Глава 25. Свадьба в Нижнем городе

0.00
 
Глава 25. Свадьба в Нижнем городе

Сколько я ни торопилась, но вернулась в хижину Ферранте лишь с сумерками. Хлоя сидела в углу на лавке с ногами, притянув колени к груди.

— Хитрый этот мордоворот, а так и не скажешь, — пробормотала она с досадой. — Как ни пыталась его обдурить — он ни в какую. Дубина!

— Хлоя!

— Я уже шестнадцать лет, как Хлоя, а не домашняя зверушка, которую ты приютила из жалости. Я не могу здесь. Мне нужна свобода, которой ты мне вчера плешь проедала!

Её глаза горели в отсвете зажжённого очага.

— Никто тебя зверушкой не считает. Потерпи, пока всё уляжется и вернётся Ферранте, — успокаивала её я, раскладывая на столе свёртки с едой и заваривая душистый травяной напиток. — Целители говорят, что я успела вовремя. Он выкарабкается.

— Да какое мне дело? Я всё равно сбегу до этого, — пробубнила она, пряча лицо в коленях.

— Сбегай, если хочешь. — Я раздражённо стукнула чашкой по столу. Он вздрогнул. — Люди Лелю не будут больше тебя задерживать.

Поела и улеглась спать на жёстком соломенном тюфяке. Завтра предстоял очередной тяжёлый день.

Утром в храме ещё до начала работы меня разыскал настоятель Беррано.

— Он очнулся. Можете поговорить с ним, позже мы снова его усыпим — он слишком слаб.

Я кивнула и поспешила в келью Ферранте. Внутри царил полумрак и пахло лекарствами. Ферранте лежал на спине и бездумно смотрел на неровный потолок маленькой пещеры. Я села рядом и взяла его за руку. Он молчал очень долго, прежде чем спросил:

— Зачем я здесь? Где мой знак?

— Он у меня, не беспокойся. Я отдам его, как только мы вернёмся в Нижний. Храмовники… не поймут. Они очень злы из-за войны.

Ферранте отвернулся.

— Лучше бы я умер, чем оказался в доме чужого бога и принимал от него помощь, — его голос звучал глухо и потерянно. — Ничтожество. Сколько ни бился, а всё равно оказался вровень с непросвещённой чернью. Не удивительно, что никто не воспринял моих слов. Они лживы и лицемерны. Я даже себя не могу к свету вывести.

— Перестань! Против закостеневших устоев бороться бесполезно. Надо просто делать всё, что от тебя зависит. Сейчас ты очень нужен Хлое. Я не справляюсь. Раз уж начал, доведи до конца, а не сбегай за грань, учуяв проблемы, как это любят делать все мужчины.

Он повернулся и посмотрел на меня, долго и пронзительно. Глаза его оставались налитыми кровью и заплывшими.

— Она сказала, что ты сделал ей предложение, — я улыбнулась.

— Когда не можешь дотянуться до далёкой звезды, остаётся довольствоваться её отражением в речной воде, — Ферранте, морщась, коснулся моей щеки. — Всё лишь зыбкий мираж посреди бескрайней Балез Рухез. Лучше я развеюсь по воздуху вместе с ним.

— Не сегодня.

Я провела ладонью по его голове, заставляя уснуть. Внушила, чтобы не заикался про принадлежность к единоверцам. Неправильно, конечно, лишать человека воли, но тут головами поплатятся все. Я не могу так рисковать.

Зашли целители, мне нужно было возвращаться к практикантам.

Это странно. Тело работает само по себе, занятое ежедневной рутиной: уходом за больными, учёбой, хлопотами, — а душа плачет. Мысли прикованы к дорогим людям, вертятся в голове их слова: «Зверушка. Ничтожество». От моего вмешательства становится только хуже. Нельзя никого спасти, если он сам этого не хочет. Можно лишь наблюдать за его падением, истекая кровью вместе с ним.

Вот бы Микаш оказался рядом, перенёс на могучих плечах через эти печали, согрел тихой любовью, влил свою нечеловеческую силу тела и воли. Я тянулась к нему сквозь горизонты и расстояния, представляла его крепкие и одновременно нежные объятия, как я утыкаюсь носом в его грудь и прячу в ней слёзы. Он без упрёков и требований отдаёт мне всего себя, и я растворяюсь в чём-то подлинном и правильном.

Вечером я вернулась в Нижний. Мордоворот уже не сторожил дверь, но Хлоя продолжала сидеть в том же углу.

— Ферранте очнулся, я с ним разговаривала.

Она ответила, будто не услышала:

— Приходил Лино, я его выгнала.

— Молодец! Я справлялась насчёт работы. Тебя могут взять посудомойкой, полотёркой или даже кухаркой в кабак «Кашатри Деи». Там курят опий, но за порядком следят очень бдительно.

— Вот ещё! Не стану я стирать руки, горбатиться и терпеть приставания всяких забулдыг.

— Как хочешь.

Мы поели и улеглись спать.

Хлоя днями напролёт сидела в углу и даже по дому ничего не делала. Мне приходилось убирать, стирать и готовить за неё. Однажды вечером я снова попытала счастья:

— Если хочешь, тебя возьмут в булочную. Им нужен помощник замешивать тесто. Это не так сложно.

— Вот ещё! Чтобы мои волосы пропитались маслом, а лицо стало бледным от муки?

Я стиснула зубы, пытаясь подавить горечь. Мои руки и волосы ничем не пропитываются, пока я в храме работаю, и кругов под глазами от недосыпа и усталости у меня совсем-совсем нет. Агр-р-р! Безликий, дай терпения, умоляю!

Нашёлся ещё один вариант. Пришлось кланяться мастерице Синкло и выслушивать долгие речи о том, как мы должны целовать ей руки за все её благодеяния.

— Есть работа, — Хлоя скривилась и зашипела. Совсем одичала за время своего затворничества. — В Верхнем городе, — она заёрзала. — Будешь носить красивые наряды, — её глаза счастливо загорелись. — И продавать розы, нарциссы и астры вместе с другими цветочницами.

— Вот ещё! — надула губы. Притворяется, паршивка, а взгляд-то какой живой стал!

— Как хочешь, — я пожала плечами. — Тогда я это платье себе заберу. Стану цветочницей. Их все любят. А на праздник весеннего равноденствия одну из них назовут. Как думаешь, мне пойдёт?

Я показала ей платье из лёгкого сукна цвета молодой листвы, с белым кружевным воротником и манжетами. Подол украшала вышивка с розами и лилиями. По росту оно было мне мало, а по объёму велико. Хлоя вырвала его, чуть ткань не затрещала, и прижала к груди, как сокровище.

— Нет, я пойду! Я буду королевой!

Я улыбнулась. Поймать её на незатейливую хитрость оказалось так легко.

— Только поклянись не воровать — я за тебя поручилась.

— Вот ещё!

— Как знаешь. Но за любую провинность тебя уволят, лишат разрешения на посещение Верхнего, упекут в тюрьму и вполне возможно вздёрнут. И даже я тебя не спасу.

Она только фыркнула.

***

Третья Норна ускользает, словно становится миражом. Когда-то была почти как дочь, прозрачная тихая заводь — глядишься, и все мысли как в зеркале отражаются на открытом лице. А сейчас что ни день, рядится в плащ из тайн и спешит по ведомым лишь ей опасным делам, слушает, но не слышит.

Вот и приходится красться тенью, чтобы хоть одним глазком взглянуть на скрытую от него жизнь, разгадать загадку, не её даже, а бытия, всей этой кутерьмы с источником и пророчицами. Вроде всё постиг, но последней связующей нити не видишь, а без неё ничего не держится.

Жерард преследовал Норну в Верхнем, в Библиотеке и храмах, в Университете и городских корчмах, пока она не пряталась в узком переулке, что закрывался перед ним глухой стеной. Нет тебе входа в эту священную обитель. Можешь только бессильно молотить кулаками по кирпичной кладке, разбивая их в кровь.

Пучины отчаяния бескрайни. Жерард зачастил в «Кашатри Деи», наплевав на данные себе и ей зароки. Забывался в сладких опиумных грёзах. Скурил проект, должность, место в круге, особняк на центральной площади, даже жену с дочкой! Ничего не осталось, только засаленная одежда, подорванное здоровье и красная опиумная трубка.

— Я же говорил, не приходи больше! — устыдил его Джанджи Бонг, хозяин кабака. Время его не пощадило: припорошило чёрные волосы сединой, изрезало лицо глубокими морщинами, будто он увядал и гнил, будучи ещё живым.

— Ещё немного! Всего пару шагов осталось! Я должен, мой проект остановит войну и спасёт мир!

— Будет тебе, война уже закончилась, никого не надо спасать. Ты и это забыл? — Бонг говорил с ним спокойно, как с ребёнком. — Прости, но я не хочу, чтобы здесь нашли твой труп.

Охранники подхватили Жерарда под руки и вышвырнули в подворотню. Колени ударились об камни, продралась одежда, обожгло ссадинами кожу, из живота поднялась волна рвоты. Немного полегчало, по крайней мере, стала различаться обстановка, а не только отдельные предметы, на которых замирал взгляд.

«Кар-р-р!» — позвал ворон и сел на плечо.

— Старый друг, только ты со мной остался! — Жерард погладил его перья. Такая нежность прорывалась изнутри, как будто с единственной родной душой разговаривал. — Я назову тебя Ноэлем, новой надеждой для Мидгарда. Ты мой маленький ручной бог, я выращу тебя великим! Тогда все увидят, что я был прав, а они ошибались!

«Кар-р-р!» — согласился ворон.

Искрами присыпал смех. Жерард обернулся. Разлетались по ветру шёлковыми волнами пышные юбки белого платья, струились по плечам сияющие лунным серебром волосы. Босые ноги смело ступали по острым камням, оставляя кровавые следы, из которых прорастал стеной боярышник.

«Кар-р-р!» — ворон вырвал его из оцепенения и полетел вслед за чудом.

— Лайсве! — кричал Жерард, продираясь сквозь заросли, превращая одежду в лохмотья и не оставляя живого места на теле. Жаль, нет крыльев, которые вознесли бы его к небесам, к его милосердному дитя-ворону. — Верданди! Погоди!

Норна шла дальше в трансе. Непорочной чистотой освещались сирые улицы Нижнего. Грязь исчезала, разруха залечивала раны-трещины, выпрямлялись косые стены, ширилась и мостилась дорога, блестел на ярком летнем солнце мрамор. Расцветали повсюду яблони.

Жерард давно потерял направление. Мимо проносились незнакомые особняки, пышные дворцы, скульптуры, как из далёкой древности. Сейчас строили более дёшево и безыскусно. Горельефы, изображавшие сцены из сотворения мира и жизни богов, украшали дома. А вот и танцующий Небесный Повелитель прямо над аркой!

Норна остановилась. Усталый и измученный, Жерард ступил за ней на просторную площадь. Повсюду клумбы с белыми гиацинтами. В центре из ажурной каменной чаши бил в небо фонтан, разбрасывая хрустальные брызги. Норна танцевала вокруг него, пели для неё соловьи, и ветер ласкал белыми лепестками.

«Кар-р-р!» — спустился с небес ворон и направился к сидящей на бортике фонтана фигуре.

Жерард нахмурился и поковылял к нему. Кто это? Тот, что отвлекает Норну от главного? Ворует её у Жерарда? Та самая тайна — вспыхивающая фиолетовыми огнями руна «перт» на лбу.

Подмастерье художника? Тут их тьма, учатся храмы и богатые дома разрисовывать. Лет двенадцать по виду. Худой, с синевой в чёрных всклокоченных волосах, одежда словно соткана из лебединого пуха. Альбом на коленях, уголь в ловких пальцах. Мальчишка рисовал Норну во всей красе: игра складок одежды, трепещущие пряди волос, изящные движениях танца. И ветер, и соловьиная песня, и хрустальные брызги лишь для создания идеальной картины.

«Кар-р-р!» — ворон сел на плечо мальчишки — кольнуло ревностью.

— А, Мельтеми, где пропадал? Я уже соскучился! — усмехнулся он, оторвавшись, чтобы погладить птицу. — Что за странного друга ты себе нашёл?

Мальчишка поднял глаза, пронзительно-синие, словно штормовое небо. Они тянули, захватывали в неистовый смерч, клокочущий глубоко внутри. Он сам и есть — чудовищный смерч, мёртвый ураган, погибельный ветер, что рисует Норну угольными красками.

— Разве она не самое прекрасное создание в мире?

Жерард не сдержал восхищенного вздоха, мальчишка зло осклабился:

— Только она не твоя, не дочь, не любовница, и ученицей твоей тоже не будет. То, что ты делаешь, что хочешь сделать — противоестественно. Бед от этого будет больше, чем пользы. Знать и видеть ещё не значит понимать. Сила ветра в свободе, он не покорится никому, только страждущему послужит защитой. Уходи, тебе здесь не место. Невежество — твой удел!

Полыхнул голубым сгущённый воздух, ударил в грудь, погрузив мир во тьму.

— Доктор Пареда! — вернул в тело оклик.

Жерард набрал в грудь побольше воздуха, нагнулся и исторг его с гулким шумом.

— Прошу извинить, — заговорил он, обретя голос. Глаза ещё долго привыкали к полумраку комнаты, освещённой лишь горевшими в руках у гостей свечами. — Я не люблю, когда меня отвлекают во время медитации.

Тлел в курильнице ладан, дурманя приторным запахом. На той ступени, на которой находился Жерард, этого было достаточно для путешествий в грёзах и даже за их пределами.

Он поднялся с обитых бархатом подушек и поковылял к окну, надеясь, что в темноте слабость не так заметна. Плотные гардины распахнулись и впустили в комнату слепящий свет. Жерард почти наощупь нашёл умывальный столик, налил в тазик воды и опустил туда голову.

— Не слишком ли вы далеко зашли в ваших гм… практиках? — деликатно поинтересовался один из гостей, приблизившись вплотную. Проверяющие из Совета, небось, Ректор натравил, чтоб его! — Мы понимаем, кто не мечтал услышать богов? Но не стоит так сильно отрываться от земли, можно и разум потерять.

Жерард фыркнул, отплёвываясь от воды. Стиснуть зубы, держать руки чистыми, а голову — холодной. Не терять разум!

— Это просто более глубокое расслабление, для снятия напряжения и повышения концентрации. Должность, знаете ли, высокая, ко многому обязывает.

Он вытер голову полотенцем. Видение заволакивало туманом забвения, как кошмарный сон. Нужно поскорее его записать.

— Это и без того впечатляет, — проверяющий указал на развешанные по стенам красочные мандалы. — Только смотришь, а уже голова кругом идёт.

— Это не тот способ, которым можно достучаться до богов. Если хотите, я ещё раз изложу теорию в своём отчёте и присовокуплю график с результатами. Одна из Норн уже хорошо слышит своего покровителя, вторая на подходе.

— А третья?

— Третья слышала его всегда, — Жерард скрипнул зубами, вспоминая несносного мальчишку. Насколько проще бы было с вороном? Почти родным. Ближе, чем родным!

— Если добьётесь успеха, получите такую власть.

— Это не ценность сама по себе. Благо всего Мидгарда — вот, что главное.

— Безукоризненны не только на делах, но даже в помыслах? Никак на место Ректора метите? — проверяющие присвистнули.

— Только если не будет другого выбора. Это слишком хлопотно, но чего не сделаешь ради высоких целей?

— Мы так и запишем.

— Конечно. Желаете увидеть лабораторию? — услужливо предложил Жерард, лишь бы отвязались.

— Мечтаем! Особенно Норну Безликого. О ней весь город шепчется.

Пришлось потратить на них целый день. К вечеру ещё и голова разболелась. Но, хвала богам, проверяющие остались довольны.

— Густаво! — Жерард позвонил в серебряный колокольчик, разглядывая картину Балез Рухез в своём кабинете. Родной пейзаж всегда успокаивал.

Заскрипела дверь. Помощник возмужал и вытянулся за эти годы, отрастил модные усы и выглядел вполне солидно для своего возраста.

— Завтра с утра бегом в Библиотеку. Подымешь из архива планы Нижнего города, все легенды и истории, с ним связанные. Мы ищем очень особенное место с фонтаном.

Густаво кивнул и удалился. Жерард откинулся на спинку стула:

— Прячься, сколько влезет, трусливый мальчишка, но я тебя достану!

***

Дела налаживались. Хлоя хорошо вписалась в гильдию цветочниц: хвасталась одеждой, украшениями и заливисто смеялась в их шумных стайках. Её задорная улыбка, пускай и со щёлкой между зубов, очаровывала даже самых неприступных покупателей. Хлоя вовсю флиртовала со студиозусами, впрочем, никого к себе близко не подпускала. Хоть бы сиюминутный каприз или тоска по старому ремеслу не заставили её все это потерять! Я постепенно приучила её оставаться одной. Вначале она угрожала вернуться к братьям, но потом и эта буря улеглась.

К весне Ферранте поправился. Я помогала ему разрабатывать ослабшие мышцы, но тяжесть в них не прошла. Я купила для него посох из ольхи, без украшений, по виду очень дешёвый, чтобы Ферранте наверняка не отказался.

Когда его отпустили домой, был ясный день. Яростное солнце жгло глаза, отражаясь от отполированной до блеска мостовой. Ферранте шёл с трудом, опираясь на посох так, что белели ладони, но от помощи отказывался.

Дома нас ждал застеленный чистой скатертью стол, накрытый пирогами с маком, рисом и капустой, которые я купила по случаю нашего праздника. В ярком платье цветочницы Хлоя с порога бросилась Ферранте на шею. Он отстранился. Не зная, как его смягчить, я сняла с него внушение и вложила в ладонь единоверческий амулет.

— Мне это больше не нужно, — процедил он сквозь зубы.

— Почему? Но ведь… — я растерялась от исходившей от него горечи.

Он сжал амулет. Сухие ветки поломались под его беспощадными пальцами.

— Я предал своего бога, приняв помощь от других, и теперь не достоин служить ему и говорить от его имени.

Обломки амулета раскатились по полу. Так, должно быть, умирают боги — в людских сердцах. И виной этому моя помощь.

— Что же ты будешь дальше делать?

— Двигаться от жизни к смерти, как все, — неумолимо и отрешённо прозвучал его голос.

Дальше говорить было незачем. Хлою Ферранте не гнал — и на том спасибо. Дом отыскать нынче очень сложно.

Я перестала у них появляться. Встречалась с Хлоей в Верхнем, в Нижний ходила только проведать Лелю и раздать милостыню. Так текли месяцы.

На изгибе лета, в знойный денёк мы с Хлоей перекусывали в маленькой, но зато опрятной уличной забегаловке. Отдыхающие от вступительных испытаний претенденты перебрасывались похабными шуточками. Мы смеялись вместе с ними.

Хлоя вдруг выдала:

— Я согласилась на предложение Ферранте.

Глиняная пиала с терпким отваром упала на мостовую и разлетелась на осколки, замазав подол платья. Жаривший на углях каштаны повар посмотрел на меня с укоризной.

— Зачем? Разве ты его любишь?

— Девчонки хвастают женихами, выходят замуж, спиногрызов рожают и только о них щебечут, а мне уже и поговорить не с кем. С братьями же я не могу больше...

Я передёрнула плечами.

— Если уж быть как все, то до конца. А эти студиозусы… — Хлоя кивнула на мальчишек, которые разглядывали её, не таясь. — Что я, дура, что ли, чтобы их красивеньким речам верить? Не нужна им бесприданница, только помять простыни и бросить. Ещё потом с друзьями ржать будут, как тут.

Хотя бы в чём-то она поумнела, повзрослела даже. Вот бы ещё выражаться, как сапожник, перестала.

— Поздравляю! А что Ферранте?

— А что он? Он же как рыба. Говорит лишь на проповедях. Снова стал их читать по выходным, не знала? Горбатого только могила исправит.

Я вздохнула и отвернулась. Может, это повод помириться?

— Поможешь с подготовкой? Утру всем носы, хотя бы в Нижнем!

Хоть перестала мечтать о грабежах и драках. Скоро станет матерью семейства, обременённой заботами и тревогами, а я так и останусь пустоцветом. Впрочем, я сама выбрала этот путь.

— Помогу, чем смогу.

***

Свадьбу назначили на середину осени — сезон для сочетаний молодых пар. Я составляла списки гостей, рассчитывала, на что хватит наших скудных средств, где можно взять угощение, наряды и цветы подешевле, разузнавала, как проводят свадебный обряд единоверцы. Выходило, что они просто произносили клятвы, обменивались браслетами и поцелуями, потом вкушали из рук друг друга ритуальную еду. От жены требовалось уважать и холить мужа, следить за его домом и воспитывать детей, от мужа — беречь и защищать жену и детей, обеспечивать им достойное существование. В почёте были верность, взаимопонимание, скромность и терпимость. Порицались измены, насилие и ссоры. Почти как в нашем Кодексе, только жаль, что его заветы сохранились лишь на бумаге. Остаётся надеяться, что у единоверцев выйдет лучше.

Хлоя ни во что не вникала, лишь высказывала свои пожелания, порой совсем уж невероятные. Я взялась пошить ей платье, а Ферранте рубаху с одинаковым орнаментом. Тем более плату за лечение Ферранте в храме я уже отработала, а платить за труд деньгами Беррано не мог. Совет не отчислял им ни медьки, даже бельё и снадобья закупаться перестали. Что же дальше будет?

Люцио помог достать качественный белёный лён по дешёвке. С кроем подсобил знакомый портной всего за несколько моих улыбок. На платье по подолу, рукавам и вороту я вышила красные хризантемы вместо оберегов, которые вряд ли бы понравились единоверцам. На спине рубахи алый единоверческий знак. Надеюсь, Ферранте хотя бы из приличия не выкинет подарок на помойку.

Ещё одну вещицу доставать пришлось тайком. В Нижнем, у разбитой набережной закутанный в серую ткань перекупщик передал мне холщовый свёрток. Люди Лелю дежурили поблизости на всякий случай. Чтобы заполучить эту вещицу, мне пришлось кое-что продать и взять немного взаймы, но оно того стоило.

— Вы не называете своё имя, а я ничего не спрашиваю, — прошептал купец, пересчитывая монеты. — Вы не видели меня, я не знаю вас.

Я начала разворачивать ткань, но перекупщик остановил.

— Не здесь! Даже у стен есть глаза и уши.

Я прощупала внутри свёртка жёсткий каркас, явно не из веток. Значит, не обманул. Не прощаясь, перекупщик ушёл, а я направилась к Ферранте. Пора было нарушить затянувшееся молчание.

Он латал кровлю дома. Я взялась ему помогать: подавать и придерживать жерди, пока она забивал в них старые, зачищенные от ржавчины гвозди, и замазывал глиной.

Он так и не оправился от хромоты, но просить его ещё раз показаться целителям я не решилась. Заматерел, отпустил бороду. Она курчавилась у него на щеках тёмными кольцами, пряча оставшиеся после побоев шрамы.

В полдень мы спустились в дом перекусить. В углу у двери стоял подаренный мной посох, украшенный резными единоверческими знаками. Должно быть, опираясь на него, Ферранте выглядел очень внушительно.

Мы сели за стол, и я вручила свой свёрток.

— Слышала, ты снова проповедуешь. Это взамен того, что сломался.

Ферранте развернул холстину и положил перед собой серебряный единоверческий амулет.

— Спасибо. Прошлый сделал для меня отец. Мне его не хватало, не как символа веры, а как памяти о доме. Как там было легко и просто, — Ферранте облизал пересохшие губы и после небольшой заминки продолжил: — Сюда приходил старец-пилигрим в коричневом балахоне. Посох — его работа. Он проповедовал лучше меня, люди заслушивались и оставались, кое-кто даже принял веру. Но потом он заболел и слёг. Попросил меня заменить его на время, его паства очень ждала новых проповедей. Я не смог отказать. Думал, он скоро поправится, но однажды он просто уснул и не проснулся.

Ферранте отвернулся. Не хотел облекать печали в слова, делиться ими с кем-то, тем более со мной. Микаш всегда повторял: нельзя показывать слабость, за слабость убивают, особенно мужчин. Гранитная стена отстранённости, украшенная улыбчивой маской — лучшая броня, даже когда душа разрывается от боли. У нас разучились сочувствовать, утолять чужие страдания. Твои проблемы — только твои, ты обязан решать их сам, не посвящая в тайны своего внутреннего мира ни посторонних, ни даже близких, иначе будет хуже. На тебя навалят столько осуждения и презрения, что хребет сломается. Мир одиноких улыбок, которые никого не могут согреть.

Мы долго сидели молча: опершись локтями о стол, свесив на ладони голову и глядя в потрескавшуюся столешницу.

— Зачем ты это делаешь? — я не выдержала первой.

— Сам не знаю, — он отрешённо посмотрел на мой подарок. — По привычке, наверное. Привычка хуже всего.

— Я не об этом. Зачем ты женишься на Хлое, вы ведь друг друга не любите?

Ферранте встрепенулся и задумчиво повёл плечами. Отвернул голову.

— Не все находят любовь и соединяются с ней, не все могут жить высокими порывами и надеждами на несбыточное. Кто-то довольствуется тем, что есть. Я свыкнусь и буду думать о Едином, о его заветах и нуждах больше, чем о своих собственных. Любви не будет, но будет семья, надёжная и крепкая, будут дети — продолжение рода, ветки от дерева с молодыми зелёными листьями. Они будут лучше, сильнее и счастливее нас и смогут привести людей, всех, даже иноверцев в благостный край.

— Это неправильно.

— Но так должно. Этого от нас ждут все.

Мы снова замолчали. Я продолжала думать о Микаше, о наших отношениях. Возможно ли, что я тоже просто сдалась от отчаяния? Возможно ли, что так же не чувствую ничего, а просто иду от жизни к смерти. Морочу всем голову, ему в особенности. Он ведь искренне любит, как никто и никогда в моей жизни.

Я достала рубаху и показала Ферранте.

— Красиво. Видно, что от чистой горячей души, — он улыбнулся.

Я пожала плечами.

А говорили, что души у меня нет.

Ферранте примерил. Оказалось впору, и вышивка сзади выглядела отлично. Старое мастерство не забылось — и то хорошо.

— Я хотел, чтобы всё было скромно, но вижу, ты решила устроить пышный праздник.

— Этого хочет Хлоя. Ей так будет проще.

Ферранте не спорил. Мы обменялись поцелуями в щёку и распрощались.

***

Микаш вернулся из похода. Он получил новое назначение и часто отлучался на тренировочное поле. Больше обязанностей — больше ответственности. Надо стать лучше, говорил он.

В этот день Микаш припозднился. Я сидела кровати с ногами и перечитывала Кодекс.

— Что с тобой? Кто-то обидел? — с порога встревожился он.

— Нет, просто думаю. Почему люди женятся? Тут нигде об этом не говорится.

Микаш удивлённо замер, стащив с себя только один сапог:

— Ты хочешь замуж?

— Это невозможно: доктор Пареда вышвырнет меня из проекта, да и отец не даст согласия. Я должна возродить Безликого и спасти мир, — я избегала его взгляда. Понимала, что Микаш жаждал большего, но не могла ему это дать. Возможно, честнее было бы попросить его отпустить меня, разорвать эту пагубную для него связь, найти себе ту, которая и любить будет больше, и в ордене поможет, но как только я заикалась об этом, он затыкал мне рот поцелуями и полыхал настолько яростными эмоциями, что мне делалось страшно, и все слова умирали на губах. — Я не про нас. Просто… зачем? Неблизкие люди, у которых нет ни приязни, ни даже общих интересов соединяются клятвами, чтобы всю жизнь мучиться и поступаться совестью.

Освободившись от верхней одежды и обуви, Микаш утроился рядом, я распрямила ноги, и он положил голову мне на колени. Мои пальцы зарылись в его жёсткие, как медвежья шерсть, волосы и принялись перебирать пряди.

— Природа, предназначение, — заговорил Микаш задумчиво-веско. — Мирозданию нужно, чтобы мы плодились и размножались. Место павших воинов занимали новые бойцы. Потому это так приятно.

— Даже если не любишь?

— Многие боятся любить: сильно, глубоко, искренне. Это больно, как будто сердце сжимает в тиски и кишки ползут наружу. Хочется сдохнуть, лишь бы не чувствовать. Многие не жаждут такой пытки. Без боли спокойнее и легче.

— А ты?

— Я когда-нибудь выбирал лёгкие пути?

Я засмеялась. Он выхватил мою ладонь и поцеловал пальцы.

— Семья, близкие — это строгие ограничения, — продолжал философствовать он. — Когда ты один, и от тебя никто не зависит, ты можешь делать всё что угодно и расплачиваться за это придётся только своей жизнью. А когда у тебя за плечами куча родичей, так или иначе ты вынужден подчиняться, чтобы от твоих необдуманных поступков не пострадали они. Пока у тебя есть дорогие люди, тобой легко манипулировать. Поэтому общество и порицает одиночек.

— Это ужасно. Люди должны жить со свободной волей, любить и поступать правильно, потому что это исходит изнутри, а не кто-то им навязывает.

— Это была бы утопия, — он придвинулся ко мне вплотную, горячее дыхание опаляло кожу.

Я разглядывала каждую мельчайшую чёрточку, стараясь понять, люблю ли. Мне так нравилось его восхищение, нежные ласки, самоотверженная забота. Я пьянела от них и не желала ничего, лишь бы продлить это неземное блаженство на веки вечные. Но любила ли я его, любила ли по-настоящему?

— Но у нас всё может быть так, как ты захочешь. Чего ты хочешь? — шептал Микаш.

Его терпкий горьковатый запах обволакивал и дурманил. Зрение мутилось, голова пустела. Близость сводила с ума, даже одежда не мешала чувствовать, а только усиливала томление. Руки прильнули к нему, с губ камнем сорвался вожделенный стон. Шершавые пальцы заскользили по моей коже, стаскивая с меня камизу через голову.

— Чего ты хочешь? — настаивал Микаш хриплыми голосом.

Ладони стискивали грудь и бередили. Ощущения такие острые, что трудно дышать!

Люблю ли? Или просто жажду заполнить пустоту внутри? Утолить одиночество? Стать как все? Хочу знать!

Дразнящее прикосновение между бёдрами. Раздумью не оставалось места, нет желаний, кроме одного — раскрыться шире и позволить обладать собой.

— Х-хочу, — прошептала я, почти плача.

Он не такой, как все мужчины. Его приходится упрашивать там, где другие берут силой.

Я обхватила его ногами и прижалась сама, окунула в себя, потому что ни мгновения не могла прожить, не чувствуя его внутри.

Что есть любовь?

***

День свадьбы на нашу удачу оказался тёплым и ясным. Ферранте ушёл из дома первым, а мы с Хлоей делали последние приготовления. Я заплетала её тёмные волосы в высокую причёску, добавляя туда белые лилии и ленты. Она кусала губы и дёргалась, не позволяя мне закончить.

— А может, не надо? Я уже не так уверена.

— Пойди и скажи ему. Это не будет большой бедой, — я пожала плечами, ощущая в душе холодную сухость.

— Ты не понимаешь. У тебя есть твой Сумеречник, красивый, сильный, знаменитый. Золота горы домой приносит, тебя в шелка и жемчуга рядит, и в постели явно не промах. А что мой? Убогий совсем, беднее храмовой мыши, да ещё и единоверец. Неужели я не достойна лучшего?

— Не хочешь — не выходи за него. Это лучше, чем мучить его упрёками и мучиться самой, — надо было говорить с ней мягче и снисходительней, но у меня не получалось.

— А как же… Кто меня ещё возьмёт? Только если в публичный дом. И всё!

Хлоя захныкала.

— Тогда чего переживаешь? Реши, нужен тебе этот союз или нет. Не кивай на то, что другого выхода нет или что Ферранте обидится, потому что это не так! Это целиком и полностью твой выбор. Только ты за него в ответе.

Хлоя горестно вздохнула и разрыдалась.

— Я никогда не стану Королевой воров, даже в мечтах!

Я обняла её. Может, с возрастом я загрубела и очерствела, но хотела только помочь и уберечь. Их обоих, ведь они мне так дороги!

Церемонию проводили у фонтана, где было достаточно места для всех гостей. Мрачную заброшенную площадь украсили белыми герберами, кедровыми лапками и пёстрыми лентами, словно желали, чтобы в трупы домов хотя бы на время вернулась жизнь, а гниющие раны не выглядели так жутко. Вид был странный и немного кощунственный, словно смерть умастили благовониями и обрядили в платье невесты. Не обидится ли площадь-смерть за то, что её вековечный покой тревожат шумным праздником? Не проклянёт ли так, что потомки до десятого колена не отмоются?

Кругом поставили лавки с нехитрым, но сытным угощением: квашеной капустой, репой и тыквенными пирогами. Собралась толпа: соседи, цветочницы, все, кто поддерживал единоверцев и знал Ферранте по его проповедям, люди Лелю. Даже братья Хлои явились, правда, держались на почтительном расстоянии. Церемонию проводил ещё один проповедник, случайно забредший в городе в нужное время. В длиннополом коричневом балахоне, подпоясанном верёвкой, он вместе с Ферранте ожидал Хлою у фонтана.

Мы немного опоздали, заставив гостей поволноваться. Стоило нам выйти из входной арки, как все взгляды устремились на нас. Гости так и ждали скандала, чтобы весело почесать языками на досуге.

Я вела Хлою под руку, ощущая её страх и растерянность, как собственные. Она дрожала и ступала мелкими робкими шагами. Глаза красные и воспалённые от слёз — тут уж мы ничего исправить не смогли, как ни старались.

— Чих напал. Извините, — соврала Хлоя, когда проповедник посмотрел на неё с немым вопросом во взгляде.

Он долго пел гимны торжественно высоким голосом, растягивая слова так, что они звенели в ушах набатом.

— По своей ли воле вы пришли ко мне? Уверены ли в своём решении?

Гости ждали, когда Хлоя откажется и убежит. Её голос дрожал и затухал, но она всё-таки сказала:

— Да.

Разбитые дома отразили облегчённый вздох.

После церемонии гости вручали новобрачным подарки и угощались, пили за их здоровье дешёвый сидр, запевали хмельные песни и пускались в пляс. Мостовая дрожала от стука босых пяток и громких возгласов, свистели рожки и свирели, гремели погремушки из высушенных тыкв. Глазницы окон жалобно звенели в ответ, сыпалась из раненой кладки кирпичная крошка.

Хлоя отплясывала отчаянней всех, словно желала убежать от неизбежного будущего. Её братья ушли сразу после церемонии. Ферранте беседовал с товарищем по вере — простонародное буйство роняло достоинство проповедников. Впрочем, их бог ничего никому не запрещал, а только предписывал.

Микаш уже отбыл в поход, да и не решилась бы я тащить на праздник Сумеречника — уж очень здесь их боялись. Но без него танцевать мне не хотелось.

Вместе с половинчатым Лелю мы наблюдали за праздником в стороне, обмениваясь короткими фразами. Под конец к нам подошли Хлоя с Ферранте.

— Ну как? — тревожно спросила я.

— Как-нибудь да будет, — добродушно и немного устало ответил Ферранте.

Они с Лелю удалились, дав нам с Хлоей попрощаться как следует.

— Не реви, уже и так лицо красное и опухшее!

Она закусила губу.

— Это конец! Смерть!

— У меня с Микашем тоже не сразу сложилось. Поначалу он казался мне грубым медведем, а потом я поняла, что медведи могут поддержать там, где другие швырнули бы в меня камнями. Дай Ферранте шанс, у него много хороших качеств.

— Что ж ты сама его не выбрала? Хочешь, он весь твой с потрохами. Забирай!

— У каждого в жизни своя ноша. Ты её выбрала сама.

Хлоя фыркнула и отвернулась. Ферранте увёл её домой. Когда гости разошлись, люди Лелю помогли мне убрать весь оставшийся мусор.

Как-нибудь да будет.

  • Ешь / Золотые стрелы Божьи / Птицелов Фрагорийский
  • То ли ближе, то ли дальше / По мотивам жизни - 2 / Губина Наталия
  • Ты называл меня  Дыханьем ветра / Волк Олег
  • Говорят ... / Мысли вслух-2013 / Сатин Георгий
  • Пролетавшему мимо... / Андреева Рыська
  • Афоризм 091. О монологе. / Фурсин Олег
  • Глава 9 / Выбор есть всегда. Начало пути / Бут-Гусаим Евгения
  • Миры / Мир Фэнтези / Фэнтези Лара
  • Ненавистники ЕАХ / Ненавистники / Нова Мифика
  • Объявление конкурса / "Вызов" - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Демин Михаил
  • ПОЭЗИЯ / "Зимняя сказка — 2017" -  ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Колесник Маша

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль