Свиток III. Перстень, Мизинец и Коготь

0.00
 
Свиток III. Перстень, Мизинец и Коготь

Свиток III. Перстень, Мизинец и Коготь

Мы скакали вдоль берега озера по гладкой дороге, похожей на отрез некрашеного полотна. От воды ее отделяла полоса серовато-черной гальки, из которой мелкими зубами торчали чортены. По этой полосе от гомпы и навстречу нам ползли паломники, отмечая каждый свой шаг земным простиранием. Мелкие камни впивались им в лапы не хуже сушеного гороха — морды у праведников были сморщены, губы закушены порою до крови. Из-за стелившейся над водой зыби их одежда насквозь промокла; отяжелевшие полы чуба путались в лапах. От этого идти становилось еще труднее, но паломники не отступались.

На самой дороге, не предназначенной для простого народа, было пусто — видимо, все шены и слуги уже успели вернуться с площади. Баран под нами подскакивал и тряс рогами; я схватился за высокую переднюю луку, изо всех сил вцепившись пальцами в выпуклые узоры на твердой коже. А вот везший меня шен, кажется, не боялся выпасть из седла. Он обхватил меня лапой, как куль с цампой, — от черного рукава сильно пахло благовониями — и ударил барана в мохнатые бока, так что тот припустился пуще прежнего.

То ли бедный зверь скакал очень быстро, то ли путь был не очень уж долог, но скоро впереди показался высокий торан, весь в нитях драгоценностей, позолоченных гарудах и снежных львах с гривами из настоящей бирюзы. Проехав между его широко расставленных ног, каждая толщиной в пять обхватов, мы оказались во внутреннем дворе приозерной гомпы, которую сами шены прозвали Жимго Кхангрунг, Привратник.

Правда, первым, что я увидел, была не она, а сотни низкорослых домиков из глиняного кирпича, притулившиеся на крутых скалах, которыми обросла макушка Бьяцо. Здесь жили ученики гомпы — старое здание давно уже не могло вместить их всех. В сумраке эти дома, выкрашенные в бледные цвета, казались пустыми восковыми сотами. И точно гудели поблизости крылья железных пчел — это справа от нас, под длинными крышами галерей, вращались на толстых шестах молитвенные колеса. Часть из них приводилась в непрерывное движение водными потоками, идущими со скал; к другим были приделаны поручни, чтобы их мог повернуть любой проходящий мимо.

Между двумя такими галереями зажато было здание самой гомпы, в три этажа высотой, с пристройками — малыми лакхангами, посвященными разным Драгшед. Многие шены и пришедшие в город паломники собрались сейчас здесь. От жара тел, набившихся внутрь, от влаги множества дыханий из приоткрытых ставней тянуло дрожащим паром. Желтый свет сочился наружу, как вязкие капли меда. До нас доносилось приглушенное пение, хлопки и звон инструментов — там сейчас возносились молитвы богам, особенно искренние после того, как их довелось увидеть своими глазами.

Гомпа Привратник даже видавшего виды горожанина мог поразить богатством и пышностью украшений, но сейчас я был слишком расстроен, чтобы разглядывать завитушки ставен, красную черепицу и шелковые вышивки на спущенных с балконов тханка. Только одна вещь привлекла мое внимание — перед главными дверями гомпы стоял, будто вдавленный в землю, большой каменный жернов из черного камня, гладкого, как клюв орла: ни узора «хвост макары», ни буквы молитвы. К бегуну[1] была приделана ручка из покрывшегося зеленью металла; ясно было, что ей давно никто не пользовался. И все же сбоку, прямо на земле, стояла новенькая лакированная плошка, доверху наполненная семенами белой горчицы. От камня шло давящее чувство, уже знакомое мне и любому, побывавшему на дороге в Бьяру.

И кому могла понадобиться горчичная мука?

— Что, хочешь покрутить? — со смешком спросил шен, заметивший, как я разглядываю странный жернов. Я помотал головой, не отрывая взгляда от камня. Он казался опасным, как высовывающаяся из травы голова гадюки, — только отвернешься, тут же цапнет тебя за палец. — Правильно, не стоит. А то придется искать еще одного слугу.

— Что это? — спросил я, не особо рассчитывая на ответ. Но мой провожатый все же сказал:

— Мельница Эрлика.

Не спешиваясь с барана, мы миновали ряд поющих колес и свернули в узкий проход у стены, ведшей прямо к озеру. Слева я увидел широкую пристань, выйти на которую можно было только пройдя насквозь саму гомпу; там на воде покачивались широкие плоты, составленные из цельных древесных стволов, — наверное, их привезли из плодородных южных равнин, а то и из самой страны за горами. Должно быть, боги со своими ваханами путешествовали на одном из таких. Ну а нам хватило бы и тонкостенной лодочки; с десяток таких лежало на гальке, словно располовиненные стручки дикого гороха.

— Эй! — заорал шен во все горло. — Есть тут кто?.. Мне что, самому грести придется?

На крик выскочил какой-то рыжий парень — то ли ученик, то ли слуга, на ходу засовывая за пазуху деревянную чашку и утирая губы.

— Простите, кушо-ла! — забормотал он, кланяясь и в знак извинения высовывая язык до самого подбородка.

— Хватит время терять, — отмахнулся шен. Слуга живо вернул язык обратно в пасть, заткнул полы чуба за тонкий пояс и вытолкал одну из лодок на воду. Я ожидал, что нам еще придется повозиться, чтобы заставить барана войти в нее, но тот сам запрыгнул внутрь и улегся, поджав ноги под брюхо и положив морду на нос, — видимо, уже привык к таким путешествиям. Следом уселся я, потом — шен, а затем, отведя лодку на несколько шагов от берега, забрался в нее и наш перевозчик. Маленькая посудина оказалась целиком забита, ее края почти сравнялись с поверхностью озера. Мне все казалось, что она вот-вот нахлебается воды и утонет — но, слава всем лха, обошлось. Мы плыли спокойно. Слуга помахивал длинным веслом и привычно начитывал молитвы; шен достал из складок чубы какой-то сушеный, ядрено пахнущий корень и жевал его, иногда сплевывая густую слюну прямо в священные воды. Я же рассматривал Перстень.

Дзонг был поистине огромен — настоящий город внутри города, со множеством отдельных зданий, стен и крыш, балконов и переходов. Одна только пристань, к которой мы направлялись, была шириной в тысячу шагов; рядом с нею покачивались многочисленные плоты и лодки, покрывая собою всю поверхность воды, точно разросшиеся водоросли. По бокам от пристани стояли два чортена, на вид очень старых; их основания сточили волны, бока — ветер, а вершины глодал редкий седой мох. За спинами этих ветхих стражей тянулся мэндон[2] из багрового кирпича, отделявший строения дзонга от воды. С запада и востока Перстень окружали невысокие, но крутые и частые скалы — молодая поросль северных гор; а хребтом ему служил сам Мизинец, зеркально-гладкий, блестящий жилами слюды. Дзонг был скорее крепостью, чем храмом.

Увы, чем ближе мы были к нему, к просторной пристани и воротам, укрытым щитами зелено-синего железа, тем горше мне становилось. Когда они захлопнутся за мною, все как будто исчезнет, — моя долина, моя семья… Даже старое имя, наверное, заберут у меня. Я знал, конечно, что так и будет, еще когда меня посадили на повозку и отправили в Мувер. Но пока рядом оставался хоть дядя, все еще казалось, что это понарошку и неправда. А теперь…

Мне стало так жаль себя, что я взял и заплакал. Шен, сплюнув в очередной раз бурой жижей, посмотрел на меня из-под лохматых бровей.

— Чего ты рыдаешь, дурак? — почти ласково спросил он. — Это лучшее, что с тобой могло случиться. Теперь у тебя всегда будет еда и крыша над головой. Многие бы язык себе отрезали, чтобы оказаться на твоем месте… А раньше, кстати, и отрезали. На твое счастье, эту славную традицию нынче не чтут. Как тебя зовут-то хоть?

— Нуму, — пробормотал я, размазывая сопли по шерсти. — Ринум.

— Аа… — протянул шен, ковыряя в зубах. — Ничего имя, сойдет. А я — Ноза; будем знакомы!

Из облаков раздалось надрывное карканье. Я поспешно утер глаза и задрал голову — шумная стая черных птиц неслась над нами, галдя и роняя перья на воду.

— Воронов не бойся, — пробормотал мой провожатый, засовывая за щеку остатки корня. — А вот с совами лучше не связывайся.

Лодка вдруг остановилась, впечатав меня в мохнатый бараний зад, — мы приплыли. Следом за шеном я выбрался на пристань; странно, но вокруг не было ни души — только сопровождавшие нас птицы, рассевшись на ступах и мэндона, переговаривались мерзкими голосами. Отсюда внутрь дзонга вело три входа: большие ворота из темного дерева, в которых могли бы пройти одновременно с десяток дри, и две двери поменьше, выкрашенные свежей синей краской. Выбрав ту, что поближе, мой провожатый схватил дверное кольцо за плетеный шелковый хвост и постучал три раза. Единственная створка распахнулась, но и за ней я никого не увидел.

— Пошли, что встал! — прикрикнул он, а слуга уже отталкивался веслом от пристани, пуская лодку в обратный путь по водам Бьяцо. На противоположной стороне озера чернели большие чортены — там была площадь, и город за ней, и Пхувер, и Мувер, и вся остальная Олмо Лунгринг. Баран фыркнул, подталкивая меня под руку влажным носом, — ему не терпелось вернуться домой. Я вздохнул, зажмурился и переступил порог Перстня.

***

Меня поселили с другими слугами — нас было около пяти десятков, всех возрастов, от сорокалетнего старика-управителя, ведшего бесконечные списки съеденного и потраченного, до моих ровесников, подметавших дворы и лепивших момо на кухне. Было здесь даже несколько семей, поколениями служивших дзонгу. Другие слуги приняли меня радушно, хоть и подшучивали иногда над моим полудикарским происхождением, грудным северным говором и незнанием сотни мелочей, которые каждый рожденный в Бьяру впитывал с молоком матери. Но со временем я перестал придыхать, выговаривая гласные звуки, часуйму научился хлебать вприкуску с маслом, лежащим на краешке чашки; гриву мне заплели по городской моде, в пять толстых кос, и скрепили медной проволокой с бирюзовыми бусинами; из одежды выдали черный хлопковый чуба, туфли из мягкой козьей кожи на лето и сапоги на зиму — так что сына самадроги во мне теперь было не признать.

Также быстро, как к новому наряду, я привык и к своему новому дому, вытянувшемуся на сотни шагов вдоль восточного крыла мэндона. Очаги в нем горели всю зиму напролет, и дров нам давали вдоволь, но все равно каждую ночь спину мне грыз влажный холод, пробиравшийся сквозь любые подстилки и одеяла. На южной, обращенной к озеру стене расползались зеленоватые, пахнущие плесенью пятна. Старшие слуги заставляли нас соскребать их каждые пару месяцев, отчего в некоторых местах кирпичная кладка уже изрядно истончилась.

Зато кормили нас неплохо, хоть и не пищей богов; а, впрочем, даже высокие шенпо жевали ту же цампу и не жаловались. По крайне мере, голод жителям дзонга точно не грозил — его высокие амбары были наполнены зерном и сушеным мясом; с потолков большой, кормившей три тысячи ртов, кухни свисали желтые бусы из нанизанных на веревки сырных голов; кувшины в прохладных подвалах доверху наполняло масло. Даже для животных в дзонге запасали сено на зиму, вместо того чтобы выгонять их на поиски чахлых кустов и спрятавшейся под снегом травы; а с окрестных скал к Перстню бежала талая вода, чистая и холодная до ломоты в зубах.

— Почему мы не берем воду из озера? — спросил я как-то у старших слуг.

— Хочешь пить часуйму со вкусом утопленников? — ответили мне. Возразить было нечего.

Перед домом слуг мычал, хрюкал и топотал сотнями копыт открытый загон для дри, яков и ездовых баранов, а сбоку от него располагались тихие, закрытые стойла, где держали божественных вахан. Эти диковинные звери, привезенные из страны за горами, из-за своей короткой шерсти и тонких шкур не могли зимовать под открытым небом. Здесь было восемь длиннохвостов, звавшихся «лунг-та»[3]; семь черных, как глотка демона, один — молочно-белый, принадлежавший Палден Лхамо. Трое слуг каждый день осматривали их зубы и копыта, расчесывали волнистые гривы и делали пахучие притирания от блох. В самые холодные дни их даже укрывали одеялами, перед тем как вывести на прогулку, чтобы лунг-та не озябли.

Тут же обитал тот самый бык, присматривать за которым стало моей обязанностью, — добрый и пугливый зверь, на свою беду отличавшийся прекрасной памятью. После произошедшего на площади Тысячи Чортенов он долго не желал выходить из своего угла. В ответ на все мои ласки, призывы и понукания бык только вздыхал, да так тяжко, что вырывавшийся из его ноздрей вихрь разгонял всю пыль по углам. Мне пришлось запастись стопкой подсоленных лепешек — его любимым лакомством — и несколько дней кряду шаг за шагом выманивать страдальца все дальше и дальше из стойла, пока наконец он не высунул дрожащий нос за ворота. Оказалось, никто еще не дал ему имени, так что я сам прозвал быка «Чомолангма», Выше Гор. Правда, кроме великанского роста, ничего особенного в вахане Железного господина не было — питался он водой и сеном, а не печенью грешников, и испражнялся навозом, а не амритой с золотом.

Да и вообще, жизнь в Перстне была совсем не такой удивительной, как мне представлялось. Изогнутый буквой «нга»[4] мэндон заботливо ограждал наш маленький мир от чудес, творившихся в дзонге, — совсем как ладонь прикрывает глаза от яркого солнца. Ворота в мэндоне запирались только на ночь, но мы и сами по молчаливому согласию без особой нужды старались не выходить за них. А если бы кто-то из слуг и набрался достаточно смелости или чанга, чтобы пожелать столкнуться нос к носу с тайнами Перстня, — куда ему было идти? Мы могли потоптаться во дворе; нас даже пускали подметать полы на нижнем этаже старинной гомпы, той самой, что подпирала спиною Мизинец. Но большинство дверей дзонга было наглухо закрыто; некоторые здания их и вовсе не имели. Был, например, один странный дом под круглой крышей, вместо черепицы покрытой стеклом; в него вел только узкий, висящий высоко над землею переход со второго этажа старой гомпы. Или, например, лакханг Палден Лхамо — единственный во всем Перстне сложенный из белого, а не красного кирпича и в темноте светившийся, как луна. Не только слуги, но даже и шены Железного господина обходили его стороной.

Неудивительно, что и шенпо, с которыми мы жили бок о бок, оставались для нас загадкой. Чаще всего мне доводилось видеть маленьких учеников: каждое утро, чем бы его ни наградило небо, дождем ли, снегом ли, они собирались во внутреннем дворе — черные головастики в запруде сине-серого песка — и совершали нечто вроде медленного танца, надолго застывая в каждом новом шаге, до хруста в костях вытягивая лапы и шеи. Однажды я попытался повторить эти замысловатые наклоны и повороты, но взрослые тут же зашикали на меня. «С таким не шутят», — сказали они. — «Что шену хорошо…» — и многозначительно поиграли бровями.

Потом ученики завтракали в столовой внутри гомпы — в это время двор как раз успевали прибрать, — а затем расходились по классам, чтобы к полудню снова возвратиться: теперь уже не для танцев, а для настоящей битвы! Не скрою, мне поначалу казалось, что для тех, чьим главным оружием должны быть молитвы, они маловато молились и многовато дрались. Но со временем и это перестало удивлять. «Перстень, — думалось мне, — помнит еще те времена, когда в Олмо Лунгринг шла настоящая война между шенами и восьмью родами существ, клыкастыми, рогатыми, вечно голодными полчищами дре и славным воинством Железного господина». Оттого-то, конечно, нынешние шены и продолжали упражняться со всяческим оружием. И как же точно они метали дротики! А как рубились короткими мечами! Движущиеся куклы из дерева, бумаги и ткани — одни длинные, вроде змеев, другие рогатые, как быки, — разлетались цветными клочками по всему двору. Я сам, довольно медлительный и неуклюжий, страшно завидовал маленьким колдунам, перелетавшим с места на место, как невесомые весенние паучки. Конечно, шенам постарше эти детские забавы были ни к чему; они для своих практик удалялись в горы, подальше от слишком любопытных глаз и слишком легко воспламеняющегося добра. Ну а дети, намахавшись копьями и тесаками, шли на обед и дальше уже до вечера просиживали внутри гомпы за «серьезными», как говорили другие слуги, занятиями.

— Учат заклинания! — многозначительно цокал языком Цемтри. — И как отворить сокровищницы ноджинов, спрятанные внутри горы, и как найти в земле гнездо садага, и как укротить буйного духа цен…

— А еще, я слыхал, шенмо умеют принимать дивно прекрасный облик, — вторил ему Трулжун, длинноухий хвастун, которого из жителей дома любили, кажется, только блохи. — Прямо ух какой!

— А я вот слыхала, что они любят дураков в лягушек превращать, — усмехалась белозубая Литхик. — Так что, милый, лучше держись от «ух каких» подальше. А Нуму у нас и так вырастет красавчиком, без всяких заклинаний, правда? Смотрите, какой черный — ни одного пятнышка!

И запускала теплые пальцы мне в шерсть; Трулжуну оставалось только завистливо хмыкать.

***

Между дневной прогулкой и ужином Чомолангмы меня, чтобы не маялся от безделья, посылали подметать полы на первом этаже старой гомпы. Это мощное и широкое здание, которому было уже больше семи веков, напоминало крепко сложенного старика, с неодобрением озирающего толпу чахлых правнуков. Потолки в нем были не так уж высоки — в пять ростов, не больше; скрещивающиеся потолочные балки выкрасили в темно-красный, а квадратное пространство между ними — в цвет старой бирюзы; полосы такого же цвета бежали по стенам классов и коридоров. Колонны из черного камня, вырезанные прямо из жилистого мяса Мизинца, покрывал простой волнистый узор, вроде волн или чешуи. Нигде не видно было ни золоченых статуй богов, ни алтарей с чашами приношений. Единственным украшением гомпы были старые, грубо намалеванные тханка; да и они побледнели настолько, что все изображенное на них проступало будто сквозь густой туман — вот одна лапа демона, вот вторая, вот покатившаяся с плеч голова… а посреди ничего — только желтовато-белое облако пустоты.

Пока я метелкой из длинной щетины гонял по полу кудрявую пыль, в гомпе как раз шла вечерняя учеба. Иногда, притаившись за дверью, я мог подслушать почти весь урок. Правда, если речь шла обо всяких колдовских делах, слушать было то скучно, то жутко. Никто не говорил никогда: «Щелкни пальцами так и этак — и посыплются с неба золотые монеты вперемешку с отборнейшей селедкой!». Нет, только и слышалось:

— Когда земля будет растворяться в воде, кости утратят свою крепость; тело станет тяжелым и не сможет себя поддерживать. Ни голову, ни лапу невозможно будет поднять, и не получится встать самому; даже пустая чашка окажется для пальцев непосильной ношей. Вы ощутите сначала, будто наваливаются сверху огромные горы, сокрушая мягкую плоть. Затем вас увлечет все ускоряющееся падение, как будто тело бросили в бездну… Быстрое мерцание появится внутри глаз, не исчезая даже при закрытых веках. Когда вода будет растворяться в огне, горло и нос у вас высохнут, язык будто покроется окалиной. Жажда измучит вас, но, сколько бы воды вы ни выпили, ее не унять. Рев заполнит вам уши, в спину и грудь будут бить и толкать невидимые волны. Затем явятся дымные видения — и тут…[5]

И тут я торопливо облизывал засохшие губы и убегал вперед по коридору; а трусливое сердце стучало где-то в моем хвосте. И зачем было рассказывать такие ужасы?

Но после Нового года в гомпу привели новых учеников, совсем маленьких: большинство было даже младше меня. Не знаю, как их собирали, — может, шены ходили по деревням и городам в поисках подходящих щенков; а может, родители сами присылали их, когда понимали, что с дитятей дело нечисто. Толпа получилась разношерстная: здесь оказались и низкорослые, лохматые северяне, и южане с узкими бедрами и широкими плечами лодочников, и западные шинга с выцветшими от солнца гривами, и восточные охотники с проделанными в ушах дырами, в которые я мог бы просунуть три сложенных вместе пальца. Все они были одеты в одинаковые черные чуба с красными полосами, но кто-то держался с достоинством юного оми, а кто-то все время ерзал, пытаясь растянуть неудобную одежду, задрать рукава, привычно почесать шею и грудь. Некоторые вынимали лапы из сапог и шевелили затекшими пальцами — их я хорошо понимал: привыкнуть к постоянному ношению обуви было не так-то просто.

Также наивны и нелепы, как внешность учеников, были и вопросы, которыми они засыпали своих достойных учителей. Те морщились, вздыхали, но отвечали. И я, подслушивающий в обнимку с метлой, узнал много такого, о чем раньше и не задумывался.

Хуже всего пришлось шену по имени Ишо, бледно-рыжему толстяку лет двадцати отроду. Поверх чуба он всегда по-женски повязывал передник из пестрого шелка, у пояса носил круглый бумажный веер и не забивал головы учеников темными тайнами колдовства, а преподавал только грамоту, счет и историю. Расхаживая вразвалочку перед рассевшимися на подстилках детьми, Ишо казался уткой, возомнившей себя павлином; розовые лотосы и золотые карпы гордо блестели на его животе.

Однажды он рассказывал о сошествии богов. Я помню, что воздух в классе тогда был прохладным, но несвежим от смешения запахов: от кого-то из учеников разило недавно съеденным диким чесноком, от кого-то — мокрой шерстью, а от некоторых сладко пахло духами. Даже благовония, в изобилии тлеющие по углам, не могли забить этот внешний, не принадлежавший Перстню дух, — по крайней мере пока. Ишо то и дело обмахивался веером и говорил, наморщив нос:

— До того, как божественный Пехар сошелся с самкой снежного льва, зачав нашу праматерь, и долгие века после этого в мире властвовали разные существа. Сначала сами боги — лха возвели свои дворцы на белых вершинах гор; страна тогда называлась Лхаюл Гунтан. То было прекрасное время! Но вскоре из камней и грязи родились быкоподобные ньен, а из черных расселин в скалах выползли толстокожие демоны дуд. Они создали луки и стрелы, булавы и громовые трубы, с помощью различных уловок потеснили богов, а сами расплодились во множестве. Страна с тех пор называлась Дуд Юл Лингу. В это время по воле Норлха родились из золотых жил черные ночжины, а из плодородной, смоченной дождями земли вышли садаги. Затем правили змеехвостые Лу, заселившие южные реки и подземные пещеры; и сейчас еще, провалившись в иссохший колодец, можно попасть в их города, сверкающие в темноте тысячами драгоценных камней… А страна называлась тогда Намдран-Чандран. И не думайте, что все эти существа сменяли друг друга безмолвно и незаметно, как день сменяет ночь. Нет! Их войны длились веками: ваханы богов топтали дуд, а ньены распарывали им брюхо своими рогами; дре осаждали небесные дворцы; мамо, демоницы болезней, парили над миром, рассыпая чуму из своих поясных мешков; Лу разоряли сокровищницы ноджинов и, ненасытные, пожирали даже лха, если те становились слабы… А уж о нас и говорить не приходится! Мир ходил ходуном, дожди подчас заливали горы до самых макушек, солнце иссушало океаны, а ветра ровняли леса с землей. Огонь то вырывался из-под ног, то летел из-за облаков. Духи, добрые и злые, кружились в воздухе густыми облаками, как кусачая летняя мошкара. Мы же были их добычей, и только: рассеянные, разрозненные, не умевшие ни смолоть цампу, ни построить дом. Одним словом, рогпа! В холодные ночи мы жались друг к друг, не зная, как обогреться; в грозу дрожали от страха. Всюду подстерегала опасность: в каждом глотке воды разливался яд Лу, каждая кочка оборачивалась спиной задремавшего садага… Тогда, чтобы испросить милости лха или охладить гнев дре, цампы и санга было недостаточно — любая жертва была красной. Как писал мудрейший Чеу Луньен: «Шецу текла обильней, чем чанг течет на пиру; кости, дробясь, хрустели у демонов на зубах».

Заметьте, не мы одни страдали — и лха, для которых заоблачные дворцы стали клетками, и миролюбивые ноджины, и даже бледные Лу устали от раздора, царившего в мире. Но кто мог прекратить его?

Ишо сложил лапы на животе и многозначительно оглядел учеников. Думаю, все они уже знали ответ, но молчали из уважения к учителю или просто из робости.

— Только Хозяин Закона, Эрлик Чойгьял. В его просторных владениях нет места несправедливости и случайности. И вот, многие живые существа вознесли к нему свои молитвы, говоря «земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет…».

— Какого наряда? Чуба или штанов? — перебил один из мальчишек, Тинтинма. — Они что, голые все ходили тогда?

— Наряд — это порядок, — угрюмо пояснил Ишо, мановением веера гася довольные смешки. — Хотя не удивлюсь, если штанов у наших праотцев тоже не было. Так или иначе, страдание живущих было столь велико, а молитвы столь искренни, что Эрлик в своем великом милосердии явился в Олмо Лунгринг вместе с волшебным дворцом, женой — Палден Лхамо и избранной свитой из трех сотен богов и духов. В пламени и белом тумане сошли они на гору, которая теперь зовется Мизинцем…

— А кто же тогда управляет миром мертвых? — снова не утерпел говорливый ученик; его рот и глаза были круглыми от любопытства.

— Он же и управляет, — Ишо пожал плечами так, будто его спросили «горяч ли огонь?» или «мокра ли вода?». — Богам ничего не стоит быть в двух местах одновременно.

— Правда? — не унимался назойливый ученик.

— Умрешь — проверишь, — злорадно ухмыльнулся шен. — Итак, боги сошли сначала на Мизинец, а затем, по веревке мутаг, к подножию горы. Так началась новая, благословенная юга Железа.

Я видел эту волшебную веревку — точнее, четыре свитых вместе металлических ленты, тянувшиеся с заоблачной высоты. На первый взгляд они казались тонкими и непрочными, но на деле были неразрушимы. Ни топор, ни меч, ни огонь не смогли бы повредить веревке мутаг, по которой спускался на плоскую крышу Перстня серебряный ларец с богами внутри… Но тут мне пришлось подхватить метлу под мышку и убраться подальше от двери — урок был окончен, и маленькие шены поскакали вон из класса, как стадо диких оронго.

В другой раз, когда я услышал урок Ишо, тот рассказывал уже о великой войне с Лу.

— Начало ей было положено сразу после сошествия Железного господина, — пояснял он, бросая гневные взгляды на зевающих учеников — некоторым, особенно городским, подъемы засветло давались с трудом. — Одним из первых его деяний было пленение великанши-Лу по имени Джараткара, из рода Васуки. Эти демоны-змеи, как известно, растут каждый год своей жизни, словно деревья. Так вот Джараткара была так стара, что длина ее от головы до хвоста составляла шестьдесят две тысячи восемьсот шагов. В своей злобе она захотела уничтожить всех богов одним махом и тугими кольцами обвилась вокруг Мизинца, собираясь раздавить его в пыль. Но Железный господин поразил ее пурбой в основание шеи; от этого тело демоницы обмякло и распласталось вокруг горы. Еще девять гвоздей-пурб было вбито в него, чтобы Джараткара не могла уже уползти или распахнуть пасть. Затем ее засыпали камнями и землей, а внутри змеиных колец построили Бьяру… так и лежит она под нашими домами, ни жива ни мертва.

— Это поэтому на дороге к Бьяру так тяжело дышать?

Ишо кивнул.

— Старые чары сильны. Есть и другие места в Олмо Лунгринг, где они оставили свой след… Но речь сейчас не о том, — и тут он развернул длинный свиток и принялся зачитывать бесконечный список битв, снабжая каждую краткими пояснениями — по большей части о количестве отрезанных голов Лу. Слушать это было так скучно, что я предпочел вернуться к подметанию полов. Когда я снова оказался у дверей класса, Ишо добрался почти до самого конца войны. — И вот, на сто тридцать пятый год после своего сошествия, Железный господин в сопровождении лучших воинов и прославленного генерала Шрисати… Тинтинма, чем прославился генерал Шрисати?

— Убил много демонов? — с безысходной тоской в голосе предположил маленький шен.

— «Убил много демонов!» — передразнил его Ишо. — Сражениями с дре-кровопийцами в северных горах и уничтожением водных Лу на юге! Разве так сложно запомнить?.. Так вот, Железный господин и его войско окружили стаи убегающих из горящего Бхогавати[6] Лу у подножия Пхувера, где и произошла последняя из Махапурб.[7] Поняв, что сражение проиграно, царь Лу попытался сбежать, однако Шрисати последовал за ним. Они сошлись в схватке один на один… Думдри, а ну-ка повтори, что я сказал!

— Они сошлись в схватке, — выпалил ученик, пуча заспанные глаза.

— Все повтори!

— Эээ…

— Вот и вся благодарность потомства. Стоило ли стараться нашим праотцам и праматерям ради такого? Впрочем, продолжаем… — и Ишо вновь уткнулся в свиток.

В другой раз они проходили грамоту.

— Это буква «ча», — говорил шен, водя кистью по подвешенному к стене листу бамбуковой бумаги; на той появилось нечто вроде безжалостно растоптанного жука с запрокинутыми к небу лапками. Ученики послушно переписали закорючку в узкие книжицы, лежавшие у них в подолах.

— «Ча», — прошептал я, пытаясь запомнить символ.

— Но есть и иная манера письма, — радостно провозгласил толстяк и намалевал жука, еще более жестоко убиенного. Первый тут же вылетел у меня из головы!

На мое счастье, маленьким шенам буквы тоже дались не сразу. Изо дня в день глядя на их занятия, я понемногу выучился читать. Конечно, такое редкое умение хотелось опробовать. Сначала я попытался разобраться в мантрах, вырезанных на стенах дзонга, но их причудливый язык оказался мне не по зубам. Тогда я сунул нос в записи счетовода, но там речь шла лишь о «сушеном мясе — пяти связках», да «цампе — трех мешках», да «хлопке — тридцати отрезах».

Но однажды удача улыбнулась мне! Ишо, покидая класс, забыл прихватить толстый свиток с описанием очередного божественного деяния. Я приблизился к нему, как голодный ирбис приближается к сайгаку — не торопясь, невинно помахивая метлой и даже поглядывая по сторонам, как будто ничего особенного и не происходит, как будто мне до этого свитка и дела никакого нет… А потом набросился на него, развернул тонкую бумагу на целый локоть и жадно впился глазами в уже знакомые мне закорючки.

— Я… ес… — в горле у меня пересохло. Поворочав языком, чтобы не заплетался, я набрал в грудь воздуха и быстро протараторил, — есмь смерть, приспевшая и пришедшая сюда похитить вдруг всех сих стоящих пред нами. Кроме тебя…

Как назло, в это время за свитком вернулся сам Ишо — и так и замер в дверях масляной горой, уставившись на меня. Не знаю, о чем думал шен в этот миг, а я вот сразу сообразил, что меня немедленно четвертуют, освежуют и съедят, прямо во дворе перед гомпой, и поделом. Но чувство справедливости во мне было слабее страха; а потому я малодушно икнул и со всех лап ринулся вперед, проскочив мимо опешившего шена. Только когда я уже забежал за поворот коридора, Ишо крикнул мне что-то вслед.

Но куда было бежать дальше? Где спрятаться? Какая-то невзрачная дверь впереди была приоткрыта; не помня себя от страха, я заскочил внутрь и запер маленький засов. Меня трясло от гривы до хвоста, и не сразу я понял, что низкий гул вокруг — это вовсе не стук крови в ушах, а шум текущей под деревянным полом воды. О, позор! Я не только украл учительский свиток, но и оказался заперт в нужнике. А меж тем снаружи уже грохотали шаги; глупо было думать, что шен не найдет меня! Потом послышалось тяжелое дыхание и прерывающийся голос Ишо:

— Ох… да подожди ты… что ж ты… чтоб тебя…

Я сглотнул. Расплата была неминуема. Внизу, в грубо выпиленной дыре, ревела вода, уносившая нечистоты дзонга куда-то под землю. Я заглянул туда одним глазом: темно и глубоко, и разит ужасным холодом. Пожалуй, можно было бы утопиться, если бы место не было таким нелепым. А так засмеют ведь!

— Что ж ты убегаешь-то? — наконец отдышавшись, почти жалобно спросил Ишо. — Я тебе ничего плохого не сделаю.

— Точно? — подозрительно спросил я.

— Точно. Просто хотел спросить, где ты научился читать.

— Я… Я подслушивал ваши уроки и так научился.

— Ох. Может, выйдешь и отдашь мне свиток? Он стоит дороже целого стада яков.

Решив, что все равно пропадать, я вздохнул и отворил запор. Наружу я выходил, высунув язык в жесте глубочайшего извинения и держа перед собою свиток, как защитную табличку от демонов.

— Ты молодец, — сказал вдруг шен, и эта внезапная похвала пригвоздила меня к земле почище всякой пурбы. — Если бы все мои ученики проявляли такое усердие! Грамота и счет никому не повредят…

Он замолчал, прижав указательные пальцы к губам. Потом наконец принял из моих лап свиток и добавил:

— Но больше не подслушивай — не все знания так безобидны.

В тот же вечер эта история дошла до всех слуг в доме. С тех пор я больше не убирался в гомпе, зато начал помогать старику-счетоводу с учетом съеденной цампы, настриженной шерсти, новорожденных ягнят и прочее, прочее. Старик явно вознамерился вырастить из меня смену.

***

На второй месяц весны слуги начали выводить животных за пределы Перстня, чтобы те пощипали травы на склонах скал. Чомолангма отправлялся с ними, а я следовал за быком. Он плыл среди кучерявых спин баранов, как черная луна среди пестрых облаков, — вот только копыта быка, широкие и тяжелые, словно кузнечные молоты, не годились для узких, пересыпанных камнями тропинок. Чомолангма часто оступался и мычал, жалуясь мне на свою нелегкую долю. Но мало-помалу даже он пьянел от распирающего ребра воздуха и солнца, от которого все светлело вокруг, будто хорошо отмытая чашка, — и рыжие листья прошлогоднего кобрезника, и молочно-голубые реки, с шипением бегущие по дну узких расселин, и белые горы впереди. Даже вороны, сопровождавшие стадо от стен дзонга, радовались весне; одни разевали клювы и шевелили языками, будто пробуя тепло на вкус, другие усаживались на валуны и распахивали крылья зонтом, прокаливая перья в солнечных лучах.

— И почему их так много? — спросил я у Цемтри, шедшего рядом. Черные птицы не только кружили в небе — некоторые усаживались на спины зверям и ехали верхом, как важные оми. — Смотри, вон тот, с облезлой головой, какой смелый! Запрыгнул прямо на загривок Чомолангме!

— Вороны охраняют нас, — ответил старший слуга, пропустив через пальцы свалявшуюся гриву; расчески Цемтри не признавал. — Раньше тут встречались лисицы и барсы, а сейчас и снежные львы захаживают. Видел когда-нибудь снежного льва?

— Видел, — кивнул я, вспомнив чудовище на заснеженном перевале. — Но как птицы могут охранять нас? Они же глупые.

— Это ты глупый. А птицы — священные. Через них на нас глядят сами боги!

— Что, правда? — спросил я, с подозрением косясь на бородатого ворона, покачивавшегося на толстой шее быка. — И каким же именем тебя величать во дворце Эрлика, птичка?

— Пундар-рика! — вдруг гаркнула пернатая тварь. Лапы у меня так и подкосились со страху: а ну как я по глупости и правда оскорбил какого-нибудь великого лха?

— Цемтри, ты слышал? — прошептал я, поспешно творя в воздухе всяческие охранные знаки — увы, мои пальцы, и без того непослушные, теперь и вовсе перестали гнуться! Но прежде чем тот успел ответить, от головы стада донеслось жалобное блеяние — одна из овец застряла копытом то ли в колючем кустарнике, то ли в трещине в камнях. Говорящий ворон моргнул кожистым веком и вслед за своими братьями кинулся к легкой поживе. К моему удивлению, вместо того чтобы отогнать назойливых птиц, слуги просто махнули на овцу лапой и повели стадо дальше. Мы отошли уже на дюжину дом[8], когда та истошно завопила. Я обернулся: птицы кишели на белой шкуре зверя, как огромные насекомые; их клювы сновали вверх и вниз, как иглы в лапах вышивальщиц, выдирая длинные полосы шерсти и мяса.

— Что остановился? — прикрикнул на меня Цемтри. — Богам тоже нужно есть, понял?

Летом, пока цвели белые подушечки проломника и бледно-синяя, покрытая нежным пухом живокость, а ревень поднимался над камнями, как башня из шелковых зонтов — вверху белых, у подножия — красных и зеленых, младших слуг часто посылали в скалы одних, нарвать можжевельника для благовоний и крапивы с диким луком для супа. Иногда если мы забирались достаточно далеко от Перстня, то встречали по пути следы тайных упражнений шенов: где-то синие скалы оплавились и блестели, как стекло; где-то трава была выжжена ровными кругами; а кое-где озера блестели ледяной коркой даже в самый жаркий полдень. Но самую странную вещь мне довелось увидеть, не выходя из ворот дзонга, на исходе Праздника купания.[9]

Всем известно, что вода в начале седьмого месяца лета обладает множеством достоинств: она сладка на вкус, прохладна, мягка, легка, чиста, лишена неприятного запаха, не раздражает горло и не вредит желудку. В эти дни чу год, дикую влагу рек и озер, не надо взбивать ложкой до появления пены и переливать из кувшина в кувшин, чтобы сделать домашней. Как и прочие жители Бьяру, мы, слуги Железного господина, не могли тратить даром время, наиболее благоприятное для очищения мыслей и тела, а также белья и горшков. Но если горожанам для купания и стирки служили волны Ньяханг, текущей за пределами столицы, то нам пришлось наполнить водою большие чаны и установить их прямо во дворе, между пышущей дымом кухней и загонами для баранов. В одних чанах, тех, что попроще, мы мылись сами, в других — полоскали штаны и чуба шенов, многочисленнее которых были только волосы в гриве снежного льва, танкга в кошеле Норлха и волдыри на наших лапах, выскочившие после мытья сотен дам[10] черного шелка. Когда все пятна были наконец сведены, а вся грязь и пыль — смыты, на небе уже горела золотая звезда Цишань. Другие слуги улеглись спать со спокойной душой, но мне отчего-то не спалось — может, слишком устал, а может, во всем виноваты были совы, летавшие в эту ночь над дзонгом.

Вместо того чтобы ворочаться на тонкой подстилке, подставляя то бока, то спину сырому сквозняку, я залез по приставной лестнице на крышу дома слуг. С середины весны, когда ночной туман перестал подыматься над озером, я мог разглядеть с этого места Бьяру. Сегодня город был наполнен огнем и шумом. То там, то здесь раздавался звон цанов, вопли флейт и быстрый бой дамару; праздничные костры расправляли крылья прямо среди закопченных стен домов; качались в вихрях уличных испарений дарчо и связки ячьих хвостов. Все в столице жило, дышало, суетилось… Только чортены на площади были неподвижны. Черными пальцами они выпирали из воды — словно злобный демон Дуд просунул под землю пятерню и теперь держит Бьяцо в пригоршне.

Глаза мои блуждали, как сытые козы по лугу — без всякой цели, движимые одной лишь скукой, пока я не заметил какую-то рябь у пристани дзонга. От нее отошел плот, сопровождаемый пятью легкими лодками. Кажется, плывшие в них старались не привлекать внимания: ламп не зажигали и даже пользовались особыми «тихими» веслами — такие при гребле не достают из воды, а поворачивают попеременно то ребром, то широкой стороною. Я было решил, что они направляются в гомпу Привратник на западном берегу, но те выплыли по прямой почти на середину озера — туда, где серп Когтя еще скрывал их от лучей стареющей луны, — и остановились.

На плоту кроме шести черных шенпо было что-то еще, укрытое тяжелыми одеялами. Одно за другим их стянули; в темноте мне почудилось, что по озеру везут гору скомканных хатагов. Но какой в том толк? Хатаги ведь не стирают, даже в праздник купания! Один из шенов — наверное, старший надо всеми — встал на самом краю плота и бросил на воду пригоршню цампы; ее легкие облачка закрутились в воздухе, но быстро осели на воду. Шен удовлетворенно кивнул и опустился на корточки. Двое других тут же подали ему кусок чего-то белого, размером не больше моего кулака, из кучи позади. Он бережно принял подношение и опустил его в озеро. Бьяцо проглотило кусок мгновенно, не жуя, а младшие шены уже несли новый… С десяток раз их лапы успели опустеть и наполниться снова, пока я не понял, что озеру подносятся не хатаги, не ца-ца из светлой глины, не очищенные корни имбиря. Это были кости — совсем маленьких существ, вроде куропаток и лягушек, и зверей побольше — лисиц, фазанов, даже овец; целые скелеты, с клювами и когтями, копытами и рогами, с неповрежденными челюстями и неразомкнутыми хребтами опускались в священные воды. Никогда раньше я не слышал о такой странной жертве. Оказалось, боги не брезгуют и костями.

Осенью, когда солнце побледнело, а трава поредела, как грива старика, и в Бьяру, и в Перстне было много хлопот. В дни праздника Ванго шены на своих быстрых баранах и оми в носилках, под зонтиками из павлиньих перьев, объезжали поля Бьяру. Первые разгоняли злых духов, пуская в воздух обернутые красным шелком стрелы, вторые считали годовой урожай; во дворах столицы варили, должно быть, молодой чанг, осыпали алтари только что смолотой цампой и лепили торма, желтые и круглые, как монеты. Из дзонга в ясную погоду я мог разглядеть, как горожане подновляют черепицу или повязывают новые, яркие дарчо к курильницам на крышах; столицу украшали к первому осеннему полнолунию, когда боги вновь должны были почтить землю своим присутствием.

Я тоже не скучал: мне полагалось подготовить Чомолангму к шествию лха, вычистив быка от загривка до хвоста, натереть ему шерсть маслом, чтобы блестела, окрасить киноварью копыта и кончики рогов, вдеть в мягкие уши и нос длинные серьги, бугристый лоб украсить подвесками, а между рогов подвесить узел с дом-дом[11] из красной шерсти. Затем мне следовало — уже с помощью других слуг — накинуть быку на спину стеганое покрывало. Причудливо расшитое металлическими чешуйками и драгоценными камнями, оно сверкало, как кусок ночи, вырезанный прямиком из неба. Поверх покрывала на хребет Чомолангмы взгромоздили и закрепили ремнями башню-хоуда, с величайшей осторожностью доставленную из старой гомпы. Наконец, на загривок быка накинули шарф, расшитый раковинами каури; его хвосты, заканчивающиеся пушистыми кистями, едва не волочились по земле. Когда Чомолангма готов был к своей службе ваханой, я вывел его к дверям старой гомпы. Теперь мне полагалось стоять за хвостом у быка и следовать за ним повсюду.

Шены меж тем заполняли двор, как полчища муравьев, собирающиеся вокруг оброненной на пол лепешки, — не зря же муравьев зовут жуками Эрлика[12]! Последними из гомпы вывели младших учеников — тех, кто не провел в Перстне и года; среди сопровождавших их учителей я узнал толстяка Ишо. Правда, не узнать его было сложно: передник с розовыми цветами выделялся среди черных нарядов шенпо, как попугай в стае воронов. Пересчитав щенков по головам, Ишо удовлетворенно кивнул и направился к старшим товарищам. Но вот он прошел ряды учителей, прошел и прочих шенов, даже танцоров с пучеглазыми масками подмышкой, — а те, удивительное дело, почтительно склоняли перед ним головы и высовывали языки! Оставшиеся позади ученики загалдели; а Ишо, на ходу развязывая свой нелепый передник, подошел уже к Чомолангме — и, клянусь, подмигнул мне! Его покатые плечи расправились, рыжие брыла раздвинула довольная улыбка. Засунув кусок расшитой ткани за пазуху чуба, Ишо встал среди почжутов. Судя по звукам за моей спиной, кто-то из его учеников лишился чувств — наверное, Тинтинма.

Потом-то я узнал, что мудрый Чеу Ленца был большой шутник и, кроме того, не без оснований считал, что в науке колдовства стараются преуспеть все жители Перстня — в то время как настоящий ум проявит себя и в иных науках. Так что в благоприятные годы великий почжут брался обучать детей грамоте и счету, не жалея потраченных часов и чернил, а затем выбирал себе горстку учеников поспособнее. Говорили, что для шена нет судьбы завиднее этой.

Между тем на пороге старой гомпы начали появляться боги. Мне боязно стало вертеть головою, а потому я только краем глаза видел, как вышла сначала Палден Лхамо, горящая белым пламенем, затем — четыре смеющихся вороноголовых демона, а последним — сам Железный господин. Чомолангма совсем не боялся его, и я старался не бояться, но в ушах надрывно шипело и щелкало, и шея сама собою втягивалась в плечи.

Когда страшная тень скрылась наконец в хоуда, на мэндоне Перстня завыли раковины. Их голоса разлетелись далеко над озером, до самой площади Тысячи чортенов, — и все пришло в движение. Младшие шены спускали на воду узконосые лодки; почжуты и боги отправлялись в путь по озеру на больших плотах. Белая богиня отплыла на первом из них, оказавшись далеко впереди нас. Вороноголовые плыли на втором, вместе со своими черными лунг-та, а Железный господин, Чомолангма и я оказались на третьем. Наши плоты были совсем рядом, и я смог хорошенько рассмотреть пернатых демонов, которых слуги звали «тысячеглазыми». Цемтри уже растолковал мне, что это они смотрят глазами воронов, приглядывая за всем, что творится в Олмо Лунгринг. Любого преступника, лжеца, вора, убийцу, где бы он ни прятался — в горах ли, в лесах или в городской толпе, — они могут найти… а могут и казнить, если будет на то воля Эрлика. От Цемтри же я наслушался историй про злодеев, которые умирали от страха, только увидев черное перо на своем пороге — даже если это был просто пух из подушки, не вовремя взбитой усердной хозяйкой.

Сначала четверо демонов показались мне совершенно одинаковыми, но потом я додумался различать их по росту — хоть все и были великанами по меркам смертных, один был просто огромен, с молодое дерево, не меньше! В груди у него уместилось бы десять кувшинов для подаяния, а пальцы были как зубцы кхатванга. Самый маленький из вороноголовых доставал ему разве что до плеча, зато был суетлив, как лиса; двое других не были ни малы, ни велики, но один был строен и гибок, как стебель осоки, а другой сутулился и пригибался низко к шее лунг-та, словно выросшая на ветреном месте сосна. Но голос у тысячеглазых был один на всех, и оттого-то я все никак не мог понять — четыре это лха или один в четырех клювах?

На праздник Ванго боги не останавливались на площади Тысячи Чортенов. Все великолепное шествие из вахан, шенпо и слуг, потрясая зонтами, оружием и знаменами, прошло сквозь город и выплеснулось на щетинящиеся сжатым ячменем поля. Обойдя их с запада на восток, мы повернули обратно в дзонг. Я не мог и шагу ступить от Чомолангмы, так что о гуляниях в Бьяру речи не было — но все же приятно было посмотреть на высыпавший на улицы народ, послушать разговоры, смех и благоговейные вздохи, понюхать хоть издалека жарящиеся в масле момо и пирожки. Неудивительно, что следующего большого праздника я ждал с нетерпением. И вот прошел ровно год с тех пор, как я стал слугою в Перстне, — настало время нового Цама.

***

В первую неделю празднования Нового года дел у меня было столько, что я с лап сбился. Счетовод сверял записи за все минувшие месяцы — и мне приходилось сначала таскать ему толстые стопки таблиц и искать засаленные свитки, которые старик забывал по всему дому, а потом помогать с долгими и нудными подсчетами. От этого к вечеру у меня болела голова и сон не шел, а с утра в черепе как будто перекатывались раскаленные камни, в ушах гудело, а лапы тряслись. А ведь надо было еще готовить Чомолангму к празднику! Помня о том, что случилось в прошлом году, я постарался заранее приучить его к суете, толкотне и громким звукам. И хоть для этого мне пришлось надорвать голос и несколько часов кряду прыгать вокруг быка, стуча по украденному на кухне бронзовому котелку, тот вроде усвоил урок — по крайней мере от окриков больше не шарахался. В это же время слугам полагалось готовить одежду шенов к празднику — и снова все надо было перестирать, разложить на плоской крыше, придавить камнями, отогнать любопытных птиц… Во влажной мгле зимы чуба сохли плохо, а вечером и вовсе могли замерзнуть, превратившись в ледяные пластины. Тогда нам приходилось сушить их над огнем, оттаявшие шелка обгорали, и надо было их зашивать…

Потому-то накануне Цама я был еле жив. Казалось, что стоит закрыть глаза, и я тут же разлечусь на кусочки, как пепел, который сохраняет форму сгоревшей деревяшки ровно до первого прикосновения. От мысли о том, что мне предстоит еще несколько часов волочиться следом за быком, а потом мерзнуть на площади и — того хуже! — отчитываться перед богами за мои грехи, меня тут же начинало мутить.

На этот раз Чомолангму обрядили в его праздничную сбрую раньше положенного срока, так что я мог бы поспать еще часок до начала шествия. Вот только если бы меня увидели спящим, то наверняка заставили бы делать еще что-нибудь. Я вздохнул, потер вспухшие веки и еще раз проверил, достаточно ли крепко затянут ремень под брюхом быка; и тут в мою голову пришла чудесная мысль! Когда осмотр узлов, ремешков и застежек был окончен и прочие слуги собрались уходить по своим делам, я сделал вид, что заметил трещинку на копыте быка и внимательно разглядываю ее. Вскоре вокруг не осталось никого, а я встал на цыпочки и прошептал в мягкое ухо Чомолангмы:

— Будь умницей, не раздави меня!

Бык фыркнул, окатив мою морду облаками пара. В естественной впадине за складкой подгрудка ремни прилегали к его телу не слишком плотно — щенку пяти лет как раз хватило бы места, чтобы пролезть между полос дубленой кожи, поджать лапы к груди и повиснуть на них. Так я и сделал. Наброшенный на шею быка шарф с ракушками-каури прикрывал меня от любопытных взглядов и от ветра; сам Чомолангма наощупь был теплым, как прогревшийся над очагом котел. Твердо уверенный, что от шума и движения проснусь и успею выбраться из своего укрытия, я зевнул и провалился в сон.

***

Когда я проснулся, шел снег. Большие камфорные хлопья просеивались сквозь воздух и осторожно ложились под копыта быка. Это было странно — последний раз я видел снегопад в скалах, когда искал подслащенные морозом гроздья гла цхер[13]; на подступах к дзонгу он всегда таял и проливался дождем.

Было очень холодно. Хотя мою спину согревал Чомолангма, с другой стороны я весь промерз; к тому же в лапах, перетянутых ремнями, застоялась кровь, и теперь мои пальцы ужасно кололо. Я хотел было вылезти наружу, чтобы размяться, но тут сообразил, что мы уже не в загоне вахан. Из моего укрытия видно было только стеганую изнанку шарфа с белыми узелками ниток — там, где были пришиты ракушки, — да ноги быка, подобные черным торанам… Вот только стояли они не на сером песке двора, а на гладкой поверхности из металла, светлее, чем железо, но темнее, чем серебро. В узкой щели, приоткрытой шарфом, мелькнула пара сапог из мягкой кожи — шены! Неужели шествие уже началось?

Но почему тогда никто никуда не шел? Чомолангма стоял смирно, пофыркивая иногда, отчего скрывавшая меня кожная складка на подгрудке мелко тряслась. Топота и бряцания их оружия тоже не было слышно; из всех звуков мира я мог различить только вой ветра, да какое-то однообразное, высокое шипение — как будто змея пыталась свистеть калантой[14]. И вдруг пол дернулся под нами; я чуть не вскрикнул, но вовремя прикусил язык — и, кажется, даже отгрыз кончик; рот наполнился солоноватым привкусом крови.

Вокруг стало тихо — так тихо, как не должно быть на земле. Даже ветер шумел приглушенно, точно момо поймала его в свой волшебный мешок. Из-за подрагивающих кисточек шарфа я увидел спину шена, простершегося ниц, будто обычный паломник. На блестящий шелк его чуба падали снежинки и, не тая, собирались в складках колючим мхом. И тут раздался голос, до боли знакомый мне:

— Мой господин, — сказал Чеу Ленца — или Ишо, как я все еще звал его про себя, — мы привели вашу вахану.

— Да! — насмешливо каркнуло ему в ответ. Я снова узнал говорящего: это был один из вороноголовых демонов. — И кое-что еще!

Шен с присвистом втянул воздух, да так и не выдохнул. Снова стало тихо; а потом чья-то ладонь скользнула под грудь Чомолангме и в один миг вырвала меня из пут, да с такой силой, что я чуть половины лап не лишился. Меня швырнули на гладкий пол, и я распластался на нем, зажмурившись, закрыв уши ладонями, уткнувшись носом в холодный металл. Влажная кожа тут же приклеилась к нему, но это было не важно. Куда важнее было не поднимать голову, не смотреть, не знать, где я оказался.

— Как ты мог такое провор-ронить, а, Ленца?

— М-мне нет прощения, — едва слышно пролепетал шен; его зубы стучали. Меня схватили за шиворот чуба и приподняли вверх, так, что я покачивался в воздухе, как кулек скисающего сыра. — Открой глаза — хуже тебе уже не будет, мальчик.

И я послушался.

Снег обильно сыпал из белого неба, то закручиваясь вихрями, то разлетаясь во все стороны; внизу покатыми рыбьими спинами бугрились облака. А прямо передо мной, всего в десяти шагах, на пороге своего дворца стояли боги. Я узнал почти всех — переглядывающихся вороноголовых с дрожащими языками, белую Палден Лхамо и Железного господина, тяжело опиравшегося на руку своей супруги. За их спинами стояли двое других, мне неизвестных. И все боги смотрели на меня — черными, желтыми, красными глазами, горящими, как у ночных зверей. Ветер перебирал их перья и шерсть, скользил по гладкой чешуе, стучал бусинами железных и костяных украшений; из-за спин лха лился багровый свет, свежим шецу стекая по коронам из черепов.

— Ведь я говорил тебе — не все знания безвредны, — прошептал мне на ухо Ишо. Я с отчаянием посмотрел на него, ища помощи. Но, хотя в голосе шена слышалось неподдельное сожаление, в его кулаке блестел кинжал-пурба — и я знал, кому он предназначался. За совершенное мной преступление могла быть только одна кара; и Ишо уже занес лапу для удара. Мое трусливое сердце застучало так, что я подумал — оно разорвется быстрее, чем трехгранное лезвие успеет коснуться меня.

— Остановись, — как раскат грома, сотряс мир голос Железного господина. — Оставь его — теперь он принадлежит Когтю.

— Господин, — Ишо низко поклонился, убирая пурба в ножны.

Черная тень заслонила меня от скудного зимнего солнца — это Эрлик, сопровождаемый Палден Лхамо, подошел к быку. Я почувствовал, что задыхаюсь, как рыба, бьющаяся на берегу, — легкие отказывались принимать воздух. Железный господин склонил голову; только на мгновение его взгляд задержался на мне. Чомолангма, повинуясь неслышному приказу, склонил колени; красные стены хоуда распахнулись и сомкнулись снова, скрывая от глаз бога и его супругу. Шены окружили вахану; впереди, у головы быка, встал Чеу Ленца — его губы под порослью светло-рыжей шерсти налились синевой, а пальцы, все еще сжимавшие рукоять пурба, тряслись. Один за другим вышли из Когтя пернатые демоны и встали среди шенпо.

Один из лха, чье имя мне не было известно, склонился надо мною. У него была голова зверя, длинноносого, как макара, и морщинистого, как черепаха, и уши, оттянутые серьгами-булавами до самой груди. Я вспомнил — на тханка так изображали чудовищ из южной страны, зовущихся пепельными, двузубыми или слонами.

— Можешь идти? — спросил бог-слон. Я хотел ответить утвердительно, но из горла вышло только сипение. — Ну ладно.

И снова меня подняли чужие лапы. Лха уложил меня на сгиб локтя, как новорожденного щенка. От его рукавов пахло дегтем; морщинистую светлую кожу на щеках и шее усеяли мелкие крапинки и пятна размером с перечное зерно; на макушке пробивалась редкая седая шерсть. Он перенес меня через порог Когтя и остановился, провожая взглядом своих товарищей. Что-то щелкнуло, и металлическая корзина с вороноголовыми, шенпо и быком заскользила вниз на разматывающейся веревке мутаг — та блестела прямо у меня над головою, прикрепленная к вращающемуся цилиндру вроде молитвенного колеса. Не одну сутру оно успело начитать, пока боги достигли крыши Перстня — и вот, наконец, остановилось.

***

Когда за порогом небесного дворца осталось только взбитое молоко туч, бог-слон обратился ко второму лха, которого я не знал. У того была одежда из черного и зеленого шелка, с воротником из светлых перьев, над которым покачивалась голова снежного грифа. Этих птиц, свободно поедающих снесенные в скалы трупы, отчего-то звали «соединяющими разорванное» — может быть, потому, что в своих печах-желудках они могли переварить что угодно, превратив куски плоти, костей и сухожилий в бйа тхал[15]?

Длинная шея и лишенные жира щеки птицы розовели сквозь белый пух; бог-гриф покосился на меня круглым глазом и пробормотал что-то на непонятном наречии, обращаясь к своему товарищу.

— Мне-то откуда знать, — ответил слоноликий, пожимая плечами. — Пока что я его отмою, а дальше — посмотрим.

Сказав так, лха развернулся, явно намереваясь отправиться внутрь дворца — и отнести меня туда же! Я невольно вцепился в его чуба; пальцы загребли обычную, хоть и довольно мягкую ткань, а не дым или воздух. Это немного успокаивало… хотя не то чтобы очень.

Вход в Коготь преграждала стена — хоть и не слишком высокая, всего-то в пять-шесть моих ростов, она все же была удивительна. По всей ее поверхности рассыпались блестящие чешуйки из синих, черно-зеленых, лиловых камней, а точно посредине стояла статуя Железного господина в обличье внешнего защитника — том самом, которое я только что видел. Правда, этот идол выглядел совсем не так, как стоящие в наших, земных гомпах — ни тебе развевающейся гривы, ни завитков шриватса[16] на груди; бог не танцевал на трупах врагов, не воздевал над головой свое грозное оружие. Вместо горбатого бычьего хребта он восседал на троне. Кулаки, сжимающие аркан и булаву, соприкасались на груди в неизвестном мне жесте; острые рога подымались надо лбом, как плечи туго натянутого лука. Странно, но ни масляных торма, ни чаш с водой и подношениями не было сложено у подножия статуи; не горели курильницы с сангом; пустыми стояли трехногие жаровни для белых и красных даров. Только ветер, врывающийся в распахнутые врата Когтя, намел к лапам господина пригоршни колючего снега. Мне стало жаль идола — хоть ему и не грозило простыть.

— Почему слуги не убирают снег от статуи? — спросил я слоноликого лха. Он сначала уставился на меня в недоумении, даже встряхнул жилистыми ушами — наверное, удивился, что я вообще могу разговаривать, — а потом ответил, чудно растягивая слова:

— Какие слуги, малыш?.. — затем, покачав шишковатой головой, добавил. — Будь моя воля, я бы ее вообще выкинул.

От такого святотатства — да еще и от бога! — дар речи снова покинул меня; между тем, слоноликий приблизился к драгоценной стене. Поскольку в ней не было ни замков, ни дверей, я ожидал, что он взлетит или пройдет прямо сквозь металл; но оказалось, что ее можно просто обогнуть, свернув в темную нишу сбоку. Так лха и поступил. И если порог Когтя высовывался наружу острым черным языком, то теперь он внес меня в глотку дворца — галерею длиною в пятьдесят шагов, залитую рассеянным багровым светом. Его источником было окно в дальней стене, составленное из разноцветных стеклянных пластин и размером от пола до самого потолка. В Бьяру я видел такие, когда праздничное шествие Перстня проходило мимо богатых домов, — но в них было пять-шесть пестрых кусочков, а тут — целый тханка! Внизу окна клубился черно-зеленый мрак, но чем выше, тем яснее проступали в нем изгибы огромного змеиного тела. Прямо по ним, как по водным бурунам, плыла узкая лодка; воин, стоявший в ней, — такой крошечный, что ни лица, ни доспехов не разглядеть, — вонзал копье в шею громадного чудовища. И хотя его оружие было тонким, как хоботок комара, змей разевал пасть в беззвучном крике. В самом верху окна, над темными волнами, горел большой красный круг — солнце? — от которого и рассыпались по полу галереи огненные блики. Мне подумалось, что я знаю эту историю — разве это не первое деяние Железного господина, борьба с великаншей-Лу Джараткара, из рода Васуки?

Я хотел было расспросить слоноликого, но лха уже пронес меня мимо окна, в распахнутую настежь дверь, — и мы очутились в месте, которого не видели, наверное, и сами великие почжуты!

Много чудес ожидаешь от жилища богов — реки из меда с берегами из шо, горы из золота и землю, покрытую янтарем и лазуритом, блюда с рисовыми пирожками и дымящимся мясом, кувшины драгоценной амриты, стаи дри-за, питающихся запахами небесных музыкантов, лютням которых вторят неумолкающие певчие птицы… Ничего этого не было здесь.

Мы с богом-слоном оказались в просторном зале с прозрачными стенами; разделенные тонкими прожилками, они походили на крылья огромной стрекозы. Сквозь их толщу пасмурное небо и череда белоголовых гор на западе и востоке казались красновато-лиловым, а падающий снег — розовым, как лотосы на переднике злосчастного Ишо. А ведь снаружи смолянистая шкура Когтя была непроницаема для взгляда! Значит, боги могли наблюдать за нами, оставаясь невидимыми…

Вдоль колдовских окон на равном расстоянии друг от друга стояли колонны — вроде бы из стекла? — каждая не меньше двадцати дом в обхвате. А в самом зале был разбит сад: повсюду темнели кусты гла цхер, украшенные серьгами из коралловых ягод; крапива льнула к ногам мохнатыми бледно-серебряными листьями; нос щекотал запах гвоздики. Поодаль, среди копий осоки, я заметил блеск воды. Но большую часть пола захватила сорная трава; напоминающая ячмень своими крупными, усатыми колосьями, она при том была чернее воронов Бьяру. Узловатые стебли вихрились, спутывались, переплетались между собою. Когда бог-слон повлек меня через сад, сорняки железными крюками вцепились в полы его чуба, оставляя на ткани россыпь блестящих семян.

— А где все остальные лха? — спросил я, когда мы миновали уже половину зала и не встретили ни души.

— Спят, — ответил слоноликий.

В дальней оконечности зала потолок подпирало затылками множество деревьев; несмотря на зимнее время, их ветви были обременены плодами. Здесь были и сердцевидные гранаты, и похожая на раскаленные угли хурма, и лиловые фиги, и покрытый румянцем миробалан. Они так и лезли в лапы! Я не удержался и сорвал один плод — круглый, с тонкой золотистой кожицей, похожий на застывший от холода мед.

— Не ешь здесь ничего, — вдруг сказал лха.

— Почему?

— Потому что, — отрезал тот; видимо, бог был не слишком разговорчив. Оставалось только с сожалением повертеть сладость в пальцах и швырнуть в колючую траву.

Между тем мы достигли стены, скрытой за разросшейся зеленью; сложенная из странных шестигранных кирпичей, при приближении лха она сама собою разошлась, пропуская нас дальше. Я невольно отметил ее толщину — в локоть, не меньше.

Из зала-сада мы перешли в коридор, напоминавший старую гомпу Перстня — те же ряды одинаковых дверей, только стены сложены не из окрашенного известью кирпича. Ни трещинки, ни зазора не было на их молочной поверхности! Может, этот коридор выточили целиком из одного куска камня, того, который зовется «шо богов» и рождается из нетающего снега на горах или из льда в холодных пещерах, смотрящих на север?[17]

Под потолком, будто услышав шаги лха, загорелись одно за другим пятна холодного света; должно быть, это были драгоценности, украденные богами во времена Махапурб из подземных городов Лу. Пока я, задрав голову, рассматривал эти чудесные светильники, слоноликий вошел в одну из дверей. Проморгавшись от пестрых пятен — уж больно ярко горели эти штуки! — я увидел просторную комнату, заполненную множеством вещей. Мне понятно было только назначение стола для письма, заваленного стопками табличек, свитками в резных футлярах и даже настоящими бумажными книгами. Вдоль стен здесь тянулись полки с причудливыми, пестрыми сосудами — узкими и вытянутыми, как пальцы, круглыми и плоскими, как лепешки, остроконечными, как стрелы, толстобокими, как ступы для цампы, с ручками и без, с длинными носами и вовсе безносые. По левую лапу от нас лежало несколько длинных, полых внутри предметов, вроде обитых серебром лодок; посреди комнаты еще один стол накренился на своей единственной, толстой железной ноге. Мало того, что он был слишком высоким и узким, чтобы расставить на нем пищу, и слишком покосившимся, чтобы писать, — сверху над ним, как конечности огромного паука, свешивались всяческие крючья, тесаки и кинжалы, оплетенные упругими белыми сосудами. Те уходили куда-то в потолок — должно быть, там располагалось сердце этой странной твари.

Не успел я наглядеться на чудеса вокруг, как бог опустил меня прямиком в блюдо.

— Снимай-ка обувь и одежду, — приказал он, натягивая на лапы перчатки из какой-то прозрачной и очень липкой ткани. Пальцы у него были безволосыми, как у ученицы лекаря, с остриженными под корень когтями. — Вонь от тебя, как от навозной кучи… Не перестаю удивляться — и как у народа, произошедшего от сед, настолько отбило обоняние?

Я не знал, кто такие «сед», но понял, что лха недоволен. Мне бы, конечно, следовало испугаться — но сегодня и так было слишком много страха. Поэтому я покорно стянул чуба, штаны и сапоги и стал терпеливо дожидаться, пока слоноликий разведет под посудиной огонь, накроет меня крышкой, потушит и съест. Но вместо этого на голову мне вдруг обрушился поток кипящей воды, заставив меня взвыть.

— Что, слишком горячо?

— Я облысеюууу! — в отчаянии выкрикнул я. Может, мне и предстояло стать блюдом на чужом столе — но почему нельзя было умереть красивым? — От горячей воды волосы выпадают!

Лха наморщил лоб и вдруг оглушительно хрюкнул длиннющим носом, а потом и вовсе схватился обеими лапами за затылок, словно намеревался стянуть с себя кожу. И точно! Щеки и подбородок вдруг отделились от своего основания; я схватился за край блюда, приготовившись увидеть грозное обличье божества — череп, покрытый влажным красным мясом, с болтающимися на нитках нервов глазами… Но вместо этого увидел сову.

И она хохотала.

— Что такое? Неужели я так выгляжу хуже, чем в этом пугале? — спросил лха, потрясая в воздухе каким-то куском дерева. Его голос, который раньше хрипел и гудел, как костяной ганлин, теперь стал мягок и тих. Немного успокоившись, я пригляделся ко второму лицу бога: хоть оно и напоминало плоскую совиную морду, но точно не принадлежало птице. Под острым носом — который я сначала принял за клюв — оказался маленький рот с тупыми козьими зубами. Кожа у бога была гладкой, как у лягушки, только ото лба до затылка прикрытой короткой седою гривой; глаза были серые и круглые, как у рыси, а уши-раковины — совсем как у обезьяны… такого странного чудовища я и вообразить себе не мог! Неудивительно, что в этом обличье лха никому не показываются.

Но кое-что в чертах бога было мне знакомо: глубокие морщины и запавшие щеки, нависшие над влажными веками складки… Он был определенно стар и, кажется, чем-то опечален.

— Не бойся, не облысеешь! — заверил бог и плюхнул мне на голову нечто, воняющее дегтем и сажей. Густая пена потекла по лбу; в глазах ужасно защипало.

— Я и так чистый! Я мылся на праздник.

— Этот праздник был полгода назад.

— Чаще мыться вредно! — возразил я, но тут в пасть мне сунули кусок вязкой смолы.

— Жуй, — наказал мне лха, набирая в ладонь еще вонючей жижи. Я послушно зачавкал, ощущая ползущий по горлу холодок — и ползущую по шерсти щетку, вроде той, которой чистили бока Чомолангме. Много времени прошло прежде, чем все это мучение закончилось. Наконец, старик обтер меня толстым полотенцем и пересадил из блюда на покосившийся стол; тот зашевелился, выпрямляясь на своей ноге — ладно хоть железные щупальца на потолке остались неподвижны.

— Надо же, ты и правда черный. Я думал, это от грязи, — пробормотал бог, выискивая что-то в моей гриве. Затем он приподнял мне уши и поскреб внутри какой-то серебряной палочкой; с неподдельным интересом осмотрел мои зубы и язык; велел повращать глазами, а потом и вовсе начал ощупывать кости, одну за другой, что было жутко щекотно.

— Где это ты ребра так поломал?

— Меня сова уронила в детстве, — буркнул я.

— Да ты везучий, я погляжу, — усмехнулся бог, стягивая перчатки и вручая мне какую-то облатку. — Съешь-ка.

Неведомое вещество не имело запаха, но на вкус было отвратительно — одновременно горькое, соленое и кислое, оно вышибло у меня слезы из глаз и сопли из носа. А пока я чихал и кашлял, в лапу мне воткнулась игла!

— Ты бог-лекарь, да? — печально спросил я, глядя, как моя кровь красной ниточкой собирается в тонкой стеклянной трубке.

— Можно сказать и так, — кивнул старик, прикладывая кусок белого хлопка к раненому пальцу. — Сиди смирно и держи вату!

— Значит, все вы одинаковые, — фыркнул я, болтая свешивающимися с края стола лапами. — Другой лекарь, которого я встречал, тоже всех мучал.

— Это для твоей же пользы, — донесся из-за спины голос лха.

— Тот тоже так говорил, — я вздохнул; кажется, настало время задать главный вопрос. — О, небесный лекарь! Скажи, пожалуйста, меня убьют?

Молчание было мне ответом. Звякнула о металл опустевшая стеклянная трубка.

— Нет, — наконец сказал бог, вставая передо мной. Его брови были хмуро сдвинуты, и говорил он так, будто спорил с кем-то. — Тебя никто не убьет. Еще нам не хватало убивать детей. Сиди здесь, а я пока поищу тебе одежду. Может, что-то из вещей Шаи подойдет… А, и если живот скрутит — горшок там!

Сказав так, лха оставил меня в одиночестве. Увы, его прощальное предсказание сбылось! Воистину, мудрость богов велика, и сомневаться в ней не стоит.

***

Через некоторое время небесный лекарь вернулся, неся под мышкой стопку одежды. Здесь были чуба из переливающейся лиловой ткани, с узлами-застежками из витых серебряных ниток и таким же поясом, темно-зеленые штаны и туфли из мягкой кожи, с парчовыми полосами на носу. Хоть вещи и были мне великоваты, зато выглядели роскошно! Добавить бы еще серег в уши и браслетов на лапы — и я бы сошел за настоящего оми.

— А чье это все? — спросил я, торопливо натягивая прекрасный наряд.

— Моего сына… когда он был поменьше, разумеется. Подожди, я и забыл, что у тебя есть хвост!

Лекарь вырвал штаны у меня из лап и ловким движением пропорол в них дыру при помощи узкого, как лист осоки, кинжала; им же он разрезал подол чуба на две равные части. Мне был до слез жлако прекрасную ткань, но так одежда и правда стала гораздо удобнее.

— А он бог чего?

— Вот уж не знаю… Как по мне, так бессмысленной траты жизни. Ладно, маленький вепвавет, пойдем! Познакомишься со своими богами.

 


 

[1] Верхнее, подвижное колесо жернова.

 

 

[2] Длинное сооружение из камней в виде вала или стены.

 

 

[3] Буквально — «ветер-конь».

 

 

[4] Буква тибетского алфавита, похожа на положенную на бок «Г».

 

 

[5] Это описание «бардо умирания», процесса постепенного взаимопоглощения элементов, составляющих основу жизни.

 

 

[6] Столица подземного царства нагов, Паталы.

 

 

[7] Битв пурба.

 

 

[8] Дом — старинная тибетская мера длины, равная размаху рук.

 

 

[9] Праздник купания приходится на начало седьмого месяца тибетского календаря, длится около недели.

 

 

[10] Дам — индийская мера веса, около 20 кг.

 

 

[11] Помпоны.

 

 

[12] Точнее, «насекомыми Ямараджи».

 

 

[13] Барбарис.

 

 

[14] Каланта — птица (неопознанная) с приятным, очаровывающим голосом.

 

 

[15] Помет грифа.

 

 

[16] Завитки волос на груди, благоприятный символ. Встречается в изображениях разных божеств.

 

 

[17] Шо богов — мрамор. Легенда о его происхождении — из «Дзйэцхар Мигчжан» Жамбалдорчжэ.

 

 

  • Морские девы / Авалон: волшебные песни менестреля / Герина Анна
  • Для равновесия / Из души / Лешуков Александр
  • Поговорим? / Крыжовникова Капитолина
  • Томат / Ганс Александр
  • Песня о золотых волосах / Лица, лики, личины / Кшиарвенн
  • автор Анна Пан - А лошади бегут / Каждый из нас по-своему лошадь... - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / svetulja2010
  • Лишь бы быть с тобою рядом / Мечтаю о тебе / Строн Ренат
  • из Рильке, Карусель / РИЛЬКЁР РИЛИКА – переводы произведений Р.М.Рильке / Валентин Надеждин
  • [А]  / Другая жизнь / Кладец Александр Александрович
  • Тема лонгмоба в мотиваторах и не только / "Легенды о нас" - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Cris Tina
  • Предательница. NeAmina / Love is all... / Лисовская Виктория

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль