— 1 — (редактура от 24.12.2019)

0.00
 
— 1 — (редактура от 24.12.2019)

Солдатская мудрость гласит, что бог создал отбой и тишину, а чёрт — подъём и старшину.

В армии Киммарга на старшинскую должность назначается прапорщик, а в армии Улларга — фельдфебель. Первое, что приходит на ум при слове «фельдфебель», это строчка из древнего анекдота: «Рота, слушай приказ! Копать траншею от меня до следующего дуба!». Впрочем, прапорщик от фельдфебеля отличается только названием, а суть одна и та же что в Улларге, что в Киммарге.

Почему я выбрал для жительства Улларг?

Потому что Киммарг, сопредельное государство, показалось мне крайне неприятным, если не опасным.

 

 

+ + +

 

Началась моя жизнь с того, что я осознал себя лежащим в луже под пронзительно-холодным ночным ливнем посредине площади Примирения.

Второй ступенью осознания оказалось то, что я о себе ничего не помнил. Ну вообще ничегошеньки! Ни имени, ни адреса, ни профессии.

Третьим открытием стало то, что голова, да и всё тело разламываются от боли. А ещё меня тошнит. И очень сильно. Я проблевался, умылся из соседней лужи, уполз под навес какого-то строения на краю площади и начал размышлять.

Если телу так больно, значит его били. Тошнит потому, что меня пытались отравить. Или, что более вероятно, дали в еде какое-то одурманивающее вещество, дождались, когда я отключусь, отвезли куда-то, где и избили. А затем выбросили на площадь. Наверное, подумали, что я умер, и решили избавиться от трупа. Причём сделали это демонстративно и вызывающе, словно желали привлечь как можно больше внимания к моей смерти.

Хотелось бы знать, зачем все эти сложности.

Одежда на мне самая обыкновенная, из простого, даже грубого полотна. К тому же порядком поношенная. Значит я не богат и не знатен. Обувь… Хм, её вообще нет. Зато обнаружились следы едва заживших ожогов на запястьях и щиколотках.

Откуда-то из глубин памяти вырвалась картина — кузнец цепляет к широким железным пластинам короткие толстые цепи, сгибает пластины в браслеты, ошейник и пояс, а затем прямо так, не остудив раскалённый металл, навешивает оковы на осуждённого…

Я прикоснулся к шее. Так и есть, свежий шрам. И рубаха, которой полагается быть длиной до середины бёдер, обрывается на талии подпалиной. А на животе длинный след ожога.

Над головой сияет люминесцентный фонарь. Почему-то я уверен, что эта светящаяся штука на стене называется именно так. И что от увиденной внутренним зрением модели кандалов её отделяет не меньше пятисот лет.

23 октября 2085 года — вспыхивает в мозгу дата. Это сегодняшнее число. И через три с половиной часа оно станет вчерашним.

Под навесом откуда-то взялись три человека в военной форме. Один из них отвешивает мне пинок.

— Вали отсюда, пьянь!

Я скрючился, прикрываясь от ударов, которые, — был уверен — должны обрушиться градом.

Однако военный всего лишь хотел, чтобы я ушёл. Поэтому просто толкнул меня ногой. Я пополз обратно под дождь, и обо мне сразу же забыли.

Через несколько метров наткнулся на широченную лужу. Надо её как-то обойти… Однако сил на столь сложный манёвр не хватило, я потерял сознание.

Очнулся на пластиковой скамье в казённом помещении.

Приёмная комната в опорном пункте погранстражи.

А нахожусь я в деревне Нимдаре, что на границе республики Улларг и королевства Киммарг. Нейтральная территория, перевалочный пункт, торговая зона…

Разговор идёт на двух языках, причём я совершенно свободно понимаю оба.

Пограничники Улларга и Киммарга придумывают аргументы в пользу того, что я принадлежу соседнему государству и ни в коем случае не их.

— Ролевики чокнутые… — доносится до меня с обеих сторон. — Заигрались в средневековье…

Я пытаюсь осознать услышанное. Ролевики — это старшие подростки, а нередко и взрослые, которые устраивают различные игры в персонажей кино и книг или в жителей былых эпох. Ну вроде того, как дети играют в волка, принцессу и трубочиста. Только если дети довольствуются условностью, то взрослые норовят придать своим любительским спектаклям как можно большую реалистичность. В том числе и в такой игре, где есть роль казнимого бунтовщика…

Почему именно казнимого бунтовщика? Я не знаю. Но внутренним слухом слышу: «Восставший в гордыне… Отрицатель… Отвергнувший судьбу… Саморешенец… Суд Богов… Казнь!»

Бред!

Ой, нет, это не я подумал, это пограничники обо мне сказали, что я брежу.

И теперь тормошат, хотят выяснить, кто я и откуда.

А вот понятия не имею, кто я и откуда.

— Глухонемой? — предполагает кто-то.

— Да нет, вроде только что говорил.

— Мычал он что-то невнятное, а не говорил. Точно глухонемой. Ты ему надпись покажи.

Перед глазами оказываются два листа формата А-4, на которых разными типами азбуки написано по слову.

Я смотрю на них, не понимая. В голове — гвалт множества голосов, перед глазами — столь стремительное мельтешение картинок, что я не успеваю разглядеть ни единого образа.

Неожиданно гвалт и мельтешение исчезают, в голове проясняется.

Теперь я знаю, что письменность Улларга называется минлан, а Киммарга — туерн. На листках, кстати, написаны названия этих государств.

От надписи «Киммарг» почему-то веет холодом, страхом, болью… Слово «Улларг» никаких ассоциаций не вызывает, поэтому я выбираю его и вновь проваливаюсь в беспамятство.

 

 

+ + +

 

После много чего было, как неприятного, так и хорошего, всего сразу не расскажешь. Да и вряд ли надо.

Сейчас 19 апреля 2086 года. А я — рядовой армии Улларга, и контракт у меня пятилетний.

Как сие случилось — история отдельная. Пока скажу только, что сделал я это не по своей воле.

Трудно вообразить более неподходящего для военной службы человека, нежели я. Мелкорослый, толстый, двигаюсь медленно и неуклюже.

Личико у меня тоже не мечта супергероя — круглое, плоское, нос курносый, глазёнки неопределённо-синюшного цвета, несуразно маленькие, зато рот, что называется, «от уха до уха». Единственное по-настоящему красивое — это волосы: густые, угольно-чёрные, волнистые. Только их всё равно обрили…

…Фельдфебель, старшина нашей роты, придирчиво осматривает длинный строй доставшихся ему новобранцев. Подходит ко мне и замирает в изумлении.

— Н-да, это кадр… — озадаченно цедит фельдфебель.

Вот он — истинное воплощение героя-воина. Высокий, рельефно мускулистый, гибкий и ловкий. Резкие, правильные черты лица. Яркие голубые глаза. Ежик светлых волос.

Живая сталь, человек-клинок, опасная, но всё равно чарующая красота.

Старшине около тридцати пяти лет. Мне — не знаю. Выгляжу на двадцать, на этот возраст и выдали временный паспорт. Днём рождения поставили двадцать третье октября.

— Ты откуда взялся? — спрашивает фельдфебель.

— Из Нимдары.

— С Западного Предела, значит. А какого беса припёрся в Срединный Юг? Что здесь делаешь?

— Служу в армии Улларгской республики.

По строю проносится смешок, а фельдфебель начинает багроветь от гнева.

Сам виноват, нечего было глупые вопросы задавать.

— Упал-отжался! — гаркает фельдфебель.

Я смотрю непонимающе. Что он хочет?

— Упор лёжа принять! — ещё громче вопит фельдфебель.

— Сделай нижнее отжимание, придурок, — шепчут мне. — Как в школе на физкультуре.

Перед внутренним взором мелькает образ упражнения.

— За пределами тренировочной полосы такой приказ является превышением служебных полномочий, — отвечаю и подсказчикам, и старшине.

В строю испуганно ахают. Фельдфебель усмехается брезгливо и хищно. Красивое лицо вмиг уподобляется скотской харе. Жаль…

— Умный, блин, выискался, — цедит фельдфебель. — Срань жирная! Умным ты дома был, а здесь ты приказы выполняешь!

Нет, это уже невыносимо. Ну почему каждый встречный считает своим прямым долгом мне нахамить? Других почему-то не трогают. Ко мне же любой придурок цепляется.

— Сеньиерр фельдфебель, — сказал я, — будьте любезны соблюдать субординацию и обращаться ко мне так, как требует Устав — на вы и по фамилии. А всю неуставную лексику оставьте при себе.

У фельдфебеля выпучиваются глаза.

— Ты меня ещё Уставу учить будешь? — орёт он.

— А разве вы его не знаете?

— Два шага из строя, рядовой, — приказал фельдфебель неожиданно спокойным тоном.

Я подчинился.

— Фамилия, имя, — потребовал фельдфебель.

— Лужеплюхин Потап.

— Как?! — совершенно искренне растерялся фельдфебель.

Я повторил. Фельдфебель посмотрел в планшетку со списком новобранцев.

— Действительно, Лужеплюхин.

С именем и фамилией мне «удружили» пограничники. Лужа, Плюха, Тапка — к подобным прозваниям я уже привык.

— Откуда знаете Устав, Лужеплюхин?

— С распредпункта, сеньиерр фельдфебель. Там с ним мог ознакомиться любой желающий.

Другое дело, что почти никто из ждущих распределения новобранцев не удосужился взять в лекционном зале брошюрку «Пособие для рекрута. Комментарии к Уставу». А там очень толково и подробно объяснялось, что означает каждый пункт и подпункт этого в высшей степени полезного документа.

Глаза фельдфебеля полыхнули бешенством.

— Устав, рядовой Лужеплюхин, для солдат написан. А ты, Лужеплюхин, не солдат. Ты — дерьмо.

— Если новобранец — дерьмо, чем тогда становится армия, его принявшая?

В строю испуганно ахают, а лицо мне обжигает оплеухой.

Увесисто, однако. Едва на ногах устоял.

И мгновением спустя ударил в ответ. Это получилось машинально, ещё до того, как я успел полностью осознать происходящее. Холодная, пронзительно-острая вспышка ярости — и мой кулак впечатывается в фельдфебельский нос.

Под кулаком приятно чвакнуло.

— Никто и никогда не смеет меня бить, — говорю я, то, в чём уверен до абсолюта. — Никто и никогда не смеет меня оскорблять.

Фельдфебель смотрит на меня в ошеломлении. Такого он не ждал и даже вообразить не мог. Но растерянность мгновенно сменяется бешенством.

Уклониться от его удара или блокировать я не сумел, хотя и попытался.

Бесполезно. Жирное неуклюжее тело для боя неприспособленно категорически — оно не справилось с тем, что я хотел заставить его сделать. Несколько секунд нелепого подобия драки — и я намертво прижат к асфальту, скован болью.

Но ярость не утихла, я выдираюсь из захвата, мне нужно только одно — вцепиться в фельдфебельскую глотку, и плевать, чем за это придётся заплатить — болью, тюрьмой или смертью.

Никто и никогда не смеет меня бить. Никто и никогда не смеет меня оскорблять.

Больше никогда.

Никто.

Я ударил в болевые точки, получилось смазано и почти безрезультатно, но вот именно что «почти». Пару секунд я себе отвоевал.

А это иногда немало.

…Растащили нас четверо сержантов. Двое держали фельдфебеля, двое других — меня.

Ярость утихла, я вновь обрёл способность соображать и первое, что сделал — мысленно обругал себя кретином. Ну зачем надо было лезть в драку, опускаясь тем самым до уровня этого дуболома в фельдфебельских погонах? Конфликт можно было решить исключительно словесными методами и не превращать себя в такого же злостного нарушителя Устава, как вышеупомянутая пародия на старшину.

Нет, я точно кретин.

Лейтенант — надо полагать, командир нашей роты, приказавший сержантам растащить драчунов — и разразился истеричным вопежом о трибунале, который обрушит на меня все кары земные и небесные.

— На скамью все трое сядем, — ответил я. — Старшина — за то, что драку начал, вы — за полный развал дисциплины.

Лейтенант подавился собственным ором и тут же завопил с удвоенной силой. Теперь смысл выкриков сводился к тому, что ради такого ничтожества как я трибуналы не открывают.

Строго говоря, он прав — такой ерундой как драка трибунал не занимается. Достаточно созвать обычную дисциплинарную коллегию. Но меня возмутила манера орать, не разобравшись, да ещё перемежать ор оскорблениями.

— Процесс будет, не сомневайтесь, — сказал я не столько лейтенанту, сколько всем присутствующим. — Даже если показания давать откажутся новобранцы, это охотно сделают другие офицеры. Судя по беспределу, который здесь творится, взаимных подлянок и доносительства у вас больше, чем мух на помойке.

Лейтенант был истериком, но не дураком, аргумент оценил.

— Этого в карцер, — показал он на меня. — Этих, — кивнул на новобранцев, — на пробежку до тех пор, пока вся дурь из головы не вылетит. А ты, старшина, приведи себя в порядок и займись, наконец, дисциплиной! И если хоть кто ещё даже полслова пикнет — лично тебя урою!

Лейтенант пошёл в сторону штаба.

— Сеньиерр лейтенант, а насколько часов в карцер-то? — спросил один из сержантов.

Ответом его начальство не удостоило.

— На всю катушку, наверное, — предположил второй сержант.

— Без рапорта ротного?

— Тогда на половину срока, — решил второй сержант. — Для неё рапорт не нужен.

— Зато роспись нужна! Ты что ли в комендантском талмуде вместо ротного распишешься?

— Значит сажаем на шесть часов, как обычно, — ответил сержант. — Максимум того, что можно без росписи…

Я смотрел на это действо, не веря собственным глазам. Театр абсурда какой-то! Лейтенанту прямой интерес потребовать немедленного создания дисциплинарной коллегии. Насколько я уяснил Устав, соберут её за два часа максимум. Коллегия разжалует фельдфебеля, непригодного к должности старшины, в старшего сержанта и отправит командовать взводом, а излишне борзому новобранцу назначит неделю штрафных работ — при виде таких санкций другие бойцы и фельдфебели хотя бы немного, а задумаются о собственном поведении.

Лейтенанту, конечно, тоже достанется — лишат месячной зарплаты и перед офицерским строем порицание вынесут. Зато назначат нового старшину, который действительно способен быть заместителем командира роты и грамотно работать с новобранцами. При минимуме затрат получается максимум выгод — с толковым помощником не трудно будет быстро заслужить не только поощрение, но и повышение.

Однако лейтенант озаботился вопросом прямо противоположным — как скрыть произошедшее.

— Когда пресса талдычила, что улларгская армия превратилась в смесь бардака с дурдомом, — проговорил я растерянно, — мне и в голову не приходило поверить, что это не преувеличение проблемы, а преуменьшение её истинных масштабов.

Сержанты застыли как кувалдой по лбу озадаченные. Уставились так, будто у меня вдруг клыки и рога выросли — с изумлением и даже испугом.

Не думаю, что мои слова произвели такое действие. Тут что-то другое.

— Откуда ты знаешь илмайр? — осипшим голосом спросил один из сержантов.

— Что знаю? — не понял я.

— Илмайр!

— Впервые слышу.

— Рядовой Лужеплюхин, на каком языке вы только что говорили?

— На улларгском, — ответил я с растерянностью, не понимая, что здесь происходит.

— Небо ласкает рассвет, — медленно и тщательно проговорил сержант, — тает усталая ночь…

— …путь, что на тысячи лет, — продолжил я общеизвестное четверостишие, — лишь солнцу дано превозмочь.

На меня смотрели с ужасом.

Сержант судорожно перевёл дыхание и спросил:

— Сейчас вы тоже по-улларгски говорили?

«Да» хотел ответить я и осёкся. Язык, на котором произносилось стихотворение, был не улларгским и не киммаргским.

— Это всеобщая речь, — сказал я. — Искусственный язык, придуманный в Алгируне много столетий назад для межнационального общения. Все так и называют его — общенник. Почему вы говорите, что это илмайр?

— Кто ты такой?! — заорал сержант.

Хороший вопрос. Самому бы где узнать кто я такой.

— Потап Лужеплюхин, — буркнул я. — Рядовой-перводневок улларгской армии.

Сержанты попятились, но быстро овладели собой, замерли, не сводя с меня настороженных взглядов. «А ведь они были всерьёз напуганы», — понял я с удивлением.

— Илмайр знают только волшебники! — сказал второй сержант. — Человекам его знать не положено! А ты… Ты ведь человек?

— Да, — ответил я. — Нулевой ген безо всяких признаков мутации или паронормы.

— Тогда откуда ты знаешь илмайр?

— Не знаю.

— Что? — в голосе сержанта появились гневные ноты. — Как это не знаешь?

— У меня посттравматическая ретроградная амнезия, сеньиерр сержант. Я совершенно не помню своего прошлого. В медкарте это указано.

Сержанты озадаченно переглянулись. Я тоже был в полнейшем недоумении. Нет, я знал, что в армии есть волшебники, — а куда же без них? — но зачем они решили превратить всеобщий язык в кастовый? И почему все остальные им это позволили?

В гражданской жизни я с волшебниками практически не сталкивался, поэтому почти ничего о них не знал. Но почему-то был уверен, что они не должны вести себя как обособленная привилегированная каста. Неправильно это. Противозаконно.

Первый сержант спросил:

— Может ты ещё и тээрлис знаешь?

Я немного подумал, оценивая багаж собственных познаний, и ответил:

— Да. Я знаю тээрлис достаточно для того, чтобы свободно поддержать разговор на любую известную мне тему. Общенником владею в тех же объёмах.

— Что? — переспросил первый сержант. — Переведи!

Я повторил сказанное на тээрлисе по-улларгски. Сержант нахмурился непонимающе:

— Почему ты не сказал на комиссии, что знаешь высшую и высочайшую речь? Тебе же прямая выгода была — сразу бы в штаб забрали, на улучшенный паёк.

— Пока вы меня не спросили, я и сам не знал, что говорю на тээрлисе и общеннике. То есть на илмайре.

Сержанты озадаченно примолкли. Первый продолжал допрашивать:

— А историю Маайда ты знаешь?

Я опять задумался. Сержанты не торопили.

Маайдом называется мир людей. Изначально здесь были только человеки, но сейчас живут самые разные расы, и слово «люди» — объединяющее всех разумных понятие, без разделения на расы. Мужчина будет «людь», а «людя» и «людо» используется для женского и среднего пола. Тээрл — мир, в котором обитает верховный бог, основатель и сотворитель всего подряд Амдрун. Диилдом зовётся небольшой промежуточный мирок между людскими и Амдруновыми владениями. Населён Диилд лиргарами, Воплотителями воли Амдруна и высшими хранителями Маайда. Тоже что-то вроде богов, но калибром гораздо меньше своего хозяина. Глава лиргаров — Фаэлг, князь Поднебесного Мира и Пресветлый наместник Вседержителя. Столица Диилда называется Алгирун, а госязык — тээрлис. Надмирьем называют Диилд и Тээрл вместе, как совокупность места обитания высших сущностей.

Но это всё так, к общему сведению.

После той ночи в Нимдаре у меня всегда было странное ощущение, что сведения о большинстве предметов, явлений и событий я как будто считываю с книги, которая находится где-то внутри меня. Я ведал об этих вещах, явлениях и событиях, но я никогда их не знал. Однако были ситуации, когда я чувствовал, что предмет или тему разговора я именно знаю. В частности, улларгский язык ведал, а общенник, илмайром именуемый, знал. Я говорил на нём, думал, писал не один год. К прекрасно ведомому, но незнакомому улларгскому языку мне пришлось привыкать, узнавать его, как узнают известный в теории, но на практике никогда не использовавшийся инструмент.

Тээрлис я тоже знал, причём знал прекрасно, но пользовался им гораздо реже, чем илмайром.

И весьма интересно, почему илмайр и тээрлис я вспомнил только сейчас? Стрессовая ситуация тут ни при чём, стрессов мне хватало и раньше. Значит, ассоциативная цепочка, которая вытянула из глубин подсознания частицу моей подлинной личности, была активирована не дракой и не новизной обстановки. Тут что-то другое.

Но нет времени выяснять, что же именно вернуло мне крупицу себя.

Сержанты ждут ответа на весьма важный вопрос, который может определить мою дальнейшую судьбу.

— Я знаю историю Маайда до гибели Ормса, — сказал я правду. — Дальше сведения скудны и обрывочны.

Сержанты помрачнели. Их можно понять. Ормс — это мятежный лиргар, отринувший волю Вседержителя и предавшийся Тьме. Больше того, Ормс — некто вроде сатаны, Чёрный Властелин, который самовластно правил значительной частью Маайда в течение тысячи ста одиннадцати лет, после чего диилдские лиргары победили Отрицателя в Светоносной войне, захватили в плен и казнили, а останки выкинули в Небытийную Бездну. Случилось же сие достославное событие пятьсот тридцать пять лет назад.

Подошёл фельдфебель.

— Чего выпучились? — зло спросил он сержантов. — Отведите его к особистам, пусть разбираются, что он знает и откуда.

 

 

* * *

 

Следователь особого отдела военного надзора — это подразделение специализируется на поиске и поимке шпионов и диверсантов — был одет почему-то не в военную форму, а в гражданский костюм. На допрос время тратить не стал, прямиком отправил на ментозондирование.

Я не испугался — процедура эта совершенно безболезненна и досконально знакома по нимдарской таможне.

А вот гарнизонные медики меня удивили: врачом оказался чистокровный гоблин: иссиня-чёрная кожа, ярко-рыжие волосы, острие ушной раковины направлено к затылку. Медбратом был эльф — выглядит как человек, но около тридцати сантиметров ростом и с прозрачными переливчатыми крыльями как у бабочки-махаона.

Но гоблины и эльфы — одни из искусственных рас, которые не от обезьяны произошли, а были сотворены лиргарами по приказу Амдруна.

По этой причине все искусственники считают себя существами высшими и более совершенными, нежели человеки, и брезгуют общаться с теми, кого называют «звериным отродьем» и «обезьянышами». Чтобы гоблин и эльф служили в человеческой армии? Да ещё и медиками?

По этой причине все искусственники в землях Слова Тээрлова считают себя существами высшими и более совершенными, нежели человеки, и брезгуют общаться с теми, кого называют «звериным отродьем» и «обезьянышами». Чтобы гоблин и эльф служили в человеческой армии? Да ещё и медиками?

Однако против факта не попрёшь — это действительно гоблин и эльф, и служат они в человеческой армии. Причём держатся безо всякой спеси, с обычной равнодушно-казённой вежливостью сотрудников бесплатной районной клиники. И это очень странно.

Но задумываться об этих странностях было некогда, надо побыстрее пройти обследование, чтобы не пропусти обед. Я сел в кресло, медбрат пристегнул меня мягкими широкими ремнями, надел шлем ментозонда. Процедура как таковая совершенно безвредна, но у некоторых при ментозондировании возникает вспышка острой немотивированной агрессии. Бывает и неодолимое стремление к самоубийству. Потому обследуемого всегда фиксируют, а у врача наготове шприц с сильнодействующим успокоительным.

Гоблин нажал какие-то клавиши на панели управления ментозондом, а следователь сказал:

— Назовите ваше имя.

— Потап Лужеплюхин.

— Это не настоящее имя.

— Другого у меня нет. Значит — настоящее.

— Вы не хотите вспомнить прошлое? — удивился следователь.

— Хочу.

— Но тогда у вас будет другое имя. Настоящее.

— Всё верно — когда воспоминания вернутся, у меня будет другое имя. Однако сейчас моё имя Потап Лужеплюхин, и оно меня устраивает.

— Не вполне вас понимаю, — озадачился следователь.

— Имя — это ничего не значащее сочетание звуков, — пояснил я. — Смыслом его наполняет носитель. Мне безразлично как будет звучать моё имя. Мне важно только то, что оно будет значить. А это зависит лишь от меня самого.

Следователь посмотрел с интересом.

— Надо ли это понимать так, что, вернув воспоминания, вы откажетесь от первоначального имени и останетесь Потапом Лужеплюхиным?

— Не исключено. Говорю же, имя — это ничего не значащий набор звуков, смысл которому придают только поступки носителя имени.

Следователь сделал знак врачу, тот переключил что-то на панели управления. Следователь сказал:

— Но имя не только способ обозначить себя. Это ещё и связь с семьёй.

— Семьёй людей делает не имя и не кровные узы, а общность мыслей и чувств, стремление понять и принять друг друга.

— Вы, наверное, любите читать? — предположил врач, не отрывая взгляда от экрана с данными зондирования. — Какую литературу предпочитаете?

— Всякую. Зависит от настроения.

— Но всё же есть что-то, что нравится вам больше другого.

— В любом жанре найдутся интересные темы.

Следователь опять сделал знак врачу, и тот поменял настройки.

— Вы хотите вернуться в семью? — спросил следователь.

— Хотелось бы. Но я не уверен, что она у меня есть.

— Почему?

Я задумался, пытаясь точнее сформулировать ответ.

— Такое ощущение, что у меня никого нет. Семья была, но… Я потерял всех. Давно.

— Вы любили их?

— Да. Думаю, да. Уверен, что да.

— Но при этом готовы отказаться от семейного имени?

Я хотел ответить, но не успел — в голове как будто петарда взорвалась: боль, ослепительная вспышка и… голос.

Мой голос.

«Я отказываюсь от твоей крови, её больше нет в моих венах. Отныне я буду зваться самосотворённым! Я отрицаю данное тобой имя, оно не будет моей судьбой во всех слоях мироздания. Отныне я сам беру себе имя и творю судьбу! Я вне твоего Воплощения и вне твоих Замыслов, ибо отныне я сам себе замыслитель и воплотитель! Мой путь отличен от твоего, и иду я не с тобой и не по твоим тропам, а пролагаю собственные пути и тку собственное полотно бытия. Да будет так отныне и навечно!»

Кому и когда я это говорил — не знаю. Не помню. Но почему-то уверен, что повторись та ситуация вновь, я сказал бы то же самое. Хотя и не так выспренне. В наши времена избыток красивостей в речах выглядит смешным и нелепым, больше ценится краткость, точность и прямота высказываний. И это хорошо.

Врач повернулся ко мне.

— Вы разорвали отношения с отцом? Почему?

— Нет-нет! — говорю я. — Нет… Мы всегда отлично ладили.

…Прикосновение тёплых, надёжных рук. «Ты можешь летать, сын. Нужно только захотеть». В глазах сияют Тьма и Сила — такие уютные, ласковые. И ночное небо над нами. Ветер. «Ты взлетишь намного выше меня. К тем звёздам, которые выберешь себе сам». Я прижимаюсь к нему, отец улыбается, целует в макушку. Я улыбаюсь в ответ и… взлетаю, как взлетают птицы?!

Но ведь так не бывает… Это ложные ощущения, при амнезиях они не редкость.

— У вас два мужских образа, — говорит врач. — Два отца — родной и приёмный.

— Какие образы? — жадно спрашиваю я. — А мама? Кто она? У меня была мама! Пусть тоже приёмная, но настоящая.

…Деревянный, чисто выскобленный стол. Пучки трав, ступки, пузырьки с настойками. «Какая трава изгонит чёрную желчь и снимет сердечную тяжесть?» Я знаю ответ и выпаливаю радостно: «Пустырник и мята. А если мяту смешать с солодкой, она изгонит застарелый кашель». Мама целует меня в макушку. Рядом сидит сестрёнка, она немного ревнует меня к маме, но всё-таки больше гордится моими успехами — ей нравится хвастаться братом перед подружками. Как травница она гораздо способнее меня, и я завидую её одарённости, но гораздо сильнее горжусь такой замечательной сестрой. Мама улыбается, даёт нам по медовой коврижке.

Почему я не помню их лиц? Я должен вспомнить!

…Пепел. Горечь. Боль, но не телесная, а душевная. Люди на площади кричат «Сгорела еретичка поганая, дотла сгорела вместе со своим отродьем!».

Я дёргаюсь, пытаясь сбросить шлем.

— Что вы пытаетесь мне внушить? Зачем эти картины средневековья?

— Расслабьтесь, — отвечает врач. — Я не причиню вам вреда.

Голову опять разрывает болью. Я слышу холодный величественный голос, вижу фигуру на высоком троне, окутанную ослепительно-ярким светом.

— Прими свою судьбу и возрадуйся ей, ибо она дарована тебе Вседержителем.

— Лжёшь! — говорю я как врачу, так и тому, кто сидит на троне. — Ты всегда и всем лжёшь.

А в голове звучит: «Ты мой преемник, моё продолжение в величии Высшего Замысла. Ты должен быть таким, как тебе предназначено. Любое отклонение от предначертанной линии исказит её и потому должно быть пресечено».

Дальше всегда следовала боль, спасти от которой могло только беспамятство. Но тот, который её причинял, знал это, и не позволял уйти в отключённость. Иногда его удавалось обмануть и спрятаться в небытии, но бывало это очень и очень редко.

И всё же я нашёл в себе силы переступить через боль. Не знаю, ради чего или ради кого, но я вышел за границу предначертания…

— Ваш отец пытался убить вас?! — растерянно говорит врач.

— Нет, — отвечаю я. — не отец. К тому времени давно уже не отец. Мой батя — он другой.

Когда врач спросил о кровном отце, я ощутил полную пустоту. Вспоминать просто-напросто нечего. Этот субъект перестал для меня существовать задолго до того, как я утратил память. Ну и чёрт с ним. Надо только уточнить терминологию родства, чтобы не путаться. Пусть кровный отец будет папашкой, а приёмный… Глаза обожгло слезами. Мой истинный отец мёртв — я знал это, чувствовал, хотя и не мог ничего вспомнить, ни лица, ни имени. Одно знаю точно — он был лучшим отцом в мире. Во всех трёх мирах… А я… Я не успел его спасти!

— Вы уверены, что смогли бы это сделать?

— Да. Я многое мог. И тем более это.

— «Многое» — это что? — спрашивает следователь.

Я не знаю, что ответить. Не помню.

Мне в ладони ложится сила. Точнее — Силы. Я не понимаю, откуда они взялась, но знаю, как ими управлять.

Тьма Кромешная. Свет Небесный. Сумрак Земной.

Нет. Это скучно. И примитивно. Лучше взять нечто иное.

Хаос Изначальный, первоисточник мироздания — вот материал, с которым действительно интересно работать.

— Отставить! Прекратить! Не сметь! — слышу я чью-то команду.

Мне смешно. Я могу управлять Хаосом, а если так — никто не в силах запретить мне это сделать.

— Двойные ремни! — кричит какой-то малохольный, возомнивший, что сможет мне помешать. — Электрошокер, один транквиль его не возьмёт!

Опять боль. Опять оковы. Всё повторяется. Мне страшно, мне до ужаса страшно.

Я не хочу боли, я не хочу умирать! Не-ет!!! Я не хочу!

Но тогда надо отказаться от себя самого, отринуть собственную, мною же самим сотворённую суть.

Нет. Это ещё страшнее боли и смерти.

Я не откажусь от себя, даже если придётся умереть.

«Твоя смерть будет мучительной и долгой», — обещают мне.

Я усмехаюсь: «Жизнь без собственной сути ещё хуже. Это пытка, растянутая в вечность».

Если надо выбирать между жизнью и смертью, я выбираю самость.

Это даёт мне силы остаться собой даже в бездне небытия.

Но как же мне больно!

Невыносимо…

Однако небытие милосердно, оно освобождает меня от боли, страха и смерти.

Всё исчезает, потому что меня больше нет.

 

 

* * *

 

— Какие ещё фобии? — гневно вопрошает незнакомый голос.

— Страх высоты, — говорит врач. — Тесных замкнутых помещений и полностью открытого пространства. Страх темноты.

— С такими фобиями рекрутов не принимают, — не верит фельдфебель.

— Фобии Лужеплюхина психогенной природы, а не органической, — объясняет врач. — При стандартном медобследовании не определяются.

Я усилием воли разгоняю туман перед глазами и осматриваюсь.

Лежу на кушетке в смотровой лазарета, напрочь голый, прикрыт простынёй. Голова кружится, тошнит. Пока лучше не шевелиться, повторный обморок мне без надобности.

А за окном темнеет. Уже вечер, часов семь.

Из кабинета врача продолжает доноситься разговор.

— Его пытались убить, — говорит врач. — Причём очень и очень жестоким способом. Амнезия, фобии — это последствия. Если Лужеплюхин чем-то сильно увлечён, он забывает о страхе. Но ненадолго. Может заглушать фобии волевым усилием. Однако это весьма нервотрёпный метод, два-три месяца — и у него будет мощнейший срыв с непредсказуемыми последствиями.

— Когда вы снимите фобии, доктор? — спросил фельдфебель.

— Этот очень сложно, — ответил врач. — Боюсь, даже профессиональному психиатру понадобится не один год лечения. А я всего лишь обычный армейский терапевт.

— Тогда комиссуйте его.

— Оснований нет, — непреложно ответил ещё один голос. Это следователь. Да сколько там народу собралось? Незнакомец, фельдфебель, следователь, врач — целое совещание.

А это означает, что дела у меня обстоят весьма паскудно, я опять попал в крутые проблемы.

Незнакомец молчал, а следователь пояснил отказ:

— Если нет органических нарушений, нет оснований для комиссования.

— Да какой из него солдат?! — возмутился фельдфебель. — Мешок дерьма!

— Почему вы не можете убрать фобии, доктор? — спросил незнакомец.

— Потому что в данном случае сначала надо снять амнезийный барьер. Он должен полностью вспомнить прошлое. В том числе и смерть. Пережить её заново. Возможно, есть и обходные пути, но найти их сможет только психиатр с солидным профессиональным опытом и высокой квалификацией.

— Ну так пусть вспоминает смерть! — приказал следователь. — У вас же есть ментозонд.

— Уже нет, — ответил врач. — Сгорел.

— В смысле? — не понял незнакомец.

— Болевой шок, который перенёс обследуемый, оказался настолько сильным, что сжёг анализаторы ментозонда.

— Вздор! Ни одно живое существо не способно такое выдержать.

— Убийство состояло из двух этапов, — пояснил врач. — Первый его умертвил. Второй заставил воскреснуть. Получилось что-то вроде шока от дефебрилятора, который заставляет работать остановившееся сердце. Убийцы перестарались. Пристрелили бы по-простому, и объект был бы сейчас давно и необратимо мёртв.

— И убийцы не заметили, что Лужеплюхин ожил? — хмыкнул незнакомец.

— «Быть живым» не означает «быть в сознании». К тому же этому человеку вполне хватит выдержки и самообладания, чтобы изобразить смерть.

— Он действительно человек? — засомневался следователь.

— Да. Чистый нулевой ген. Биологический возраст — двадцать лет и восемь месяцев. Что касается психологического… По многим показателям он ребёнок. И в то же время… Такой внутренней зрелости я ещё не встречал ни у кого. И даже нигде не читал, что подобный уровень возможен.

— На воплощение проверяли? — спросил следователь.

— В смысле — что в его теле воплотился дух кого-то из великих прошлого? — судя по голосу, врач улыбается с насмешкой. — Это предрассудок. Все живут только единожды и умирают тоже один раз и навсегда — даже боги. Однако, предвидя такие вопросы, я проверил Лужеплюхина и на воплощение. В его душе нет никого, кроме его самого. Это стопроцентная гарантия. Даже самое мимолётное и поверхностное чужое вмешательство в психику невозможно скрыть. Лужеплюхин чист.

— Объём жизненной памяти замеряли? — продолжал доискиваться неведомо до чего следователь.

— У амнезийника? — ехидно поинтересовался врач.

— Зондирование дало какие-то странные картины, — сказал незнакомец.

— Для обычного человека странные, — возразил врач. — А Лужеплюхин был ролевиком. Надеюсь, вы знаете кто это?

— Да.

— Все воспроизведённые ментозондом сцены — это эпизоды из романа «Открытое небо». Жизнеописание Ормса и его клики. Автор — житель Кардены, одного из государств, образовавшихся после уничтожения Империи Тьмы. Они хотя и называют себя верноподданными Пресветлого Владыки, на самом деле до сих пор продолжают чтить Ормса как вождя и государя, ждут его возвращения. Что касается романа «Открытое небо», то пять лет назад он был переведён на улларгский и пользуется немалой популярностью. Хотя Лужеплюхин мог читать его и в подлиннике. Чтобы скачать книгу из сетевой библиотеки, много ума не надо. А в Кардене говорят на илмайре так, как будто это самый обыкновенный язык.

— Это не удивительно, если вспомнить, что именно Ормс его и создал, — хмыкнул незнакомец. — Ещё до того, как отринул волю Вседержителя и его Пресветлого наместника.

Врач проговорил задумчиво:

— Нелады Ормса с родными родителями и обретение приёмных во многом сходны с семейными проблемами Лужеплюхина. Похоже, это стало одной из основных причин, по которой Лужеплюхин выбрал для ролёвок среди всех исторических, литературных и киношных персонажей именно Ормса, причём в том виде, в котором представляет Отрицателя роман карденского автора.

Я хмыкнул с сомнением. Версия врача логична, однако «Открытое небо» я прочитал уже после Нимдары, и совершенно точно не был знаком с этой книгой в прошлой жизни.

Роман мне понравился — хороший стиль, практически полная историческая достоверность, однако он не увлёк меня настолько, чтобы когда-нибудь его перечитать и, тем более, начать бредить им всегда и повсюду, даже на ментозондировании.

И тем более сомнительно, чтобы я стал изображать кого-то другого. Для этого мне слишком дорога моя собственная самость. Одно дело быть актёром, для которого лицедейство, игра в разные натуры и образы является профессией и одной из основных составляющих самости, и совсем другое — примерять на себя чужую личину для того, чтобы уйти от реальности. Если первый вариант вызывает у меня уважение, то второй — резкое неприятие, а потому вряд ли я мог увлечься ролёвками в прошлой жизни. Но ролевик — удобное оправдание, многие считают их чудиками, безобидными психами и относятся снисходительнее, чем к обычным людям. Поэтому я никогда не спорил, если меня называли ролевиком.

— Но откуда Лужеплюхину знать илмайр и тээрлис? — спросил незнакомец. — Или он из патрицианского рода?

— Возможно, — ответил врач, — хотя и не обязательно. Лужеплюхин может быть сыном секретаря или библиотекаря из патрицианской резиденции. Это более вероятно.

— И объясняет ненужную простому парню образованность.

Я кивнул, соглашаясь с доводами врача и следователя. Найти курсы по изучению илмайра или тээрлиса несложно и не особо дорого, но знания эти практически нигде не будут востребованы — у Улларга нет дипломатических отношений ни с одним из государств бывшей Чёрной Империи, где илмайр является госязыком, а волшебство, для которого тээрлис нужен не меньше илмайра, человеки не изучают потому, что не имеют ни малейшей способности волшебничать.

Что касается пятнадцати Великих патрицианских Домов, то без малого сто лет назад они были отстранены от управления Улларгской республикой, однако до сих пор сохраняют некоторую долю влияния и обладают немалыми богатствами. Знание илмайра и тээрлиса для патрициев обязательно. И не потому, что это действительно надо, а просто для форса и гонора.

Я помассировал лоб, виски — информационный блок о патрициях и улларгской дипломатии вылез откуда-то из глубин памяти сам собой, и это было довольно неприятным ощущением. Но это, увы и ах, часто случалось с теми вещами, о которых я ведал, но не знал.

А следователь сказал:

— Патриция нашли бы через Гражданскую дактилобазу. В Нимдаре парня должны были проверять очень тщательно.

— Не обязательно, — возразил фельдфебель. — В смысле, в гражданской дактилобазе не обязательно должны быть его пальцы, даже если он патриций. Запись в базу — удовольствие дорогое, а ради бедного и дальнего родственника глава Дома тратиться не станет.

— Резонно, — согласился незнакомец.

— И всё же я не думаю, что он патриций, — сказал врач. — С патрициатом у него нет ни малейших ассоциаций.

— Сомнительный аргумент, когда речь идёт об амнезийнике, — упорствовал фельдфебель.

— Я согласен с доктором, — проговорил следователь. — Вряд ли это патриций, пусть и обнищавший. Такому даже после амнезии не пришло бы в голову попроситься на работу в общественные сортиры при таможне. Да и секретарский сынок до такого не додумался бы. Если детки из богатых или знатных домов, либо приближенные к богатству и знатности, оказываются без средств к существованию, они будут побираться, проститутствовать, подворовывать, но только не работать, особенно на так называемых «презренных и низких должностях», потому что не умеют ни убирать, ни газоны копать. А Лужеплюхин нанялся в уборщики ещё до того, как ему оформили документы. Для него любой ручной труд и привычен, и обычен. Это рабочий парнишка из заводского поселка, который решил, что знание илмайра и тээрлиса поможет ему выбиться в значимые люди. Видел я уже таких. Ретивые, упорные, трудолюбивые, но безнадёжно наивные, а потому хронически неуспешные.

— Сейчас другое важнее, — сказал фельдфебель. — Почему Лужеплюхина комиссовать нельзя?

— У меня для такого заключения оснований нет, — ответил врач. — Хотя… У мальчишки очень низкий уровень агрессии. Он не способен действовать там, где вопросы решаются исключительно с позиции силы. Вне зависимости от того, будет эта сила физической или психологической, на агрессивное проявление Лужеплюхин не пойдёт никогда.

— Это вы сейчас в лужу плюхнулись, доктор, — сказал незнакомец. — А мальчишка оказался здесь потому, что совершил убийство. Совершенно спокойно подошёл к жертве и при десятке свидетелей воткнул ему в глаз двадцатисантиметровую отвёртку по самую рукоять.

— Эта сопля жирная? — не поверил фельдфебель.

— Вот так ни с того, ни с сего? — удивился врач.

— Нет, — ответил незнакомец. — Причина была… Там один… ну так скажем — молодой господин из влиятельной семьи стал проявлять сексуальный интерес к детям фабричных работников. Дело было на небольшом предприятии по производству упаковок для талисманов, принадлежащей упомянутой семье. Одни родители прятали детей, другие наоборот, всячески подсовывали хозяйскому сынку своих чад. А Лужеплюхин сказал молодому господину, что убьёт его, если тот посмеет только прикоснуться хотя бы к одному ребёнку.

Кто-то недоверчиво хмыкнул. Фельдфебель, наверное. Первый продолжил:

— Молодой господин рассмеялся и стал рассказывать, как развлекался с детишками раньше. И хвастался тем, что из-за высокого происхождения к нему не посмеют применить статью Уголовного кодекса, которая сурово карает за секс с малолетними. Тогда Лужеплюхин взял отвёртку и воткнул молодому господину в глаз так, что мозг пробило до самого затылка. Умер господин мгновенно, несмотря на присущую их расе высокую регенерацию.

«И полное отсутствие мозга», — добавил я.

— Какой расе? — спросил фельдфебель. Голос звучал отупело.

Незнакомец помолчал и сказал с неохотой:

— Хелефайя. К тому же квэллин.

За дверью повисла тишина. Я усмехнулся очередному выверту глупости.

Хелефайи — раса искусственных людей, созданная самолично Амдуном для помощи лиргарам. После были и другие сотворюшки, но делали их уже лиргары по амдруновым рецептам. А хелефайи — Перворождённые, Старшая Раса, Любимейшие Дети Творца… Эпитетов много, и все восхваляющие. Квэллины — хелефайская знать, высшие, наиболее приближённые к лиргарам семейства. Обычные хелефайи называются терулны. Хотя за пределами Диилда народ не особенно стремился забивать себе голову лишними подробностями хелефайского бытия, именуя их всех Дивным Народом.

Но как хелефайев не назови, это не изменит того факта, что они точно такие же люди, как человеки, гоблины, эльфы и гномы. Кстати — хелефайи, ставшие сторонниками Ормса, не терпели квэллинско-телурнских эпитетов и называли себя «эльдайсы», что на хелефайгеле означает «свободные».

Что сталось с эльдайсами сейчас? Сердце кольнуло тревогой. А ещё опалил стыд. Ведь я так долго о них не вспоминал…

Хотя, если вдуматься, какое мне вообще дело до эльдайсов? Их жизнь — забота преемников Ормса.

— Невозможно! — твёрдо сказал врач. — Перворождённые — совершеннейшие из творений Вседержителя, они мудры, добры и благородны. Среди Старшей Расы не может быть никаких извращенцев!

— То же самое сказал отец того педофила, — ответил незнакомец. — И приложил все усилия, чтобы дело не дошло до суда, тем более что Лужеплюхин сразу же после убийства потребовал разбирательства в «круге истины». Скрыться с места преступления он и не пытался.

— Что сделал?! — просевшим голосом спросил следователь. — Да откуда ему знать…

— Это неважно, — ответил незнакомец. — А вот решение войти в «круг»…

— Такая сопля? — не поверил фельдфебель. — Да ему духу на это не хватит, слабаку жирнопузому! Фобии у него там всякие… Трус он, и все дела.

— Старшина Марк Финк, — ледяным голосом проговорил незнакомец, — ты действительно такой дурак или удачно притворяешься? Я знаю о твоей драке с Лужеплюхиным. Кстати, почему он продержался против тебя так долго?

— Ну… Кое-что он умеет. Паршиво, правда, но всё же…

— У него был берсеркский транс, так ведь? И не случайный, а выученный.

— Да, — неохотно признался Финк. — И он умеет убивать. Не драться, не вести бой, а именно убивать. Необратимо уничтожать противника.

— Странные дела творятся, сеньиерры, — сказал вдруг следователь. — Парню всего лишь двадцать лет, а поступки… Слишком значительны для столь юного возраста.

Я, услышав это, едва не выматерился от досады и злости. Не понимаю — что значительного может быть в убийстве? Мерзость, и всё. Даже если не оставалось выбора.

— Как Лужеплюхин попал в армию? — спросил фельдфебель.

— Ар-Мальвиар поспособствовал, — ответил незнакомец. — Отец того самого педофила. Понадеялся, что единственный значимый свидетель позора его семьи замолчит навсегда. Ведь солдату почти невозможно что-либо требовать, а «круг истины» особенно.

Слабость и тошнота прошли. Я оглянулся, увидел на стуле свою форму с нижним бельём и стал одеваться.

За дверью молчали — переваривали новости.

— Доктор, — спросил следователь. — А Лужеплюхин может вспомнить прошлое сам? Говорят, память к амнезийникам возвращается мгновенно от какой-нибудь случайной ассоциации.

— Такое бывает. Но гораздо чаще амнезийник может восстановить только фрагменты прошлого. Вот они действительно воспроизводятся спонтанно, под влиянием любой случайной ассоциации. А восстановление полной картины прошлого требует долгой целенаправленной работы, в которой множество специфических приёмов и техник. Это под силу только квалифицированному психотерапевту.

— Однако амнезия и фобии не помешают воспитать из Лужеплюхина полноценного солдата, — непререкаемо сказал незнакомец. — Он — добротный материал.

— Отморозок он обыкновенный! — рыкнул фельдфебель.

— Это приказ, — ответил незнакомец.

— Слушаюсь.

За дверью опять замолчали.

Что ж, пора явить себя народу.

Собравшиеся в кабинете люди на мгновение заставили меня оторопеть. Врач оказался в звании капитана. А в собеседниках у него два старших лейтенанта. И фельдфебель. Но в армии офицеры с солдатами не разговаривают! Только приказывают.

Правда, фельдфебель — уже не солдат. Но ещё и не офицер. «Наверное, поэтому Финк всегда такой вздрюченный, — понял я. — Тяжело вечно чувствовать себя как ни то, ни сё, ни рыба, ни мясо».

Следователь оказался обычным человеком, зато второй старлей — волшебник расы оборотней. Правда, всего лишь ведьмачьего уровня, второго ранга из девяти возможных. Но всё же это волшебник. Они равны по социальному статусу искусственникам, а нередко оказываются даже выше.

— То, что я волшебник-ведьмак видно по нашивкам, — сказал старлей. — А как вы узнали, что я оборотень?

Я глянул на него с опаской. Телепат? Вряд ли, ведьмаку это не по силам, врождёнными способностями к восприятию чужих мыслей оборотни тоже, как правило, не обладают. Значит, талисманом-подсилком пользуется.

Движением век офицер подтвердил мои догадки.

— Как вы узнали во мне оборотня? — повторил он.

— Почувствовал, — ответил я.

— Для этого надо было часто видеть магов и оборотней.

— Вполне возможно, что я и видел.

Офицеры разглядывали меня с интересом.

— Возвращайтесь в казарму, — разрешил следователь.

— В карцер, — уточнил Финк. — На шесть часов. Взыскание никто не отменял.

Я козырнул. Интересно, а старшина за драку тоже огрёб что-нибудь? Судя по кислой физиономии — да.

…Располагался карцер в подвале медизолятора, так что идти было совсем близко.

Однако по дороге я успел поразмыслить о состоявшемся в кабинете врача совещании. Почему они вообще его там устроили? Неужели более подходящих помещений нет? Да ещё нижнего чина привлекли в качестве равноправного собеседника.

Такое внимание может означать только одно — врач всё же успел обнаружить у меня в мозгах что-то интересное, и теперь молодые карьеристы прикидывают, как отрапортовать обо мне генералу Ольсену — главе нашего гарнизона, чтобы выжать из нетипичного новобранца максимальную для себя выгоду.

От начальства подальше — к кухне поближе. Самая главная солдатская мудрость. Мне, похоже, к ней уже не приобщиться.

Узнать бы, что ещё такого интересного накопал врач. Может быть, верну себе память. Ведь она и правда способна пробудиться от любой мелочи, врач такой возможности не отрицал.

Тяжело ничего о себе не знать и не ведать. Не помнить имён и лиц людей, чьи образы — ты чувствуешь — бесконечно дороги тебе. Врач сказал, что ради обретения себя придётся снова пройти через то, о чём даже подумать страшно, не то что вспомнить. Меня повело судорогой. Нет, я не могу выдержать это ещё раз… Камера, теснота оков, темнота, боль, падение в бесконечность. И голоса — величественные, сияющие светом небесным…

Ну последнее уже однозначно бред. Хотя на диво реалистичный.

…Карцер заставил меня задохнуться от ужаса — тесная клетушка, в которую помещаются лишь узкая, вцементированная в пол койка и унитаз категории «параша». Настоящая душегубка. Ладно ещё, рукомойник, он же поилка, имеется.

Войти в карцер я не смог — меня втолкнули двое дежурных.

Едва захлопнулась дверь, как раздался рваный, тяжёлый и заунывный вой, а свет судорожно замигал, то вспыхивая ослепительно, то погружая камеру во тьму.

Омерзительные ощущения. Понятно теперь, почему в карцер запрещено сажать дольше, чем на двадцать четыре часа, а перерыв между отсидками должен быть не меньше трёх суток. Следят за соблюдением этого закона строго и тщательно.

Но в моём случае такое психофизическое воздействие оказалось благотворным — отвлекло от страха замкнутого пространства. Без этой мигалки-завывалки я бы уже через час рехнулся. А так ничего, терпимо.

Я лёг на койку. Холодный жёсткий пластик удобной постелью не назовёшь, однако это лучше, чем спать на полу.

Я, насколько это возможно, устроился поудобнее и стал обдумывать новости сегодняшнего дня.

Итак, по порядку.

Драка. Пару раз они бывали и раньше, но я всегда дрался очень плохо, как говорили и противники, и свидетели, «будто пансионерка». Иначе говоря, как людь, не имеющий никакого представления о драке — крестьянки и горожанки былых времён дрались не хуже парней. А вот дворянок растили изнеженными беспомощными цветочками. Но парень не может вырасти совсем без драк. И память тела сильнее памяти мозга, так говорили во всех научных трудах по амнезии. И если пережитый стресс был так силён, что защищаясь от него, мозг отгородился даже от телесных рефлексов, то для преодоления это преграды надо что-то посильнее банальной драчки. Почему же о боевых навыках моё тело вспомнило только сейчас?

Знание языков. Пусть с волшебниками я дела никакого не имел, но с волшебнорождёнными, всеми этими хелефайями, эльфами, гоблинами и прочими сталкивался. Покупал и несколько талисманов — волшебных устройств для неволшебников — для защиты комнаты от комаров и мух, для удаления нагара и накипи с посуды и тому подобного. Так почему даже конфликт с ар-Мальвиарами, весьма серьёзный и опасный, не пробудил воспоминания, а в обычном разговоре с сержантами языки вспомнились?

Что это всё — накопилась критическая масса раздражителей, и под её весом стал ломаться барьер, или что-то не то с этой военной частью, и потому моё подсознание видит опасность большую, чем стычка с квеллинами? Что же это может быть?

Надо собирать и анализировать информацию. А для этого нужна бодрая и свежая голова. Поэтому надо как следует отдохнуть.

Я закрыл глаза и начал делать упражнения из дыхательной гимнастики, способствующие глубокому расслаблению.

Вскоре удалось задремать.

 

 

* * *

 

Разбудил меня дежурный.

Судя по его ошарашенной физиономии, спящий арестант — явление весьма нетривиальное.

— Ты это… — сказал он. — Тебе ужин оставили.

Есть пришлось в приёмном покое лазарета. В качестве трапезы — сухари и саморазогервающийся суп-консерва.

Дежурный опять уставился на меня с изумлением. Теперь он не понимал, как можно есть такую тошниловку.

На распредпункте армейские консервы ругали всеми возможными матами, говорили, что лучше купить в гарнизонном магазине обычные туристические консервы. Пусть это для солдатского жалования и дороговато, зато хоть есть можно.

Я пожал плечами. Армейский паёк не особо вкусный, зато сытный и калорийный. В Нимдаре я только благодаря ему и не сдох с голода: заработок уборщика совсем крошечный, а одной банки, купленной у вороватого каптенармуса, хватало на сутки — даже без сухарей.

Дальше я получил документы и уехал в Ламрейг — самый крупный город Западного Предела, приличную работу в нём найти гораздо легче, чем в крошечной Нимдаре.

Однако следовало подумать о возвращении в казарму. Встретят там меня отнюдь не букетом цветов. Принцип «Провинился один — накажут всех» в армии соблюдается неукоснительно, каким бы бардаком она ни была. А потому мои совзводники ждут не дождутся появления того, благодаря кому первый день их службы стал столь… хм… красочным.

Я припрятал ложку и крышку от консервной банки. Оружие сомнительное, но я и не собираюсь ни с кем воевать. Мне всего лишь надо защитить себя от избиения.

Какая-то извращённая ситуация складывается. Мат и рукоприкладство со стороны фельдфебеля считаются нормой, а попытка солдата защитить честь и достоинство — преступлением.

Впрочем, мне надо не об армейских порядках рассуждать, а правильно выработать тактику защиты.

— Лужеплюхин? — окликнул меня дежурный. — Поел? Тогда марш в казарму, отбой давно был. У тебя отсек триста пятнадцатый, койка одиннадцать.

— Какой отсек? — не понял я.

— Мне сказали — триста пятнадцатый, — ответил дежурный. — Я сам удивился.

Причины для этого были. На тройку начинаются номера тех взводов, солдаты которых отслужили не меньше года. Иными словами, меня зачислили в давно укомплектованную, опытную и сработавшуюся группу.

— Ты ничего не напутал? — спросил я дежурного.

— У них там парня комиссовали, — пояснил тот. — Вот тебя на его место и зачислили. Срочная доукомплектация личного состава.

— Зачем опытный взвод дополнять новобранцем, который ещё и автомат в руках не держал? Разве из новобранцев не комплектуются собственные взводы?

— Я, что ли, тебя туда назначал? Старшину своего спрашивай зачем и почему.

Я хмыкнул. Ответ был понятен и так.

О том, в каком качестве появляются среди старослужащих новички, меня просветили на распредпункте. И о методах, которыми старшины ломают неподатливый новобранческий материал, тоже поведали.

А Финк не только дуболом, он ещё и подлец.

Однако сейчас надо не о его моральном облике думать. Есть вопрос поважнее — спасение собственной задницы.

Хотя в Улларге однополые браки законны более года, а дискриминация по признаку сексуальной ориентации стала основанием для судебного иска лет пятнадцать назад, но в армии право и на то, и на другое имеют только те, кто доказал, что насилие к ним применить невозможно. А те, кому это не удалось, перестают считаться людьми.

Однополые игрища меня и по доброй-то воле не интересуют, чего уж говорить о принудительном действе. Поэтому надо будет драться, и драться жестоко — с тех, кто слабее, у насильников всегда двойной спрос. И насилие далеко не всегда оказывается сексуальным. Вариаций у него сотни, и каждая омерзительна.

Положение осложняется тем, что я не хочу, не могу причинять боль. Мне тошнотворна даже мысль о том, что опять придётся раствориться в безликой звериной ярости, утратить все мысли и чувства, кроме одной-единственной жажды уничтожения. Защищай я кого-то другого, было бы легче.

Но если не пресекать насилие по отношению к себе, на защиту других тем более не хватит ни сил, ни смелости.

Волна насилия никогда не остановится сама по себе, а будет лишь нарастать и перемалывать всё новые и новые жертвы. Поэтому надо всегда пресекать любую попытку причинить боль или унижение.

Значит я должен объяснить тем, кто ждёт в отсеке, что слабого обижать нельзя. И если они не способны к людской беседе, разъяснять элементарную истину «Будешь делать больно другим — будет больно тебе» придётся теми средствами, которые эти существа способны не только воспринять, но и понять.

Границу между «можно» и «нельзя» умеют различать даже звери. Остаётся надеяться, что воинству Улларга тоже доступно это понимание.

К тому же есть ещё одна не менее важная задача — мне необходимо научиться держать берсеркство под контролем. Иначе оно уничтожит когда-нибудь меня самого, превратив в животное.

Я должен остановить противников, но ни в коем случае не убить.

Это очень трудно, однако выполнимо.

По дороге в казарму я отломал черенок ложки от черпала. Ложка пластиковая и, если знать как правильно сделать слом, то из черенка получится нечто вроде заточки. Хватит её на один, максимум на два удара, но этого вполне достаточно.

Если краешек крышки от банки немного пошаркать об асфальт, то он заострится достаточно для того, чтобы нанести неглубокий, но сильно кровоточащий порез. Тоже всего лишь один-два, но его хватит с лихвой.

Те, кто способен причинить боль слабому, всегда трусливы и малодушны, а потому превыше всего на свете боятся вида собственной крови. Так что бить надо в лицо, там даже крохотная ранка вызовет резкое кровотечение. Да и боль из-за обилия нервов нешуточная.

Сложность в том, что мои противники — бойцы проворные и опытные, а я — неуклюжий шмат сала. Поэтому нападать надо первому и бить сразу на поражение. И драпать в фойе, там дежурные беспорядков не допустят, им взыскание за драку без надобности. А дальше пусть коллегия разбирается, кто был зачинщиком. Полезут ко мне только в том секторе, где нет видеонаблюдения, так что я могу смело настаивать на том, что действовал строго в пределах самообороны.

Однако события начали развиваться совсем не так, как я предполагал.

Ждали меня уже в коридоре между отсеками.

От страха у меня задрожали и руки, и колени. Они это видели.

— Что ты делаешь на этаже для взрослых, детка? — сказал один. — Ищешь приобщения? Это можно.

— Только не слишком усердно приобщайся, салабон, — сказал второй. — Удовольствие удовольствием, однако тебе ещё носки мои стирать.

Остальные пятеро молчали. Первый шагнул ко мне.

Я полосонул его крышкой по лицу. Брызнула кровь. Агрессор взвыл дурным голосом.

Не дожидаясь ответных действий, я прыгнул на второго из нападавших. Просто прыгнул, без каких-либо приёмов. Вес у меня достаточный, чтобы сбить с ног любого крепкого мужика. Остриём черенка я продрал по шее противника так, чтобы показалась кровь.

— Я убью его! Всем к стене! Убью!!!

Агрессоры попятились.

Я вскочил, дёрнул за собой заложника.

— Встать! Смирно! Дёрнешься — сам на перо сядешь.

Я прижался спиной к стене, перед собой держал несостоявшегося, но всё ещё опасного насильника. Приставил ему к шее острие черенка.

— Одно движение — и ты труп.

— Э-э… Ты что делаешь? — начал кто-то из агрессоров. — Ты соображаешь…

— Заткнись, урод! — оборвал я. — Мне терять нечего. Хотите стать покойниками — станете. И этот будет первым.

— А-а… Мы-ы,… — проблеяло тело у меня в руках.

— Мы ничего такого не хотели, — сказал один из агрессоров. — Ты неправильно понял. Это шутка была! Всего лишь шутка.

— А это — аплодисменты за юмор, — прошипел я и надавил черенком на шею своего пленника.

Тот издал жалобно-отчаянный стон, задрожал как в ознобе — реальной угрозы своей драгоценной жизни он не ждал, и даже не думал, что она когда-нибудь настанет.

Блин горелый, если этот придурок сейчас с перепугу дёрнется, то действительно пробьёт себе аорту. Надо заканчивать балаган, пока реальные трупы не появились.

— Ты понял, что я убью любого, кто посмеет меня тронуть? — спросил я своего пленника.

— Д-да…

— А вы поняли? — это уже остальным бойцам сексуального фронта.

— Поняли, поняли, только не дури! — торопливо ответили мне. — Отпусти его…

— Тогда клянитесь, что никто из вас больше меня не тронет. Жизнью своей клянитесь! Ну?!

— Клянусь! — выкрикнул тот, кого я держал. — Отпусти, я клянусь, клянусь…

— Вы? — спросил я агрессоров.

— Клянёмся, жизнью клянёмся… — вразнобой ответили мне.

— Нарушите клятву — я найду способ забрать ваши жизни, даже если сам буду мёртв, — уверенно сказал я.

Судя по ошеломлённым и растерянным лицам, мне поверили.

Я отпихнул от себя пленника, посмотрел на противников. На реванш они не настроены, во всяком случае сейчас.

Однако ночью всё же лучше спать вполглаза. И держать черенок наготове — толку от него будет немного, но это лучше, чем вообще без оружия.

Я пошёл к своему отсеку. Задержать меня не пытались.

— Всем стоять! — раздался фельдфебельский ор.

Физиономия у старшины — только уличных отморозков пугать: холодное бешенство вместе с ярой брезгливостью, как будто ему сейчас помойку разгребать придётся.

— Гавилан, Самойлов! — гаркнул Финк.

Из отсеков выскочили старшие сержанты.

Финк вперил в них свирепый взгляд.

— Почему ваши бойцы здесь, и почему в таком виде?

— В сортир ходили, — ответил один из старсержей.

— Ага, всей толпой, чтобы поодиночке унитаза не испугаться… А морда у этого почему в крови?

— В сортире поскользнулся, — ответил я. — На кафеле это бывает.

Финк выразительно посмотрел на валяющуюся посреди коридора крышку от банки, затем на меня.

Я ответил безмятежным взглядом. Надеюсь, изобразить его получилось убедительно.

Финк зло покривил губы и сказал старсержам:

— Если ещё хоть один боец упадёт в сортире, с вас упадут лычки. Гавилан, убрать мусор!

Один из старсержей, с нашивками «720-418-315» на рукаве и нагрудном кармане, подобрал крышку.

Стало быть, он и есть командир моего взвода. Я посмотрел на него внимательнее — светлокожий брюнет лет двадцати восьми, лицо хотя и простоватое, но с обаянием — девчонкам такие парни всегда нравятся.

— По местам! — приказал старшина.

Старсержи и солдаты рванули к отсекам. Я тоже.

— Лужеплюхин, ко мне! — гаркнул Финк.

Прямо как собаку подзывает… Но что ещё от этого дуболома ждать? Я подошёл, замер по стойке «смирно».

— Вольно, — сказал старшина.

Я слегка расслабил спину, однако напряжение не отпускало.

— Ты ведь хотел их убить, — напрямик сказал Финк.

Я отрицательно качнул головой.

— Хотел бы убить — убил. Но я дал присягу служить Улларгу, а потому не могу убивать его воинов. Это стало бы бесчестием для меня. Однако если они сами начнут вести себя как враги, я поступлю с ними именно так, как и надлежит поступать с врагами.

— Что? — переспросил фельдфебель оторопело. — Чего ты несёшь?!

Меня опять захлестнула ярость — слишком многое случилось за сегодняшний день, сдерживать эмоции становилось всё труднее.

— Сеньиерр фельдфебель, вы — кадровый военный, так почему вы не понимаете значение слова «присяга»?

Финк побелел до мертвенности, просипел сдавленным от ярости голосом:

— Ты, высерок патрицианский…

— Если бы вы, сеньиерр фельдфебель, — оборвал я, — понимали значение слова «присяга», то сумели бы научить этому пониманию и своих подчинённых.

Финк скис. Сдулся моментально, как проколотый воздушный шарик. Плечи обвисли, черты лица заострились, как от боли.

Я глянул на него с удивлением. Не ожидал, что мои слова смогут его задеть. Мне даже стало его жаль, хотя никакого сочувствия этот дуболом и не заслуживал.

— Идите в отсек, Лужеплюхин, — проговорил Финк.

— Слушаюсь, сеньиерр фельдфебель, — я развернулся через левое плечо, пошёл к отсеку.

— Стой, — остановил он меня перед самой дверью. — Где ты научился убивать?

Я посмотрел на него.

— Не помню, сеньиерр фельдфебель. Это было там, в прошлой жизни… Но я знаю, что убийство допустимо только в самом крайнем случае, когда никаких других мер не остаётся, и только для того, чтобы остановить насилие. В любом другом случае убийство будет преступлением. Ещё знаю, что если приходится убивать, то делать это надо обязательно быстро, чтобы не причинять лишней боли. Любое мучительство столь же преступно, как и убийство ради корысти или удовольствия.

— Рассуждаешь, как боец спецподразделения. Ты воевал?

— Сеньиерр фельдфебель, мне всего лишь двадцать лет. Приграничные Конфликты закончились в 2073 году. Мне тогда было восемь.

— Да, — кивнул Финк. Резко развернулся, ушёл.

А я вошёл в отсек. Под потолком горела маленькая тусклая лампочка. Бойцы уже спали или делали вид, что спят. Я глянул на номера коек, подошёл к своей.

И выругался сквозь зубы. Койка оказалась верхней. Причём достаточно высоко над полом, чтобы вызвать приступ страха — я не переношу высоту больше полуметра.

Хотя, если залезать с закрытыми глазами, то можно попытаться представить, что я не поднимаюсь, а ползу по горизонтали. На койке будет уже всё равно, главное, лежать так, чтобы не видеть, насколько безобразно высоко я оказался над полом.

— Меня зовут Рэн, — сказал вдруг рядовой с нижней койки. На вид года двадцать два, высокий, крепкий, чернокожий.

— Потап, — ответил я.

— Что там у тебя случилось? — спросил он.

— Ерунда. Излишне бурный разговор в коридоре.

Рэн посмотрел на черенок, так и оставшийся у меня в руке.

— Трахать тебя они бы не стали, — сказал Рэн. — Даже если говорили, что собираются. Это основа местного юмора: спустить с новичка штаны и в таком виде в отсек втолкнуть, а всем остальным рассказать, каким нехорошим делом он предлагал заняться честным парням. После с неделю обсуждать подробности. А дальше — забыть обо всём, как будто ничего и не было. Через это прошли почти все. Почему ты должен стать исключением?

— Потому что со мной маленькое удовольствие закончится слишком крупным неудовольствием.

— Верю, — ответил Рэн. — После того, что ты устроил на плацу, — верю.

Продолжать разговор мне не хотелось, и я забрался на койку. Отдышался от нахлынувшего ужаса.

Ко мне заглянул Рэн.

— Ты как? — спросил он. — Может, фельдшера позвать?

Я посмотрел на него с удивлением. С чего вдруг такая забота?

— Я эмпат, — пояснил Рэн. — Генотип семь, уровень альфа.

Ой-ёй. Мне только эмпата высшего класса под боком и не хватает, с моими-то фобиями. Надо срочно блокиратор эмоций раздобыть, иначе из насмешек не вылезу. Да и Рэна жаль. Если даже от мимолётного эха ему так скверно стало, то даже подумать страшно, что с ним будет, если он напрямую подключится к моим эмоциям. А подключится обязательно, у эмпатов это происходит машинально, даже против собственной воли.

Рэн ждал ответа, смотрел тревожно. Я постарался успокоиться.

— Всё в порядке, Рэн.

— Оно и видно.

Мне захотелось выругаться. Чёртов эмпат! Теперь не отстанет, пока до истинного эмоционального фона не докопается. А мне совсем без надобности, чтобы другие знали обо мне то, чего я сам не понимаю.

  • Тошнота / Золотые стрелы Божьи / П. Фрагорийский
  • Дом Розы / Чайка
  • Бренная плоть / Василихин Михаил
  • В густой траве... / Graubstein Marelyn
  • 3 глава / Душа творца / Вадиус Вадим
  • Идеальные отношения / Друг другу посланы судьбою / Сухова Екатерина
  • Эксперимент №6. Ловушка для Beast'ов / Жили-были Д.Е.Д. да БАБКа / Риндевич Константин
  • 2. 07. Rainer Rilke, вы о цветы / СОНЕТЫ К ОРФЕЮ, Р.М.Рильке / Валентин Надеждин
  • Серое небо и черные руки деревьев / MarkGugo
  • Кабинет географии / Нечаянные творения / Юханан Магрибский
  • Афоризм 748. О последствиях. / Фурсин Олег

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль