Свиток VII. Белая сова, черный бык (часть II)

0.00
 
Свиток VII. Белая сова, черный бык (часть II)

Всю следующую неделю я много размышлял над тем, что сказала Палден Лхамо; это явно было предупреждением — но о чем? Что такого плохого я мог узнать о богах? Вся их жизнь проходила у меня перед глазами и, насколько я мог судить, дела и помыслы обитателей Когтя были почти безраздельно посвящены неустанной заботе о мире внизу. Едва ли мы могли мечтать о лучших царях, министрах и судьях! Даже Шаи, с легкой лапы Сиа казавшийся мне прожженным лентяем, на деле не просто так гулял по Бьяру в своей старческой личине и заливал в горло кувшины чанга: когда он возвращался из города, то всегда приносил вести, сплетни и слухи, о которых не могли прознать даже тысячеухие, тысячеглазые вороноголовые.

К слову, после нашей размолвки Шаи куда-то пропал, даже не попрощавшись. С одной стороны, я не очень беспокоился, потому что Сиа на вопрос о сыне только досадливо поморщился и махнул рукой; случись с ним что серьезное, лекарь вряд ли был бы так равнодушен. Но с другой, мне хотелось, чтобы Шаи поскорее вернулся во дворец и мы могли бы поговорить и примириться; он все-таки был моим другом, хоть я и понимал все яснее, что не каждое слово молодого лха стоит принимать на веру.

В последнее время я вообще стал больше понимать. Удивительное это было чувство — как будто плывешь на лодке через озеро, затянутое туманом, и вдруг белая муть расступается, и перед самым носом один за другим появляются полные зелени, солнца и птичьего пения острова! Так и мир мало-помалу раскрывался передо мною, заставляя задуматься о том, чего раньше попросту не замечал. Может, я просто повзрослел? В конце концов, мне шел уже седьмой год — всего-то через пару зим по законам Олмо Лунгринг я мог бы взять себе новое имя, владеть стадами яков и овец, и даже — о, боги! — жениться! Последнего я делать не собирался, да и яков во дворце девать было некуда; но я хотя бы сумел убедить Сиа, что гнать меня спать сразу после заката, как какого-то молочного щенка, не нужно.

И сколько же нового я узнал, отстояв свое право ложиться попозже! Например, о Нехбет, женщине-грифе, матери Падмы и главном небесном казначее. Раньше я почти не встречался с нею, потому что она покидала дворце засветло, а возвращалась не раньше часа Свиньи; а если мы и сталкивались случайно, то я всякий раз дивился ее озабоченному виду, сутулой спине и втянутой в плечи шее. Теперь же я видел, как сумеречными вечерами она возвращается в Коготь, садится за стол в кумбуме, и, едва прикоснувшись к еде, что-то вычеркивает и исправляет в таблицах, разбросанных перед нею наподобие гадательных узлов. А если я подходил поближе, то слышал, как она пересчитывает хлеб и сушеное мясо, зерно для посева и дрова, запасы масла и золото в сундуках — снова и снова, будто начитывающий тысячу молитв паломник. Это напоминало мне старика-слугу, у которого я был в подчинении в Перстне: только тот должен был заботиться о том, чтобы у шенов не переводились чистые чуба, а Нехбет вместо одного дзонга присматривала за целой страной. И мало того, теперь ей приходилось вести учет всех, прибывших в Бьяру с окраин страны, и следить за тем, чтобы им выдавалась еда и плата за труд, чтобы у них был кров над головой, и чтобы на этом не нажились нечистые на лапу чиновники и распорядители работ.

А прибывших было немало — ближе к ночи из окон дворцового сада становилось видно зарево по обе стороны от Бьяру, и не от солнца, тлеющего на западе под облаками, а от костров переселенцев, пришедших из земель, где весна так и не наступила. Падма говорила, что все они уже приставлены к работам: копают глубокие рвы и ямы, вбивают в землю железные колья; что дороги запружены повозками с песком и кирпичами, а по реке идут лодки, груженые белой глиной и бочками со смолой. Утпала обронил как-то, что ночами на полях за городом собираются шены, и что Железный господин раз или два спускался к ним — и возвращался только под утро; он сказал это и сразу же замолчал, а на лице у него появилось непонятное мне выражение не то испуга, не то отвращения. Но и этой странности вскоре нашлось объяснение.

***

Однажды я задержался в саду до самой темноты, читая книгу о какой-то давней войне и герое, который никак не мог вернуться домой, а потом заметил, как в кумбуме загорелся свет. Я подкрался поближе — но так, чтобы меня не видно было из-за перистых кустов гла цхер. Это было, конечно, нехорошо, но ощущение собственной невидимости и неуловимости наполняло грудь щекочущей радостью. Я представил, как будто я голодный дух, который в дни после Цама вырывается из своего сумрачного царства и бродит от двери к двери, заглядывая внутрь домов и подбирая приношения, оставленные на пороге.

Между тем, в кумбуме двое вороноголовых уселись ужинать, запивая сыр и белый хлеб сладким черным вином: Камала улыбалась и даже напевала какую-то песенку, а Падма сидела, понурившись, непривычно тихая и грустная. Сначала она основательно набивала рот мякишем, а потом пробормотала невнятно:

— Извини. Я не хотела, чтобы так получилось. Но у нас не было другого выхода, — тут она залпом опустошила стакан и в гневе ударила им о стол; удивительно, как он не разлетелся на тысячу кусочков! — После того, как Пундарика нашел его у подножия гор, я гнала его весь день. Рядом, как назло, не было ни одной живой души — ни барса, ни снежного льва, чтобы перегрызть глотку, ни ворона, чтобы выклевать ему глаза. Все, что я могла — залезть в его мысли. И, клянусь, несмотря на все его амулеты и заговоры, и я нагнала на него такого страха, что один раз он чуть не сверзился в пропасть! Но этот мерзавец оказался хитрей: он успел забраться под землю, в старые пещеры Лу. Я пыталась последовать за ним, но… Ты ведь знаешь, — Падма коснулась лба, как будто у нее вдруг разболелась голова. — Там стоит такой тяжелый дух… как след, наполнившийся водой.

Последние ее слова звучали загадочно; может, потому, что я не до конца еще освоил язык богов? Но Камала, похоже, все поняла.

— Ничего, — сказала она и утешающе пожала ладонь подруги. — Правда, не переживай.

— Если бы мы промедлили, он мог бы уйти змеиными ходами… Уйти! После всего, что он сделал! Только поэтому мне пришлось попросить тебя. Я знаю, как ты это не любишь — но он заслужил смерть… Такую же, на которую обрек своих “детей”, — вороноголовая подняла взгляд, и я даже из своего укрытия увидел, какой яростью горят ее глаза. — Он не просто обобрал их до нитки; это-то ладно. Но когда с них нечего стало взять, когда они стали просто обузой, он напоил их соком борца, пообещав новое рождение на небесах! И они поверили этому неудачнику… Представь, его даже из Перстня выгнали; такое ничтожество, а смогло притвориться богом!

— Не он первый, — обронила Камала едва слышно, но Падма сразу отстранилась; кажется, даже волосы на затылке у демоницы стали дыбом.

— Прошу, не повторяй следом за Утпалой весь этот бред про “мы же не боги”! Разве мы такие же, как этот разбойник? Разве я — такая? — спросила она, и ее голос задрожал. — Разве было бы лучше, если бы мы плюнули на все и отошли от дел, как он предлагает? И разве мы можем так поступить, просто по совести? Представь, что завтра мы исчезнем — что тут начнется? Князья вцепятся друг другу в глотки; запасы разграбят; а потом придет зима…

— Извини, — примирительно пробормотала Камала, обнимая ее за плечи. — Конечно, ты не такая. Но все-таки… Утпала прав в том, что мы заполучили их веру обманом.

— Прям уж обманом! Может, Утпала на звание бога и не тянет, но он тут не единственный. Не допускаешь, что он просто завидует тем, кто лучше его?

Камала не ответила, только прикрыла рот краем белой лепешки — но не откусила ни кусочка.

— Помнишь, давным-давно, — еще до всей этой заварушки с падением, — когда мы только ступили на борт этого корабля, Утпала уже терпеть не мог и тебя, и Нефермаата; просто за то, что вы родились в Старом Доме. Ну а потом, когда вы оба… обе… Ша ногу сломит в этих перерождениях! Короче, когда вы овладели хекау, его вообще перекорежило. Не говоря уж о том, что Уно довелось стать Эрликом. Будем честными, кто из нас не завидовал этой силе? Этой возможности… — она растопырила пальцы в воздухе, будто наматывая на них невидимую пряжу. — Менять мир.

— Не знаю, есть ли тут чему завидовать. Это болезнь, а не дар; он уже одной ногой в могиле.

— Если подумать, то нечему, конечно, — Падма пожала плечами. — И я бы никогда не поменялась местами ни с ним, ни с Селект; она будет следующей, это ясно. Но зависть — это чувство; а чувства опережают мысли, как молния — гром. Так с Утпалой и случилось.

— Ладно, убедила. В своей божественности я все-таки не уверена, но Селкет действительно ничего так, — протянула Камала с хитрой улыбкой, поглядывая на Падму из-под длинных ресниц.

— Фуу! — возмутилась та. — Она же старая!

— Тебе тоже уже девятый десяток идет. По меркам вепвавет, столько вообще не живут.

— Она старая и жуткая, — упрямо повторила Падма. — И я бы лучше скорпиона в постель запустила. Хотя тебе и этот придурок Шаи тоже “ничего так”!

— Ну, не ревнуй. Ты же знаешь, Шаи — то просто развлечение; я люблю только тебя, — пропела в ответ Камала, склоняя украшенную заколками и лентами голову ей на плечо. Тут я счел за лучшее побыстрее нырнуть в кусты и обходными путями выбраться из сада. С тех пор ссоры между Падмой и Шаи виделись мне совсем в другом свете… но главное, стало ясно, как день, что среди обитателей дворца не было согласия.

***

После того, как сны про горы и озеро прекратились, мне стало тяжело засыпать; да и подслушанный разговор подлил масла в огонь. В темноте, ерзая затылком по слишком горячей подушке, я думал вот о чем: как бы я сам поступил, окажись на месте сен-ра — в чужом мире, среди маленьких кочевников и огромных чудовищ? Обладая великими знаниями и силой, стал бы я обучать и защищать тех, кто знает и умеет куда меньше, — или оставил бы их в покое? Очистил бы Олмо Лунгринг от демонов и змеев — или положил на все хвост? В общем, объявил бы себя царем или исчез без следа, как изморозь на солнце?..

Эта задачка засела в мозгу так крепко, что аж в висках заломило. Мои мысли метались над нею, как птицы над горящим гнездом, не зная, куда им приземлиться, и мало-помалу обратились к хекау, — как к самому явному и действенному способу вмешиваться в чужие дела. Да, пожалуй, научись я колдовать, стоять в сторонке мне было бы сложновато! От одной лишь мысли об открывающихся возможностях аж лапы зачесались… Правда, первым применением, придуманным мною для почтенного тайного знания, было превращение вонючей пасты, которой Сиа ежеутренне надраивал зубы, в пригоршню куркумы. Пусть потом убеждает себя, что рот у него не желтый, и это все обман и морок!

Но, как водится, мечты уносили меня все дальше: и вот я уже мановением брови поднимал из океана цветущие острова и сокрушал заснеженные горы, плевками сбивал звезды с небес и оседлал солнце, как длинногривого лунг-та; а потом — чего мелочиться! — и вовсе принялся за судьбы мира. Точно золоченый ларец, перед моим внутренним взором раскрылись роскошные покои. Внутри толпились наизнатнейшими оми, с парчою на животах и тигриными шкурами на покатых плечах. А я как будто стоял перед ними в простом черном чуба, с железными четками у пояса, и отдавал приказ возвести Стену любой ценой, не жалея ни сил, ни средств; и надменные вельможи сгибали в поклоне спины...

Ну, разве не глупость? Я аж прикусил одеяло со злости: как будто князья сами будут рыть канавы и обжигать кирпичи! Нет, для этого есть бедняки с окраин, у которых зима отобрала последний клочок пастбища, последнюю былинку травы, — такие, как моя семья; вот кто идет сейчас в Бьяру, чтобы жить впроголодь на задворках столицы и что-то там строить по чужой указке. Палден Лхамо правильно сказала: милосердие даром не обходится.

А если взаправду, смог бы я так: мучить кого-то, пускай и ради большего блага?

Тут я застрял, как увязшая в паутине мошка, не в силах ответить ни “да”, ни “нет”. Сколько ни сопи, сколько ни расчесывай когтями затылок, честно взвесить и измерить самого себя затруднительно: может, со стороны виднее? Но кого спросить? Ни Сиа, ни Падма, ни Шаи, даже будь он сейчас в Когте, не поняли бы этой печали. Вот если бы поговорить с Эрликом — кто, как не он, разбирается в милосердии! Нужно было только найти повод, чтобы не заявляться к лха без приглашения; и скоро он представился.

***

Иногда Сиа делал особое лекарство по рецепту, который дала ему Палден Лхамо — собирал нектар железных цветов, росших в тайных покоях Кекуит, замешивал на нем рассыпчатую, смолотую неведомо из чего муку, и скатывал из получившегося “теста” маленькие шарики, пахнущие гнилой водой и цветущей ряской. Поначалу они были бледно-желтыми, как старые кости, но потомившись ночью под полотенцем, к утру становились цветом, как сердцевина яйца. Тогда лекарь раскладывал их на маленьком серебряном блюде и относил Железному господину. И вдруг я вызвался ему помочь!

— Да ладно?! — удивился Сиа. — Сам пойдешь, по своей воле? Что ж ты, всякий страх потерял?

— Нет, мне очень страшно, — честно ответил я. — Но у тебя работы много… и вообще ты старый, тебе ходить туда-сюда тяжело. У тебя лапы скрипят, будто в каждое колено по десятку сверчков напихали.

Лекарь хмыкнул не то благодарно, не то обиженно, но все же отдал мне снадобье; и я пошел наверх, стараясь унять волнение и дышать помедленней. И все-таки, заходя в покои Эрлика, я чуть не отхватил щелкающими зубами почтительно высунутый язык!

— И тебе привет, Ринум, — сказал Железный господин, не поднимая головы от стола; прямо перед ним лежал тонкий диск, на поверхности которого мигали многоцветные значки, а по бокам, будто кипы стриженой овечьей шерсти, громоздились всевозможные свитки, бумаги и даже скрепленные шнурами таблицы, какими пользуются писцы Бьяру. — Что, Сиа занят?

— Нет, — ответил я и, глубоко вдохнув, выпалил. — Я сам попросил прийти. Я хотел спросить о кое-чем.

Видимо, этот ответ удивил его; по крайней мере, Железный господин повернулся ко мне. С прошлого раза, когда я оказывался вблизи от него, прошло не так много времени, — а Эрлик постарел на дюжину лет: лоб иссекли глубокие морщины, щеки ввалились, разбухшие сосуды синели под кожей, как длинные потеки ярь-медянки.

— О чем же?

Тут мне стало не по себе, но отступать было некуда:

— Ну… В общем, Палден Лхамо сказала мне недавно, что для того, чтобы явить милосердие, иногда приходится причинять боль. И я думал о том, что это значит… Нет, я понимаю, что когда делаешь что-то хорошее, оно может сначала показаться плохим. Один раз дядя привел меня в лавку к лекарю: больные у него кричали и извивались, и глотали горькие зелья — а потом исцелялись! Но если бы я был на месте этого лекаря… или если бы… если бы владел другой силой, которую можно употребить во благо, сумел бы я сделать это? Причинить боль, чтобы спасти кого-то?

— Ты хочешь испытать себя? — спросил Железный господин, и я, немного подумав, кивнул.

— Ты уверен?

— Да.

— Хм… — он склонил голову на бок и с сомнением посмотрел на меня, как будто разглядывал болотную кочку, — выдержит она или провалится в трясину вместе с наступившим? — Нет ничего зазорного в том, чтобы отказаться.

— Но я правда хочу, — в третий раз подтвердил я, не обращая внимания на тревогу, жирной пиявкой впившуюся в солнечное сплетение.

— Ладно; тогда у меня есть для тебя работа. Этой ночью, в начале часа Крысы встретимся у выхода из Кекуит — и возьми с собой маску.

И вот, в назначенное время я стоял на том же месте, откуда мы отправились наружу с Сияющей богиней; только теперь я ждал ее брата. Вскоре он появился, одетый в черный чуба с поясом из змеиной кожи. У его левого бедра был прилажен аркан с железным крюком, у правого — костяная булава с навершием в виде черепа; тот скалился в жуткой ухмылке и пучил раскрашенные красной краской глаза. Железный господин шел медленнее и ступал тяжелее, чем Лхамо (я списал это на действие пресловутой болезни), но в этих двоих явно было сходство — и это было внушало не меньше жути, чем рогатая маска быка, которую Эрлик нес, ухватив за гриву, точно отрубленную голову демона.

Спуск по лестнице, обвивающей изнутри Коготь, был длинным и утомительным. Но в этот раз я старался ничем не выдать усталости; пускай лапы под конец подкашивались, мне удалось пройти весь путь самому. Только когда лха уже сворачивал в боковой ход, я чуть отстал, запыхавшись, — и вдруг заметил кое-что: вокруг вырезанного в скале проема мерцали какие-то знаки, не похожие ни на один известный мне алфавит. Интересно, что это было? Указатель пути — или заклинание, преграждающее путь непрошенным гостям?

Еще с минуту нам пришлось плестись по пологому коридору куда-то вниз, пока сумрак вокруг не порыжел, как выцветшая на солнце шерсть. В лицо дохнуло теплом; впереди послышалось низкое, глухое мычание, — не то животный звук, не то шум неведомых механизмов.

— Надень маску, — велел Железный господин. Я послушно опустил личину на нос и перевязал на затылке удерживающие ее шнуры, а потом осторожно скосил глаза в сторону — туда, где стоял Эрлик, — но тот как будто растворился в воздухе. Я даже испугался, пока не понял, что мои глаза просто недостаточно хороши, чтобы отделить черную фигуру от окружающей ее темноты.

— Теперь идем, — послышалось сверху. Еще несколько шагов — и перед нами распахнулись двустворчатые двери, покрытые замысловатой росписью; за ними оказались странные покои, — просторные, но с очень низкими потолками, и совсем без окон. Единственным источником света здесь были огни, разведенные у расставленных вдоль стен алтарных камней. Подозреваю, что мы очутились в подземельях под Перстнем.

Здесь было жарко, как в котле, и повсюду висел густой, на редкость вонючий дым, от которого кружилась голова и обильно текли слюни. Мне показалось — если я отстану, то задохнусь, упаду и навсегда потеряюсь в этом мареве; а потому я припустился бегом за Железным господином, едва не наступая на подол его длинного одеяния и ладони шенов, простершихся ниц вдоль нашего пути.

Эрлик остановился в центре залы, где на исполинской треноге стояла чаша шириною не меньше чем в шесть дом; на две трети ее заполняла чистая, прозрачная вода, а по краю возвышались горки специй и благовоний — алые, бурые, багровые. Внизу, под толстым выпуклым дном, разложили дрова и связки ивовых прутьев для растопки, — из-за них костер походил на растрепанное воронье гнездо. А сверху над чашей, под самым потолком, висел блестящий крюк с протянутой через него веревкой.

Двое почжутов вынырнули из полумрака и приветствовали Железного господина безмолвным поклоном. Дождавшись ответного кивка, они подали знак младшим шенам. В дальнем конце залы распахнулась вторая дверь, запустив внутрь взбаламутивший дым сквозняк, и под старые своды ввалилось нечто огромное, черное, вздыхающее наподобие дырявых мехов. Это был Чомолангама! Но боги, что с ним случилось? Выпуклые глаза быка слезились, веки распухли и покраснели; бока тяжело вздымались, и пот ручьями катился по короткой шерсти. Я заметил, что его передняя нога была перевязана у копыта: белая ткань насквозь пропиталась сукровицей и чем-то гнилостно-желтым… Его укусила змея? Или бык поранился в горах, и теперь зараза распространялась по его крови? Так или иначе, он был болен, мой бедный друг!

Чомолангму подвели к нам; несмотря на боль, он почуял меня и потянулся вперед с тихим, жалобным мычанием.

— Подведи его к краю и поставь на колени, — велел мне Железный господин. Шены, будто только этого и ждали, торопливо сунули поводья мне в лапы и растворились в дыму. — Вот здесь.

Я похлопал Чомолангму по боку, веля прилечь, как если бы на его спину взбирался наездник. Бык нехотя замычал, но все же послушался и улегся на полу; я погладил его широкий лоб, покрытый испариной, и прошептал на ухо что-то ободряющее. Ласка постепенно успокоила его: дыхание стало ровнее и красные ноздри уже не трепетали, как осиновые листья на ветру. Наконец, Чомолангма прикрыл слезящиеся глаза. И тут один из почжутов схватил его за челюсть, вздернул морду и рассек шею тесаком.

У быка были могучие жилы и толстая кожа, но и шен знал, что делал. Кровь струей хлестнула в чашу; зверь захрипел, забил копытами, попытался подняться, но завалился на бок, — и посмотрел прямо на меня. Этот взгляд был страшнее удара под дых, — я выпучил глаза и разинул рот, хватая губами воздух. А в это время второй почжут уже оплел хитрыми узлами выкрашенные кармином копыта; дюжина шенов схватились за продетую через потолочный крюк веревку, поднатужились и увлекли тело Чомолангмы вверх.

Меня замутило; по счастью, Железный господин стал прямо передо мною, закрывая от жуткого зрелища. Прозвучал какой-то приказ; шены оторвали лбы от пола и запели — или зарычали; из их глоток выходил утробный, низкий звук, от которого все переворачивалось внутри. Вдруг сверху что-то полыхнуло, да так ярко, что я не выдержал и выглянул из-за спины Эрлика.

Бык горел — не просто обугливался, как мясо, жарящееся на костре, а полыхал, словно крепкий чанг. Его шерсть, жир и мускулы оплавлялись и исчезали в языках огня почти бесследно, — только тонкие, невесомые хлопья падали на воду, — пока под сводами залы не остался белый, чистый скелет. Кости опустили вниз; сначала в чашу погрузились копыта, потом ребра, позвоночник и шея, а затем весь остов ушел на дно, до самых кончиков рогов.

Почжуты при помощи белых, нарядных щеточек смели в чашу все, что лежало по краю, — все приправы и специи; как будто готовили знатную похлебку! Другие прислужники высекли искры из железных чакмаков, поджигая костер. Стало еще жарче; вода в чаше закипела быстро, подернувшись розоватым паром. Я задерживал дыхание, на сколько хватало сил, чтобы не на наглотаться его — в нем была кровь моего друга.

Железный господин подошел к самому краю чаши и развел над ней лапы. Так же Палден Лхамо стояла у основания Мизинца; и его черные рукава были, как крылья, — но из них не вышли железные стрелы. Вместо этого вода забурлила еще громче, будто внутри чаши бил подземный источник. Соленая испарина и дым перемешались и сгустились настолько, что я собственной нос еле различал.

Но вдруг над белесыми клубами поднялись острые рога, и мощная шея, и бока, облеченные плотью; и когда воздух очистился, я увидел, что чаша пуста — а на дне стоит Чомолангма, целый и невредимый! По крайней мере, тело его было в порядке: на его ноге не было ни ран, ни язв; а вот ум… Бедный зверь косил, дико озирая всех вокруг; я хотел подойти к нему, чтобы успокоить, но, заметив это, бык захрапел и забил копытами, стегая бедра гибким хвостом. С великим трудом одному из шенов удалось накинуть аркан ему на шею и увести прочь.

На этом наши дела в Перстне были закончены; кивнув напоследок почжутам, Железный господин повернул обратно, и я поплелся следом. Двери гомпы хлопнули за моей спиной, неосвещенный ход остался позади; только когда мы снова оказались внутри Мизинца, с его бледными лампами-чортенами и лестницей, уходящей в небеса, я снял маску и заплакал.

Железный господин тоже стянул свою личину. Я утер сопли подолом чуба, ожидая выговора, но он обратился ко мне со словами утешения:

— Сегодня ты спас жизнь своему другу. Другие лекарства не смогли бы помочь… И, знаешь, он скоро забудет о сегодняшнем дне.

— Я не забуду.

— Ты и не должен.

Мои щеки горели от стыда так сильно, что я почти учуял запах паленой шерсти. Раньше мне доводилось помогать матери и сестре резать коз, а в Перстне — и самому сворачивать головы уткам; вшей, клопов и мокриц я и вовсе передавил без счета. Но ни козы, ни утки, ни разбегающиеся на свету жуки не доверяли мне так, как Чомолангма; а я обманул его… Да лучше бы я сам держал тот тесак — так было бы, по крайней мере, честнее!

Но не только это мучало меня. Был и другой вопрос:

— Я не прошел испытание? Я не смогу научиться пути милосердия… и… хекау?

Железный господин вздохнул и потер лоб, разгоняя морщины на нем, как волны на воде:

— Ринум, ты знаешь, как Шаи любит упрекать меня в том, что я что-то утаиваю и скрываю? Ну так я буду с тобой предельно честен: ты достаточно умен и, надеюсь, сможешь понять сказанное.

Тут, несмотря на все произошедшее, я обрадовался — сам Эрлик считает меня умным! Хотя с чего бы?.. А бог, между тем, продолжал:

— Когда лекарь осматривает больного, он видит в нем не своего соседа, брата или сестру, — нет, если он хорош в своем деле, то перед ним открывается сложное переплетение нервов и сосудов, мышц, костей и потрохов; механизм, давший сбой. Его рука не должна дрожать от страха, взгляд — мутиться от тревоги. Овладевший хекау в конце своего пути должен стать таким лекарем — беспристрастным и совершенным — для всего мира; а это значит отрезать себя от его радостей и печалей, отделиться от твердой основы и остаться в пустоте. Сегодня ты попробовал, каково это, и потерял друга. И это только начало; отчуждение разрастается вокруг колдунов, как сорная трава. Я говорю не только о друзьях, или любовниках, или подобной шелухе, за которую цепляются слабые сердца. Нет, речь о самой жизни: мало-помалу все вокруг выцветает, блекнет, теряет запах и вкус. Солнце не греет, холод не обжигает; ты одновременно здесь и не здесь; и хотя твое тело еще ходит по земле, ты как будто мертв.

— И ты как живешь с этим?

— Обо мне не беспокойся, — отмахнулся он. — Подумай о себе, Ринум. Да, у тебя есть способности к колдовству, — но они есть почти у каждого. Это не значит, что тебе нужно посвящать себя этому ремеслу; иногда лучше просто жить.

В воздухе повисло молчание — только сквозняки посвистывали внутри Мизинца, не в силах наполнить его целиком; словно дети дули в ганлин, выточенный из кости великана.

— Мне кажется… — наконец пробормотал я, опустив голову, — мне кажется, я не хочу этого. Ну, оставаться в одиночестве. Но я думал и… вокруг столько бед! И я все же хочу помочь чем-нибудь: тем кто живет внизу; кто пришел строить Стену; и всем лха… и тебе.

— Думаю, это можно устроить, — улыбнувшись, ответил Эрлик, и мы начали долгий путь вверх.

 

  • Так странно / 32-мая / Легкое дыхание
  • Я скоро вернусь / БЛОКНОТ ПТИЦЕЛОВА. Моя маленькая война / Птицелов Фрагорийский
  • Ціна помилки / Argentum Agata
  • Цереус перуанский, скалистая форма / bbg Борис
  • Каштановые сны на хвосте пурпурного дракона / Кроатоан
  • Воспоминания ! / Валексов Валекс
  • 05. F. Schubert, W. Mueller, липа / ЗИМНИЙ ПУТЬ – вокальный цикл на музыку Ф. Шуберта / Валентин Надеждин
  • Восточный календарь / Шалим, шалим!!! / Сатин Георгий
  • Глобальный мир - венец стремленью / nectar
  • Последняя охота Даба Натана Ллойда-Кроу / Грэй Варн
  • Очень личный ассистент / Громова Наталья Валерьевна

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль