотая сердцевина. То ли из-за этих рыжих всполохов, то ли из-за сумрака, наползающего из углов, а может, попросту со страху, покои Железного господина показались мне огромными — куда больше, чем я помнил их. Я заморгал и потер веки, но это мало помогло: со зрением творилось что-то неладное! Стены ползли, и пол убегал из-под лап; даже сам лха, склонившийся над столом, в чуба из красной ткани, то вырастал, то сжимался — будто горящий костер, то жмущийся к земле, то раздуваемый ветром.

Повинуясь его жесту, я подошел ближе; Железный господин был занят тем, что рассматривал чортен — один из многих, собранных богами. Но в этом был какой-то изъян, — его стенки сочились слабым, синеватым мерцанием. Лха недовольно нахмурился, поскреб ногтем твердую поверхность в поисках щербин или трещин, но, решив, что это бесполезно, вздохнул и сунул негодный кувшин в рукав. Странно, но он вдруг напомнил мне лису, тайком крадущую куриные яйца; эта мысль ободрила меня достаточно для того, чтобы спросить:

— Чем я могу служить тебе, господин?

Бог окинул меня пристальным взглядом, — от макушки до хвоста и обратно, — будто снимал мерку… А может, и правда снимал — знать бы только, для чего?

— Я много слышал от Шаи о том, как ты помогаешь строителям внизу. Я также слышал, что ты просил у Сиа наши лекарства…

Тут мои потроха заныли, предчувствуя неладное, и я уже раскрыл рот, чтобы начать бормотать оправдания.

— Можешь взять их.

— Ч… чего?

— Можешь взять их; но не больше, чем Кекуит производит сейчас. Ее силы и так на исходе, поэтому используй их только в самых крайних случаях… И, разумеется, тайно — пусть больные не знают, что исцелило их; пусть приписывают это удаче, колдовству или молитвам.

Я поклонился, вздыхая от радости, как каша на огне.

— Это дело тебе по душе?

— Да! Еще как!

— Хорошо, — кивнул он, наградив меня мягкой, ободряющей улыбаясь, — потому что я попросил Нехбет дать тебе доступ к садам княжеского дворца и к теплицам Бьяру — там растет множество лечебных трав, привезенных из южной страны и даже с других махадвип. Скоро это будет единственное место, где их можно достать; так что распоряжайся этим богатством с умом.

— Но… но я ведь не лекарь — может быть, лучше отдать их тем, кто учился этому ремеслу?

— Разве Сиа не учил тебя? О болезнях, вызванных расстройством тела, ты знаешь не меньше, чем самый лучший из лекарей внизу. О болезнях… иной природы позаботятся другие. Впрочем, ты можешь взять себе помощников, если найдешь толковых.

Я еще раз поклонился, пытаясь унять дрожь в коленях. Такой милости я никак не ожидал! Но, вместе с радостью, она вселяла в меня тревогу. Это, конечно, не укрылось от Железного господина:

— Ты не уверен в своих силах; и это правильно — скромность удерживает от многих ошибок, но она не должна становиться обузой. Послушай: в нашем мире была история об одном выдающемся муже… В те времена, когда всем заправляла знать, он родился среди простого народа и благодаря своему уму и прилежанию выучился грамоте и наукам. Так он стал сначала писцом, а затем — изобретателем и строителем усыпальницы царя, величайшего из сооружений тогдашнего мира. Он был также искусен в лечении болезней и, кроме того, добр, — а потому, даже после смерти, его продолжали молить об исцелении, как бога. Тебе, Нуму, тоже пора занять свое место среди богов; это не только честь, но и обязанность. При должном старании ты можешь принести много пользы; а значит, отказываясь от своего предназначения, ты причинишь вред — и себе, и другим.

— Мое предназначение? Моя дхарма… — прошептал я, пораженный этой мыслью.

— Твоя дхарма, — подтвердил лха, но вдруг умолк на полуслове; по его лицу пробежала судорога, а глаза расширились, будто от… страха? Я проследил за его взглядом — и увидел круглую луну, повисшую над горами, как подвешенная под потолком курильница. Оказывается, солнце уже скрылось за горами, и небо чернело, как пропасть.

— Иди к себе, — велел Железный господин, — и до утра никому не открывай дверей.

Я торопливо поклонился и выбежал прочь, оставив его наедине с темнотой.

***

Три года прошло с той поры. Я больше не чувствовал себя пленником Когтя, — мне позволено было покидать дворец, когда захочу, и идти, куда вздумается. Только одно правило следовало соблюдать неукоснительно: никогда не снимать с шеи маску Гаруды. Впрочем, я уже привык к ней, как привык когда-то к обуви или чистке зубов. В тяжести дерева, в гладкости шелковых шнуров и блеске золоченого клюва, так и норовившего высунуться наружу из-под чуба, было даже что-то успокаивающее.

Большую часть времени, пока я был внизу, я проводил в беленых домах из плоского кирпича, густо облепивших подножие Стены, как вешенки — ствол поваленного дерева. В них размещали беженцев, стекавшихся в Бьяру со всех концов страны; здесь плодились заразы, обычные при большом скоплении народу, — их тех, что передаются с дыханием или через телесные жидкости. Бывал я и на стоянках рогпа, — те селились отдельно, подальше от города, среди заснеженных полей и обледеневших скал. Кочевники не доверяли “кланяющимся земле” — так они звали оседлый народ; но, узнав, что моя мать тоже из рогпа, они смягчались и позволяли войти в свои жилища из грубого войлока, полные дыма и кусачих насекомых. Рогпа сильнее всех пострадали от наступающего холода: их многотысячные стада растаяли, как соль под дождем, — от голода, от болезней, от нападений грифов и снежных львов: только две-три запаршивевшие овцы да як с обломанными рогами бродили теперь между шатров, уныло ковыряя наст копытами. Женщины давно уже выменяли серебряные украшения и шелковые пояса на цампу; мужчины неделями не брали в рот ничего, кроме чанга; дети кашляли так, что в ушах звенело. Про отмороженные хвосты и пальцы и вовсе молчу — им я сбился со счета! Скажу только, что очень скоро я научился обращаться с пилами и тесаками не хуже заправского мясника, — чаще, чем ставить прижигания и делать припарки, мне приходилось рубить лапы, покрытые сиреневыми пятнами гниения.

В конце концов, я последовал совету Железного господина и нашел себе трех помощников. Первым стал Сален, сын шена; его, правда, не приняли в Перстень, а потому бедняга при каждом удобном случае поносил колдовское ремесло последними словами. Я, правда, был уверен, что он унаследовал от отца кое-какие способности: по крайней мере, никто лучше Салена не мог установить причину недуга, как бы глубоко она не скрывалась в теле или душе больного. Второй помощницей стала девушка, назвавшаяся “Рыбой”; мрачная и тихая, она никогда не рассказывала, откуда пришла в Бьяру, зачем, и почему на ее лбу, лишенном шерсти, багровеют бугристые шрамы, складывающиеся в круглый знак шанкха; да я и не допытывался. Память Рыбы была цепкой, будто челюсти крокодила: она могла без запинки перечислить свойства тридцати сотен растений, указать расположение каждой кости и сухожилия, и пальцами отмеряла щепотки порошков и солей точнее, чем иные лекари — самыми тонкими весами. Третий, Пава, был из зажиточных горожан; он не отличался особым умом или редкими талантами, но ему всегда сопутствовала удача, — знак многих заслуг, накопленных в прошлых жизнях. Жалованья своим помощникам я выдавал три танкга в месяц, половину медью, половину серебром. Думаю, если бы они лечили знать от насморка или потчевали богачей настойками на кровоточащих оленьих рогах, то заработали бы больше, но мои помощниками двигала не корысть. Сален хотел доказать, что и он на что-то годится; Рыба выполняла заветы своего учения; ну а Пава, наверное, просто хотел помочь тем, кому в жизни повезло меньше.

Но, даже несмотря на самые лучшие намерения, эта троица нередко ссорилась. Начинал обычно острый на язык Сален, для которого медленный и простодушный Пава был как мелкая рыбешка для щуки. Когда тот возился с лекарствами, подмешивая мед в особо горькие порошки, сын шена как бы невзначай ронял:

— Неужто ты все еще используешь мед для подслащения пилюль? Все давно уже добавляют в них вытяжку из аира!

Тут Пава, вывалив от волнения глаза и язык и тяжело дыша, начинал перебирать в своей не слишком обширной памяти все, что знал о болотной траве, а затем неуверенно лепетал:

— Но аир же горький…

— Сам по себе, конечно. Но когда влажная горечь травы соединяется с сухой горечью порошков, то они производят мягкий, удивительно приятный вкус. Да ты сам попробуй, — пел Сален, капая едчайшую жидкость на катышек лекарства, который Пава неуверенно мял в лапах, а потом тянул в рот. Тут в дело обычно вмешивалась Рыба, и между нею и сыном шена мгновенно вспыхивала перебранка. Пава же печально вздыхал, втянув щеки в плечи, словно чувствовал себя виноватым в случившемся, а потом говорил:

— Госпожа Рыба, не зови господина Салена злодеем! Я знаю, у него очень доброе сердце, и он никогда не обманул бы меня намеренно.

— Утверждать, что аир сладок на вкус, могут только вруны или дураки.

— Выходит, господин Сален дурак, — смиренно отвечал Пава и одаривал товарищей примиряющей улыбкой. Рыба ядовито смеялась, а Сален, бормоча под нос про простоту, которая хуже воровства, наконец бросал разговоры и брался за дело.

Стоит еще сказать, что по приказу Железного господина, Нехбет открыла мне двери во дворец князя, распахнула его кладовые: и чего там только не было! Я увидел сундуки из перламутра, доверху наполненные монетами, украшениями и самородками, скрюченными, как замерзшие в снегу мыши; чаши из цельных опалов, огненных и молочных; бусы из бирюзы и коралла, и полосатых бусин дзи; кувшины, полные изумрудов, и блюда с пылающими рубинами, и тарелки самоцветов вайдурья; свитки парчи и пестрого шелка; отполированные раковины с благовониями, запечатанные смолой и белым воском. Я повстречал придворных, чьи одежды были так густо расшиты серебром и золотом, что они казались ходячими шкатулками со специями; и охранников с павлиньими перьями на шлемах, тайком нюхавших толченую кору и яростно чихавших в рукава; и служанок с умащенными маслом гривами, на каждой волосинке висело по речной жемчужине. Женщин я помню особенно хорошо — они всегда были добры ко мне… Но об этом нечего здесь говорить.

И все же, как бы удивительны ни были сокровища князя, ничто не восхищало меня так, как его сады и теплицы: там, даже посреди зимы, синели пруды с лотосами и желтыми кувшинками, жужжали в траве насекомые и пели длиннохвостые птицы; там росли цветы, пахнущие медом и гнилым мясом; там до самых крыш подымались деревья, каких не бывает в наших холодных краях — с большими листьям-веерами и нежной зеленой кожей; стоило поцарапать ее, как из ранки выступал прозрачный и сладкий сок. А в затемненных углах в землю были врыты огромные, бурые от времени яйца с отрубленными макушками, из которых вырастали совсем диковинные штуки: вьющиеся растения с чешуйчатыми стеблями и плодами, похожими на змеиные головы; розовые бутоны, которые захлопывались, будто львиная пасть, когда на них садилась усталая мушка; ягоды, похожие на глаза, с бледной, водянистой мякотью и черными завязями — зрачками; прозрачные грибы и синие лишайники, усеянные лопающимися от прикосновения коробочками спор; и много чего еще.

Все эти диковины можно было использовать при создании лекарств — однако ж за каждый срезанный стебель, за каждый сорванный плод я должен был отчитаться перед Нехбет. Признаюсь, сначала это казалось мне раздражающей скупостью и мелочностью. Но со временем я понял кое-что: князья ужасно не любили, когда кто-то лез им в карманы, даже если это были боги. Только полная уверенность в том, что все, до последней крохи, до последней травинки, шло на общее дело, заставляла их обуздать свою жадность. Тут Нехбет была непогрешима: никогда не было такого, чтобы она соблазнилась блестящим камнем, или грудой монет… Да и что проку от них в Когте? И мне следовало быть таким же.

И вот, однажды, набрав две полные корзины и заплечный короб всякого сырья, я пришел к Нехбет на поклон. Когда она спускалась для работы во дворец, то обычно занимала небольшие покои в западном крыле, без окон, со стенами, наглухо обитыми темно-малиновым шелком с потертыми золотыми фениксами. Внутрь вели двойные двери; первые створки, из обитого медью дерева, охранялись княжескими воинами; а вторые представляли собою скорее ширму из раскрашенной бумаги, перед которой похрапывали двое старых, седых шенов. Дальше никому, кроме меня, заглядывать не позволялось: просителям, явившимся к главному казначею богов, приходилось обращать свои речи или к сонным сторожам, или к нарисованным на двери журавлям и соснам.

Такие странные порядки были заведены потому, что Нехбет, работая, любила снять маску: вот и сейчас та лежала рядом с лхамо на полу, почти затерявшись в складках ее длинного платья. Мазки розовой краски, изображающие голую кожу грифа, покрывали маску густым румянцем; но настоящее лицо богини было бледно и озабоченно. Она покусывала губы от волнения, так что на нижней уже выступила капля крови; я не мог понять, что в разложенных перед нею свитках и таблицах так беспокоит Нехбет — ведь это всего лишь бумага и чернила.

— Что-то не так? — спросил я, ставя корзины на пол и сбрасывая тяжелый короб с плечей; из-под крышки дыхнуло едким, горьким духом свежесорванной травы.

— Все так… — пробормотала лхамо, будто во сне; но ее глаза, не останавливаясь, шарили по листам, а нижняя губа отвисла, будто у спящей. — Все так… Но что-то не сходится.

— Что не сходится?

Нехбет оглянулась на шенов, стоявших у дверей, — судя по движению теней, те играли в кости, — затем жестом подозвала меня поближе. Когда я склонился над ее плечом, лхамо ткнула пальцем в один из листов, в длинный столбец чисел, которые мне ни о чем не говорили.

— Сколько лет прошло с тех пор, как начали строить Стену?

— Уже шестой год идет.

— Верно. И все это время со всей Олмо Лунгринг сюда идут переселенцы. Ты знаешь, им ведется учет: не только тогда, когда они приходят в Бьяру, но и когда они покидают свои родные края. И вот, смотри, сколько народу пустилось в путь в первые три года… А вот — последние три; почти вдвое больше.

— Это печально, но не удивительно — я слышал, холода наступают со всех сторон; даже в некоторых южных княжествах снег растаял только в середине весны.

— Этому я и не удивляюсь, — отмахнулась она. — Мне странно другое. Посмотри, сколько из пришедших добралось до Бьяру.

Я нахмурил брови, вглядываясь в корявые черные строчки.

— Почти в три раза меньше, чем ушло.

— Точно, — она кивнула. — Ладно, положим, кто-то осел в других землях, у родни… кто-то избегает переписи и сторонится шенов, как рогпа.

— Кто-то умер в пути, — заметил я мрачно.

— Пусть так. Но всего этого недостаточно, чтобы объяснить такую разницу.

— Что ты хочешь сказать, Нехбет? — прямо спросил я, вперившись взглядом в ее светлые глаза.

— Ничего, — прошептала она, — я ничего не хочу сказать, Нуму. Здесь должна быть какая-то ошибка.

В это время один из шенов за бумажной перегородкой шумно зевнул; извилистая тень его языка упала на бумажные перегородки. Богиня осеклась и, взмахнув рукавом, воскликнула:

— Теперь иди! Не мешай работать.

***

Мне и раньше доводилось слышать о том, что в Бьяру творится что-то странное, но я не придавал особого значения слухам. Да и как можно всерьез верить тому, что после вечерней зари совы прилетают к спящим коровам, чтобы выдоить их досуха? Что шены варят из жира детей колдовское зелье, которым потом натирают мельничные жернова, — и летают на них по воздуху, как птицы? Что последователи старых богов приносят им кровавые жертвы, и по утрам на перекрестках находят чаши с отрубленными языками и вырванными сердцами, плавающими в красному чанге? Что шанкха травят народ лепешками с перетертым борцом просто так, из пустой злобы? Если хотя бы десятая часть этих сплетен была правдива, оставалось бы только дивиться тому, как в городе хоть кто-то уцелел.

И все же, после разговора с Нехбет, холодные и липкие сомнения, как слизни, вползли в мой мозг. Мне стали сниться кошмары: по утрам я просыпался от того, что сердце колотилось о ребра, как раскрученный музыкантом дамару, — но ничего не мог вспомнить. Признаюсь, это не улучшило мой характер: мало-помалу я становился таким же смурным и мнительным, как Шаи, и так же, как он, завел привычку подозрительно оглядываться по сторонам. Но сын лекаря хотя бы знал, чего боится! А я даже не был уверен, что у моей тревоги есть веские причины. Однажды на Стене и правда бесследно пропал один рабочий… Но его обнаружили через пару дней в канаве на другом конце города, без штанов и чуба, зато с запахом перегара, сражавшим все живое на девять шагов вокруг, как ядовитые испарения Лу. Узнав об этом “чудесном спасении”, я так разозлился, что чуть сам ему лоб не проломил — но вместо этого плюнул на все и зарекся искать таинственных врагов. И вот, в первый день Лосара, когда двери жилищ раскрывались нараспашку, выдыхая на прохожих облака пыли и сора, я вышел из Когтя, чтобы отправиться в Бьяру и просто повеселиться: поесть жареных пирожков, погреться у уличных костров, подивиться на масляные цветы и фигурки, которые потом будут растоплены и розданы народу, и забыть наконец обо всем плохом.

Внутри скалы будто бы стало темнее; многие ниши, в которых раньше стояли чортены, теперь пустели. Правда, оставшихся светильников еще было очень много; дюжине усердных счетоводов понадобилось бы не меньше года, чтобы перечесть их все! “А что, если разбудить все стада желтобрюхих садагов, и стаи водных Лу, и выводки ньенов, спящие здесь? — размышлял я, отдуваясь и перепрыгивая через бесконечные ступеньки. — Они, наверно, заполнят всю страну с востока до запада, от Мизинца до перевала Стрелы и перельются через горы, как мычащий, пестрый потоп…”

Задумавшись, я пропустил ход, который вел под озером прямо в Бьяру, — и, чтобы не поворачивать назад, выбрался вместо неподалеку от северной части Стены. Ее крыловидные отростки чернели в сером свете полудня, подымаясь слева и справа от Мизинца на три четверти от его немалой высоты. Несмотря на праздник, здесь суетились сотни рабочих и шенов, надзирающих за порядком; кое-где виднелись рыжие, белые, черные спины баранов и яков — если повезет, я мог бы одолжить одного и добраться до города по земле. Но не успел я и шагу ступить, как почувствовал странный зуд на холке. Готов поклясться, это был чей-то взгляд! Он жег, как уголь или упавший за шиворот снег, но, когда я обернулся, то никого не заметил.

Вдруг неподалеку кто-то пронзительно взвыл, а затем разразился потоком отборной ругани, и мимо меня неторопливо проехала повозка, запряженная здоровенным, злобным дронгом. На одном из его рогов вместо шерстяной кисточки болтался клок черной ткани, явно вырванный из штанов какого-то шена (полагаю, их хозяин и бранил зверя на чем свет стоит). Правила этим чудовищем низкорослая, хрупкая женщина из жриц Палден Лхамо; ее товарка сидела рядом, скучающе глядя на бегающих туда-сюда строителей, груды сваленных вдоль Стены камней и мелкий снег, сыпавший из набежавших облаков.

Повозка была тяжело нагружена; ее колеса глубоко проваливались в хлюпающую грязь. Я знал, что шенмо везут в ней и куда направляются: так тела погибших рабочих всегда доставляли к местам кремации. Под покрывалом, закрепленным пропущенными через медные кольца веревками, можно было рассмотреть даже позвонки на изогнутых спинах, очертания бедер и голов; от тряски из-под ткани выпала мозолистая, грубая ладонь — и вдруг ее пальцы дернулись, сжимаясь! В обычный день я бы не обратил на это внимания, — я уже успел убедиться, что даже в мертвецах некоторое время теплится подобие жизни; их мышцы сокращаются, из естественных отверстий вылетают непристойные звуки, и когти продолжают расти на лапах. Но сейчас, почти накануне Цама, в этом движении мне почудилось что-то зловещее, — что-то, от чего я не мог просто отмахнуться.

Правда, броситься пешком следом за повозкой я тоже не мог; вместо этого, тихо пробравшись к месту, где шены привязывали своих ездовых баранов, и убедившись, что никому до меня нет дела, я отвязал одного, вскочил ему на спину и, не оглядываясь, понесся через горы на юг, надеясь только, что спину мне не летят проклятья, от которых отвалится хвост или из ноздрей полезут лягушки.

Но вроде обошлось; и тогда мои мысли обратились к белым женщинам Палден Лхамо. Удивительно, но, не считая той давней переделки, о которой теперь и вспоминать стыдно, я почти не сталкивался с ними! Хотя шенмо одевались в светлые, как солнце, платья, повадками они напоминали тени. Куда реже, чем шены, они покидали Перстень, и почти никогда — в одиночку; их редко видели на уличных гуляньях или в домах увеселений; с посторонними они говорили мало и неохотно. О том, что происходит внутри лакханга из лунного кирпича, и вовсе никто не ведал, даже живущие с ними бок о бок шены. Все знали, что белые женщины искусны в колдовстве — и я не сомневался в этом, но сам видел только, как они накладывают припарки, сращивают сломанные кости и вытягивают из ран заразу. Дело хорошее, не спорю, но вряд ли врачеванье было их главным ремеслом, — в отличие от меня, шенмо учились не у Сиа, а у Селкет.

Я вспомнил, как Палден Лхамо склоняется над рисунком Стены; собранные в тугую косу волосы вьются вдоль позвоночника, черные доспехи блестят, как слюда… Знает ли она, что происходит здесь? Знает ли ее брат?..

Баран скакал быстрее, чем плелся непокорный дронг; хотя мне достался путь подлиннее, я все же обогнал повозку и первым оказался у мест кремации. Это были прогалины серой земли, ютившиеся между западных холмов и скал, пока те не вставали сплошной стеной. Летом здесь не было травы, зимой снег чернел от пепла и копоти. Служители этих мест, худые, как скелеты, и чумазые, как дре, рылись в золе, отыскивая упавшие с мертвецов кольца и серьги; кое-где жарко пылали дровяные башни, щедро политые топленым жиром или маслом. Огонь подымался над ними длинными рыжими хвостами, свистя и шумя, разбрызгивая искры и капли кипящей смолы. Не все мертвецы отправлялись сюда — большинство увозили в восточные горы, на корм грифам; но строители Стены удостаивались особой чести — исчезнуть в огне, а не в птичьем желудке.

Я привязал барана за большим, расщепленным у верхушки валуном, а сам спрятался поблизости так, чтобы видеть дорогу, по которой должны были проехать шенмо. И точно, через четверть часа появилась знакомая повозка! Маленькая женщина понукала дронга, чтобы шевелился побыстрее; вторая шенмо как будто спала, но когда повозка прокатилась мимо меня, она открыла глаза, выпрямилась и повела носом, точно принюхивалась. Маска у меня на груди налилась тяжестью, и кожу защипало, как от холода. Может, ее-то колдунья и почуяла?

Не долго думая, я сорвал маску с шеи и сунул за пазуху; потом, убедившись, что повозка отъехала на достаточное расстояние, выполз из своего укрытия. Следы копыт и колес глубоко отпечатались в грязи, указывая мне направление, но идти прямо по дороге показалось мне опасным. Вместо этого я решил пробираться стороною; не меньше часа я то карабкался вверх по скользким камням, то ковылял по колено в снегу, рыхлом, тяжелом и неподатливом, как речной песок. Мой чуба весь перепачкался золой, сапоги промокли, и весь я был в грязи — но оно и к лучшему! Так меня стало не узнать.

Наконец, с вершины одного из холмов я заметил остановившуюся внизу повозку и дронга, гневно бодающего пустоту. Шенмо уже давно развязали веревки, стащили на землю тела и разложили в ряд. Всего двенадцать рабочих; нескольких я даже знал — одному проломило череп упавшим камнем, другой оступился и упал на торчащий из Стены шип — на его груди до сих пор видно было красное пятно. Если их кто-то и убил, так собственная неосторожность! Я уже закусил губу от досады, но тут одна из женщин вытащила из повозки ящик с белыми глиняными кувшинами, переложенными соломой. Они были похожи на чортены, хранившиеся в Мизинце, только грубее сработанные.

Я подался вперед, чтобы рассмотреть происходящее получше, но тут скользкий камень сорвался из-под моей ладони и поскакал вниз, прямо под лапы шенмо. Те навострили уши и завертели головами на длинных шеях. Наконец, одна молча кивнула в мою сторону, и ее подруга двинулась вперед, раскинув лапы, будто растягивала между пальцами невидимую сеть; снег, чуть-чуть не долетая до нее, вспыхивал белым огнем и мгновенно исчезал. В ужасе я сунул лапу за пазуху, и вдруг мое сердце ушло в хвост: маска куда-то запропастилась! Наверняка выпала из чуба, пока я брел по сугробам!

И когда я уже приготовился стать золою, на противоположнйо стороне прогалины что-то зашумело, загоготало. Шенмо развернулись навстречу новой опасности, а меня дернули за плечо, и незнакомый женский голос прошипел:

— Быстрее, идем!

Повинуясь, я рванул следом за таинственной благодетельницей. Она была закутана в меховой чуба с капюшоном, да еще и снег залеплял мне глаза, так что я никак не мог рассмотреть ее. Да и не до того было! Мы бежали неведомо куда, оскальзывая на льду, падая, отдуваясь и глотая пахнущий гарью воздух. Вдруг она, не оборачиваясь, швырнула что-то за спину — вроде белого хатага или дарчо.

— Что встал? Пойдем! — заметив, что я остановился рассмотреть выброшенный предмет, рявкнула она. Наконец, когда мне казалось, что я больше шагу не смогу ступить, мы завернули за скалу, где ветер дул не так сильно, чтобы перевести дух. Когда я наконец смог выдавить из горла что-то, кроме сипения и кашля, то спросил:

— Кто ты? И почему помогла мне?

Моя спасительница откинула капюшон; много лет прошло, но я сразу узнал ее — девушку с золотой шерстью и печальными темными глазами. Это была Макара, одна из сестер Сэр!

— Твой помощник считает тебя достойным помощи, — отвечала она. Тут я заметил, что застежка у ее горла сделана из белой раковины, и немедленно подумал, что это Рыба послала ее за мной. Да и кому же еще?.. Но вместо Рыбы из вихрей сажи и серой поземки явился Пава! Он вел на поводу украденного мною барана и второго, побольше, на котором они прибыли вместе с Макарой.

— Я замела следы, — сказала та, обращаясь к нему.

— Хорошо, — кивнул Пава и протянул мне поводья. — Пойдем, уважаемый господин.

— Я не могу, — вдруг выпалил я. — Я должен найти… найти одну вещь.

— Эту? — спросил он, вытаскивая из заплечной сумки мою маску; я сразу узнал ее, хотя Пава зачем-то наглухо замотал бедный предмет грязной тканью.

— Отдай это!

— Конечно. Но не сейчас. Нам пора уходить.

— Тебе придется многое мне объяснить, — проворчал я, забираясь в седло.

— Обязательно, господин, — отвечал мой странный помощник, усмехаясь. — Я объясню тебе все.

***

Мы остановились только в самом центре Бьяру, в старом городе, где дома жмутся друг к другу боками, как замерзшие птицы на ветке; шум, грязь и толкотня этого места немного оживили меня. Пава и Макара провели меня через двери с нарисованными синей краской глазами, в темные комнаты, заполненные невыносимо горячим паром; от него потели даже стены. В полах здесь были устроены ямы с водой, где полуголые женщины и мужчины полоскали хлюпающее и чавкающее тряпье. Но это были не штаны и рубахи; мельком я заметил покрывающие ткань письмена и рисунки. С потолка капало прямо на макушку; пахло солью и плесенью. Мы шли долго, все время сворачивая то направо, то налево, так что я скоро совсем потерялся, и наконец, миновав скрипучую дверь с позеленевшими медными гвоздями, оказались в пустой и тихой зале. Окон здесь не было, но в полу светилась круглая купальня, наполненая прозрачной водой; зеленые и белые блики плясали по стенами и потолку, немного разгоняя темноту.

— Садись, — бросила Макара, сама усаживаясь на широкую каменную скамью и стягивая промокшие сапоги. Я сопрел в теплой одежде, а потому немедленно стянул чуба, оставшись только в рубашке и штанах. Пава же принялся неторопливо расстегивать меховой кафтан на тысяче мелких пуговиц, заодно поглядывая на меня из-под белесых бровей:

— Зачем ты пошел следом за шенмо?

— Зачем ты пошел следом за мной?

— Я первый спросил.

— Верни Гаруду, тогда и поговорим, — отвечал я.

— Забирай, — он порылся в сумке и достал тряпицу, в которую была обернута моя маска; то, что я принял за грязь, оказалось буквами, записанными по ткани поблекшими бурыми чернилами. — Только для начала я сделаю кое-что.

С этими словами он нагнулся к полу, зачерпнул пыли в кулак и, откинув высвободив маску из тряпья, со всей мочи дунул на нее.

— Не подглядывай, не подслушивай, не болтай, — приказал он и приложил согнутые пальцы к ее глазам, ушам и золотому клюву. — Теперь забирай.

— Ты, Пава, совсем умом тронулся, — пробормотал я, торопливо подвязывая личину на шею. — Это кусок дерева — кому он что расскажет?

— Известно, кому, — Эрлику, — ничуть не растерявшись, отвечал тот. — А ты думаешь, почему он приказал носить этот “кусок дерева”, не снимая?

Я вздрогнул, почему-то сразу поверив моему странному помощнику.

— Он что, все видит? Все, что я делаю?..

— Ну, тише, тише, — успокаивающе проворковал тот. — У нашего господина есть дела поважнее, чем следить за своими ничтожными слугами днями напролет… или ночами, если ты за них беспокоишься. Но он может следить; смекаешь?

— Да кто ты, мать твою женщину, такой? — заорал я, не выдержав.

Пава хитро улыбнулся и наконец распахнул кафтан; к подкладке из алой ткани была прицеплена булавка с куском желтоватой шерсти. Ловким движением он вытащил ее и вдруг начал стремительно меняться: полное тело опало, пальцы и морда вытянулись, а шерсть стала серой, как свербивший в моем носу пепел, — и через мгновение я узнал его!

— Зово…. — прошептал я, не зная, удивляться ли тому, что шен совсем не изменился почти за десяток лет — разве что когти подстриг. — Ты еще жив.

— И как так вышло? Сам удивляюсь, — вздохнул тот, разводя лапами.

— И давно ты уже следишь за мной?

— Я не слежу. Я приглядываю; и я делаю это со дня нашей первой встречи. Тени совы и быка уже тогда лежали на тебе; и смотри, где ты оказался теперь.

— Это была случайность — то, что я попал в Перстень, и уж тем более — в Коготь.

— Ну да, ну да, — покивал он. — А потом тебя случайно отправили на Стену, где тебя случайно чуть не сцапали шенмо… Впрочем, последнее и правда произошло не по их воле: ты просто оказался сообразительнее, чем они рассчитывали.

— О чем ты? И какие еще “они”?

— Не притворяйся дураком, Нуму, — поморщился Зово. — Ты знаешь, о чем я.

— Слушай, я благодарен тебе за спасение. Правда, благодарен — уверен, что мне досталось бы от этих женщин, — я встал и набросил чуба на плечи. — Но мне совсем не по душе, когда кто-то выпрыгивает из-под земли, сообщает, что много лет втихаря подглядывал за мной, а потом начинает загадывать загадки. Это… жутковато.

— Я не подглядывал.

— Но мог подглядывать; смекаешь? — ядовито ответил я; Зово вдруг дернулся, будто его крапивой по носу хлестнули. — Или выкладывай все начистоту — зачем ты набился мне в помощники, почему прячешься от богов, и что творится там, на Стене? Или оставь меня в покое.

Макара глухо заворчала у меня за спиною, подымаясь, но шен остановил ее движением лапы.

— Я боюсь, что словам ты не поверишь; поэтому я покажу тебе кое-что — а дальше уж сам решай! Сейчас первый день Лосара; накануне Цама, в час Свиньи, приходи к северо-восточной части Стены — туда, где осыпались камни. Ты знаешь — мы были там позавчера.

От этого напоминания я невольно поморщился — в голове не укладывалось, что добрый, улыбчивый и немного тугодумный Пава оказался не Павой, а неведомо кем!

— И, если решишься прийти… не бери с собой маску.

Тут Макара схватила меня за локоть и потащила прочь, через темноту и клубы пара. В конце концов, меня почти взашей вытолкали на незнакомую улицу, позабыв вернуть барана. Оглядевшись, я заметил справа золотые крыши княжеского дворца и побрел к нему, как к давнему знакомому; и, пока я шел, под одеждой покачивалась от шагов улыбающаяся черная маска.

***

Я не долго сомневался, стоит идти или нет: если бы Зово хотел причинить мне вред, он бы его уже причинил, а лучшего случая узнать ответы на мучавшие меня вопросы могло не представиться. Но я сразу зарекся верить всему, что будет говорить бывший шен: очевидно, что он не из простого чадолюбия долгие годы следовал за мною, как тень. Не потому ли он так вцепился в меня, что увидел среди богов во время Цама? И что он замышляет?

Эти мысли свербились в сердце, как крысы, пойманные в кувшине с маслом; и все же в ночь накануне Цама я выскользнул из спальни, оставив маску под подушкой, и, не сказав никому ни слова, покинул Коготь. Путь до места встречи оказался быстрым: знакомый строитель подвез меня до восточного крыла Стены вместе с мешками извести и промерзшего песка, поэтому не меньше получаса я бродил по снегу туда-сюда, пытаясь погадать на облаках пара, вырывавшихся изо рта. Но никаких знамений — ни грозных, ни добрых — я в них не заметил.

Наконец объявился мой таинственный знакомый — в обличье Павы, конечно. Жестом приказав молчать, он поманил меня в сторону, к большой корзине, — вроде той, которой лха пользовались во время Цама, только груженой не шенами и ваханами, а крупной щебенкой. Тихо, как воры, мы забрались внутрь, притаившись в темноте. Через несколько секунд корзину окружили устало переругивающиеся рабочие, схватились за веревки, и она поползла вверх, туда, где строительные леса свешивались с края Стены наподобие ласточкиных гнезд. Подъем был долгим; деревянное днище под нами скрипело и покачивалось, и я все представлял, — что будет, если кто-то внизу оступится, решит почесать зад, или веревка натрет ему лапы? К счастью, обошлось; рабочие наверху зацепили края корзины железными крюками и притянули ее к себе, но разгружать на ночь глядя не стали. Дождавшись, когда они уйдут, мы с Зово выбрались на плоскую макушку Стены. С этой каменной полосы, шириной в двадцать-тридцать шагов, город и земли вокруг были видны, как на ладони; в белых полях ясно проступали очертания будущих построек — где-то уже поросшие железными шипами, где-то бугрящиеся земляными валами, а где-то только намеченные линиями натянутых над сугробами канатов. Видно было и длинные дома, в которых ютились пришельцы с окраин, — снежные шапки на их крышах ярко синели, а замерзшие штаны и войлочные покрывала пылали ярко, как янтарные пластины в гриве красавицы.

— Что дальше?

— Подождем.

— Как ты нашел меня внизу? — спросил я, не выдержав тишины. — Это какие-нибудь чары?

— Нет, просто слухи.

— Слухи? О чем? Я никому внизу не рассказывал, кто я и откуда.

— Ребенок, который говорит с воронами на непонятном языке, — достаточный повод для слухов, — отвечал шен. — Ну а если знаешь, что это за язык, несложно…

Тут он осекся, потянул меня к краю площадки и указал вниз — но не на город, а на недостроенный пролет Стены, ярко освещенный луною. Там показалось восемь шенов, — шли они по четыре в ряд, осторожно ступая по дощатым дорожкам, проложенным между металлическими костями. Каждый нес по большому коробу за плечами, и еще — по веревке, привязанной за медное ушко к диску, блестящему и гладкому, как черное зеркало. Этот странный предмет они опустили вниз первым — и очень осторожно, будто боясь повредить его, — а потом уже скинули с плеч поклажу и откинули крышки коробов. Изнутри полился слабый свет, жутковато озарив заиндевевшие морды.

Шены разделились: половина осталась на месте — они вынимали из коробов маленькие кусочки света и, внимательно осмотрев их, передавали товарищам. Те, приняв драгоценную ношу, разносили его по Стене, как пчелы, наполняющие соты синим ронгским медом, подернутым дымкой, как глаза барана. Приглядевшись, я рассмотрел чортены: но это были не те изящные сосуды, которыми наполнен Мизинец, а грубые круглобокие поделки, вроде тех, которые были у белых женщин Лхамо. Скоро коробы опустели; на дне завалялись только чортены, по какой-то причине признанные негодными. Шены выгребли их все разом, схватили в охапку и поднесли к черному диску, а потом швырнули прямо на него. Хрупкая глина треснула, как яичная скорлупа, выплескивая наружу содержимое — бледно-голубую жижу, на вид липкую и вязкую; поверхность диска зашипела, дохнула белым паром, и вдруг снова стала гладкой и черной.

— Что это за… — охнул я, но тут же получил костлявым локтем под ребра. Шены прошлись по дощатым дорожкам маленькими метелочками, сметая с них пыль, черепки и отпечатки сапог, затем подхватили свою полегчавшую ношу и удалились также неслышно, как пришли. Только тогда Зово ответил:

— Я расскажу тебе, что это. Ты только что видел, как в Стену замуровали души — не демонов, не Лу или еще каких-нибудь чудовищ; но души обычных строителей — а может, и тех, кто не успел прийти к Стене. Не все могут пройти по дороге к Бьяру, Нуму.

Озноб пробежала по моей спине, от лопаток до крестца. Я вспомнил разговор с Нехбет, тени шенов за расписной перегородкой, косые ряды чисел — чернила расплываются синими кругами на листах рисово-белой бумаги, — и, несмотря на данное себе обещание не верить словам Зово, мне стало страшно.

— Знаешь, как белые женщины Лхамо кружат у постелей больных? Они делают это не из милосердия, а для того, чтобы красть души у тех, кто больше не может работать, кто стал бесполезен. В местах кремации они собирались заняться именно эти.

— Но те, кого они привезли туда, были уже несколько дней как мертвы.

— Душа некоторое время остается рядом с телом; парит рядом, как дым. Тогда ее еще можно поймать.

— Почему этим занимаются не шены?

— Служанки Лхамо особенно хороши в ловле душ. Они кажутся совами, Нуму, но на деле они пауки; поэтому они собирают улов, а шены только раскладывают его по местам, — Зово кивнул вниз, туда, где медленно угасало свечение чортенов, как бы зарастая коркой голубоватого наста. — Но даже те свехет, в которых есть изъян, идут в дело, — их скармливают Железному господину.

Я вздрогнул, отстраняясь от шена; тот вдруг показался мне каким-то уродлвиым насекомым, щелкающим жвалами у моего плеча.

— Разве ты сам не догадывался об этом? Как еще он мог прожить еще шестьдесят лет после того, как стал Эрликом?..

— Нет, — прошептал я, чувствуя, как слюна замерзает на губах. — Этого не может быть.

— Да ведь это не секрет, — пожал плечами мой “помощник”. — Даже вороны знают об этом, хотя этим простакам известно меньше, чем самому ничтожному послушнику Перстня, — тут Зово хрюкнул со странным весельем, и на мягком лице Павы я увидел чужую ухмылку. — Им только невдомек, как далеко все зашло… Много лет он перебивался тем, что давали ему добровольно, — скудными приношениями, собираемыми с толпы во время Цама или с праведников, обращавщих к нему молитвы; дураками, утопившимися в Бьяцо, или теми, кто ради мести готов был взяться за каменный жернов… Но его время истекает; и теперь он начал забирать жизни ненужных, — тех, кого и так нечем кормить. Посмотрим, надолго ли их хватит.

— И зачем бы ему это? — возразил я, найдя в словах шена изъян. — Только не говори о бессмертии! Я видел, как он воскрешает мертвых — превращает голые скелеты в живых существ! Неужели тот, кто способен на это, боится смерти?

— Его ждет не смерть, — покачал головой Зово и вдруг, задрав морду, посмотрел на бледнеющие звезды. — Но тебе пора возвращаться в Коготь, — а то не успеешь нарядиться к церемонии. Поговорим об остальном после Цама.

***

Прошло не меньше месяца, прежде чем Зово объявился снова. Это случилось в день, когда строительство Стены остановилось; все потому, что она разрослась настолько, что достигла мест погребения Джараткары, первой из Лу, убитых богами. Там на рабочих наваливалась такая тяжесть, что они еле могли ходить, — не то что таскать камни и гвозди. Поэтому шены решили извлечь старые кости из земли, и половина города собралась понаблюдать за этим; я тоже был там, устроившись на жерди строительных лесов, как птица на ветке.

Шенов в поле было не счесть, — одни рыли землю, другие закрепляли веревки, третьи махали лапами, не то творя защитные знаки, не то указывая прочим, что делать. Наконец, из глубокой ямы вытянули змеиный череп. Вздох пронесся по толпе: он был огромен и бел, как снег, и весь густо порос твердыми, прозрачными кристаллами. Как слои древесных грибов и лишайника, они покрыли зубы и ноздри, заполняли глазницы и поднимались надо лбом короной острых рогов; а когда солнце, выглянув из-за облаков, коснулось их граней, вся голова чудовища загорелась ослепительными, переливающимися огнями! Но слуги Железного господина деловито облепили ее, точно муравьи — поверженного жука; в лапах у них были колья и молотки. Прозрачные осколки со звоном посыпались на землю. Младшие шены споро собирали их в мешки, чтобы увезти в Перстень.

Пока я наблюдал за этим, кто-то окликнул меня с земли. Это была женщина с золотой шерстью, очень похожая на Макару, но все-таки не она. Сразу поняв, что к чему, я торопливо спустился вниз.

— Привет, Нуму! Помнишь меня? Я Прийю, — улыбнулась средняя из сестер Сэр и с поклоном протянула мне кусок белой ткани. Постороннему зеваке показалось бы, что это просто хатаг, врученный лекарю в знак уважения, — но я увидел на ткани линии и буквы, складывающиеся в незнакомые слова. — Ну, пойдем! Только сначала спрячь свою безделушку.

Стараясь не привлекать внимания, я сунул лапы в чуба и, как мог, обернул ткань вокруг маски. Прийю кивнула и, положив лапу мне на локоть, повела прочь из толпы. Резвый желтый баран за полчаса донес нас до старых улиц Бьяру, до подземелья, полного горячего пара. И снова, как в прошлый раз, поплутав в его переходах, я оказался в темном зале с купальней; моя спутница показала мне неглубокую, затененную нишу в стене и велела стоять там и молчать, что бы не произошло. Вскоре разбухшая от сырости дверь скрипнула, с трудом поддалась, и на пороге появилась Макара, а за нею и Зово, который вел за лапу какого-то нищего старика! Тот ступал, пошатываясь; его глаза были завязаны плотной тканью, тоже покрытой черными мухами букв и знаков.

Старик подошел чуть ближе; зеленый свет воды коснулся его шерсти и одежды— и каково же было мое удивление, когда я узнал Шаи!

— И что, ты правда сможешь вернуть мне память? — спросил он, обращаясь к Зово.

— Смогу, — кивнул тот. — Но для этого мне нужно снять твою маску.

— Какую маску? — будто бы удивился тот, но колдун отвечал на языке богов:

— Оставь это. Если хочешь моей помощи, будь честен.

Шаи замешкался, раздумывая, но потом кивнул. Зово приложил лапы к его вискам и вдруг одним рывком стянул его лицо вместе с повязкой; но вместо шерсти и морщинистой старой кожи в его когтях оказалась деревянная маска. Я слышал, как Макара и Прийю выдохнули от ужаса, впервые увидев бога в настоящем обличье; но Зово оставался спокоен. Завязав ткань на маске узелком — чтобы не спадала, он велел Шаи зайти в воду. Тот прыгнул в купальню, погрузившись по грудь; по его лицу запрыгали синие и зеленые пятна света.

— Ну, заодно и помоюсь, — пробормотал лха, ухмылкой пытаясь скрыть волнение. — И что мне делать теперь?

— Не делай ничего, — отвечал шен и вдруг коснулся двумя пальцами его лба. — Спи.

Шаи упал, как подкошенный, — без звука, без плеска; забыв о предупреждении Прийю, я кинулся к купели, боясь, что он утонет. Но у самого края Зово удержал меня, указывая на воду: чудесным образом лха не погрузился на дно, а как бы повис внутри водной толщи, покачиваясь, словно бутон лотоса на невидимом стебле. Его лицо, светящееся, как зеленый самоцвет, казалось умиротворенным; пузыри дыхания не выходили ни изо рта, ни из ноздрей.

— Слушай и смотри внимательно, — велел мне шен, а потом, подняв правую ладонь в жесте прибежища, произнес на языке богов. — Выходи, Меретсегер.

Рябь покрыла поверхность купели; черты лха начали меняться. Сначала он будто бы съежился, истончился, — и я увидел в волнах подростка с густыми кудрями, охватывающими голову наподобие черной медузы; из его вздернутого носа сочилась кровь. Не успел я удивиться, как подросток превратился в девушку с тонкими губами и испуганно вздернутыми бровями; но уже через мгновение ее плечи раздались, лапы удлинились, щеки избороздили глубокие складки — она стала мужчиной, еще не старым, но со следами непроходящей усталости на лице. Потом превращение началось опять: грубые черты спящего смягчились, волосы отросли до плеч. Теперь в волнах покачивалась молодая женщина с длинной, как у цапли, шеей и глубоко запавшими глазами; даже сквозь закрытые веки видны были тревожные движения ее зрачков.

— Говори, — велел шен, складывая пальцы в знак Отмыкания дверей. Его тень нависла над водою и протянулась вперед, коснувшись невесомо парящего тела. Плотно сжатый рот женщины раскрылся; я ожидал услышать захлебывающееся бульканье, но вместо этого моих ушей коснулся ровный голос, доносящийся будто бы издалека:

— Десять лет полета после прыжка. Нас было только трое — трое в жалкой скорлупе, плывущей среди пустоты. Разве удивительно, что я влюбилась в него? Он был красив и умен; и у него была тайна. Тайна — вот что привлекало меня больше всего. Будь я на его месте, разве я смогла бы отказаться от наследства Старого Дома, от имени и покровительства семьи, чтобы отправиться в неизвестное и, возможно, погибнуть там? Мне, дочери Нового Дома, рожденной в инкубаторе, воспитанной среди сотен братьев и сестер, никогда не имевшей ничего своего, такая жертва казалась необъяснимой.

Но нам повезло: вместо того, чтобы сгинуть без вести, мы нашли пригодный для жизни мир. Это означало спасение для всех нас, — тех, кто отправился в путь, и тех, кто остался.

Месектет вышла на орбиту безымянной планеты; плотные слои воздуха светился под ней, как спокойный голубой океан. Системы корабля были в порядке, проверены и перепроверены, но я знала, что все равно не смогу заснуть. Поэтому я осталась на нижнем уровне; я разбирала записи, сделанные во время полета, когда вошел капитан. Его лицо было обезображено ужасом; глаза выпучены; с губ капала, пенясь, слюна. Он показался мне обезумевшим, и я протянула руку к оружию — но недостаточно быстро:

— Прости, — сказал он печально. Сильный удар по голове оглушил меня; кровь заволокла глаза. Кажется, на несколько минут я потеряла сознание; когда память вернулась ко мне, я увидела, что Нефермаат стоит в дверях; и капитан спрашивает его…

Тут женщина остановилась; ее хребет изогнулся, шея вывернулась вбок, и из горла донесся не то хрип, не то стон.

— Дальше, — сжав зубы, прошипел Зово. Лицо говорившей снова разгладилось, и она продолжила рассказ как ни в чем не бывало:

— Он не ответил; вместо этого, он бросился вперед и свернул капитану шею. Я помню этот звук — как щелканье четок; а потом все снова стало красным — но не от крови, а от сигнала тревоги. Корабль падал; меня швырнуло на стену; все вокруг ревело. Я сжалась в углу, ожидая, что сейчас мы все исчезнем в огне.

А потом был удар — и наступила тишина; я лежала на полу, боясь пошевелиться — но он подал мне руку и помог подняться. И только тогда я поняла, что он спас нас — меня, корабль и всех, кто спал внутри.

— Он сошел с ума, — сказал Нефермаат, указывая на мертвогоа капитана; его багровое лицо смотрело на меня с пола, повернутое на спину, как морда совы.

— Да, — кивнула я, соглашаясь. — Иного объяснения нет.

— Мы должны стереть записи со случившимся.

— Почему?

— Его последние слова, конечно, были только помрачением ума. Но они могут смутить остальных. Нас ждут тяжелые времена, и лучше не давать людям повода для страхов и подозрений.

— Но это всего лишь слова. Кому до них какое дело? — пыталась возразить я, однако все же стерла записи — все, кроме одной, беззвучной, — и пообещала ему молчать.

И как я могла не обещать? Ведь тогда он впервые посмотрел на меня не как на тень или пятно на стене; и мне так легко было исполнить его просьбу! Я хотела только, чтобы снова настал день, когда я смогу быть полезна.

Темная волна пробежала по поверхности воды; женщина покачнулась, как уносимая ветром лодка, но продолжала говорить:

— …Это случилось накануне последней битвы с великими змеями. Весь день прошел в сражении со стаей Нагараджи; весь день я чинила и заряжала оружие на малых ладьях. Ночью битва остановилась: змеев удалось загнать в каменный мешок, где они должны были ждать своей участи до утра. Я же упала на кровать, не чувствуя ног от усталости, и провалилась в тревожный полусон: бесформенные тени летали над моими веками, как красные нетопыри, и шум работающих механизмов отдавался в груди, точно удары больших барабанов. А потом я почувствовала прикосновение; что-то влажное скользнуло по моей щеке. Это он пришел ко мне, даже не сняв брони, с которой текла змеиная кровь.

— Завтра моя жизнь кончится; старики из вепвавет предсказали это. Но ты выносишь моего ребенка, — вот что он сказал. Я задрожала и отстранилась; мне стало страшно. В его лице не было ничего человеческого — он был больше похож на змеев, которых убивал; кожа будто бы превратилась в твердую, негнущуюся чешую, а глаза светились, как два серебряных зеркала. Он не любил меня; он даже не хотел меня — просто признал вещью, которая может быть полезна. А я не могла кричать, не могла сопротивляться; я не смогла даже заплакать, когда он ушел.

На следующий день он умер; его сожрал Нагараджа. И я пришла умыть и запеленать то, что осталось от тела, потому что все еще любила его. А потом, через девять месяцев, я родила сына — и тогда эта одержимость наконец прошла, как тяжелая и затяжная болезнь. Все мои чувства, все мысли обратились к сыну: он был красивым, как отец, но, по счастью, больше ничем не походил на него. Только ради него я не раскрыла секрет Нефермаата; я хотела, чтобы он оставался сыном героя. И я была так рада, когда он завел собственную семью; и вскоре у них с женой родилась дочь, которую назвали Нейт.

Это был здоровый и смышленый ребенок — иногда казалось, что она не учится, а просто вспоминает то, что знала и раньше. Родители не могли нарадоваться на нее; увы, я не могла радоваться вместе с ними! Говорили, что девочка как две капли воды похожа на отца; но я видела в ней деда. Я гнала эти мысли так долго, как могла: пока она росла, пока училась в классах месектет. Но потом она ушла вниз, к колдунам вепвавет, а когда вернулась, то сама назвалась старым именем; все сочли ее сумасшедшей, но не я.

Я пришла к ней, к своей внучке, и мы сели друг напротив друга — сморщенная, седая старуха и юная красавица, с волосами черными, как вороново крыло; и я спросила:

— Ты помнишь меня, Нефермаат?

— Конечно, помню, Меретсегер, — отвечала она.

— Ты помнишь, что я сделала для тебя?

— Я помню.

— Ты помнишь, что сказал тебе капитан?

— Я помню, — отвечала она и протянула ко мне руку. Ее пальцы горели красным, как вытащенные из костра угли; я хотела отстраниться, хотела закричать, но не могла. Я опять была в его… ее власти; и она коснулась моего лба, сказав. — А ты забудешь.

Так она выжгла память из моей души; три жизни минуло с тех пор — а это клеймо все еще жжется внутри меня. Я хочу вспомнить, но не могу. Не могу.

— Ты вспомнишь, — упрямо пробормотал Зово; его била крупная дрожь. Вдруг, согнув указательные пальцы наподобие крюков, он вскинул лапы над головою; и я почувствовал, как тяжелая, давящая сила расползается вокруг старого шена. Быстрые волны, одна за другой, прокатились по купели; вода потемнела, как туча перед грозой.

— Что сказал капитан?

— Когда Нефермаат появился в дверях, капитан направил на него оружие; но он не хотел стрелять. Он хотел убедиться, что не безумен, что не зря готовится погубить три сотни жизней. Поэтому он спросил:

— Ты тоже слышал это? Этот голос, который зовет нас из глубины земли, из самого ядра планеты? Ты тоже слышал его, Нефермаат? Это он привел тебя сюда?..

Вода лопнула, как; Шаи выскочил из нее и, согнувшись пополам, закашлялся. Потоки зеленой жижи все выходили и выходили из его рта; он весь посинел прежде, чем снова смог дышать. Я поторопился убраться обратно в тень, пока лха меня не заметил.

— Я вспомнил, — прошептал он, хватаясь за голову. — Я правда вспомнил.

— Тебе повезло, что тогда мой учитель не был так искусен, как сейчас, — отвечал Зово, помогая ему выбраться из купели и прицепить к лицу незрячую маску. — Моя помощница проводит тебя… и даст сухой чуба.

Лха кивнул и, подхваченный под локоть Макарой, поковылял к выходу; подождав, пока они уйдут достаточно далеко, с места поднялась и Прийю:

— Нуму, пойдешь со мной?

— Нет, — отвечал я. — Мне еще нужно получить свои ответы от почтенного Чеу Луньена.

***

Дверь за Прийю закрылась, звякнув медными кольцами, и мы с Зово остались одни в темноте. Колдун тяжело вздохнул и почти упал на скамью; кажется, силы оставили его. Он откинул голову, опершись затылком о стену, и сжал правой лапой грудь. Его зубы стучали громко и отчетливо, как копыта бегущего по камням оронго, и белесый язык никак не мог смочить пересохшие губы. Порывшись в сумке, я достал бутыль с укрепляющим отваром из женьшеня с рябиной, и нацедил в него пару капель из флакона, в который собирал нектар Кекуит, а потом протянул шену. Тот сделал щедрый глоток, утерся рукавом и грустно пробормотал:

— Ты очень добр, Нуму. Это и спасло тебя.

— От чего? — нахмурился я.

— От меня, — оскалился Зово, а потом, не дав мне опомнится, заговорил на языке богов (я с некоторой завистью заметил, что его произношение чище моего; должно быть, чарами подправил себе связки, природой не предназначенные для вздыхающих и тягучих звуков чужеродной речи!) — Итак, ты догадался, кем я был раньше. Но позволь спросить, как?

— Ты знаешь язык богов; знаешь о масках; и не стареешь. Ты не можешь быть простым шеном, — отвечал я. — Только почжуты способны на такое. И так случилось, что Чеу Ленца рассказал мне об одном почжуте, который достиг больше прочих, — а потом исчез без следа.

Зово закатил глаза.

— Ишо трепло. Я всегда это знал.

— Почему ты не сказал ему, что вернулся в Бьяру? С его слова мне показалось, что вы друзья.

— Оставь это простодушие, Нуму; ты уже староват для него. Среди слуг Перстня нет друзей.

— Как знаешь. Тогда спрошу о другом — месяц назад, на Стене, ты обвинил Железного господина во многих злодеяниях.

— И ты не веришь мне?

— Я уже староват для того, чтобы просто верить; не находишь? — хмыкнул я. — Положим, шенмо собирают души бродяг и строителей, умерших на Стене; это похоже на правду. Но разве я видел, чтобы женщины Лхамо сами убивали их, как ты утверждаешь?.. Дальше еще сложнее: откуда мне знать, зачем шены вмуровывают в Стену одни чортены, а другие разбивают? Уж прости, но я не могу полагаться только на твои слова: ни в этом, ни в том, что касается посмертия утопившихся в озере или взявшихся за жернов. Если только…

— Если только что? — спросил колдун, отрывая череп от стены; его шея качнулась, как молодое дерево в бурю.

— Если ты не назовешь мне причину, достаточную, чтобы толкнуть Железного господина и его слуг на такое. За этим я и пришел.

— Ты уже все слышал… только ничего не понял, — проворчал Зово, но я не ответил. Молчание повисло в воздухе, как дым от разгоревшейся курильницы, и долго не слышно было ничего, кроме пришептывающего плеска воды. В конце концов, колдуну пришлось заговорить самому. — Я очень стар, Нуму — не только потому, что этому телу уже больше пяти десятков лет. Я рождался уже не один раз; и даже не сотню. Я не помню многого — не помню, как был травой, или птицей, или камнем на полу пещеры. Но я помню все жизни, в которых мне пришлось столкнуться с моим учителем.

Так, семь с половиной столетий назад я был женщиной из племени рогпа, по имени Кепа Чучак. Однажды она бродила по горам, ища заблудившегося яка, и в нее ударила молния; с тех пор Кепа начала видеть духов. Когда с неба упала ослепительная железная звезда — дворец богов — она пришла со своим народом в долину, чтобы приветствовать их. Она видела, как пришельцы нисходят из облаков, из белого тумана, — в сверкающих доспехах и шлемах, похожих на головы соколов, с мечами, искривленными, как бедра оронго…

Глаза Зово затуманились; он вздохнул и сделал еще глоток из бутыли, которую так и не выпустил из лап.

— А потом народу явили земное воплощение великого бога; он лежал на носилках, скрючившись под покрывалами, и воздух над ним горел до самого неба — ни для кого, кроме Кепы, не зримым и не осязаемым огнем, вздернутым наподобие жесткой гривы. Однако женщина сразу поняла, что эта слабая, бесхвостая обезьяна не выдержит долго; но другая душа среди лха привлекла ее внимание…

Знаешь, как сильно разнятся души среди собой? Одни — мягкие и нежные, будто весенние побеги; другие похожи на пучки диких сорняков, колючие и перепутанные…

— Моя душа такая? — перебил я, поддавшись постыдному самолюбию.

— Нет, — он покачал головой и рассеянно укусил коготь на большом пальце. — Твоя другого свойства, из тех, что постарше. Такие твердеют и превращаются или в хрупкие коряги, или в блестящие самоцветы, — тут я раскрыл рот, чтобы уточнить, первое я или второе, но Зово только махнул на лапой, гоня распросы прочь, будто буйную муху. Ничего не оставалось, как умолкнуть, разочарованно шмыгнув носом, — вокруг пруд пруди великих колдунов, а толку-то! — Та душа, которая вызвала любопытство Кепы, была… Хм… Словом, она вся будто обгорела или оплавилась, как брошенное в печь стекло. Ее покрывала спекшаяся корка, толстая и крепкая, будто щит — или стены темницы. Но то, что заточили внутри, уже рвалось наружу, подгоняемое голодом и злостью; женщина слышала его ропот, видела тонкую сетку трещин на черной скорлупе. Освобождение было уже близко; так Кепа и сказала Шрисати, — тогда нынешнего Железного господина знали как Шрисати.

Я понимающе кивнул: кто-то рассказывал мне — то ли Сиа, то ли сама Палден Лхамо, — что в старинные времена, пока лха еще не скрылись в Когте, вепвавет для удобства переводили их сложные, длинные имена на язык южной страны, бывший в ходу у тогдашних мудрецов. А потом что-то щелкнуло в моей голове:

— Подожди! Ты был ведьмой с сорочьими перьями?! Железный господин рассказывал мне об этой встрече!

Странная улыбка расползлась по морде шена; я не смог уяснить ее значения.

— Что ж, выходит, у нас обоих хорошая память. Во второй раз я встретился с ним — точнее, с нею, — уже как противник, когда вепвавет подняли восстание против самозванных богов. Я родился сыном одного из южных князей…

— Не тем ли, который угрожал убить Эрлика?

— И про это тебе известно? А как превратить ворона в лебедя, а лебедя — в павлина, ты случаем не знаешь? — насмешливо отозвался Зово; в мешанине из птиц я не разобрался, но на всякий случай обиделся. — В таком случае, тебе говорили и о том, как Шрисати прекратила мятеж — хитростью и толикой колдовства, которое свело моего бедного отца с ума. Это она, Палден Лхамо, сделала пришельцев настоящими богами, — недосягаемыми, незримыми и вездесущими, — и мы снова склонились перед ними, еще ниже, чем раньше. Так что при третьей встрече я оказался уже не хозяином земли, на которую явились незваные гости, не воином, защищающим дом от захватчиков, а слугой.

Он остановился, чтобы перевести дух; а я размышлял, на чьей бы стороне в этом мятеже оказался бы сам. Это были тяжелые мысли, и я обрадовался, когда шен заговорил снова:

— Я почти не помню тех мест, где появился на свет, — так рано меня забрали в Перстень. В общем-то, я долго не знал другого мира, кроме дзонга. Все, что происходило внутри, казалось мне правильным; все, что осталось снаружи, — не заслуживающим внимания. Мои способности к колдовству не остались незамеченными; и вскоре Ун-Нефер, — тогда уже ставший тридцать восьмым Эрликом, — приблизил меня к себе.

Большая зеленоватая капля сорвалась с потолка, упала морду шена и разбилась на прозрачные кругляшки, быстро скатившиеся с шерсти. Пахло теплым паром и солью, и — совсем слабо — мылом из гусиного жира.

— Я, разумеется, восхищался учителем, — особенно тем мастерством, которого он достиг в использовании подлинной силы…

Зово замолчал, уставившись в пустоту. Я с тревогой смотрел на колдуна — у него был такой вид, будто он вот-вот хлопнется на пол, разбив череп о каменную кладку, как куриное яйцо. В его виде, в согнутой спине и седой гриве было что-то неуловимо знакомое, но мне никак не удавалось наступить памяти на хвост.

— Как описать ее действие? Она подобна молнии. Когда та появляется на небе, на один короткий миг весь мир, от края до края, озаряется светом, и каждая туча, каждый завиток облаков становится лицом испуганного бога. Я восхищался этим… Но втайне думал — почему я сам не могу стать Железным господином? Ведь это не право пришельцев от рождения, а некая печать, благословение, которое сходит на них! Раньше оно выбирало и слабых, и ничтожных, — так почему бы теперь ему не выбрать меня, куда более достойного?..

Много лет это искушение мучало меня, и наконец я решился на безрассудную вещь — самовольно овладеть этой силой.

Стоило только утвердиться в этой мысли, как я тут же нашел способ. Есть один обряд, очень древний, — он называется Чёд или “отсечение”; его проводят в местах, внушающих ужас. Шен должен отправиться туда один, ночью, взяв с собою только ганлин и капалу. Я не буду описывать все, что требуется совершить, — тебе это ни к чему; но знай, что проводящий обряд должен накрыть для Эрлика три пиршественных стола.

— Как это? Если у него с собой ни еды, ни чанга?

— Сначала собирается красный пир: шен предлагает на съедение свое мясо и потроха, а вместо чанга подносит кровь. Так жертвуют нижнюю душу, оживляющую тело; но если отдашь всю — умрешь. Вторым собирается белый пир: шен превращает себя в океан амриты и подносит Железному господину. Так жертвуют среднюю душу, хранящую память; если отдашь всю — в следующей жизни станешь камнем или жрущим нечистоты червем. Но есть еще и третий пир, черный…

Его я собирался совершить, нарушив строгий запрет. И в ночь, непроглядную, как бездна, я предложил всего себя — но не Железному господину, а тому, что стояло за ним.

В тот же миг луна скрылась за тучами и уже не вышла обратно. Кругом осталась только чернота; и хотя я сидел на твердой земле, мне вдруг показалось, что я падаю вниз с огромной скоростью, и горячий ветер обдувает мое тело, поддерживая лапы, как крылья. Он становился все жарче и жарче, опаляя меня со всех сторон, пока мои одежда и тело не истлели, рассыпавшись хлопьями сажи. От меня остались только глаза, лишенные век, неморгающие, как у змеи; и вот, они увидели, что темнота стала рассеиваться, расходиться, — а потом исчезла. Тогда я увидел это.

Не буду врать тебе, Нуму, — это было самое прекрасное, что мне доводилось видеть во всех моих жизнях, за все бесчисленные кальпы перерождений. Сначала я думал, что парю рядом с горой из чистейшего, прозрачного хрусталя: тысячи тысяч граней подымались от ее широкого подножия к острой, как игла, вершине, и каждая переливалась ослепительными огнями. Но то были не отражения солнца, луны или звезд, — нет, свет шел как бы изнутри, из сердца этой махины; и я вдруг догадался, что толстые слои кристаллов не усиливают, а наоборот, рассеивают его, иначе его лучи давно сожгли бы меня до тла.

Потом, также внезапно — и с такой же пугающей ясностью — я понял, что это не гора, а живое существо. Оно не было похоже ни на что, обитающее в нашем мире, — в воздухе ли, на земле или в воде, — поэтому никакие слова не могут его точно описать. Но попробуй, пожалуй, представить скорпиона, лежащего в недрах мира, в панцире из блистающих драгоценностей. Он воздел вверх свой хвост; стреловидное жало направлено точно на махадвипу Уттаракуру и застывшую над ним Гвоздь-звезду. Эта тварь так огромна, что все черноводные океаны уместятся в половинке ее правой клешни, а пески всех пустынь, — в левой. Ее тело усеяно множеством копьеподобных отростков, — они выхватывают из мрака тусклые искры, кружащиеся рядом, разрывают их на клочки и передают в щелевидную пасть, видом похожую на разлом в леднике, но обжигающую, точно горнило кузницы. Если присмотреться, видно, как проглоченные куски бегут внутри прозрачной плоти, будто кровь по сосудам, и от этого хрустальная броня существа мало-помалу прирастает, с каждым годом становясь все толще. На лбу чудовища она особенно великолепна — разросшаяся и тяжелая, будто рогатый венец “бьяру”, она испускает зачаровывающее, многоцветное сияние.

Оно-то и манило меня к себе, притягивало, будто вошедший под ребра крюк. Я спускался все ниже и ниже и вскоре оказался у морды твари — протяженностью со всю Олмо Лунгринг. Я не видел глаз, — они были спрятаны где-то под алмазным шлемом, — но знал, что существо смотрит на меня. Челюсти, перемалывавшие добычу, остановились. А потом оно заговорило.

Конечно, я не разобрал слов, — голос существа был громче рева мириада быков; громче землетрясения, от которого рушатся скалы и моря выходят из берегов; громче лесного пожара — он прошел сквозь меня, как удар ваджры, и швырнул прочь, вверх, в мое тело, дрогнущее под комьями мокрого снега. Я вскочил в ужасе; теперь я знал, каков наш бог на самом деле — чудовище, пожирающее мир изнутри! Вот кому я служил, как и все прочие шены, как и Ун-Нефер.

Вот кого он боится, Нуму! Потому что знает: ставший Железным господином обречен. Ни один из Эрликов не избегнет этой пасти; для них нет ни перерождений, ни небытия; они станут частью этой горы, еще одной хрустальной чешуйкой на груди бога. Этой участи нельзя избежать, только отсрочить, затыкая пасть твари чужими жизнями, швыряя их вместо себя в голодную глотку. Так можно протянуть десяток-другой, а то и пол-сотни лишних лет.

В ужасе от того, что узнал, я бежал прочь, — из Перстня, из Бьяру, из Олмо Лунгринг; отказался от своего имени, от своего положения — от всего. Это видение было настолько страшным, что я всеми правдами и неправдами пытался забыть о нем; я перебрал все зелья, которыми богата южная страна, все способы, которыми обычно ищут забвения… Они не помогли.

Не подумай, я не особо добр; мне не жалко тех дураков, что топятся в Бьяцо, распевая веселенькие песенки о медовых реках и болота из простокваши — пусть их хоть всех сожрут. Но дело куда серьезней; ты сам слышал, что сказал молодой лха, — когда пришельцы только появились здесь, их ругпо слышал голос из ядра планеты. Чудовище призвало их — и уж, наверное, не просто так. Шрисати слышал этот голос, без сомнения, — иначе зачем так тщательно скрывать правду? Он знал, он знал еще тогда!..

Зово вздохнул, прикрыв глаза; я понял наконец, отчего его состояния казалось мне таким знакомым: темные, медно зеленеющие веки, прерывающийся голос и дрожащие конечности, — все это были признаки болезни, которой страдал Железный господин. Вне всяких сомнений, тело шена мало-помалу разрушалось под ее напором, как камень от касания волн.

— Мои худшие опасения подтвердились: они всегда были заодно, с самого начала, — видимо, между ними есть какой-то уговор. Нуму, эта Стена, которую мы возводим, — не спасение, а огромной алтарь. Каждая женщина, каждый мужчина в Олмо Лунгринг будут брошены на него. Может быть, Ун-Нефер надеется откупиться от чудовища такой страшной жертвой; а может, рассчитывает, что с таким запасом душ проживет еще сотни лет прежде, чем скорпион доберется до него, и за это время найдет другой способ спасти свою шкуру. Теперь у меня не осталось сомнений в том, что я видел и узнал; будь здесь Зеркало Истины, я бы поклялся на нем, что говорю правду.

— Зеркало Истины? Насколько оно непогрешимо, по-твоему?

— Еще никому не удавалось обмануть его, — отвечал колдун, явно удивившись моему вопросу. — Даже его хозяину.

— Тогда должен разочаровать тебя, — сказал я, одергивая полы чуба и стараясь не встречаться взглядом с шеном. — Те слова, что сказал Шаи, пока плавал в этой луже, — или его выдумка, или твоя работа, но никак не “правда”.

Колдун непонимающе уставился на меня.

— Несколько лет назад я сам спросил Железного господина, что ругпо сказал ему перед смертью, — и он поклялся, положив ладонь на Зеркало Истины, что тот не выкрикивал ничего, кроме бессмысленных угроз.

Зово нахмурился и потер пальцами лоб; кажется, мои слова крепко смутили его, — чему я был только рад.

— Это была подделка, не иначе, — наконец ответил он, медленно цедя звуки через зубы.

— Или ты просто сводишь счеты с тем, кого однажды уже хотел предать. Ты заманил сюда одного из лха, ты следил за мной — не потому ли, что я могу попасть в Коготь, а ты — нет?.. Может, ты не оставил надежды занять место Железного господина?

— Может быть, — шен вдруг широко улыбнулся, будто мои обвинения пришлись ему по сердцу. — Но тебе пора возвращаться к своим обязанностям, лекарь, — на Стене уже заждались.

— И все?

— Ну да. А чего еще ты от меня хочешь? — он пожал плечами. — Я рассказал тебе все, что знаю; когда-нибудь ты поймешь, что я прав. Надеюсь, это случится не слишком поздно.

— И ты не убьешь меня? Не сотрешь память, чтобы я не проболтался?

— Ты умеешь держать язык за зубами; а вот за молодым лха лучше приглядывай в оба — у него мозги не на месте, — беззаботно отвечал Зово, протягивая мне опустевшую бутыль. Я принял ее, бездумно повертел в лапах и сунул сумку, а потом встал и пошел к выходу, ожидая, что в спину вот-вот полетит или стрела, или заклятье. Но ничего не произошло; когда я уже открывал дверь, шен окликнул меня.

— Тебе понадобится новый помощник в твоих занятиях. Я пришлю к тебе Макару — она кое-что смыслит во врачевании.

***

После этого ошиваться рядом с лха совсем не хотелось; мне нужно было время, чтобы обдумать произошедшее в одиночестве. Несмотря на разглагольствования Зово, я сомневался, что Железный господин велел создать Стену из злого умысла; но глупо было бы отрицать, что все, связанное с его болезнью, — которой страдал и его бывший ученик, — было очень подозрительно. Из головы никак не шла пара стариков-паломников, которые шли с нашим караваном до столицы; пестрые клочки их одежды, плавающие в серой воде Бьяцо… От этих мыслей меня мутило. Может быть, стоило пойти к Эрлику и прямо спросить, что происходит, — и будь, что будет? Но мне было страшно — не за себя, а за бывшего шена и сестер Сэр. Как, не упомянув их, объяснить, откуда я набрался таких мыслей?..

Потому-то я забрал из своей комнаты самые нужные инструменты, лекарства и книги, чистую одежду и теплое одеяло, предупредил Сиа, что работы внизу будет много, и как можно скорее покинул Коготь. Хотя бы неделю я мог провести у Стены, ночуя в одном из длинных домов; конечно, там и так полно народу, но рабочие хорошо меня знают и уж, наверное, выделят угол, а потом видно будет.

Но случилось иначе. После тяжелого и утомительного дня, когда солнце уже скрылось за черной грядою камней, Рыба сказала:

— Сегодня ты не торопишься в свой дворец.

— Он не мой. И сегодня я заночую в городе, — отвечал я, пряча взгляд; почему-то мне стало стыдно перед нею.

— Можешь остановиться с нами, — предложила она, вытирая лапы о пестрый от грязи фартук.

— С вами?

— С шанкха, — пояснила она. — Один местный богач, принявший учение как мирянин, дает приют тем, у кого нет крыши над головой. Пойдем туда — там чище, чем в домах рабочих.

Вспомнив полчища блох и вшей, гулявших по матрасам наших больных, я решил принять приглашение, — тем более что мне давно хотелось узнать, как живут белоракушечники. На попутной повозке мы добрались до города и прошли кривыми улицами к красивому трехэтажном дому за крепким забором с золочеными звездочками и журавлями на воротах; их толстые створки были приоткрыты, так что мы беспрепятственно проникли внутрь. В саду, среди голых деревьев, увешанных красными серьгами прошлогодних ягод, неспешно прогуливались мужчины и женщины, — наверное, шанкха. Одни беседовали, горячась и размахивая лапами; другие были тихи, как тени. По галерее первого этажа слуги протащили дымящиеся котлы с супом; в животе заворчало — я не ел весь день.

— Пойдем, — Рыба потянула меня за рукав — к пристройке с плоской крышей, кажется, служившей шанкха столовой — оттуда пахло горячим маслом и лепешками; но я покачал головой — мне стыдно было отбирать еду у тех, кто жил милостыней. Она пожала плечами и оставила меня в покое; не зная, куда деваться, я прошел внутрь дома.

В коридорах и комнатах было темно и многолюдно; пахло не слишком чистой шерстью и благовониями, во множестве тлевшими по углам. Струйки синего дыма смешивались с теплым воздухом, окрашивая его в мутный, молочный цвет. Вокруг шумели голоса; кто-то проходил мимо, задевая меня плечами и бедрами; кто-то предлагал угоститься рома или жевательными корнями, — но я вдруг почувствовал себя одиноким и потерянным. Из одной комнаты лился свет; не особо задумываясь, я побрел туда.

Это была небольшая зала, доверху забитая народом; одни стояли, подпирая спинами стены, другие устроились на полу, подложив чуба по хвост; были здесь и старые. и молодые, и даже дети, взобравшиеся на спины родителей. В дальнем конце, за возвышением, покрытым блестящей парчой, сидела женщина с золотой шерстью; ее грива была коротко острижена, а правый глаз казался ярко-голубым из-за расплывшегося по радужке бельма, но я все равно узнал Кхьюнг Сэр, старшую из трех сестер. Бурый чуба на ее груди был собран заколкой со знаком шанкха; она говорила, и все слушали, затаив дыхание:

— К большому городу вела дорога через горы; и на той дороге был мост, соединявший две стороны глубокого ущелья. На том месте поселился разбойник и всех, кто проходил по дороге, он грабил и убивал, а отрубленные пальцы несчастных носил на шее, как ожерелье. Скоро оно стало длиннее, чем огромные змеи, что душат своих жертв, и обернулось вокруг его шеи и груди в сто рядов.

Случилось так, что той дорогой проходил один святой. Как только он ступил на мост, разбойник кинулся следом — но поскользнулся и упал, только и успев, что схватиться за веревку, связывавшую доски. Святой подошел к нему и сказал:

— Я помогу тебе, только отдай для начала свой нож.

— Зачем тебе нож? — удивился разбойник.

— Я святой, а не дурак, и не хочу, чтобы ты убил меня, как только выберешься из пропасти.

Разбойник заскрипел зубами, но делать нечего! Он протянул святому кривой и острый нож, который до сих пор сжимал в другой лапе. Но, как только оружие оказалось у старика, тому явился Чойгьял и сказал:

— Этот мужчина — грабитель и убийца; души его жертв требуют мести. Таков Закон. Перережь эту веревку и дай ему упасть!

— Я не вершу месть, — покачал головой святой.

— Сделай это, и будешь вознагражден за то, что помог совершится справедливости. Таков Закон.

— Я не жду награды.

— Так будет лучше и для него, — подумав, отвечал Чойгьял. — Его грехи тяжелы; очистившись в шести адах, он получит новое, благоприятное рождение в мире красоты и наслаждения. Таков Закон.

Но и на этой святой отвечал отказом:

— Я не собираюсь одаривать его благами.

— Что же ты тогда делаешь? — спросил Чойгьял.

— Помогаю попавшему в беду, — пожал плечами святой и протянул лапу разбойнику.

— Как знаешь. Но учти — как только он выберется, он все равно убьет тебя; за пазухой он прячет второй нож, — предупредил бог и исчез.

И правда, стоило разбойнику выбраться на твердую поверхность моста, как он вытащил кинжал — таким рыбаки потрошат крупных щук и сомов. Но вместо того, чтобы ударить святого, он со смехом поклонился и протянул ему оружие.

— Ну, брат, — сказал он, хлопая старика по плечу. — Раньше я думал, что я удал — раз нарушаю законы князей; но куда мне до тебя! Ты нарушил сам Закон! Я признаю твое превосходство и прошу взять меня в ученики.

С этими словами, Кхьюнг подняла со столика перед собой волнистый кинжал с резной рукояткой и, подражая разбойнику из рассказа, с легким поклоном протянула его вперед. Слушатели одобрительно заворчали и зацокали языками; кое-кто даже хлопнул в ладоши. Дождавшись тишины, женщина заверила рассказ:

— Так разбойник стал учеником святого; а имя его было Ангулимала.

  • Наш мир / Запасник / Армант, Илинар
  • Сергей Королев "Дожди-пистолеты" / ЗЕРКАЛО МИРА -2016 - ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Sinatra
  • В / Азбука для автора / Зауэр Ирина
  • Миниатюры / Alison
  • История, положенная в основу рассказа / Слёзы ангела / Эскандер Анисимов
  • О котах и крысах / Сны и чертежи / Юханан Магрибский
  • Не гони... / Вирши / scotch
  • Размышление 023. О хорошем человеке. / Фурсин Олег
  • Дом забытых кошмаров / Эскандер Анисимов
  • Простое / БЛОКНОТ ПТИЦЕЛОВА. Моя маленькая война / Птицелов Фрагорийский
  • Одиночество / По мотивам жизни - 2 / Губина Наталия

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль