Свиток VIII. Что наверху, то и внизу

0.00
 
Свиток VIII. Что наверху, то и внизу

Свиток VIII. Что наверху, то и внизу

Шаи вернулся в Коготь к началу осени, через три месяца после своего исчезновения, и вот как я узнал об этом:

В последнее время я взял в привычку в начале дня, когда Падма сменяла Пундарику на посту, проскальзывать следом за нею в покои на носу дворца. Пока вороноголовая укладывалась на каменное ложе и засыпала тревожным сном, я становился у окна и глазел с высоты на окрестности Бьяру: там клубились шапки дыма, то рыжие, то голубоватые в переливчатом солнечном свете; вырастали за ночь леса из столбов и перекладин, по которым кузнечиками ползали маленькие черные фигурки; полыхали пестрые огни и двигались в тумане непомерно раздувшиеся тени яков. Наглядевшись вдоволь на копошение далекой жизни, я обычно возвращался в свою комнату, чтобы заняться уроками, или шел помогать Сиа; но в тот день, пока я плелся по коридору, дверь сбоку вдруг распахнулась. Я отпрянул, пропуская Утпалу — и, да, Шаи! Лха, даже не заметив меня, пошли вперед; сначала я хотел окликнуть их, но не решился прервать беседу.

— Для справедливости — все не так плохо, как могло быть, — говорил сын лекаря, помахивая в воздухе лохматой маской, которую он ухватил за драную веревочную бороду. — Нужно отдать должное Нехбет: ее стараниями у них есть еда и крыша над головой. Ну и вы тоже молодцы: оми хоть и воруют, но с опаской.

— Падма на той неделе заклевала двух таких почти насмерть. Другие, на свое счастье, попались Пундарике.

— Жалко, но не очень, — хмыкнул Шаи. Утпала качнул головой — не то одобрительно, не то осуждающе, — и спросил:

— А что насчет тех, что с белыми ракушками? Они, по-твоему, опасны?

— Нет, не думаю. Просто очередная ересь из южной страны — сколько мы их уже видели? Ходят среди нищих, раздают еду, проповедуют помаленьку. Шены их даже не гоняют — много чести.

— В каких богов они верят?

— Да ни в каких.

— Как это? — удивился вороноголовый. — В чем тогда смысл?

— Ну, если судить по их словам, то они пытаются уменьшить количество страданий в мире.

— И как, получается?

Вместо ответа Шаи скорчил рожу, покачал в воздухе ладонью и тут наконец заметили меня. Лицо лха вытянулось, а губы, наоборот, сжались, как от кислятины.

— Ладно, я пойду, пожалуй, — пробормотал Утпала, заметив эти перемены, и исчез со скоростью застигнутого утренним светом комара. Мы с сыном лекаря вместе зашли в прозрачную трубу, ведущую вниз, и в тяжком молчании спустились в сад.

— Нууу… — протянул я, выходя прямиком в колючие объятия черной пшеницы; но Шаи не дал мне договорить

— Ты извини меня, — сказал он. — За прошлый раз. Не стоило навязывать тебе собственные мысли, даже из лучших побуждений: у тебя и своя голова есть на плечах, чтоб думать и решать.

— Ты тоже извини! — вскрикнул я, от радости стегая хвостом по бедрам. — Мне надо было язык держать за зубами.

— Мысли, в целом, правильная; запомни ее на будущее. Но я понимаю, что ты не со зла проболтался. Ты, Нуму, доверяешь тем, кто тебя окружает; вот и не считаешь, что от них нужно что-то скрывать. С возрастом это пройдет.

— С тобой там внизу точно ничего не случилось? — подозрительно сощурился я; слышать такие серьезные и рассудительные речи от сына лекаря было крайне странно.

— Да точно. Я просто слишком долго сидел в Кекуит: от этого рехнуться можно. Мы варимся здесь, взаперти, как момо в тесном котле, прилепясь друг к другу боками, не видя никого и ничего… Весь мир сжимается вот до такого комка, — он сжал ладонь, как будто держал в ней невидимое яйцо. — Но три месяца внизу хорошо прочищают мозги. Стоит только спуститься с небес на землю, и сразу увидишь, что есть проблемы посерьезнее, чем наши старые дрязги. Холод наступает: со всех концов страны идут несчастные, лишившиеся полей и стад. Проход Стрелы замурован льдом, и никто не знает, что творится за горами, в южной стране. По сравнению с этим, разве все остальное — не мелочи?

— Там правда все так плохо?

Шаи прикусил большой палец, раздумывая над ответом. Все это время мы брели сквозь темный сад, и как раз остановились у стены, отделявшей его от внутренних покоев. Наконец, лха перестал терзать свои несчастные ногти и спросил:

— Хочешь пойти со мной?

— Наружу? А можно?! — выдохнул я, выпучив глаза не меньше, чем на пол-пальца.

— Ну, я никому не скажу. А ты сам все увидишь — это, как известно, лучше, чем тысячу раз услышать. Только надо тебя переодеть. Пойдем.

Заглянув в свои покои, Шаи вытащил из-под стола грохочущий сундук с разболтанной крышкой, по локоть зарылся в него и извлек на свет невообразимо уродливое, засаленное до масляного блеска рубище.

— Сапоги и халат сними, а вот это — надень.

Поморщившись, я напялил на себя мерзкую, серо-бурую тряпку: она пахла кислым чангом, козлами и коровьим потом. Утешало только то, что сам лха обрядился в такой же наряд.

— Готов? — заговорщицки подмигнул он. — Или боишься?

— Ничего я не боюсь! Я там жил, вообще-то, побольше твоего! — огрызнулся я и первым рванул по коридору на выход из дворца, пока Шаи неторопливо шагал за мной.

На этот раз спуск по лестнице, огибавшей Мизинец, дался мне куда проще — вот что значит привычка! Хотя посредине пути мне все же пришлось уступить дорогу сыну лекаря: в конце концов, только он знал, куда идти. Для меня все проемы в скале, — черные, плюющиеся сквозняком, как сложенные для свиста губы, — были одинаковы, но Шаи уверенно вел меня мимо, все ниже и ниже, пока мы не очутились у самого дна каменного колодца; только тогда лха свернул в неприметный боковой лаз. Этот оказался куда длиннее, чем те, которыми мне пришлось ходить в прошлые два раза. Пол был влажным и холодным, так что босые лапы с непривычки пощипывало (а я и не думал, что стану таким неженкой за пару лет!); на стенах вместо лап или факелов светились неровные зеленые пятна — наросты какого-то лишайника или мха, перемежающиеся тонкими, нежными усиками голубых грибов; пахло сыростью, старостью и металлом. Потом темнота впереди замутилась, словно в нее влили молока; и я уж было подумал, что мы выходим наружу, но Шаи молча поднял вверх указательный палец. Я поднял голову.

Каменный потолок сменился стеклянным — из толстых, с прозеленью, пластин, соединенных между собой жилками черного клея. К ним, будто голодные духи к окнам, прижимались, заглядывали внутрь черепа — сотни черепов! Были здесь и птицы, и звери, и рыбы; домашние яки и дикие олени; хищные барсы и жующие траву зайцы; северные лисы и южные обезьяны; и вепвавет — множество вепвавет! У некоторых черепов, прямо посреди голого лба, виднелись бляшки из свинца; другие белели целиком, как куски нетающего снега. С трудом отведя взгляд от сотен глазниц, я заметил и прочие части скелетов: одни громоздились над другими, подобно зарослям костяных кустов; самые новые еще щеголяли кусками пестрых тканей и серебром украшений; самые старые превратились в песок. Из раскрытых ребер, из челюстей, из-под лопаток и копыт расползались соцветия кристаллов — блестящие, переливающиеся, ледяные драгоценности, окутанные илистым мраком. Теперь я догадался, где мы: под озером Бьяцо!

— Что это? — шепотом спросил я, хотя уже знал ответ.

— Это жертвы. Здесь все праведники, утопившиеся в священных водах; и некоторые звери, удостоившиеся той же чести.

— Они переродятся на небесах?

— Ты бывал на небесах — много их там? — тихо сказал лха. Меня пробил озноб; я согнул шею, втянул голову в плечи и больше не оглядывался по сторонам. Через полчаса мы нырнули в спасительную темноту, попетляли еще некоторое время и выбрались на задворках ничем не приметного дома, на окраинах Бьяру. Не успел я вздохнуть полной грудью, как Шаи — уже обратившийся в сгорбленного старика, — ухватил меня за лапу и потащил за собою, к веренице тяжело груженых повозок, со скрипом ползших по дороге, куда-то в поля.

— Нэчунг! — закричал лха дребезжащим, как медные тарелки, голосом. — Эй, Нэчунг!

— Ба! Сотри, ты ли это! А я думал, куда ты пропал… — отвечал один из возниц, натягивая поводья, чтобы замедлить поступь лохматого рыжего дзо. — А это кто с тобой?

— Внук мой.

— Да пряаааам внук, — протянул Нэчунг с подозрением, и я уж было подумал, что нашей тайной вылазке конец, но возница только ухмыльнулся. — Скорее, пра-пра-правнук!

— Все бы тебе потешаться, Нэчунг… А ведь мне только двадцать семь.

— Ага, верю! Ладно, чего ждешь? Залезай! И ты тоже… внук.

Мы забрались на повозку, с трудом втиснувшись между туго набитых мешков; они тыкались в спину и ягодицы жесткими углами, а один раз меня что-то больно кольнуло прямо сквозь грубую ткань! Но Шаи, кажется, было все равно: он болтал с возницей о всякой нудной чепухе, вроде цен на цампу, последней попойке княжеского сына или где на рынке купить из-под полы толченых жуков для мужской силы. Лха будто и забыл о моем существовании, так что мне оставалось только вздыхать, оправляя подол хламиды — чтобы через дыры не больно-то просвечивал дорогой шелк, — и смотреть по сторонам.

Недавно прошел дождь: хоть мы и ехали по дороге, застланной свежими белыми досками, их уже иссекли полосы жирной черной грязи. Но сейчас небо было чистым, — только пара-тройка облаков, по краю высвеченных солнцем, да белая, как половинка незрелого яблока, луна. Над полями шелестели щеточки незрелого ячменя; только взглянув на них, я понял, как давно не видел живой зелени! Из-за багровых стен Когтя все растения, что внизу, что в небесном саду, казались почти черными; о настоящем цвете травы и листьев мне не давал забыть только стеклянный тростник на стенах спальни. И вдруг мне подумалось, что нужно прямо сейчас спрыгнуть со скрипучей, медленно катящей повозки и убежать, куда глаза глядят! Потеряться среди колосьев, затаиться в полях до ночи, а там меня уже не найдут ни боги, ни демоны: я смогу идти, куда глаза глядят, и буду сам себе хозяин. Может, попервой тяжело придется, но ничего, проживу как-нибудь — тем более в Бьяру.

Эта мысль была так соблазнительна, что только великим усилием мне удалось усидеть на месте; а потом, вместо дрожи нетерпения, накатила жуткая тоска. Все вокруг было знакомым, но чужим; и я мог сколько угодно смотреть на облака, вдыхать запахи земли и ковырять когтем деревянные борта повозки, — я больше не мог проникнуть в этот мир, как не масло не может смешаться с водою. Наверное, об этом и говорил Железный господин, когда предупреждал меня об отчуждении, ждущем всех шенов; только меня оно настигло и без всякого колдовства.

Между тем, повозки проехали мимо вереницы длинных и невысоких домов, похожих на тот, в котором жила прислуга Перстня. Только эти были поновее: стены сияли свежей известкой, двери и ставни на окнах алели от лака; но у порогов уже набросали объедков, черепков и остовов поломанной утвари, на крышах — развесили для просушки ковры из толстого войлока. По коврам скакали вездесущие вороны, выдергивая там и сям пучки шерсти: не знаю, то ли Падма развлекалась, то ли птицы честно пытались свить гнездо. Из окон и дверей слышались хлопки мокрого белья, стук пестиков и громкий женский смех. Но мы проехали мимо, туда, где домашний шум сменился стуком молотков и топоров; туда, где строили Стену. Повозка подо мной качнулась, останавливаясь, и я бы улетел в грязь, если бы Шаи не удержал меня. Странно было видеть на своем плече иссохшую старческую лапу, а чувствовать хватку сильных и цепких пальцев!

— Приехали, — оповестил меня лха и первым соскочил наземь. — Благодарствую, Нэчунг!

Возница только отмахнулся и, прикрикнув на грустно вздыхающего дзо, поехал дальше.

— Ну, пойдем теперь.

— А куда?

— Какой ты занудный, все-таки, — почти с восхищением ответствовал Шаи. — Все-то тебе надо вызнать заранее. Просто пойдем! Где-нибудь да окажемся.

Я хмыкнул, не слишком впечатленный такими рассуждениями. Но что поделаешь? Мы побрели, куда глаза глядят: мимо ям и канав, груд песка и щебня; мимо огромных котлов и лестниц, распластавшихся в грязи, как бьющие поклоны паломники; мимо мужчин и женщин, одетых в одни набедренные повязки, но при том увешанных связками бренчащих гвоздей, кирок и кольев, как гневные божества — мертвыми головами. Шерсть у рабочих была настолько грязной, что скаталась на груди и подмышками в толстые бурые сосульки.

Все вокруг были страшно заняты: одни рыли, другие пилили, третьи волокли тяжеленные тюки, четвертые с гиканьем подымали вверх деревянные опоры. В этой суетливой, озлобленной толпе мне не раз и не два прилетели тычки и подножки за мою неповоротливость. Огрызаясь и уворачиваясь от чужих локтей и хвостов, я семенил следом за Шаи, и был несказанно рад, когды мы наконец, мы выбрались к месту потише.

Это было строение уродливое, но основательное на вид, с толстыми, обмазанными глиной стенами и прилепившимся сбоку навесом. Под ним, в клубах очищающего санга, развалились на стеганных покрывалах с десяток рабочих с перевязанными ребрами или головами. Между больными прохаживались шенмо Сияющей богини, но не женщины привлекли мое внимание — а мухи; большие, толстые, изумрудные мухи вились в воздухе, гудя, как молитвенные барабаны. Но они кишели здесь не из-за грязи или приятного насекомым запаха телесных испарений, — нет, их личинок использовали, как лекарство, чтобы выедать гниение из запущенных ран. Я читал о подобном в книгах Сиа; и точно — над одним из несчастных (видимо, только недавно прибывшим) склонилась молодая шенмо и, ободряюще улыбнувшись, высыпала на его слипшуюся от сукровицы шерсть пригоршню белых червяков. Бедняга даже не поморщился, а вот меня начало подташнивать; пришлось отвернуться.

Тогда-то я и увидел старика: он сидел поодаль ото всех, не на подстилке, а прямо в серой пыли, и был такой ветхий, что даже морщинистая личина Шаи по сравнению с ним показалась бы молодой. Его спина изгибалась колесом; плечи поднялись к самым щекам, а уши, наоборот, опустились почти до пупа; складка розоватой кожи, покрытой редким пухом, тряслась под подбородком; сквозь подранную одежду виднелась седая шкура, складками обвисшая на птичьих костях. Ясно было, что старик беден и немощен, и первым делом я подумал, что он явился сюда выпрашивать подаяние. Но рядом с нищим не было чаши, в которую прохожие могли бы кинуть монет или зерна; вместо этого он сжимал в кулаке короткую палочку с насаженной на нее сушеной лягушкой — потрепанной и скрюченной, но все еще блестевшей ошметками золотисто-лазурной шкурки. Прищурив слабые глаза, он когтем начертил в пыли квадрат, со сторонами в три ладони длиной, и воткнул странный идол по центру. Проделав это с большим тщанием и почтением, старик вздохнул и умиленно погладил лягушку по пятнистой спине — прямо как ребенка.

Не я один глазел странного нищего: кучка молодых шенов, почти моих ровесников, неведомо зачем шатавшихся по стройке, тоже приметила его. Они шумно загоготали, замахали лапами, подначивая друг друга. И вот, один, долговязый и с темным пятном у правого глаза, приблизился к нему и пропел:

— А что это тут тебя, почтенный отец?

Старик поднял глаза и улыбнулся — так жалко и заискивающе, что плакать хотелось.

— Это, господин? — переспросил он, указывая на лягушку. — Это добрый ньен. Моя внучка заболела во время пути из Ронгцеб в Бьяру, и госпожи шенмо ее лечат, но я хотел попросить доброго ньена о помощи — раньше он всегда помогал нам….

— О помош-ши! — пролепетал шен, передразнивая запинающийся голос бедняка, и вдруг со всей дури наподдал сапогом по мумии лягушки; та улетела куда-то в канавы. Старик только охнул, простирая дрожащие лапы над оскверненным местом; но мальчишка схватил его за ворот чуба и тряхнул, как мешок костей, заставив смотреть на себя.

— Твои боги мертвы, старикашка, — прошипел он и опять бросил несчастного на землю, а потом пнул под ребра — слегка, только пробуя силу, но старик вскрикнул И скрючился, как вытащенная из раковины улитка. — А ну-ка, проверим: как они помогут тебе?

Остальные шены с гиканьем окружили его, готовые присоединится к веселью; они могли бы забить его насмерть, но никому вокруг не было до этого дела! Я потянул Шаи за рукав и указал на происходящее — и он посмотрел, но не двинулся с места. А старик, между тем, снова застонал; от следующего удара в его внутренностях что-то забулькало, и его вырвало остатками цампы прямо под лапы мучителю. Тот отшатнулся.

— Вот мерзость-то! Он мне сапоги испачкал! — крикнул мальчишка своим товарищам, но тут же его морда разъехалась в жуткой ухмылке. — Ничего, сейчас отмоешь своим языком.

И тут, впервые за свою недолгую жизнь, я почувствовал не бессильную злость, не детскую обиду, а ярость. Чувство это было таким сильным и чужеродным, будто его влили в меня извне, как вливают в глиняную форму свинец, но и теперь, спустя годы, я готов поклясться, что это был не морок, не овладевшая мною чужая воля: нет, я сам, всем сердцем, хотел убить того мерзавца! Страх, разум, — все молчало; сжав кулаки, я кинулся прямиком к шену.

— Эй, ты, лепешка коровья! — крикнул я.

— Оо, кто-то еще хочет получить? — он обернулся, скаля блестящие зубы. Вокруг бешено хохотали прочие шены, подзадоривая вожака; теперь ни мне, ни ему некуда было отступать. Мальчишка подошел ко мне — медленно, примериваясь; но, не увидев ничего достойного внимания, сморщил нос. — А не ты ли та внучка? Что, милая, пришла дедушку защитить?

— А хоть бы и так, — буркнул я, не тратя времени на выдумывание обзывательств получше. И пока шен улюлюкал, упиваясь собою, я поддал ему прямо в ухмыляющийся рот. Вряд ли я был особо силен, но под кулаком хрустнуло что-то… может, и мои пальцы. Так или иначе, удар рассек ему губу; с подбородка мальчишки потекла пузырящаяся кровь, смешанная со слюной.

— Ах ты тварь! — заорал он и резко пнул меня в грудь; не успев толком понять, что происходит, я по-черепашьи опрокинулся на спину, и засипел, — удар вышиб весь воздух из легких; перекатился на бок, попытался подняться — но меня подрезали под колени, и я снова повалился в пыль. А следом уже летели следующие удары, один за другим, без передыха; я мог только скорчится, задрав лапы, чтобы защитить живот и голову. Шен почти визжал от удовольствия, скача вокруг и обрабатывая меня то сапогами, то кулаками; но это продолжалось недолго — его товарищи вдруг зашумели, как осины на ветру. Град толчков и тычков прекратился; я перевернулся на спину, чтобы понять, что происходит.

— Отвалите! — огрызался разошедшийся мальчишка, но другие шены удерживали его за плечи, указывая на меня и горячо втолковывая что-то; я догадался, что убогое рубище, выданное Шаи, совсем разошлось от побоев, открыв богатую одежду. — Да будь он хоть сын князя! Кто такие князья перед Железным господином?!

Точно в ответ на его слова, что-то зашелестело в воздухе. На секунду свет померк, будто облако нашло на солнце. Шепот пронесся среди шенов; даже сновавшие туда-сюда рабочие остановились, кто где был, опустив кирки и молоты. Все потому, что на грудах камней, на шестах, в траве, — всюду сидели вороны и смотрели прямо на нас, склонив пернатые головы. В их приоткрытых клювах бились и трепетали алые языки.

— О, господи! — выдохнул мальчишка в ужасе. Все тут же отшатнулись от него, как от прокаженного; он один остался передо мною. — Простите, простите меня! Я не знал!

Так, причитая, он упал на брюхо, вытягивая вперед пальцы, запачканные кровью; она казалась странно красной на желтоватой шерсти — и будто бы становилась все ярче. На ладонях, на сапогах, на штанах, даже на морде шена — всюду, куда упала моя кровь, — загорелись метки, рыжие, как расплавленный металл. Волосы вокруг них побурели, спекшись от жара; оголившаяся кожа пошла пузырями. Шен пронзительно взвыл и покатился по земле, пытаясь сбить огонь, — но огня-то и не было! Жуткие отметины пылали без дыма и пламени, медленно проедая его мясо и сухожилия. И тогда мальчишка, не в силах терпеть боль, сорвал с пояса полукруглый ваджровый нож и принялся срезать пораженную плоть, — с пальцев, с бедер, с голеней; она шлепалась в пыль влажными, багровыми кусками. И вот шен уже подносил лезвие к щекам, на которых горели золотые родинки...

— Стой! — заорал я, очнувшись от жуткого оцепенения, и вцепился в него.

— Я должен очиститься… Я должен очиститься… — бормотал мальчишка в каком-то полусне. Он был жутко силен — я мертвым грузом повис на его лапах, а их движение только замедлилось, но не остановилось. И тогда я понял, что нужно делать.

— Падма! — закричал я, обращаясь ко всем воронам сразу на языке богов. — Прекрати! Он уже достаточно наказан! Прекрати, прошу!

Птицы гневно закаркали, раздувая зобы, зашумели крыльями, а потом в один миг поднялись в небо и разлетелись. Вместе с ними исчезли и все, кто был вокруг, — и шены, и жрицы Палден Лхамо, и старик со своею лягушкой. Только Шаи стоял в сторонке, почти невидимый в тени навеса; да тот мальчишка, который бил меня, все еще сидел в пыли, тупо уставившись на свежие раны.

— Спасибо, господин, — прошептал он. — Как мне отплатить за ваше милосердие?

— Не будь мудаком, — ответил я и, охая, поковылял прочь.

***

Побили меня знатно, я был даже рад тому, что болею — в таком состоянии Сиа не оставалось ничего, как поворчать немного и заняться моим лечением; Шаи наверняка досталось серьезнее. Конечно, левый, самый пострадавший, бок мне обрили и воткнули в него кучу иголок; да и отбитые кости и потроха ныли нещадно, но это были мелочи по сравнению с тем разговором, которого я ожидал с замиранием сердца, и который все-таки случился через неделю после моего возвращения.

Поскольку Сиа запрещал вставать с постели, мне оставалось только читать книги да дремать. Вот я и заснул, уронив на одеяло толстый том — невыносимо длинную песню про героя, сбежавшего из горящего города и искавшего новый дом. Тяжесть бумаги душила меня во сне, как севший на грудь мара, — мне все мерещилось, что я плыву в мутной воде, захлестывающей ноздри, заливающейся в рот… А потом кто-то окликнул меня по имени.

Я открыл глаза. В комнате было темно — наверное, Кекуит погасила лампы, заметив, что я сплю; но я заметил фигуру, склонившуюся над кроватью. Белая ладонь вытянулась из черноты и подняла книгу с моей груди.

— Я не хотел будить тебя, — сказал Железный господин. — Но нам нужно поговорить.

Он сел у моей постели и внимательно оглядел повязки, синяки и пятна вонючей мази, которой лекарь обработал мои раны; потом перевел взгляд на книгу.

Те же веленья богов, что теперь меня заставляют здесь, во тьме, средь теней брести дорогой неторной...[1] — пробормотал он, касаясь шероховатой обложки. — Их город был неприступен; его стены воздвигли боги… И все же они проиграли, потому что враг проник внутрь обманом.

Эрлик замолчал, а я решил, что лучше покаяться во всех грехах разом и, понурив голову, пробормотал:

— Я ушел вниз без разрешения… и ввязался в драку. Надо было спросить разрешения…

— Надо было, — кивнул Железный господин. — Но это не худшее из того, что ты сделал.

— А… что худшее? — спросил я, обмирая; кажется, речь шла о вещах куда серьезнее, чем пара сломанных ребер!

— Ты говорил на нашем языке, Нуму. Ты нарушил главное правило — не открывать внешнему миру происходящее внутри Кекуит. Селкет ведь рассказывала тебе, как это правило появилось и почему мы соблюдаем его неукоснительно. Те, кто живет внизу, должны видеть в нас своих богов, а не пришельцев.

— Но… пара слов ведь никому не повредит. Что плохого от этого может случиться?

— Надеюсь, ты прав. Но никому из нас не дано предугадать всего, что может случиться — ни тебе, ни мне, — медленно проговорил он, выпуская слова метко, как стрелы. — Иногда единственная песчинка вызывает камнепад. А мы — особенно сейчас! — не можем позволить себе рисковать. Любая ошибка может уничтожить нас всех — а если погибнем мы, весь мир обречен. Или ты хочешь быть тем, кто совершит такую ошибку?..

Железный господин говорил спокойно, без тени гнева в голосе, но я весь сжался от страха; каждая поджилка, каждый нерв в моем теле затряслись; зубы застучали, точно от холода. Погубить всех! Я, глупый щенок, жалкий червяк, могу погубить всех, даже неосторожным словом, даже случайным жестом?! Неужели на моих слабых плечах лежит ответственность за существование целого мира? А что, если я, сам того не ведаю, уже навредил?.. О, боги, да как с этим жить?!

Я уже давненько не плакал, но тут слезы сами хлынули из глаз. Сжав в пальцах толстую ткань одеяла, я рыдал, рыдал и никак не мог остановиться, раздавленный запоздалым раскаянием и страхом. Веки уже чесались от соли, а горло осипло и распухло, когда Железный господин коснулся моего плеча и утешительно сказал:

— Тише, тише. Ты ведь обещаешь, что больше так не будешь?

— Да! — выдохнул я, размазывая рукавом сопли и слюни. — Клянусь!

— Вот и молодец. Теперь, когда спустишься вниз снова… — Эрлик не договорил, выразительно приложив палец к губам.

— Спущусь… снова? — переспросил я, не веря своим ушам. Мне казалось, что теперь меня никогда не выпустят из Когтя!

— Только вместе с Шаи — он обещал присмотреть за тобой. И хотя после выходки Падмы тебя запомнили все, кто нужно, ты все равно должен брать с собой маску. Можешь не надевать ее, но всегда носи под одеждой, как гао[2].

Сердце в груди подскочило так, что аж в отбитом боку заныло. Стыд за недавний проступок и радость от внезапного дара оглушили меня настолько, что, когда Железный господин уходил из спальни, я совсем забыл спросить его о судьбе малолетнего шена.

***

С того дня моя жизнь поделилась как бы на две части, два мира: одним был Коготь, точнее — его верхний и средний уровни, уже хорошо знакомые мне. Это был мир белизны и чистоты: ему принадлежали белые коридоры, где даже самые грязные лапы не могли оставить следов, белый свет электрических ламп, белые волосы Сиа, белый пшеничный хлеб и гребни из белой кости в расчесанной волосок к волоску гриве. Здесь были парящая горячая вода и до блеска вычищенные зубы, прилежные уроки, шелковые наряды и мягкая, приветливая речь на чужом языке. А главное, у каждого в этом мире было свое место, свой долг и свой путь; этого мира следовало держаться, чтобы жизнь была прямой и ясной, — как полет стрелы, пересекающей синее небо.

А другой мир лежал внизу, и был совсем иным: иначе пахнул, иначе говорил. Его наполняли черная, жирная грязь, копоть и дым, черные чуба шенов и вороны с раздутыми зобами. Здесь у обочин дорог можно было увидеть павших от истощения яков и перепачканных в крови бедняков, делящих их мясо; здесь родители отбирали цампу у детей, а дети — у родителей, чтобы перепродать ее подороже, купить чанга или проиграть все в кости. Здесь плодились клопы и блохи; здесь орудовали воры и убийцы… И здесь росла Стена: там, где должно было лечь ее аспидное тело, земля сначала покрывалась оспиной ям и канав, а потом — щетиной железных кольев. По ночам, когда простой народ спал, оставив кирки и лопаты, к ним приходили шенпо; я видел, они поют в темноте, протягивая к луне гладкие ладони, и вбитые в почву шипы тянутся вверх, ветвясь и извиваясь, как усики мышиного горошка. Когда они подымались на высоту в дюжину дом, шены вкладывали внутрь белые, похожие на яйца сосуды (не иначе, чортены, извлеченные из Мизинца). А поутру приходили рабочие и одевали эти металлические осиные гнезда в камень.

Даже несчастья и недуги, не миновавшие оба мира, были совершенно различны. Вот что я видел внизу: чихание, кашель, чесотку и розовые плеши от лишая; выколотые по неосторожности глаза, отрубленные тесаками пальцы, пробитые кирпичами лбы; матерей, от тревоги лишившихся молока; головокружения и усыхание мускулов от скудной пищи и тяжелого труда; понос, вызванный жеванием дикого чеснока; гной и зловоние. О страждущих заботились местные лекари и белые жрицы Лхамо, и помогали многим… “Но разве не лучше было бы, — спрашивал я себя, — если бы Сиа спустился вниз и применил свое ремесло там, где оно действительно нужно?..”

Однако же, сколько я ни умолял, слоноликий всякий раз отказывался.

— Нет, — говорил он, качая седой головой. — Я уже достаточно наворотил за свою жизнь — и из этого не вышло ничего хорошего. Больше я туда не полезу.

— Как ты можешь так говорить? Разве каждый из нас не должен жить по своей дхарме: царь — править, воин — охранять, врач — исцелять? И когда знаешь, сколько в мире бед, замуроваться внутри дворца и носа наружу не казать — это просто… Неправильно.

— Где ты только это все вычитал?

— Сам додумался, — огрызнулся я, уязвленный его словами. — Чать не дурак.

Лекарь вздохнул так тяжело и протяжно, что его легкие, должно быть, слиплись до толщины не более бумажного листа, и ответил невпопад:

— И почему только дети не могут оставаться детьми?..

Я понял, что он говорит уже не обо мне — о своем сыне; тут мне стало жаль старика. Не знаю, в чем была причина их размолвки, но Шаи явно избегал отца, так что забота и участие Сиа оставались ненужными, как приветствие, обращенное в пустоту. Тогда, оставив попытки что-то доказать, я смиренно попросил:

— Дай мне хотя бы лекарство, которое собирают с железных цветов — ведь ты сам говорил, оно может излечить почти от всего!

— Во-первых, это не так просто — научить Кекуит делать новые составы, рассчитанные на вепвавет; вы хоть и похожи на нас больше, чем курицы или там кузнечики, а все-таки отличия имеются. Во-вторых, Уно запретил использовать наши знания за пределами месектет, — отрезал лекарь. — А я не хочу с ним спорить; он еще упрямее тебя.

Тут мне оставалось только понуро кивнуть — в памяти еще жив был разговор с Железным господином. Оставалось только своими силами пытаться облегчить жизнь рабочих: и я, насколько позволяли мои скудные знания, составлял для них рецепты из минералов и растений, прижигал и перевязывал раны, советовал, как наносить притирания и мази; иногда даже приносил тайком немного цампы и риса из запасов Когтя. Тогда же мне впервые привелось увидеть единомышленников — тех, кого Шаи на языке южной страны звал звитья-шанкха, “белоракушечниками”, или попросту шанкха. Это были выходцы из самых разных мест и сословий, от бродячих торговцев с мозолями толстыми и слоистыми, как кора дерева, до знатных дам, увешанных бусами из янтаря и бирюзы, как идол на перевале — дардингами. То, что они принадлежат к одной вере, можно было понять только по перламутровым подвескам с кругом и тремя загогулинами внутри, прицепленным к одежде или волосам. Я вспомнил, что уже видел такие — у трех сестер, встретившихся мне на пути в Бьяру, и у лекаря, к которому чуть не попал в ученики. Завидев меня, шанкха часто улыбались и совершали какой-то приветственный жест — но я всякий раз отвечал невпопад, и они не приближались ко мне. Шены посматривали на них презрительно и с подозрением, но пока не трогали: в конце концов, от сумасшедших, готовых бесплатно раздавать простолюдинам еду и одежду, была своя польза.

Не знаю, как для шанкха, а для меня это занятие не всегда проходили хорошо: скоро мне пришлось столкнуться с неблагодарностью, и жадностью, и их частой спутницей — глупостью. Многие мужчины и женщины требовали того, чего я просто не мог дать: волшебного исцеления, мяса, золота, и бросались на меня чуть ли не с кулаками, когда я отказывал им, и слали в спину плевки и проклятья. В некоторые дни, когда обида переполняла сердце, я думал — а не бросить ли все это, не запереться ли во дворце, как Сиа? Но назавтра снова возвращался на Стену, к ее черному основанию, крикам, грязи и суете.

А вот что я видел наверху: когда приближался мой восьмой день рождения (последний до совершеннолетия!), город и поля вокруг покрыл снег глубиною в два-три локтя. В это время в Когте случилось то, чего все ждали, но о чем боялись говорить: Железный господин снова слег. Его болезнь, как это всегда бывало, усилилась к середине зимы, — и в этот раз приступы были особенно тяжелы. Я понял это по вздохам Сиа, толкущего в ступке желтые цветы, и по крепко сжатым губам Селкет, когда она приходила забрать получившийся порошок. И кто мог знать об опасности его болезни больше, чем Палден Лхамо, стоявшая у трона тридцати семи Эрликов и видевшая смерть каждого из них! И еще, если она правда делила с братом душу, разве его недуг не должен был отражаться и на ней?..

Как бы то ни было, Лхамо не могла посвятить все время брату: строительство Стены было важнее. Часть забот легла на Сиа — и на меня. Правда, многого от меня не требовали: приносить Железному господину пищу (от которой он отказывался) и лекарства (которые, пусть нехотя, но принимал); вводить в кровь укрепляющие вещества, произведенные Кекуит; следить за течением недуга — и, если замечу что-то необычное, немедленно сообщить лекарю. Так я и делал, с грустью подмечая, что Железному господину становится все хуже. С начала месяца он постарел и похудел: тело оплавилось на костях, будто воск; кожа приобрела неестественную прозрачность, — сине-зеленые сосуды проступали под нею отчетливо, как корни неведомых растений. В последнюю неделю перед Цамом он уже не вставал с постели, не открывал глаз, — но и не спал: в какой бы момент дня или ночи я не зашел в его покои, в теплом воздухе раздавались стук четок и шепот — неразборчивый, сбивчивый, не предназначенный ни для чьего слуха. Сколько я ни пытался, я не мог разобрать слов; может быть, Железный господин говорил на языке, неизвестном ни вепвавет, ни сен-ра?.. Только два раза он прерывал бесконечную молитву: один — чтобы попросить воды, и второй — чтобы сказать, отчетливо и ясно:

— Если увидишь гору из хрусталя — беги прочь!

Не знаю, со мной ли он говорил, и что значили эти слова: может быть, это был просто бред, вызванный недугом. Я попытался его расспросить его, но лха уже не отвечал.

В ночь накануне Цама, я сам вызвался бодрствовать у постели Эрлика, пожалев старика Сиа. Боясь, что свет ламп побеспокоит больного, я не стал зажигать их, а вместо этого забрался в кресло напротив постели бога, подобрал под себя лапы и уставился в окно. Солнце давно погасло, снег не шел, и на холодном чистом небе выступили, как иней, крупные белые звезды. Покои наполняли привычные звуки, — пощелкивание железных бусин и едва различимое сипение, доносившееся из давно лишившегося голоса горла. Вслушиваясь в этот мерный шелест, я невольно задремал, — но потом внезапно проснулся, задыхаясь, с колотящимся сердцем.

Протерев глаза, я завертел головою, пытаясь понять, что же меня разбудило. На вид ничего не изменилось… Но потом, пусть не сразу, но до меня дошло: в спальне наступила тишина. Четки выскользнули из пальцев больного и лежали на полу рядом с кроватью, а сам он молчал. Одеяло было скомкано и отброшено, — будто он пытался встать с кровати и не смог.

Ужасная мысль пришла ко мне в голову: вдруг Железный господин умер? Конечно, я должен был подойти и проверить, но вместо этого, скованный страхом, только пялился из кресла, выискивая признаки дыхания. И вот счастье! Над его губами шевелились маленькие пылинки, то подымаясь, то опускаясь в потоках воздуха; все-таки жив!

Но я прищурил глаза и вдруг понял, что такая же пыль пляшет не только над лицом, а над всем телом больного; и что я вижу эти крошечные соринки в ночной темноте только потому, что от Железного господина исходит свет. Чем больше я всматривался, тем отчетливее видел его: свет шел прямо от кожи, вытягиваясь на длину в две ладони, покрывая все тело лха, как слой льда, или как огромный прозрачный кристалл… Да, если не моргать, можно было даже различить внутри косые грани, как внутри глыбы горного хрусталя!

Я охнул, потрясенный странным видением; теперь, как бы я ни моргал и ни крутил головою, оно не исчезало. Железный господин лежал в постели, неподвижный, и с каждым мигом становился все прозрачнее, — его голова, плечи, грудь и бедра теряли свои очертания, превращаясь в мутную взвесь, плавающую внутри бледного сияния.

Мне вспомнилось, как Сиа рассказывал о превращениях бабочек: чтобы повзрослеть, мягкой ползучей гусенице приходится забраться в кокон и там исчезнуть целиком, растечься густой жижей, из которой вырастет совершенно новое, крылатое, одетое в панцирь существо. А что, если Железный господин сейчас тоже растворится без остатка?

Потеряв голову от страха, я подбежал к кровати, схватил с пола четки, покрытые бурыми пятнами засохшей крови, и вложил их в иссохшие ладони больного. Будто молния ударила в мои пальцы: это был и не жар, и не холод. Шерсть на моем загривке стала дыбом, а позвоночник сам собою изогнулся дугой; не устояв на лапах, я повалился на пол, — и вдруг Железный господин зашевелился.

Вскрикнув от неожиданности, я торопливо отполз прочь — а он медленно, как во сне, оторвал затылок от подушки и сел в кровати; воспаленные веки раскрылись, как двери темницы. Его глаза светились, как две страшные луны — ровным, холодным светом, захватившим и зрачки, и белки; от этого не видно было, куда обращен взгляд, — но я нутром чуял, что Железный господин ищет именно меня.

Пересохшие губы приоткрылись — но из них не вышло ни вздоха, ни слова; я увидел только черный провал рта, зияющий, голодный. В его облике не осталось ничего знакомого, ничего живого; с пугающей ясностью я понял, что то существо, которое сидело сейчас на постели, не было пришельцем по имени Ун-Нефер, не было даже Железным господином; и еще — что мне надо убираться отсюда как можно быстрее!

Стараясь не шуметь и не отворачивая морды от кровати, я спиною пополз к выходу; по счастью, здесь было не так много мебели, и я добрался до двери, ни на что не налетев; но когда стена Когтя расступилась, жуткое лицо повернулось прямо ко мне — меня заметили!

Взвизгнув, я вскочил на лапы и со всей мочи понесся по коридору, забежал в первую попавшуюся стеклянную трубу, нажав на знак второго уровня не меньше, чем десять раз, спустился вниз и заскочил в свою спальню, дрожащим голосом крикнув:

— Кекуит, включи свет! И никому, никому не открывай дверь!

Золотое солнце на потолке вспыхнуло, наполняя все вокруг теплым, утешающим светом. Но я знал, что за пределами этой комнаты — темнота, и в ней бродят чудовища. Завернувшись в одеяло, я сидел и прислушивался, к скрипам и шепотам в коридоре; иногда мне казалось, что кто-то скребется в дверь, пытаясь войти; или это был просто сквозняк? Меня бил озноб; ладони оставляли на хлопке мокрые следы. Я думал было помолиться — но потом понял, что все молитвы, какие я знаю, обращены к Железному господину, и скорее призовут его сюда, чем защитят меня от него…

Так я и провел ту ночь, до самого утра, — трясясь от страха, не смыкая глаз, — пока Кекуит не сказала, что мне пора одеваться для Цама. Пошатываясь, я слез на пол, побрызгал в глаза холодной водой, расчесал гриву, перепоясал черный чуба и, повесив на грудь маску, спустился вниз, к пасти Когтя.

Все лха были там, кроме Селкет и Железного господина; они переговаривались и смеялись, как ни в чем не бывало. А потом появились и эти двое: Лхамо вела брата, помогая ему держаться на лапах; он казался слабым и беспомощным, как новорожденный. Поравнявшись со мной, богиня коротко кивнула, и я понял — она знает, что произошло ночью; почему-то от этого стало спокойнее.

Несмотря на болезнь Эрлика, торжество прошло так же, как и всегда; все те же величественные видения вырастали перед толпой, и так же падали на помост линга, выбравшие милосердие. Только Чомолангма фыркал, увидев меня, — и я знал, почему. А на следующий день, пока солнце стояло высоко, я зашел в покои Железного господина, чтобы проведать его — или, скорее, чтобы успокоить себя.

Тот сидел за столом, но не занимался бумагами; его взгляд был устремлен на восток — туда, где виднелись золотые крыши Бьяру и край озера Бьяцо. Как всегда после Цама, лицо Железного господина разгладилось, даже седины в волосах как будто стало меньше. Больше того, его глаза затумались, а губы растянулись в бессмысленной улыбке, — если бы я не знал его лучше, то подумал бы, что он пьян.

— Я хотел узнать, не нужно ли чего.

Он вздрогнул, будто только сейчас заметил меня; потом молча покачал головой.

— Вчера… — начал было я, но Железный господин прервал меня на полуслове:

— Это больше не повторится.

А затем снова отвернулся к окну. Я подождал еще немного, поклонился и вышел прочь.

***

Далеко на юге, по плоским равнинам нижних княжеств течет великая река Ньяханг; ее ледяной исток, узкий, как шейка ужа, спрятан под землей, под камнями на площади Тысячи Чортенов, но за пределами Бьяру река быстро набирает силу и на середине становится так широка, что ни одному умельцу еще не удалось перекинуть через нее мост: с одного берега на другой можно добраться только на лодке или плоту, отталкиваясь ото дна длинными шестами. Хорошо, что Ньяханг течет медленно — ее воды тяжелы и ленивы, и бормочут едва-едва, будто задубевший от сна язык. При безветрии и вовсе кажется, будто река замерзла — ни рябь, ни завихрения пены не тревожат зеленую гладь ее; тогда становится видно, как под водою ползают раки, да рыбы поднимают уродливые рыла из своих травянистых гнезд.

Вот с чем я мог сравнить жизнь лха — с течением великой реки; мне не доводилось видеть их детства или отрочества, но зрелость богов была долгой, протяженной, почти неизменной. Даже Сиа, которому минула четвертая сотня лет и который всеми наверху почитался стариком, не был немощным или дряхлым: под его пятнистой кожей скрывались крепкие мускулы, а спину он держал так прямо, будто дарчо проглотил. И слышал лекарь лучше дикого зайца: когда он был поблизости, попробовал бы кто чертыхнуться хотя бы вполголоса! Сразу бы отправился в угол. Приходилось мычать от обиды, аки бессловесная тварь, ударившись лапой о край стола или порезав собственный палец в суп вместо лука...

Жизнь вепвавет не только была много короче, — она еще и скакала, точно горный ручей по порогам, то ухая вниз, то подымаясь вверх столбами белой пены: то был ты ребенком, а уже — взрослый, хозяин дома, кормилец всего семейства; но не пройдет и дюжины лет, как превратишься в беззубого старика, который может питаться только мягким сыром и хлебом, разжеванным детьми или внуками. Ну а если не хочешь такой участи, то уходи умирать в горы, как это водится у некоторых рогпа.

Из-за этой-то разницы большинству жителей Когтя даже в голову не приходило, что день моего совершеннолетия важнее прочих. Единственным, кто заговорил со мной об этом, была Палден Лхамо. Да и то было случайно: я встретил ее однажды в кумбуме. Богиня, разложив прямо на обеденном столе свитки с чертежами Стены, вымарывала в них что-то красными чернилами и, между делом, задумчиво жевала полоску вяленого мяса. Я с изумлением уставился на то, как она помещает темно-багровые кусочки, обваленные крупными кристаллами соли, между бледных губ; не знаю, почему, но я пребывал в полной уверенности, что Лхамо, как и ее брат, избегают обычной пищи.

— Привет, Нуму — сказала она, заметив мое присутствие. — Как поживаешь?

Вспомнив наконец о вежливости, я высунул язык и поклонился.

— Ничего, благодарю. А что там со Стеной?

— Строится, — богиня подозвала меня взмахом ладони и указала на чертежи. — Вот, взгляни. Это северо-восточная четверть.

Я послушно уставился на бумагу, ожидая, что ничего не пойму. Но рисунок оказался на удивление ясным: в верхней части листа располагались сеть из шестигранных ячеек, обозначавшая железные соты, заполняющие Стену изнутри; две трети из них Лхамо закрасила красным — полагаю, туда шены уже заложили чортены с плененными душами чудовищ. Жирной продольной полосой обозначался уровень земли; под нее уходили треугольные железные колья — “зубы Лу”, как их прозвали строители. На рисунке видно было, что они полые изнутри, — точно, будто змеиные клыки, пригодные для впрыскивания яда! Только впивались они не в какую-нибудь мышь или дрожащего зайца, а в длинные, тонкие трубки, пролегающие под Стеною. Петляя и ветвясь, те уходили вниз, к широким алым протокам — не иначе, корням Кекуит.

— А что это за знак? — спросил я, тыкая когтем в одну из ячеек; она не была ни сплошь белой, ни красной — вместо этого внутрь была помещена звезда с пятью тонкими лучами; они были рассыпаны по всей Стене, особенно наверху.

— Разве ты не узнаешь его?

Я нахмурился, разглядывая знак и так, и этак, а затем отрицательно покачал головой. Ни во время уроков, ни при чтении книг сен-ра мне такие не встречались.

— А я-то думала, Шаи научил тебя читать и писать, — усмехнулась Лхамо, заставив меня поджать хвост от стыда. — Как же ты будешь придумывать себе новое имя?

— Разве я буду его придумывать сам?

— Вряд ли кто-то еще за это возьмется, — пожала плечами богиня. — У нас обычай давать ребенку несколько имен давно исчез. С другой стороны, сможешь выбрать прозвище себе по вкусу — это редко кому удается.

Тут я не мог не согласиться; а потому, вернувшись в свою комнату, сел за письменный стол, положил перед собою вощеную табличку, используемую для черновых заметок, и с самым решительным видом занес над ней стило. Разумеется, зваться каким-нибудь Бурым Слизнем или Хромой Уховерткой мне не хотелось. Поэтому начал я с того, что выписал в столбик самые наилучшие, на мой вкус, слова, а затем начал составлять их вместе, меняя местами и так, и сяк.

Увы, ни Грозовые Крокодилы, ни Вихрящиеся Воины, ни даже Шлем Четверобляшный не нашли отклика в моей душе. Попытки соединить два-три слова в одно тоже не увенчались успехом: так на свет появились Чубакобра (наряд из змеиной шкуры, понятное дело) и Умозгирь (умный, мозговитый паук), прожили несколько мгновений в жутких муках и одним движением стилуса были отправлены в милосердное небытие.

Через час напряженнейших усилий я со злостью затер исчерканную табличку рукавом и принялся придумывать заново, — теперь уже одним махом. На этот раз в списке имен оказались “Черная Ваджра”, “Железный Кулак”, “Смарагдовый Светильник” и даже “Быстрое серебро”… Но тут я почувствовал, что закипаю быстрее, чем этот жидкий и ядовитый металл.

Отставив постылую дощечку в сторону, я уронил голову на лапы. И о чем я думал? Разве такому, как я — маленькому, медленному, слабому, — подойдут эти громкие имена? Ну какой из меня воин, какой крокодил, когда зимними ночами я боюсь каждого шороха и укрываюсь с головой одеялом? Неужели я веду себя, как герой, когда ворую соль в кумбуме, чтобы посыпать ею порог своей спальни? Или я храбр, как лев, когда я не могу заставить себя посмотреть в глаза Железному господину, чтобы ненароком не увидеть в них опять тот свет, хрустальный, чужой, страшный?..

Тут я замер на мгновение, вспоминая; и пальцы на моей правой ладони снова обожгло — не жаром и не холодом, а словно укусом ядовитого насекомого. Крупная дрожь прошла по всему телу, шерсть стала дыбом; никогда, никогда я уже не смогу забыть той ночи! Нет, я не лев, не орел, не герой и не воин; я трус и не достоин взрослого имени!

Решив так, я с шумом придвинул табличку к груди и размашисто начертал на ней “Ринум”; а потом, еще раз, медленнее, на языке сен-ра, используя старинное начертание букв:

 

Затем окинул взглядом получившееся. Странно, но до меня только сейчас дошло, что первый буквы моего имени очень похожи на слово рен, означающее, собственно, “имя”. Нужно только затереть лишнее — этот стебель тростника, подымающийся из воды…

 

Я уставился на табличку; в самом верху зиял слог “ре” — рот, пустой и голодный, раскрытый, но не произносящий ни звука; под ним волновалась поверхность океана “нун”. От этих двух букв, не слишком тщательно написанных, почему-то веяло жутью. И тут мне вспомнилось, что был и другой, хотя и редко употреблявшийся, способ записать слово “рен” — одним знаком. Я затер-закрыл безмолвный рот, иссушил океан под ним и обвел остатки своего имени как бы веревочным арканом с двумя торчащими концами[3]:

 

Но и теперь я не был доволен; внутри кольца наедине остались цыпленок — “у” с неразвитыми, слабыми крыльями, и сова — “ме”, которая хищно озиралась по сторонам, готовая вот-вот схватить жертву! Пусть я не был тигром или быком, но разве же я был цыпленком?.. Поразмыслив еще мгновение, я стер глупую птицу и на ее место добавил глиняный горшок — “ну”. Пусть сова теперь попробует полакомиться пустотой в нем!

И вот, на вощеном дереве осталось всего ничего:

 

Ренум. Вполне подходящее имя! А боги пусть продолжают звать меня Нуму, если им так того хочется.

***

Во время посещений Бьяру я заметил, что Шаи тяготится моим приcутствием: его дела требовали скрытности, подобно неслышному бегу таракана в ночной темноте; а я жужжал и суетился вокруг, как одуревший весенний комар. Поэтому со временем, убедившись, что я, во-первых, уже далеко не ребенок и могу сам о себе позаботиться, и, во-вторых, что мне не грозит ничего страшнее, чем угоститься шо не первой свежести, которым на улицах Бьяру ушлые торговцы потчевали народ, он начал оставлять меня в одиночестве. Я, признаться, тоже расслабился: и не мудрено! После того случая с воронами шены меня сторонились… С другой стороны, какой-нибудь гончар, только вчера прибывший в столицу из глухомани, запросто мог огреть меня пинком под зад за случайно разбитый горшок (их делали великое множество для Стены; глиняные посудины и зимой, и летом сохли на полях, как урожай белых дынь). Ну и где тут справедливость?

Впрочем, и гончаров, и каких-нибудь разбойников я не слишком боялся. Маска-гаруда все время была со мною: ее внушительная, каменная тяжесть, скрип врезающихся в шею веревок, веющая от черного лака прохлада, — все говорило о том, что это не просто кусок дерева. Тут работали чары, да не простые! Куда большее опасение внушал мой собственный длинный язык — а ну как опять сболтну чего? Но теперь уж я осторожничал и иногда за весь день выпускал изо рта не более десятка слов. От этого многие стали считать меня неприветливым и угрюмым, но оно и к лучшему.

Однажды я сидел так, в одиночестве, на скамье у приозерной гомпы, прозванной Привратником. Мимо проходили паломники, задевая лапами молитвенные барабаны и бормоча себе под нос хвалы, жалобы и прошения; прикрывшись от снегопада павлиньими зонтами, прохаживались по двору толстые жрецы; за ними следом бежали тонкие, плохо одетые ученики, на ходу записывая что-то в свитки, такие длинные, что их концы которых купались в грязи и отрывались под каблуками сапог. Чернила, налитые в притороченные к поясам тыквы-горлянки, немилосердно расплескивались от движения и пачкали их и без того грязные чуба. Все вокруг пестрело цветами старых богов — синим, зеленым, золотым; но из-за угла гомпы выглядывало серое озеро Бьяцо и красная полоса Перстня над ним, — как крылья ястреба, распростершиеся над птенцами… или добычей. По большому счету, смотреть вокруг было не на что, но стоило закрыть глаза, как душа тут же вспучивалась, вскипала и грозилась выплеснуться через уши и ноздри, словно убегающее молоко. Я потер виски и зевнул, чуть не порвав рот; стало легче, но не надолго. Пылью, — вот чем я себя чувствовал; пылью, рассеивающей от малейшего дуновения ветра, но снова и снова опадающей на землю, вместо того, чтобы взять уже и улететь.

Вдруг чей-то крик вырвал меня из оцепенения — а потом еще один, и еще, и вот уже вся гомпа горланила, топотала, бежала сюда! Что было причиной этой страшной суеты? Поработав как следует локтями, я пробрался сквозь бока и спины, обтянутые хлопком, шелком, войлоком, пахучие, лоснящиеся, сталкивающиеся, как льдины в весенней реке, к источнику шума.

Им оказалось сооружение, которое я видел уже не раз — ручной жернов из черного камня, прозванный мельницей Эрлика. Обычно он мок без дела под дождем или стоял, присыпанный снегом; но сегодня у его подножия, опрокинув чашу с семенами горчицы, лежал какой-то мужчина. Судя по дырявой, грязной одежде, свалявшейся шерсти и изломанным когтям, он был беден — скорее всего, один из строителей Стены, невесть зачем забредший в город. Одна лапа мужчины была заломлена вверх каким-то странным, неестественным образом; кажется, он был без памяти.

— Надо ему помочь; дать понюхать санга, — сказал было я, но дородный шен Норлха положил мясистую длань мне на плечо.

— Похвальное желание, — сказал он мягким, густым голосом. — Но этому горемыке уже ничем не поможешь. Как и тому, чье имя он произнес. А чье имя о произнес, известно ли?

Это он спросил, уже оборотившись к прислужнику гомпы, стоявшему неподалеку.

— Один паломник утверждает, что Тонце Зума… это, вроде бы, сотник на Стене.

— Что же он ему сделал?

— Да кто теперь разберет, — равнодушно отвечал прислужник, почесывая бровь пером, отчего лоб его рассек синий чернильный шрам. — Может, цампы в тарелку не доложил, а может, с чужой женой переспал. Или дочерью.

— Жаль все же — жизнь за какого-то сотника… — утробно вздохнул шен, покачивая воловьей головою.

— А что с ним, дяденька? — я решился расспросить толстяка, видя, что тот в благодушном настроении и не прочь поговорить.

— Нездешний ты, что ли? — он почесал грудь в мягких желтых волосах, оглядывая меня. — Ну да, вижу — косы заплетены не по-нашему, а как рогпа плетут. Далеко же ты забрался, молодой рогпа! Ну, слушай — не приведи Норлх, пригодится! Видишь тот жернов? Если положить в него одно горчичное зерно и растереть, назвав имя своего врага, тот тотчас умрет. И не важно, стар он или молод, беден или богат. Но и душу просителя тотчас заберет Железный господин — такова цена мести! Любой может прийти сюда, к этому камню; никого нельзя останавливать… А потому каждый князь, каждый оми должен помнить, что обиды не проходят даром.

В это время двое шенов — уже в черных одеждах — зацепили недвижное тело большими крюками и поволокли прочь, оставляя борозду в снегу. Завороженный этим зрелищем, я не сразу понял, что чей-то голос окликает меня.

— Господин? — снова обратились ко мне и потянули за рукав. Тут я наконец обернулся и чуть губу не откусил от неожиданности — это был молодой шен, которого чуть не искалечила Падма! Его раны уже зажили — на их месте теперь были бугристые розоватые рубцы, особенно заметные на пальцах и предплечьях, — там, где короткая шерсть не могла прикрыть увечий.

— Привет? — выдавил я наконец, решив, что пялиться на чужие болячки невежливо.

Он высунул язык и поклонился. Густая, светлая грива и зеленые глаза выдавали в нем выходца из восточных лесов; и лапы у него были длинные и жилистые, как у обезьяны. Обидно, но шен был выше меня почти на голову! Темно-бурое пятно, расползавшееся вокруг его правого глаза, придавало морде шена задумчивое, почти грустное выражение.

— Не сочти за дерзость, господин, — с робостью и в тоже время важно сказал он. — Позволь представиться: я Тридра Лунцен, слуга Железного господина. Я увидел тебя в толпе и решился подойти. Мне нужно извиниться перед тобою.

— Угу, — ответил я, не зная, что еще сказать (и что мне дозволено говорить); но шен принял мою немногословность как должное.

— Ты прав, господин — слова мало значат; слова легковесны! Но поверь мне — после нашей встречи я много размышлял и понял, что был неправ тогда. Не только потому, что поднял лапу на небожителя, но и потому, что обидел старика с лягушкой. Я постарался исправить то, что сделал, — нашел того старика и помог его внучке; втайне, конечно, чтобы не пугать его… Не подумай, господин, я говорю об этом не для того, чтобы похвастаться, а чтобы… чтобы спросить — могу ли я как-то послужить тебе, чтобы отплатить за твою доброту?

Признаться, тут я хотел послать приставучего мальчишку куда подальше и продолжать скучать в одиночестве; но тот обогнал меня, выпалив:

— Я вижу, ты скучаешь. Пойдем со мной — я знаю, где можно развлечься.

Я посмотрел на солнце, тоскливо ползущее в волнистых серых тучах над сизой от холода столицей. Шаи должен был вернуться через два часа, не раньше.

— Ладно, только недолго!

И он повел меня — вверх, на гору, мимо низкорослых жилищ, в которых ютились ученики гомпы; проходы между ними были иногда такими узкими, что я задевал локтями стены, покрытые облезлой краской и вонючими пятнами неведомого происхождения, и тогда жалел, что дал себя завести сюда. Но отступать было поздно. Черепки и объедки, грудой наваленные прямо у дверей, хрустели и чавкали под сапогами, из приоткрытых окон прямо в лицо шибали клубы белого пара, пахнущего потом и жареной рыбой, а мой спутник и не думал сбавлять шага. Наконец, он поманил меня пальцем, и мы свернули вбок, к лестнице, вырубленной прямо в камне; несмотря на зимний холод, ее ступени были мокрыми — то ли от облаков, набегавших серой волною с южной стороны, то ли от шарканья множества лап, растирающих снег в грязное месиво. Поднявшись, мы очутились перед странным строением, — по крайней мере, мне в таких бывать еще не доводилось. Высокое, с целыми тремя этажами, украшенными крытыми галереями, резными крышами и цветными ставнями, оно напоминало богатый лакханг, но крики, хохот и песни, доносившиеся изнутри, вовсе не походили на праведные молитвы. Я догадался, и догадался правильно, что это был дом увеселений, — такой, где подают вино, чанг и трубки, набитые романагпо; из-за близости к приозерной гомпе его облюбовали шенпо всех мастей; вот и сейчас дюжина гуляк в черных чуба вывалилась из дверей и, пошатываясь и придерживая друг друга за плечи, двинулась вниз по лестнице. Я моргнул, размышляя, доберутся ли они вниз живыми — ступени были скользкими, а лапы у них заплетались чуть ли не узлом… Но тут мой спутник дернул меня за рукав, заводя внутрь.

Признаюсь, это были самые роскошные покои, какие мне доводилось видеть! И в Перстне, и даже в Когте все было устроено очень просто, — да, залы с высокими потолками, темные стены и бледные тханка внушали почтение, но здесь все было иначе: в мягком, розоватом свете ламп и курильниц переливался многоцветный перламутр, украшающий низкие столы и лежанки; красный и черный лак, густо покрывающий рога раскладных стульев, блестел, как спины мокрой рыбы; в тени тлела рыжими огнями старая позолота, и бисер на занавесях звенел, посверкивая, будто настоящие самоцветы. Мы опустились на подушки из настоящего шелка, толстые и мягкие, как пух, пускай и лоснящиеся от прикосновений многих задов. Тридра махнул лапой, давая знак кому-то невидимому. Как бесплотный дух, исполняющий волю колдуна, перед нами в тот же миг явился слуга с подносом, на котором стояли кувшин и две вместительные чаши; шен разлил по ним красноватую жидкость и протянул мне одну со словами:

— Это чанг, настоянный на плодах миробалана. Такой делают только в местах, откуда я родом; его больше нигде в Бьяру нет! У нас, если мирятся, всегда выпивают его.

Мне еще не доводилось пробовать ничего крепче вина, которое в Когте наливали по праздникам за общим столом; но отступать было некуда. Залпом, стараясь не морщиться, я влил в себя содержимое чаши; горло обожгло лютым огнем, и слезы брызнули из глаз. Жуткое пойло! Не знаю, как насчет миробалана, но язык у меня задубел. А шен, между тем, уже плеснул в чашу добавки, приговаривая:

— У меня есть и другой подарок. Я послал ей весточку, как только увидел тебя… Она должна скоро прийти…

Я кивал, мало прислушиваясь к его словам; на пустой желудок, чанг разливался по телу быстро, как пожар по сухой траве. Но Тридра не обманул — через несколько минут на пороге и правда появилась девушка необычайной красоты; одетая в чистое белое платье, она светилась, будто спустившаяся с неба луна. Ее грива, цвета топленого масла, была расчесана волосок к волоску; зеленые глаза блестели, как слюда в глубине пещеры; левую бровь пересекало темное пятно, вроде растущего полумесяца. Без сомнения, она была в родстве с молодым шеном.

— Это моя сестра, Драза, — подтвердил тот, наклонившись так близко ко мне, что я почувствовал травянистый дух, шедший из его глотки. — Нас вместе забрали в Перстень — меня в службу к Железному господину, а ее — к Палден Лхамо.

Заметив нас, девушка подошла и низко поклонилась. Длинные серьги в ее ушах качнулись и звякнули, как маленькие колокольчики.

— Господин, — пропела она голосом сладким и вяжущим, как спелая хурма. — Ты сохранил жизнь моему брату; позволь отблагодарить тебя за это.

Сказав так, она взяла меня за лапу и повела сквозь чад курений, сквозь хохот и переругивания пьяных шенов, в потаенные покои без окон, без столов и стульев. Здесь не было ничего, кроме пары-тройки стеганых покрывал на полу. Дрожа от волнения, я опустился на грязноватую ткань; Драза села передо мною, улыбаясь, и развязала пояс.

— А это не запрещено?

Девушка пожала плечами; ее платье от этого движения опало, как крылья белой птицы. Я в смущении уткнулся взглядом в пол.

— Правда, жрецы старых богов иногда дают обет безбрачия. Но в Перстне такое редкость: к чему лишать лучших из нас возможности иметь потомство?..

— Но куда же вы деваете детей? — пробормотал я, запинаясь; зубы стучали во рту, как сотня костяных дамару.

— Они растут с матерями или отцами; если оба родителя из Перстня, младенцев отдают на воспитание в здешнюю гомпу. Потом, если они будут годны, их забирают в Перстень.

— А если не годны?

— Зачем думать об этом? Я не собираюсь рожать тебе ребенка, — Драза усмехнулась так, что белые зубы показались под сливово-черной губою. — Только отблагодарю.

Она приблизилась, обдав меня горячим запахом благовоний; мягкая ладонь коснулась моей щеки, шеи, юркнула под чуба… И вдруг девушка вскрикнула, отстраняясь, баюкая у груди обожженные пальцы. Я хотел было утешить ее, сказать, что не причиню вреда, — но стоило потянуться вперед, как на ее красивом лице появилось выражение ужаса и злости; зеленые глаза горели, как уголья. Драза вскочила и зашипела, будто змея. Занавесь, отделявшая покои от общей залы, отдернулась, и кто-то вошел. Но моя голова не слушалась меня и не желала поворачиваться навстречу; вместо этого затылок необоримо тянуло к земле, да и стены кружились, падая вниз, придавливая меня к полу… Ничего не оставалось, как только поддаться им и закрыть глаза.

***

Я проснулся от того, что будто бы падал вниз, и сразу же застонал, хватаясь за лоб; голова трещала немилосердно, а желудок выворачивался, будто пойманная орлом гадюка.

— Выпей-ка, — велели мне, пихая в лапы горячую пиалу. — Должно помочь.

Подавив тошноту, я проглотил немного соленой рыжеватой жижи и откинулся на подушки, тяжело дыша. Как ни странно, вскоре мне и правда стало легче, и только тут я догадался оглядеться вокруг. Не знаю, как, но я очутился в просторной, чисто подметенной комнате с большим окном из расписного стекла; за его лотосами и золотыми рыбками виднелся Бьяру, — белые крыши в дыму от очагов и курильниц. Значит, я все еще был где-то на горе, но точно не в доме удовольствий. Против этого говорили развешанные по стенам пучки трав и нити сушеных ягод и пузатые шкафы, на которых валялись в беспорядке гребешки, ножницы, обрезки ткани с воткнутыми в них иголками, и прочие мелочи, какие водятся только в хозяйстве. Наконец, опустив взгляд, я разглядел и моего благодетеля — и тут же замер, похолодев от страха.

Передо мною на низеньком табурете, прикрывши бедра тигриной шкурой, сидел не кто иной, как Чеу Ленца — или Ишо, как я звал его когда-то в Перстне. Почжут, впрочем, не спешил бросаться на меня с проклятьями и заклинаньями: он был слишком занят тем, что умиротворенно жевал вонючий корешок и метко поплевывал в золотую тарелочку.

— Если думаешь, не отравил ли я тебя, — то нет, не отравил, — усмехнулся он, пряча корешок за пазуху и почесывая клок рыжей шерсти, торчавший в вырезе чуба. — Я не такой дурак… чего не могу сказать о прочих шенах. Тебе надо быть поосторожнее, Нуму. Та девчонка не желала тебе добра. И не мудрено — ты унизил ее брата у всех на виду; в Перстне от него теперь шарахаются, как от прокаженного.

— Он же раскаялся… — пробормотал я, хлопая губами, как вытащенный из озера сом.

— Раскаялся? — Ишо приподнял светлые брови, удивляясь моему тугодумию. — Это он сам тебе сказал? Не верь словам, Нуму. Верь этому.

Розоватый коготь почжута повис напротив моей груди, — там, где была маска, — и я почувствовал легкое покалывание, будто кожу нежно пощекотали морским ежом.

— Ты знаешь про мою личину?

— Я много чего знаю, — отвечал Ишо, хитро улыбнувшись. И тут, глядя на лисью морду шена, я вдруг сообразил кое-что:

— Сколько времени прошло?! Меня же уже ищут!

— Могу кликнуть воронов, если хочешь, — предложил он, кивая на окно; и правда, в небе неподалеку кружили большие горластые птицы. Но при одной мысли о том, что Падма или Камала, а через них и Сиа узнают о произошедшем сегодня, я готов был удавиться. — Вижу, что не хочешь. Ты был в городе с бесхвостым? Могу позвать его одного.

Не сразу я понял, что он говорит о Шаи; но, поняв, с облегчением кивнул.

— Хорошо, — Ишо кивнул и прикрыл глаза, будто утомившись; тяжелые веки сомкнулись, будто складки пунцового покрывала; а потом снова отворились. — Готово. Он скоро придет за тобой; обожди пока тут.

— Спасибо, — понурив голову, вздохнул я. — Но… Почему ты помогаешь мне?

Почжут задумался, снова сунув в рот замусоленный корешок.

— Думаю, ты мне просто нравишься, — отвечал он наконец. — Наверное, потому, что похож на меня в детстве. Я тоже был умен, но простоват. Все сидел над свитками, думая, что книжные премудрости откроют мне, как правильно жить… Скажу по секрету — не открыли. И вот еще сходство: меня тоже воспитали боги. Я оказался в Перстне как раз в ту пору, когда умер тридцать седьмой Железный господин, и его место занял нынешний...

Как бы медленно и натужно ни ворочались мои мысли, я все же подсчитал кое-что:

— Но ведь это было больше пятидесяти лет назад!

— Верно, — кивнул Ишо, не без удовольствия глядя, как моя челюсть падает на одеяло. На вид этому рыжему толстяку никак нельзя было дать больше двадцати, а ведь по его словам выходило, что шену впору заворачиваться в саван и ползти к местам кремации! — И все эти годы я провел рядом с богами; а потому с уверенностью могу сказать, что они хорошие учителя, но плохие родители. Это и по тебе видно.

— Не понимаю что-то, — честно признался я.

— Родитель любит своего ребенка любым; а учитель любит только того ученика, который успевает в его предмете. Уж я-то знаю, — пробурчал Ишо, не иначе как вспоминая перепалки в своих шумных классах. — Ты слыхал о Чеу Луньене?

— Ну, кто же его не знает! Есть такой почжут.

— Нет, я не про то. Мы с Луньеном были погодками; попали в Перстень вместе… Он родился где-то в пограничных, диких землях; как сейчас помню его нелепый наряд — чуба из леопарда, представляешь? И весь в каких-то побрякушках, а штаны синие, и в голове торчат сорочьи перья… Он был смешным, — Ишо пожевал губы, — но недолго. Скоро всем стало ясно, что из глупого мальчика выйдет великий колдун. Я говорил уже, что был весьма умен? Ну так вот, по сравнению с ним я был не умнее трухлявого пня. Все давалось ему легко; заклинания будто сами рождались на языке. Такие души рождаются редко! Конечно, Эрлик сразу отметил его, приблизил к себе и учил вещам, которые, боюсь, даже сейчас мне неизвестны. Понятно, что Чеу Луньен гордился этим непомерно и частенько бывал занозой в заднице… Хотя я все равно считал поганца своим другом. Но ему до нас не было дела; только Железного господина он считал равным себе, и только его любви добивался. Хочешь верь, хочешь нет, но я точно знаю: первый из почжутов, уже будучи седым стариком, ждал похвалы своего учителя, как ребенок — ласки матери. И это толкнуло его на безрассудный поступок — он заглянул туда, куда заглядывать было нельзя.

— И что случилось потом? — спросил я, когда молчание затянулось.

— Он исчез, — отвечал Ишо, моргнув, будто спросонья. — В один день просто взял и исчез. Может, сам Эрлик забрал его; а может, он жив и по сей день — но навсегда сломлен тем, что увидел. Так или иначе, незавидная участь; вот что значит иметь слишком хороших учителей!

— Но ведь я видел Чеу Ленца во время Цама!

— А, это другой, — отмахнулся почжут. — Не чета прежнему. Впрочем, не говори ему, что я так сказал — еще обидится. Да и вообще…

Он приложил к губам пальцы в жесте, призывающем к молчанию. В это время в комнату вошла дородная женщина в нарядном полосатом фартуке, ведя за собой сморщенного, старого попрошайку. Судя по презрительно скривленным губам, гости хозяина не внушал ей никакого почтения.

— Пойдем-ка, милый, — прошипел Шаи таким голосом, что меня озноб пробил. Икнув, я медленно сполз с постели, на прощание не забыв еще раз поблагодарить Ишо. Почжут прижал к сердцу пухлую ладонь и, ухмыльнувшись, отвечал:

— Я все-таки рад, что тогда не убил тебя.

 


 

[1] Из “Энеиды” Вергилия, книга VI (перевод С. А. Ошерова)

 

 

[2] Амулетница

 

 

[3] The cartouche hieroglyph is used as a determinative for Egyptian language šn-(sh)n, for "circuit", or "ring"-(like the shen ring or the cartouche). Later it came to be used for rn, the word 'name'.[12] The word can also be spelled as "r" with "n", the mouth over the horizontal n.

 

 

 

  • Волшебная колыбельная / Коновалова Мария
  • Правила голосования и награждение победителей / «ОКЕАН НЕОБЫЧАЙНОГО – 2016» - ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Берман Евгений
  • "Дети Грозы" Тии / Литературный дневник / Юханан Магрибский
  • Она всегда была с тобою рядом. / Сны из истории сердца / Ню Людмила
  • Сладок плен, горек плен…  / Ангелика Ника / Изоляция - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Argentum Agata
  • Мечтать не вредно! / Кастальские коты (часть четвёртая) Мечты... мечты... Илинар / Армант, Илинар
  • Ещё не родителям. / Ещё не родителям / Гётонов Камелий
  • Лунное вино, Kartusha / В свете луны - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Штрамм Дора
  • Меркурий и Дракон / Асеева Мария Валерьевна
  • Торопыга / Салфетка 74 / Скалдин Юрий
  • Не та пища / «Подземелья и гномы» - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Михайлова Наталья

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль