Глава первая. Точка невозврата

0.00
 
Глава первая. Точка невозврата

Осколки звёздного света рассыпались по шёлку вечернего неба, обращая пастельно-розовую кромку у горизонта пронзительной синевой. Ветер катил по лугам малахитовые волны высоких трав, а над лугами парила ланден: небольшая и быстрая птица, похожая на белую ласточку, только перья с золотистыми кончиками — словно в солнечный свет обмакнули.

Ветер в крыльях… и земля кажется далёкой и неважной: будто нет её, будто есть лишь спокойная, бескрайняя высь…

Близость к грани Таша ощутила безошибочно. Грани, когда птица в голове готова взять верх над человеком.

Главная, проклятая, извечная проблема любого оборотня.

А, значит, настала пора возвращаться.

Родная деревня сияла во тьме разноцветьем светящихся окон; сложив крылья, Таша устремилась вниз, к игрушечным кубикам домов, неровным овалом разбросанных вокруг центральной площади. Поймала ветер у шпиля водонапорной башни, вновь взмыла над черепичными крышами, устремившись к деревенской околице — и скоро под крыльями уже шелестели яблоневые сады.

Она знала, что мама и Лив ждут на террасе, пока остывает свежезаваренный чай. Ждут, когда Таша тоже сядет за стол, чтобы взять свою чашку. А потом они будут есть сладости, болтать и смеяться, пока не станет совсем темно; тогда они уйдут в дом, все трое, и Лив захочет сыграть в прятки или другую игру, и Таша будет носиться за сестрой по дому, пока мама, шутливо ругаясь, не погонит их спать. Как обычно.

Но когда она подлетела к дому, на террасе никого не было.

И, несмотря на поздний час — света в окнах не было тоже.

Таша ещё не поняла, что это значит, однако ничего хорошего это значить определённо не могло. Встревожившись, стремительно облетела дом; спикировав в открытое окно гостиной, приземлилась на пол.

Три удара сердца…

Ещё мгновение худенькая светловолосая девушка сидела у камина. Опустив голову, нахохлившись, как большая птица.

Но когда Таша поднялась с пола — двигалась она с грацией большой кошки.

— Мама? — её зрачки расширились, вбирая малейшие проблески света в тёмной комнате; слух напрягся, силясь расслышать хоть что-то в завораживающей ужасом тишине. — Лив?

Почему никого нет? Только эта тишина и… запах?

Сладкий, тёплый, тошнотворный…

Она выскочила в прихожую. Осознав, что кровью тянет из-под приоткрытой двери в детскую, бесшумно приблизилась: наконец услышав мерные хрипящие отзвуки, с которыми кто-то пытался дышать.

И пока Таша медленно, медленно тянула дверь на себя — сердце колотило, казалось, прямо по ледяной спине.

Открывать дверь не хотелось. Хотелось бежать, бежать прочь из дома, не видеть того, что скрывает тёмная тишина — а потом вернуться и найти маму с Лив на террасе, и понять, что в окнах светло, и осознать, что всё это лишь привиделось, всё это…

Но Таша не побежала. И когда увидела, что ждало её за дверью — бешеный стук крови в висках внезапно затих.

Потому что наяву этого точно быть не могло.

Чёрная волчица лежала меж двух постелей под полупрозрачными пологами. Светлый ковёр впитал кровь, окрасившись багровым; и в этой кремовой комнате с резной кукольной мебелью кровь казалась такой неуместной, такой странной, такой…

Таша сама не заметила, как оказалась рядом. Присела на корточки. С недоверчивым, отрицающим недоумением коснулась кончиками пальцев жёсткой слипшейся шерсти. Движения и мысли были заторможенными, вязкими: впрочем, как и положено во сне.

Забавный всё-таки сон. Правдоподобный — до невероятия.

Невероятный, жуткий, страшный…

— Мам!

Глаза волчицы приоткрылись, блеснув блеклыми вишнями.

И мир поплыл, расползся, уступил место чужим воспоминаниям о…

 

— Может, всё-таки её…

— Нет. Ей и без того не выкарабкаться.

Их трое. Двое обтирают «нечестивые», посеребренные поверх стали клинки. Третий просто наблюдает — не опустился до того, чтобы руки марать: рубленые черты бледного лица, шрам на щеке — три рваные полоски — и серые, очень светлые глаза.

— Мне жаль, что так вышло, Ваше Высочество. Но иного пути не было, — в голосе убийцы звучит искреннее сожаление; безвольную Лив он прижимает к себе с отеческой бережностью — дочь рухнула без сознания, не успев даже добежать до тех, кого хотела ударить. — Идёмте.

Она знала, что ничего не сможет сделать. Знала, как только он окликнул её из-за двери: призрак прошлого, явившийся забрать всё, что у неё осталось. А теперь остаётся лишь наблюдать, как уносят её дочь, чувствовать, как с каждой секундой притупляется боль, как с каждым ударом сердца по капле уходит жизнь — даже на то, чтобы вернуть человеческий облик, сил нет…

Только бы Таша не вернулась сейчас.

Да, она не могла любить Лив. Так, как хотела. Так, как Ташу. Но это был её ребёнок, и она никогда не отдала бы его без боя.

А умирать — не так и страшно.

Она всё равно уже умерла тогда, шестнадцать лет наза…

 

Сосущая чернота вытолкнула Ташу в реальность.

Хрипы стихли. Волчица лежала, не шевелясь.

И бока её, до того судорожно вздымавшиеся, остались неподвижны.

— Мам…

Таша осознала, что её трясёт. Смутное понимание того, что этот кошмар слишком реален, чтобы быть сном — лишало голоса, скручивало всё внутри в узел, перехватывало дыхание, сбивая его в судорожные, короткие, почти икающие вдохи.

Но этого ведь не может быть. Не может.

Не может, не может, не…

— Мам, взгляни на меня! Мам, ты ведь… это же неправда, ты ведь не можешь, ты…

Таша долго говорила что-то. Звала, кричала, трясла за плечо, пачкая пальцы в крови.

Потом, когда голоса уже не осталось — просто сидела рядом.

Словно надеясь, что кто-то из них двоих всё же проснётся.

А потом, глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом, закрыла мёртвые глаза; и, безуспешно попытавшись приподнять тело, за передние лапы поволокла волчицу наружу.

Могилу она копала на заднем дворе. Там, где недавно разрыхляли землю — Лив упросила, хотела вырастить «свой собственный» горох. Тёплый ветер веял липовым мёдом: соцветия только вчера зажглись на деревьях жёлтыми звёздочками.

Когда яма показалась достаточно глубокой, Таша выбралась и столкнула тело вниз. Механическими движениями засыпала могилу. Уронила лопату — куклой, у которой кончился завод. Отойдя к яблоням, сорвала три тонкие ветви; перевязав их травинкой, добавила ещё одну, образовавшую круг.

И, вернувшись к могиле, положила на мягкую землю своими руками сделанный крест.

Какое-то время она ещё стояла, глядя куда-то вперёд: пока её тонкая прямая фигурка терялась в яблоневой тьме, густевшей под диском восходящей луны.

А потом перегнулась пополам, упала на колени, скрючилась на земле и зарыдала — до кашля, до боли в горле, кусая руки. Почти без слёз.

 

***

 

— Таша, домой!

— Мам, ну ещё чуть-чуть!

На прощание черёмушник[1] раскрасил сад яблоневым цветом. Сиреневые сумерки ласкали сонные шершавые стволы. Ветер сыпал лепестки на каменную дорожку, по которой трусил изящный снежный жеребец с юной всадницей: Таша упрямо направляла коня на тропу, а тот с не меньшим упрямством норовил свернуть на травяной ковёр, зеленевший под яблонями.

С террасы дома за ними наблюдали две женщины.

— Балуешь девку, Мариэль, — покачала головой одна, пышущая румянцем и здоровой полнотой. — Мои мелкие носа из дому не кажут, как солнце зайдёт… я уж про лошадь и одёжку не говорю.

— В наших садах ей ничего не грозит. — Вторая помешивала чай; тёмные кудри оттеняют аристократическую бледность, морщинки у рта и меж бровей не портят строгой красоты точёного лица. — Лэй, чай стынет.

— При чём тут «грозит»? Детям после захода спать положено.

— Кем положено?

Что ответить, собеседница не нашлась — но, опуская чашку, досадливо стукнула донышком о столешницу, качнув настольный светильник: шарик ровного золотистого света в медной резной оправе.

— И вообще рано ей на коня, — помолчав, снова заворчала Лэй. — Ладно, пони купила. Приспичило, чтоб дочурка лихой наездницей была — так и быть. Но в девять на льфэльского жеребца пересаживать…

— Таша берёт барьеры в полтора аршина, а выше пони прыгнуть трудно. — Свой чай Мариэль пригубила, словно вино вековой выдержки. — Если в настоящих условиях ты не можешь добиться большего… значит, настала пора двигаться вперёд.

Лэй только хмыкнула, прежде чем сменить тему:

— Как младшенькая?

— Спит.

— А вообще как?

— Прекрасно, — в голосе Мариэль слышалась прохладца осеннего утра. — Таша, всё, домой!

Девочка не стала возражать: ловко соскользнула с седла и повела жеребца в конюшню.

— Сама рассёдлывает?

— И чистит, и кормит, — Мариэль всматривалась в белоцветную яблоневую даль: отсюда границ сада было не разглядеть. — Хорошее нынче лето. Думаю, урожай выйдет неплохой.

— Да что им будет, альвийским яблоням-то? У Фаргори и в скверные лета дивные яблоки вызревали. И сидр лучший во всём Аллигране, — Лэй вздохнула. — Недаром ведь к королевскому двору везут.

Мариэль промолчала.

Лишь морщинки у сжатых губ вдруг проступили отчётливее.

— И чего ты наше величество так не любишь? Славный король, — от Лэй не укрылась ненависть, звеневшая в этом молчании. — Всё злишься, что теперь не благородная лэн[2], какой при Бьорках была?

— Я уже говорила, — спокойно произнесла Мариэль. — В моём отношении к Его Величеству нет ничего личного.

— Тебе бы век Богиню благодарить, что тебя тогда Альмон подобрал. И Фаргори приютили. В такой-то мороз — померла бы, верно померла! Уже помирала! А так… вон, жива, замуж вышла, доченек родила. Мужика отхватила — всем на зависть. Ещё и дело Фаргори твоё. А что память потеряла — нужна она больно, память эта! В Кровеснежную ночь столько благородных из столицы бежало, вон как ты, а выжило много, думаешь?

— Думаю, нет, — тихо ответила хозяйка дома. — Лэй, у меня есть право не любить людей, которые прошли к трону… таким образом.

— Да слышала, слышала. Узурпатор он, незаконный, резню во дворце устроил… а по мне, на ком корона, тот и законный. И Бьоркам с их прихвостнями по заслугам воздали. К тебе не относится, — снисходительно добавила Лэй. — Тоже мне, короли, избранники Богини! Народ пытали, денежки наши на празднества безумные просаживали, пока простой люд вымирал. Её и порождение Мирк на престол посадить хотели. А теперь мы и голода не знаем, и налоги мизерные, и…

— Не лучшая тема для разговора за вечерним чаем, — мягко произнесла Мариэль. — Пушок нашёлся?

— Пушок? Да придёт, куда денется! Он у нас по весне загульный, сама знаешь. Не впервой. А не вернётся — другого возьмем, вон у Онванов кошка скоро окотится… дети только выть будут, но ничего, переживут, — залпом опорожнив свою чашку, Лэй поднялась из-за стола. — Ладно, пойду я. Ещё домой топать от самой окраины.

— Что поделаешь. Фаргори издавна живут близ своих садов. — Мариэль пожала плечами. — Увидимся.

— И тебе не хворать.

Под весом Лэй крылечко жалобно скрипнуло — но, ступив на мощёную камнем дорожку, женщина обернулась.

— Ты Таше про отца так и не сказала, да?

Лицо Мариэль почти не изменилось.

— Нет.

— А что скажешь?

Соседка смотрела на Мариэль неожиданно цепко, но взгляд хозяйки дома был бесстрастным. Свет не отражался в затенённых ресницами глазах, терялся в чёрной глуби с едва заметным вишнёвым оттенком.

— Скажу, что нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём только лучше, да к тому же… — Мариэль осеклась. То ли вспомнив о чём-то, то ли заметив вытянувшееся лицо Лэй. — Имеешь что-то против?

Её собеседница опустила взгляд, разглядывая свои потрёпанные башмаки.

— Ну… это… жестоко.

— Зато плакать долго не будет. — Мариэль улыбнулась дочери, уже бежавшей к крыльцу. — Хорошо покаталась, малыш?

— Здорово, мам! — девочка птичкой порхнула по ступенькам: кудряшки светлым шлейфом летят следом, серые глаза сияют серебром. — Принц меня почти слушается!

— Не сомневалась, что вы поладите.

Махнув рукой соседке — в решительном прощании — Мариэль кончиками пальцев коснулась медной оправы светильника, и когда Лэй удалилась по направлению к калитке, шар золотистого света погас, погружая террасу во тьму.

— Теперь мыться, пить чай и спать.

— А я хотела на ночь краеведение поучить. — Таша молитвенно сложила тонкие ладошки. — Мам, можно я карту расстелю, можно?

К тяжести вздоха Мариэль явно примешалось удовлетворение.

— Можно.

— Ура! — с воинственным воплем девочка упрыгала в дом. — Сегодня у меня эти цверги[3] своё получат!

Яблони что-то шептали в спину Мариэль, когда она перешагнула порог следом за дочерью. Шептали, пока щелчок двери не сменил скрежет засова.

А потом сад остался наедине с лунным светом, лившим серебро на беспокойную листву и звёздочки яблоневых цветов.

 

***

 

Когда Таша открыла глаза, небо было выкрашено блеклыми красками предрассветья.

Спросонья она не сразу поняла, что делает на заднем дворе. Без одежды? И почему ладони стёрты в кровь? Почему…

А потом — вспомнила.

Лёжа на земле, она сжалась в комок и заплакала снова. Боль была почти физической, ноющей в сердце, рвущей его глухой безысходностью.

Боль — и вина.

Если бы только она вчера не ушла, если бы только вернулась раньше, если бы…

…и вдруг поняла нечто очень важное. То, о чём напрочь забыла в безумии отчаяния.

Непозволительно. Непростительно.

Таша резко распахнула глаза.

Они увезли Лив.

И, вскочив, опрометью метнулась в дом.

В детскую она ворвалась, почти задыхаясь. Жадно втянула носом воздух. Кровь, пот, промасленная кожа… табак, хмель, лошади — самую капельку…

А ещё…

Таша рухнула на колени. Сунула руку под тумбочку рядом с её кроватью.

И вытянула оттуда золотой круг на длинной цепочке.

Сначала она решила, что это часы. Потом откинула блестящую крышку, но вместо циферблата увидела отражение своих испуганных глаз.Значит, зеркальце-кулон: в закрытом виде легко умещается на ладони, на серебристом стекле ни царапины, крышка испещрена рунной филигранью.

Откуда оно у наёмников? Такие зеркала… хотя ладно, об этом можно подумать позже; а сейчас, стиснув зеркальце в ладонях, невзирая на боль, Таша невидящим взглядом уставилась в стену.

Лошади. Они прибыли на лошадях. Даже если б это не подсказали запахи, это было логично. А дождя не было давно, и что вчера, что сегодня сухо, пыльно…

Таша кинулась из комнаты. Через террасу в сад, бегом до калитки — и точно: земля на дороге истоптана копытами.

Тройной цепочкой следов, уходившей в сторону тракта.

Сборы не заняли много времени. Наспех перевязать руки, смазав ладони целебной мазью. Надеть первое, что попадётся в шкафу. Выгрести из тайника под каминной полкой кошель с деньгами и украшениями. Покидать в сумку всю снедь, что найдётся на кухне.

А потом, навесив на входную дверь тяжёлый замок, со всех ног рвануть к конюшне.

Она найдёт сестру. Неважно, как, неважно, где, неважно, кто её украл. Найдёт, и точка. А мама просто уехала, безумно далеко; уехала, только и всего. Поэтому и не может помочь — не в этот раз. И могила на заднем дворе не имеет к ней никакого отношения.

Да. Так и надо думать.

Потому что теперь Таша не имела права плакать.

Оседлав и выведя за калитку сонного Принца, она вспрыгнула на коня. Хорошо, что старенького пони мама давно отпустила на вольный выпас, и нет у них ни коров, ни кур, ни иной живности — вполне могут себе позволить покупать еду у соседей. Если б сейчас ещё о них думать пришлось…

Таша окинула взглядом море листвы, сердечки незрелых яблок, прячущиеся в зелёных волнах, и тихий светлый дом. Дом, в котором она выросла.

Дом, который видела, возможно, в последний раз.

Но об этом думать как раз не надо — потому что бояться Таша теперь тоже не имела права; и, рывком отвернувшись, она хлопнула Принца по боку, чтобы конь покорно зашагал вперёд.

Поравнявшись с домом тёти Лэй, Таша направила Принца к самой калитке и — мяукнула. Призывно, прочувствованно, до дрожи правдоподобно. Какое-то время во дворе было пусто, затем из-под поленницы вылез косматый рыжий кот, уставившись на незваных гостей фонарями янтарных глаз.

Вытащив из сумки тонкий кусок солонины, Таша мяукнула вновь.

Задумчиво почесавшись, Пушок изволил приблизиться.

Была у него одна занятная причуда: каждую ночь, охотясь, кот доходил до Долгого тракта — и там залегал в траве на обочине, наблюдая за путниками, возвращаясь домой лишь ближе к рассвету. Пару раз Таша даже прогуливалась с ним, хоть в человеческом облике это было довольно неудобно. Просто в кошачьем обличье рядом с любвеобильным Пушком лучше было не находиться, оборачиваться птицей Таша по понятным причинам не рисковала — а третья ипостась у неё ещё не пробудилась.

Но чтобы общаться со зверьми, оборотням не требовалось перекидываться.

Глядя в блюдца кошачьих глаз, Таша сосредоточилась и представила…

…чёрные кони мчатся в ночи, тёмные плащи вьются за спинами всадников, в руках одного безвольной куклой обмякла Лив…

По крайней мере, именно эту картинку ей подбросило воображение.

Пушок лениво моргнул — а затем окрестности поблекли, и Таша увидела…

…ветер несёт стук копыт…

…трое коней несутся мимо…

…силуэты исчезают в сумеречной дымке…

Когда Таша вновь увидела соседский двор, окрашенный алым светом восходящего солнца, она благодарно мяукнула. Кинула Пушку честно заработанное мясо. Израненными руками перехватив поводья, направила Принца на тропинку меж лугов.

Теперь зная, куда повернули похитители.

Равнинная провинция. Они скачут в сторону Равнинной провинции. Остаётся их нагнать… и молиться, чтоб они не свернули с тракта.

О том, что будет дальше, Таша пока не задумывалась, но почему-то была уверена, что выход найдётся. В конце концов, у неё нет иного выхода, кроме как его найти.

Ей хотелось попросить помощи. Хотелось рассказать всё соседям, деревенскому старосте или пастырю, передать слова прощания единственному другу… но слишком долгими выйдут прощания и объяснения. Слишком изворотливыми. Слишком опасными. И пусть эти объяснения всё равно предстоят, если она вернётся — нет, когда она вернётся, — думать об этом безнадёжно рано.

А пока Таша старалась гнать мысль, что эта погоня — глупость, и на самом деле выследить похитителей почти невозможно.

Хотя…

Когда Принц рысью выбежал на тракт, он явно не обрадовался тому, что увидел. Во всяком случае, встал конь так резко, что Таша едва не вылетела из седла.

— Ничего не поделаешь, Принц. — Она склонилась вперёд, прижавшись к белой шёлковой гриве. — Надо. Во весь дух.

Конь покосился на неё. Посмотрел вперёд: на ленту дороги, вьющуюся за горизонт средь туманных лугов с редкими перелесками и пятнами мелких озёр.

Мужественно фыркнул.

И когда он всё же припустил по тракту — ровной, мягкой иноходью, которой славились льфэльские жеребцы — Таша попыталась удобнее устроиться в седле.

Так вот… выследить похитителей почти невозможно; но Таша предпочла склониться к выводу, что не стоит видеть проблемы в своих задачах. Лучше видеть задачи в своих проблемах. Потому что там, где есть задача, поблизости обязано обитать решение.

Всё будет хорошо. И пусть пока непонятно, как — но так оно и будет.

Обязательно.

 

***

 

— …Джеми!

Опознав своё имя, он неохотно вынырнул в окружающую действительность из манящей реальности книжных страниц.

— Да?

Серебристые альвийские искры блеснули в зрачках Герланда отблесками далёких звёзд:

— Я понимаю, что сказочные небеса предпочтительнее, однако порой полезно спускаться на нашу грешную землю.

Джеми непроизвольно вжал голову в плечи, и веснушки на его щеках скрыл виноватый румянец.

Пылающий камин жарко натопил маленькую гостиную — но холодок зимней ночи, сквозивший в голосе альва[4], кого угодно заставил бы поёжиться.

— Особенно уместно здесь слово «наша», — скептически подметил Алексас. — Не припоминаю, чтобы альвы считали Подгорное королевство своей землёй.

Джеми удержался от ответа старшему брату, в который раз порадовавшись, что Алексаса больше никто не слышит.

— Итак, повторяю, — процедил Герланд. — Послезавтра ожидается очередной совет, и ваше с Алексасом присутствие весьма желательно.

В книжках Джеми встречал выражение «мраморные черты», но лицо Герланда точили даже не из мрамора — из белого льда. В глазах альва темнел пронзительный холод сумеречного неба, чёрные кудри соткали из красок ночи.

Странная, нечеловеческая, почти пугающая красота Звёздных Людей.

Джеми гордился, что их с Алексасом воспитал один из них. В конце концов, багаж знаний и умений Герланда был воистину неисчерпаем. Но иногда…

Иногда они с братом всерьёз опасались опекуна.

И не без причин.

Джеми заложил страницу пальцем. Прикрыл книгу, дабы не было соблазна отвлечься. Оттягивая ответ, посмотрел в окно — на вечную ночь Камнестольного, великого града цвергов; сами цверги именовали свою столицу Хапстаддэрштайн, но Джеми предпочитал распространённый аллигранский перевод.

Из окон особняка открывался прекрасный вид на главную улицу «людного» округа: фонари цветного стекла на высоких ножках, светлая брусчатка, невысокие дома серого камня и пёстрые витрины лавок. Где-то над курящимися дымоходами смыкались каменные своды гигантской пещеры — так высоко, что подгорная тьма скрадывала их, маскируя под мглу ночного неба.

В этом округе Камнестольного селились все люди, по какой-то причине задержавшиеся в Подгорном королевстве, и от наземных городов его отличала разве что вечная темнота. Вот другие округа щеголяли типичной архитектурой цвергов с затейливой резьбой по стенам низких домишек… но в другие округа людям лучше было не соваться.

— Ты уже не ребёнок, — сумеречный взгляд Герланда был столь же непреклонен, сколь его голос. — Пришла пора активно участвовать в делах сообщества. Даже если ты считаешь, что не готов.

— Но я готов! — выпалил Джеми. — Готов участвовать! Правда!

И, подумав, честно добавил:

— Наверное…

День Джеми Сэмпера, колдуна-недоучки шестнадцати лет отроду, не задался с самого начала.

На утренней тренировке ему удались лишь шесть боевых каскадов из семи. И учителя могли сколько угодно уверять, что в его возрасте и это освоить — гениально, а заклятия выше пятой ступени истощат его магический резерв: Джеми подобное не утешало. Если ты за что-то взялся, ты должен сделать всё, что требуется, без всяких скидок. Не можешь сделать — не берись. И никаких отговорок в духе «не дорос», «болен» или «устал».

Джеми предпочитал брать пример с солнца. Солнце, может, тоже человек. Может, ему тоже бывает плохо. Может, ему тоже иногда не хочется вставать. Только солнце никогда и никто не спрашивал, может ли оно светить: для него не существует «хочу» или «могу», есть одно лишь «нужно».

Вот оно и светит вопреки всему…

После настало время уроков литературы и языкознания, а потом Алексасу, любимому до зубовного скрежета старшему братцу, пришла пора отправляться на тренировку по фехтованию. Джеми не оставалось ничего, кроме как два часа наблюдать за его потугами. Всё лучше, чем сидеть в темноте, где компанию составляют лишь собственные мысли.

У Алексаса дело тоже не особо спорилось. Нет, он мог побить, пожалуй, любого смертного, причём вне зависимости от возраста, умения и весовой категории противника… но сражаться с альвом — дело неблагодарное. Щадить их Герланд никогда не собирался, даром что был их опекуном; так что по завершении тренировки Алексас в который раз зализал раны с помощью баночки целительной мази, а после выразил желание прошвырнуться в город.

Джеми согласился. Он уже третий день мечтал добраться до книжной лавки: порой считал себя достойным немного отвлечься от магических трактатов за развлекательной литературой. А потому следующие полдня братья самым бесстыдным образом отдыхали, и если поход за новым томом «Правил паладина» Джорданесса занял около получаса — львиная доля оставшегося досуга была отведена общению Алексаса с премиленькой девушкой, которую он встретил по пути в таверну.

Джеми никогда не понимал, что в брате находят женщины. Казалось бы, смазливый самоуверенный щёголь, долговязый, вечно растрёпанный… ещё и веснушчатый! Но девушек отличал специфический взгляд на многие вещи. И потому прогулка с очередной красоткой завершилась сговором об очередном свидании под балконом; и на этом Алексас, весьма довольный собой, продолжил путь к кружке медовухи и приятной застольной компании, где и провёл оставшийся час до вечернего чая.

На Джемин взгляд, совершенно бездарно.

Герланд к походам мальчишек что в город, что на поверхность относился неодобрительно, но понимал: вечно держать их в четырёх стенах немилосердно и невозможно. Так что альв лишь регулярно проверял ментальные барьеры, защищавшие разум воспитанников, и наказывал им держать язык за зубами — по поводу и без.

А повод был, и немалый.

Для окружающих Алексас и Джеми Сэмперы были Алексасом и Джеми Торнори. И воспитывал их вовсе не Герланд, а небезызвестный магистр Торнори — отставной придворный маг Короля Подгорного. В принципе, почти так всё и было: их дом действительно принадлежал магистру, они действительно в нём воспитывались, а Джеми действительно учился у старого колдуна.

А не так было то, что официально братья были мертвы. Вот уже шестнадцать лет. И погибли вместе с родителями, королевскими рыцарями — которые пали, защищая своего короля.

Когда шестнадцать лет назад в королевский дворец ворвались мятежники, уцелели немногие его обитатели. Король Ралендон Бьорк Девятый был убит — вместе со всей семьёй, советниками и придворными. Новым королём провозгласили Шейлиреара Дарфулла, бывшего Советника Его Величества по финансовым делам, по совместительству недурного колдуна; и шепотки о том, что из него выйдет отличный правитель, ходили задолго до восстания, вошедшего в историю под названием «Кровеснежная ночь».

Потому что наутро снег столицы был багряным от крови.

От безжалостной толпы, ворвавшейся во дворец, Джеми и Алексаса спасло чудо. Чудо звали Герландом, и оно было альвом, некогда изгнанным из родных лесов. Тогда Герланд присягнул на верность владыке людей — и до резни служил убитому монарху вместе с родителями мальчишек. Потому и спас братьев Сэмперов, спрятав их в Подгорном королевстве, и воспитал, заменив им отца.

Отца, которого Алексас почти не помнил, а Джеми почти не знал…

— Придёт время, когда мы, Основатели, не сможем управлять сообществом, — прошелестел магистр Торнори, поправив плед тонкими руками; хозяин дома не так давно разменял третью сотню лет, и никто не удивлялся, что он подозрительно легко зяб. — Придёт время, когда мы уйдём, и кто-то займёт наше место… и это будете вы. Ты и Алексас, и Найдж.

Джеми скользнул рассеянным взглядом по пёстрым гобеленам на стенах. Вновь посмотрел на магистра, щурившего блеклые глаза: седина волос забрана в неопрятную косу, в бороде затерялись крошки, на шёлковой мантии — пятна от еды. Что поделаешь… отрицая собственную немощь, учитель предпочитал по-прежнему всё делать самостоятельно. Но на остроте его ума и профессиональных навыках старость почти не сказалась, и это было важнее дрожащих рук, то и дело разливающих ложки с супом на пути до рта.

Рядом с магистром сидел Найдженэйл, его молодой ассистент. Колдун одобрительно кивал, выражая учителю свою полную солидарность; лицо под ёжиком русых волос светится улыбкой, в тёмно-сером взгляде искрятся смешинки. Вот уж кто во всём участвовал активнее некуда… В последнее время Найдж и с Джеми занимался куда чаще самого магистра — но, к стыду своему, Джеми не особо расстраивался по этому поводу.

А Герланд продолжал сверлить приёмного сына пристальным взглядом, и под этим взглядом Джеми ничего не оставалось, кроме как тоже кивнуть. Пусть даже в смерть нынешних Основателей ему категорически не верилось — не в ближайшие лет двадцать, во всяком случае. Колдуны и альвы живут куда дольше людей, а что до насильственной смерти… Ха! Попробуйте сладить с великим магистром Торнори и Найджем, его лучшим учеником! Или с одним из Звёздных Людей…

Правда, подобные мысли Джеми держал при себе. Основателям они не нравились.

Особенно Герланду, который в случае их озвучивания плевался словом «инфантил».

— А в чём, собственно, суть завтрашнего совета? — стыдливо осведомился Джеми.

— Привлечение нового спонсора, — добродушно пояснил Найдж. — Нашим застоявшимся жилам не помешает свежая кровь, так сказать. Ещё выслушаем доклад шпиона в Торговой Гильдии…

— В общем, ничего интересного, — зевнул Алексас.

— …а ещё попытаемся поймать крысу.

Джеми недоумённо вскинул голову:

— Какую крысу?

— Предателя, дурачок! — судя по голосу брата, тот явно оживился. — Так-так, а вот это уже интересно…

Если возвращаться к тому, что с братьями Сэмперами было не так — стоило упомянуть, что в доме их официального опекуна располагалась штаб-квартира некого тайного общества, в своё время получившего благозвучное название «Тёмный венец».

И общество это занималось тем, что плело заговоры с целью свержения душегуба и узурпатора Шейлиреара Дарфулла Первого.

Уже шестнадцать лет «Тёмный венец» с переменным успехом занимался подрывной деятельностью, заодно выслеживая других заговорщиков, дабы уговорить их объединить усилия. Единственная загвоздка заключалась в том, что для свержения узурпатора требовался кто-то, кого можно возвести на престол по праву; а потому главной целью общества был поиск подходящего представителя сверженной династии Бьорков. Таковых осталось немного, и все они либо находились одной ногой в могиле — по причине глубокой старости — либо были весьма довольны жизнью под пятой узурпатора.

И все без исключения пребывали под пристальнейшим наблюдением стражи.

Но «Венец» не сдавался. Заговорщиков ободрял тот факт, что тел последних Бьорков в королевской усыпальнице не было: лишь урны с прахом, собранным с погребального костра. Возникал резонный вопрос — зачем понадобилось сжигать царственные останки? Вопреки традиции, по которой королей издревле хоронили в мраморных саркофагах? А ведь узурпатор уважил память мёртвых Бьорков, обеспечив им погребение рядом с предками. Только вот тело, в отличие от праха, при желании можно исследовать и опознать… и понять, что под именем одного человека похоронили совсем другого.

Это и позволяло Основателям надеяться, что кто-то из Бьорков таинственным образом уцелел в дворцовой резне…

— Видите ли, — заговорил магистр, — недавно мы обнаружили, что кто-то экспериментирует с защитными чарами штаб-квартиры. Обнаружили случайно, и только потому, что дотошный Найдж решил внести в чары коррективы. — Старик одобрительно взглянул на своего ассистента. — В связи с недавними исследованиями.

— И что же это за эксперименты?

— Убрали запрет на несанкционированные переговоры. — Герланд с бесконечным эстетизмом сделал глоток из фарфоровой чашки. — Как ты знаешь, пользоваться зеркалами для дальней связи и открывать телепатические каналы могут только Основатели. Раньше могли. Но теперь…

— А теперь может кто угодно? — Джеми поёжился. — То есть… получается, кто-то в штаб-квартире…

— Тайно выходит на связь с внешним миром, — кивнул Найдж. — Совершенно верно.

Новость Джеми не понравилась.

Пожалуй, даже очень не понравилась.

— Кто-то сливает секретную информацию. Пока вреда нам это не приносит, последние операции проходят успешно… но только пока. А посему устраиваем облаву. — Герланд отставил чашку на стол. — Будем отслеживать всю магическую активность в здании. Если после завтрашнего совета крыска побежит к хозяину, это кто-то из узкого круга. Если нет — через четыре дня совет для широкого круга, и, думаю, там-то мы её и поймаем.

Джеми подумал.

И ещё раз подумал.

— А наш провал год назад, — наконец осторожно произнёс он, — не может быть с этим связан?

Присутствующие помрачнели.

Тот провал был больной темой не только для Джеми. Из десяти человек, отправившихся тогда на задание, в штаб-квартиру вернулись двое — но при виде одного из них целители только руками развели.

— Всё может быть, — магистр вздохнул. — Я не устаю благодарить судьбу, что Алексас всё ещё с нами. Но… да: быть может, поимка крысы поможет понять, почему он с нами не во плоти.

— Очень на это надеюсь, — мурлыкающий голос Алексаса окрасили нехорошие нотки.

И голос этот, как всегда, звучал лишь в Джеминой голове.

Если в последний раз возвращаться к тому, что же было не так с братьями Сэмперами — не стоило забывать, что год назад Алексасу предложили выбор: либо смерть, либо существование на правах… фактически призрака — но заключённого в чужое тело. Тело человека, который согласится всю оставшуюся жизнь терпеть в своей голове постороннюю личность. И на треть суток Алексас даже сможет брать контроль над телом в свои руки, получая возможность дышать, говорить, фехтовать и радоваться жизни.

С тех самых пор у Джеми с Алексасом и было одно тело на двоих.

И это, пожалуй, всё-таки было самым не таким из всего, что с ними было не так.

— Ну что, — Найдж хитро улыбнулся, — теперь-то не откажешься прийти на совет?

Ответить Джеми не успел: дверь в гостиную распахнула чья-то решительная рука.

— Надеюсь, чай ещё не кончился, — изрекла девушка, заглянувшая внутрь.

Она была высокой, изящной, как статуэтка, в простеньком синем платье до пят. Скромный фасон не мог скрыть волнующую пышность ниже шеи, узкой талии и пленительного изгиба бёдер, но окутывал их тайной, которую хотелось разгадать. Волосы — эбонитовая волна, треугольное личико — белый алебастр, глаза — сияющий серый кварц…

Конечно, Джеми никогда бы не подумал в неё влюбиться. Названая сестра, как-никак.

Но он понимал, что мужчины находят в родной дочери Герланда.

— Бэрри! — Найдж просиял, как всякий раз, когда видел возлюбленную. — Нет, чай пока не…

— Мы уже расходимся. Но на кухне можно напиться вдоволь.

Герланд сказал это, как отрезал.

И хоть взгляд его, обращённый на дочь, был мягким — Бэрри обиженно прикусила губу.

— Я уже не ребёнок, отец, — в глазах девушки вспыхнули серебристые альвийские искры. — Почему Джеми вы посвящаете в свои тайны, а меня считаете недостойной?

— Я не считаю тебя недостойной. Я считаю твоё неведение необходимым.

— Но…

— Обсудим наедине, — Герланд поднялся с кресла. — Засим объявляю вечерний чай завершённым. Отбой.

Бэрри всё же зашла внутрь. Демонстративно пройдя мимо отца, ласково сжала морщинистую руку магистра; чмокнула Джеми в щёку, Найджа в губы — и, развернувшись на каблуках, была такова.

Однако альв предпочёл не удостаивать эту выходку ни вниманием, ни реакцией.

Потом Найдж, всё ещё смущённо косясь на альва, под руку вывел магистра из комнаты, а Герланд, наказав воспитанникам «не распускаться», последовал за ними.

— Кому отбой, а кому читать, — пожал плечами Джеми, когда комната опустела.

Кончики его пальцев рассеянно потрогали щёку, будто надеясь поймать тёплый след поцелуя…

Только вот не по его воле.

— Кому читать, а кому под чужой балкон, — уточнил Алексас.

И теперь — наконец-то — вслух.

 

***

 

Когда тракт уткнулся в дубовые ворота с расползавшимся от них высоким частоколом, ночь уже присыпала небо звёздной пылью.

— Приехали, — осадив Принца, Таша спрыгнула наземь; завидев впереди жилые огни, она заблаговременно перевела коня на шаг, и тот уже восстановил дыхание. Стянула замшевые перчатки, морщась от боли в ладонях — мазь подживила руки, но не до конца.

Одежда, которую Таша выдернула из шкафа, оказалась не самой практичной. Впрочем, практичной одежды там в принципе было мало. Девушка редко жалела, что мама одевает её не по-крестьянски, но сейчас предпочла бы путешествовать не в шёлковом платье и не в плаще тёмного бархата… не говоря уж об атласных туфлях.

Путешествие не было лёгким. Днём солнце палило вовсю, а море разнотравных лугов по обе стороны тракта застыло в безветрии. По пыльной дороге плыло тягучее жаркое марево, скапливаясь в низинах, смеясь над путниками миражами отражённого неба. Хорошо хоть Озёрную провинцию испещряли реки и речушки, соединяя друг с другом озёра и озерца. Таша несколько раз сворачивала к ним с тракта: дать Принцу отдохнуть, остыть и глотнуть воды, а заодно выкупаться самой. Первый раз — смывая с кожи землю и кровь, потом — дорожную пыль и усталость.

Всё-таки льфэльские кони стоили своих денег. Таша не знала, выдержала бы обычная лошадь подобную гонку, но Принц даже не особо взмылился.

Им часто пришлось по пути обгонять длинные воловьи обозы: сцепленные друг с другом повозки, где меланхолично посвистывали возницы, скучали нанятые стражники, под брезентом угадывались груды товара — а рядом спали прихваченные в трактирах путники. Путешествовать обозами было долго, но затраченное время с лихвой компенсировала надёжность, относительное удобство и смехотворная цена.

А порой Таше пришлось сворачивать к обочине, уступая дорогу громоздкой карете. По внешним атрибутам легко можно было определить, кто едет внутри. Пара лошадок и простенький экипаж — странствующий купец. Четвёрка коней, плюмаж и дорогое убранство — знать или советник. Если на обильно позолоченной дверце красовался герб, на крыше восседали стражники, а позади тряслась карета-другая с челядью — встречайте герцога или его семейство. Ну а если всё скромное убранство чёрной кареты заключалось в гербе, но за нею следовали ещё три экипажа, а на крыше каждого виднелась парочка людей в тёмных одеждах, чрезвычайно мирных на вид… значит, за непрозрачными окнами из дымчатого стекла восседал сам князь.

Впрочем, последних повстречать было бы редкостной удачей. В конце концов, князей всего четверо, а за управлением провинциями остаётся не так много времени для разъездов.

Долгий тракт был пусть не самым коротким, но самым безопасным путём через Срединное королевство. Земли вокруг него редко бывали безлюдными: с обеих сторон к тракту лепились многочисленные деревеньки. Не у самой дороги, в версте или двух, но всё-таки. Вот большие города приходилось огибать по объездным путям, но это много времени не отнимало…

За минувшие часы Таша хоть как-то упорядочила мысли. Долгие поездки располагают к размышлениям по одной простой причине: кроме как думать, больше делать нечего. Но вопрос, зачем им, знакомым в лицо, ноневедомым им понадобилось убивать маму и похищать Лив…

Она так и не нашла на него ответа.

Нет, Таша прекрасно знала причину, по которой их семья могла кому-то помешать. И, судя по всему, наёмники о ней тоже прекрасно знали. Но почему забрали не Ташу, а Лив? Почему убили маму, которая сказала бы им всё, и похитили малышку, которая ничего не знала? Почему…

Сплошные вопросы — и лишь одно знание. Того, что привычный мир рухнул.

Жизнь разбилась, разлетелась осколками. Оставила голую, неприглядную раму, скалившуюся зеркальными зубьями, острыми кромками резавшую душу. И ничего не вернуть, и ничего не исправить, и нет никого, кто мог бы помочь: только она, Таша. Маленькая девочка с двумя большими тайнами.

Тайнами, каждая из которых может стоить ей жизни.

И если разоблачение первой — оборотничества — ещё оставляло мизерные шансы на выживание, то вторая…

Смотровое окошко в воротах наконец распахнулось, и на Ташу уставился громила-привратник. Вручив ему пергамент с дорожной грамотой, девушка взялась за длинную рукоять правдометра, которую ей протянули взамен.

— Кто, куда, откуда?

Говорил громила гулким басом; глаза, белевшие на загорелом лице, рассеянно скользили по грамоте, вчитываясь в имя, дату рождения и описание внешности владелицы.

— В Равнинную, как видите, — Таша послушно сжала рукоять в пальцах. — Тариша Альмон Фаргори, из деревни Прадмунт. Хочу здесь переночевать.

Правдометр утвердительно звякнул.

Ворота ей распахнули без лишних слов.

— Трактир прямо перед вами, — вернув Таше грамоту, привратник забросил правдометр в свою будку на обочине.

Правдометр представлял собой нечто вроде серебряного молотка, только с двумя ручками и циферблатом, и заменял телепатов там, куда телепатам заглядывать было недосуг. Стрелка циферблата педантично покачивалась между делениями «правда», «ложь» и «что-то здесь нечисто». Прибор, который в одно касание определял, что у тебя на уме, у простого люда вызывал суеверный ужас — но Его Величество Шейлиреар Первый был неумолим: королевским указом правдометр ввели в повсеместное употребление на границах и в судилищах. Мол, удостоверения личности и улики можно подделать, но допрос-то расставит все точки над «е».

Теоретически правдометр могли обмануть маги, и на этот случай рядом с правдометром положено было держать чудометр, фиксирующий изменения магического поля — но чудометры частенько ломались, а чинить их, чего уж там, торопились не всегда…

— Всего хорошего, — подхватив с земли заряженный арбалет, его плечом привратник лениво поправил съехавшую на глаза шляпу. — И приятного пребывания в Приграничном… и в Равнинной… и вообще.

Таша, кивнув, повела Принца к трактиру, кутавшемуся в плющ за высоким плетнем: мимо бревенчатых домов и рыночных палаток, ночью пустовавших.

Приграничные селения были на каждой из границ, пересекаемой трактом. Когда-то здесь обитали лишь военные из приграничного гарнизона, теперь — ещё и торгаши: соединяя три королевства, Долгий тракт был самым оживлённым путём Долины, и неиссякаемый поток путников приносил неплохие деньги.

Логично, что трактирщики в Приграничных на бедность тоже не жаловалось.

Во дворе трактира было тихо и темно, лишь оранжевые лужицы света из окон расплывались на брусчатке. Вывеска с ядовито-жёлтым крылатым змеем ожидаемо гласила «Золотой дракон». Рядом с трактиром расположилась таверна, откуда нёсся звон кружек, обрывки смеха и разговоров, запах стряпни и хмеля. Стоило Таше пройти за деревянные ворота, гостеприимно открытые, как откуда-то из темноты немедля вынырнул долговязый паренёк в мешковатых штанах, тут и там украшенных пёстрыми латками.

— Добрый вечер, — улыбнулся он, радостно и немного сонно, заправив под льняную рубаху нательный крест: шесть равных лучей в тонком круге, символ единства стихий, традиционный знак кристалинской церкви. — Идите, а я вашу лошадку в конюшню отведу.

— Я сама его отведу.

— Да не бойтесь, я подмастерье конюха здешнего, — глаза у мальчишки были большими, ярко-зелёными, кошачьими по чистоте цвета. — Не умыкнёт никто вашего красавца.

— Я не за коня боюсь. Принц не любит чужие руки.

— Бросьте, я с любым слажу.

Потянулся к поводу — и отшатнулся, когда конь протестующе встал на дыбы.

— Льфэльские жеребцы все с норовом. — Таша коснулась сознания Принца короткой и ласковой мыслью. Дождавшись, пока конь успокоится, погладила мягкую белую морду и нежный нос. — Где у вас конюшня?

Паренёк, неодобрительно качнув головой, отвернулся и, призывно махнув рукой, побрёл в нужном направлении.

Заведя жеребца в стойло, Таша успокаивающе перебирала пальцами снежную гриву: всё время, пока мальчишка, опасливо косясь на коня, занимался расседлыванием. Принц недобро косился на него в ответ — недобро — но в присутствии хозяйки вёл себя смирно.

— Тебя как зовут? — решившись, наконец спросила Таша.

— Шероном кличут, — буркнул паренёк, снимая со спины жеребца суконное покрывало.

— Шерон… могу я задать один вопрос?

— Смотря какой.

— У вас сегодня останавливались трое мужчин с девочкой лет девяти? У одного на щеке шрам, будто от когтей. Девочка темноволосая и темноглазая, зовут Лив.

Шерон покосился на неё.

Весьма красноречиво.

— Кхм… — совестливо потупившись, он потянулся за щёткой, — не велено нам о постояльцах рассказывать.

Запустив руку в сумку, Таша наугад извлекла из кошеля серебряную монетку. Демонстративно покрутила в пальцах.

— А вам до них что? — вздохнул мальчишка.

— Девочка — моя сестра, — после секундного колебания честно ответила Таша. — Они…

— Украли её, да? — Шерон мрачно кивнул. — Я сразу понял, тут дело неладно! Девчонка бледная, глаза неживые… тот мужик её за руку ведёт, а она перед собой уставилась и ноги так переставляет… как за ниточки кто-то дёргает.

— Мужчина… со шрамом?

— Он, он! Он и не прятался особо, даже капюшон не натянул. Я, видно, как-то не так на него посмотрел, когда лошадь брал — как зыркнул на меня… душа в пятки ушла. — Конюший рассеянно взъерошил волосы, цвет и жёсткость которых заставляли вспомнить о соломе. — Они тронулись часа два назад. Дальше по тракту поехали. Ишь, не боятся по темноте шастать… я слышал, как они друг с другом говорили, прикидывали, когда будут в трактире другого Приграничного. Ну, которое на границе с Заречной.

Почти нагнала, возликовала Таша.

— Вам к страже надо! И к магу какому. — Шерон встревоженно мотнул головой. — Может, командиру гарнизона здешнего сообщить? Он с заречными ребятами в Приграничном быстро свяжется, и…

— Нет, — Ташины пальцы до боли сжали серебряный кружок. — Никакой стражи. Никакого гарнизона. Это моё дело.

— Но…

— Шерон, мне никто не поможет. Только хуже станет. Поверь. И ты никому не говори. — Она сама затруднилась бы сказать, чего в её словах больше: просьбы или приказа. — Ни слова. Пожалуйста. Хорошо?

Паренёк угрюмо уставился в землю.

— Хорошо.

Благодарно кивнув, Таша протянула ему монету — но тот помотал головой.

— Уберите.

— Тебе не нужны деньги?

— Я… просто помочь хочу. Вот что: у вас конь быстрый?

— Ещё какой!

— Они не больно-то спешили. И по тракту поехали, я видел. А вы можете срезать путь через Равнину.

От одного только слова по коже побежали колкие лапки мурашек.

В Долине было много равнин. Но Равнина — одна.

— Я нарисую, как, — продолжил Шерон. — Если здесь не будете особо задерживаться, завтра их нагоните. Есть на чём рисовать?

— Нет…

— Ладно, идите, а я попрошу у дяди Рикона, что нужно. Как будете отправляться, я вам карту отдам.

Таша поймала себя на том, что грызёт губы.

На Равнину по доброй воле совались либо храбрецы, либо глупцы.

С другой стороны, в её случае вряд ли можно говорить о доброй воле.

— И как прикажешь тебя благодарить, если деньги тебе не нужны? — спросила она.

— Человек человеку друг, — назидательно изрёк Шерон, прилежно и бережно чистя Принца. — Лучшей наградой будет, если на обратном пути с сестрёнкой заглянете.

Позади послышался странный шелест, и Таша обернулась. Настороженно замерла.

Через открытую дверь ей был отлично виден двор — и спина человека в чёрном, неторопливо хромавшего к двери трактира.

— Кто это?

— А, это? — приглядевшись, Шерон пожал плечами. — Постоялец наш. Дэй[5].

…глухой звук, с каким лошади перетирают зубами сено, пьяный шум из окон таверны, шелест его одежд…

Но ни намёка на звук его шагов.

От напряжения Таша почти шевелила ушами.

— Не нравится он мне…

— Да бросьте, — Шерон уверенно коснулся крестика под рубашкой. — Уж дэя можете не бояться.

Единственным дэем, которого знала Таша, был их Прадмунтский пастырь. Самый страшный человек в деревне. И он немало поспособствовал тому, чтобы Таша в конце концов приравняла понятие «дэй» к понятию «безжалостный властолюбивый фанатик».

То, что эти фанатики отлично умели маскироваться под добрых дядюшек, лишь осложняло ситуацию.

— Он вчера ночью раненый прибыл, — добавил Шерон. — На своих двоих. Сказал, волки на тракте лошадь загрызли и его чуть не прикончили.

— Волки? На тракте? Летом?

— Ну да, странно. Наверно, это были неправильные волки.

— И как же он спасся?

— Ну, судя по тому, что меч он при мне чистил…

— Меч? У дэя?

— Знаете, когда путешествуешь… тем же волкам плевать, чем их еда занимается. А дэи — такие же люди, как все другие. Ну, может, чуть постнее.

Таша молча следила, как незнакомец тяжело поднимается на трактирное крыльцо.

— Нога у него паршивая была. — Шерон старательно водил щёткой по бархатистой шкуре Принца, устало жевавшего сено. — Еле дошёл с такой раной. Но у него вроде с собой кой-какие мази были, и отлёживался весь день… правда, всё равно хромает здорово. Ему дядя Рикон предложил здесь коня купить… это трактирщик наш, дядя Рикон… а дэй сказал, мол, денег у него нет.

— И как же он дальше?

— К обозу какому привяжется, видать. — Мальчишка решительно поднял голову. — А вам спать пора! И так времени совсем малёк, если пораньше хотите выйти. Идите.

Таша кивнула. Бросила монету на землю.

— Ты можешь её не взять, но она всё равно твоя, — сказала девушка, прежде чем отвернуться. — Спасибо, Шерон.

И вышла: оставляя за спиной коней, конюшего и тишину.

 

Заплатив в трактире за комнату и ужин, Таша направилась к лестнице.

— Да, — спохватилась она на первой ступеньке, — а может кто-нибудь меня разбудить через четыре часа?

Старик-трактирщик кивнул. Впрочем, стариком его можно было назвать с натяжкой — седовласый, но глаза удивительно зоркие, и эта выправка… явно бывший военный.

— Спасибо, — поднявшись ещё на ступеньку, Таша вновь обернулась. — А настойки сон-травы у вас не найдётся?

— Найдётся. Служанка занесёт.

Таша благодарно махнула рукой и, вертя ключ в пальцах, наконец поднялась на второй этаж.

Маленькая комната была на удивление уютной. Особенно радовали пёстрые ситцевые занавески и фиалки в горшочках на подоконнике. Кинув сумку на пол, Таша зашла в ванную; лёгким прикосновением к абажуру зажгла светильник на стене, крутанула вентиль, помеченный алым крестом.

Тихий щелчок сработавшей магии — и об эмалированное дно раковины плеснулась струя горячей воды.

Когда Таша, приведя себя в порядок, вернулась в комнату, на столе уже ждал поднос, вздымавший к потолку горячий дымок. Ужин включал в себя куриное жаркое и кружку травяного чая, и Таша с ним расправилась наскоро. Заново смазала ладони целительным кремом, который прихватила с собой. Не раздеваясь, рухнула на кровать.

Уставилась в потолок.

Она не любила ночь. Ночь — время зверей, но люди… днём, в бесконечных хлопотах и заботах, гораздо легче забывать то, что хотелось забыть. Просто откинуть ненужные воспоминания, отмахнуться от них — с мыслью, что всегда успеешь подумать об этом потом.

Только ночью, когда ты остаёшься один, и нет ничего, кроме четырёх стен, тишины и темноты — всё, от чего ты так долго отмахивался, разом возвращается; и вновь путает мысли, и травит их тревогой, сомнением, страхом…

…и наступает потом.

В дверь коротко стукнули.

— Да!

Вошедшая служанка приблизилась к кровати с глиняной кружкой в руках.

— Сон-трава, — дружелюбно сказала девушка, протянув кружку Таше. — Здесь три капли, на три-четыре часа хватит. Я вас разбужу, как просили.

Таша выпила настойку маленькими глотками; напиток отдавал мятой и мелиссой. Потом, откинувшись на подушку, молча следила, как служанка собирает тарелки.

Но когда та потянулась погасить светильник, стремительно села.

— Нет!

Слово-вскрик сорвалось с губ почти непроизвольно, заставив служанку удивлённо обернуться.

— Нет, — повторила Таша. Уже тише. — Оставьте свет.

Прислуга лишь склонила голову, прежде чем выйти, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Таша вновь легла, уставившись на огонёк под бумажным абажуром.

Может, это всё-таки сон, до жути реальный? Может, проснётся она уже у себя в комнате? Дома… и Лив будет посапывать в соседней кровати, и в воздухе будет витать вкусный запах утренней стряпни, и мама будет напевать что-то на кухне.

Мама…

И настало время всех потом.

…ты собираешься выкрасть сестру у трёх головорезов, шептал тонкий, пакостный, безжалостный голосок по ту сторону сознания; наивная…

…у тебя даже третья ипостась не проснулась…

…кошка, которая только и может, что царапаться…

Таша закрыла слипающиеся глаза. Дыша глубоко и размеренно, гася судорогу в горле.

…маленькая глупая девочка: один неверный шаг, одно неверное слово, и…

…ты одна, никто тебе не поможет, твоя мать мертва…

…мертва, мертва, мертв…

Она всё-таки всхлипнула.

А потом наступила тьма.

 

***

 

Он шевельнул пальцами, будто перебирая невидимую паутину, и картинка трактирной комнатушки растворилась в туманном мареве. Когда в серебристом стекле осталось лишь отражение его лица, отложил зеркальце на стол; положив подбородок на скрещённые пальцы, взглянул на решётку камина, за которой подёргивались тленной серостью умирающие угли.

Фигуры на местах. Игроки на позициях. Подготовка идёт безукоризненно, но дальше… дальше потребуется уже настоящая виртуозность.

Он знал, как всё будет. Он просчитал каждый ход, поступок, решение. И даже если что-то пойдёт не так — ведь нельзя не допускать такой возможности, даже мастера имеют право на ошибку, — у него есть возможность это исправить. Нет, он вмешается совсем чуть-чуть, он не откажется от своего намерения руководить издалека… наблюдать. Просто наблюдать — до поры до времени.

Но подкорректировать кое-что, самую капельку…

Это ведь не нарушит правил.

Остался всего один ход…

Зашуршала дверная ручка.

— Входи, Альдрем, — бросил он.

Старый слуга ступил в комнату тихо и осторожно. Худой, как жердь, седой, как лунь, морщинистый, как печёное яблоко — идеальное воплощение доброжелательного дворецкого, который всю жизнь провёл в чинном подношении овсянки. Из-под тёмного сюртука сверкали белизной кружевные манжеты и вычурный воротник рубашки, и лишь чёрные перчатки без пальцев немного выбивались из образа.

— Вы в порядке, хозяин? — в почтительном тоне слуги читалась хорошо замаскированная фамильярность очень старого знакомого. — Говорили, что вернётесь днём…

— Решил проследить за всем до конца. Это не повторится, не беспокойся. Как мой морок?

— В точности подражал вам. Превосходная работа. Как и следовало ожидать.

— Ну, я облегчил ему работу. Всё-таки для окружающих у меня разыгралась мигрень, особого общения ни с кем не требовалось.

Слуга приблизился. Его шаги эхом отдавались от паркета: просторная комната почти пустовала, а немногочисленная обстановка была скромной до аскетизма.

— И как всё прошло? — спросил Альдрем.

Его господин улыбнулся:

— Точно по плану.

Он всегда всё рассказывал Альдрему. В конце концов, когда у тебя нет благодарного слушателя, которому можно всё рассказать — не получаешь полного удовольствия от того, что делаешь.

И играть далеко не так весело.

— Радостное известие, — сказал слуга невозмутимо. — Значит, теперь… основной этап?

— Он самый. И до него осталось совсем немного.

— А вы уверены, что…

— Я знаю.

Альдрем склонил голову:

— Вам нужен отдых.

— Да, ты прав. Скоро пойду.

— Что-нибудь нужно?

— Подкинь поленьев. И… бренди.

Слуга согнулся в поклоне, медленно выпрямился и последовал к двери; а он остался — неподвижно глядя в то, что осталось от огня.

Девочка моя, подумал он. Почти нежно. Я знаю, ты меня не подведёшь. Ни ты, ни кое-кто другой.

Вы сделаете всё, что должно. Всё, что от вас зависит.

И вот тогда…

Его губы вновь тронула улыбка.

…да.

Тогда-то и начнётся истинное веселье.

  • 3 ГЛАВА / Ты моя жизнь 1-2 / МиленаФрей Ирина Николаевна
  • Своя игра / В созвездии Пегаса / Михайлова Наталья
  • Зонтик. / Ayuki
  • 6. Самому важному человеку. / Эй, я здесь! / Пак Айлин
  • Глава 3 / Мир ведьминых снов / vallentain
  • Здесь и сейчас / Девятый вал / Рыжая
  • Лишь мы с тобой / Любви по книжкам не придумано / Безымянная Мелисса
  • Покер / Заповеди цинизма / Рыжая
  • СИГНАЛ / Адамов Адам
  • Коровы ели туман / Леднева Дарья (Reine Salvatrise)
  • Сказка о (не)везении / Кира Котвель

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль