Глава 15

0.00
 
Глава 15

Злиться, срываться, мечтать убежать, исчезнуть,

Слышать, как сердце колотится, рвется наружу,

Знать, что стоишь на краю ненасытной бездны,

И понимать, что единственной цели служишь.

 

Нити незримо пронзают пространство и время,

На предначертанном новой судьбой проступая.

Жизнь — чистый лист. Ты испуган, отвержен всеми.

Нитью ведомый, застывший у самого края,

 

Ты еще дышишь, и глупое сердце бьется,

Предначертанье отчаянно хочет отринуть.

Но близок закат, цвета крови монетка Солнца,

И кто-то незримый легонько толкает в спину.

 

 

Я проснулась от шума за дверью. В доме кто-то разговаривал. Зажмурившись, я попыталась укрыться с головой, чтобы еще немножко поспать, но тут же распахнула глаза. «Завтра на рассвете с Бориславом потягаешься». Так, кажется, сказал князь? Я быстро села на кровати, выпутываясь из одеяла. А что, если все уже закончилось? Вдруг я проспала все на свете из-за этого дурацкого отвара?

Вспомнив об отваре, я тут же вспомнила и причину, по которой Добронега в меня его влила: мое ночное приключение и разговор с Альгидрасом. Сердце заколотилось как сумасшедшее. Я вспомнила почти призрачный силуэт Альгидраса в неверном лунном свете и его вопрос, неправдоподобный, дикий, словно подсмотренный в моих кошмарах: вижу ли я его так же, как остальных здесь. К самому факту моего нелепого и дикого появления здесь прибавилось то, что кто-то другой может знать, что я вижу прошлое обитателей Свири. И этот кто-то тоже знает и видит гораздо больше, чем думают все остальные.

Мои мысли лихорадочно заметались. Говорит иначе, знает больше, чем любой свирец. А что, если… что, если он тоже неудачно поплавал на матраце? Ведь совсем необязательно, что он «приплыл» из моего времени, потому что его речь все же отличается от моей. Равно как и от свирской…

«Прядущие…». Слово всплыло в памяти и заставило поежиться. Я обхватила себя руками и попробовала произнести его вслух. Мой шепот прозвучал в пустой комнате почти зловеще. Я потерла плечи, словно пытаясь согреться, но на самом деле мне хотелось стереть звуки этого слова, будто они не истаяли в утреннем сумраке, а вернулись ко мне, осев на коже невидимой пыльцой. Было в этом слове что-то… пугающее. Словно оно действительно было вышито на ткани Мироздания нитью. Я поежилась. Нет, это просто бред. Это всего лишь старая легенда. Почему же мне так неуютно даже просто произносить это слово? Почему от него веет гибелью, и мир снова будто дрожит, и в нем натягиваются невидимые струны? Или… нити.

Я вновь подумала об Альгидрасе, попытавшись понять: он, лично он, меня пугает? Ответ пришел сразу и разительно отличался от того, который я ожидала. Нет. Притягивает, интригует, волнует, но не пугает. Даже вспоминая прошлый вечер, я почему-то все больше думала не о том, каким призрачным казался его силуэт, а о том, какой на ощупь была его кожа под моими пальцами. Умом я понимала, что все это странно, но на уровне ощущений я, неведомо как, приняла эту странность. Что-то во мне знало, что он не причинит мне вред. Что-то во мне не верило ему, но… доверяло. Оказалось, что эти два понятия у меня сильно разнятся. Я могла сомневаться в словах Альгидраса, потому что точно знала о том, что как минимум однажды он меня обманул. Но при этом я знала, что могу доверить ему свой секрет и даже свою жизнь. Просто потому, что в моей ситуации, доверять было больше некому. Да, он обладал определенной силой, природы которой я не понимала, но ведь ничто не мешало мне попытаться ее понять. Сама-то я не пугалась того, что вижу свирцев! Я на редкость быстро приняла то, что они — герои моей книжки, хотя каждый новый день подкидывал мне все больше доказательств того, что это все настоящее. Впрочем, Альгидрас вчера сказал, что я просто могла написать то, что уже случилось, потому мне стоило перестать брать на себя ответственность за каждую новую смерть. Это тоже могло быть ложью, но слишком уж пришлось по душе моей измученной совести.

Я вздохнула и подумала о том, что, возможно, и в истории появления здесь Альгидраса есть что-то вполне понятное и объяснимое. Так стоило ли заранее пугаться? Наоборот, впору было радоваться тому, что у меня наконец появился союзник. Которому, правда, нельзя верить, но это означало лишь то, что мне придется тщательнее обдумывать каждое его слово. Теперь я знала его истинную сущность, а кто предупрежден, тот вооружен. Главная сложность заключалась в том, что он не был настроен на общение. Но и здесь я верила, что в моих силах это изменить. В конце концов, ему всего девятнадцать. Неужели я не смогу с ним справиться? На войне как на войне. У нас будет вынужденный союз. Никуда он не денется!

Беспокоило только то, что еще одна ночь прошла зря. Мне так и не удалось ничего вспомнить ни про князя, ни про Миролюба, ни про мальчика из видения. Миролюб! Меня точно кипятком окатило. Боже мой! Я же с ним вчера целовалась! Чем я думала? Мне же сегодня с ним снова встречаться: люди князя еще в городе и неизвестно, когда наконец уедут. Может, соврать, что я плохо себя чувствую, и не выходить из дома до самого их отъезда? Впрочем, это грозило новой порцией таинственного отвара. Меня и здоровую поят им почем зря, а уж больную…

Я протянула руку к кувшину с водой и едва не сбила его с сундука, вспомнив о Ярославе. Это оказалось самым действенным способом выбить все глупости из головы. Миролюб, Альгидрас… Нашла о чем переживать, когда в городе находится человек, убивший Всемилу и уверенный теперь, что та неизвестно как выжила. Надо будет непременно рассказать Альгидрасу про Ярослава. Мне нужна защита, одна я с этим не справлюсь. Я поняла, что даже согласна принять его условия игры — пусть сам определяет, где и как мы сможем встречаться и общаться.

Я наскоро умылась, оделась и распахнула ставни, вдохнув прохладный воздух. Дверь в мои покои скрипнула, и на пороге появилась Добронега. Вопреки моим ожиданиям она была одета не в домашнее платье. Она вообще сегодня спать ложилась? Я окинула мать Радима быстрым взглядом. Та выглядела уставшей и подавленной. Интересно, что-то случилось после того, как я уснула? Или это все из-за приезда князя?

— Всемилка, к завтраку выходи, нам уже на берег пора.

Я с облегчением вздохнула. Значит, я не проспала.

— Доброе утро! Я сейчас выйду.

Добронега кивнула каким-то своим мыслям и скрылась за дверью. Я посмотрела на закрывшуюся дверь и тряхнула головой. Нет, все. Не буду даже пытаться угадать причину, почему она такая напряженная уже который день. Пусть загадки становятся в очередь.

Я быстро скользнула в гардеробную Всемилы. Нужный мне фиал с духами одиноко стоял в углу сундучка. Все остальные я убрала в один из больших сундуков, чтобы меня не раздражал приторно-сладкий запах, решив, что вряд ли мне когда-то понадобится нарядная одежда, сложенная там. Я старалась не думать о том, что там наверняка есть свадебное платье, небось еще и вышитое самой Всемилой. Я ни за что не задержусь в этом мире настолько, чтобы успеть выскочить замуж. Даже за такого милого парня, как Миролюб.

Я капнула духами на палец и снова поразилась тому, насколько мне нравится их аромат. Интересно, откуда они и почему так отличаются от остальных?

Добронега во дворе прикрикнула на Серого, и я решила поторопиться: мне сегодня только всеобщего недовольства не хватало. Дверь в гардеробную скрипнула, и я обернулась, собираясь сказать, что уже иду, про себя удивившись — ни Добронега, ни Радим, ни даже Злата сюда не заходили — да так и поперхнулась фразой, потому что в комнату быстро скользнул Альгидрас и заговорил скороговоркой:

— Радиму расскажешь правду про вчерашнее. Вернее, что было после того, как ты ко мне пришла. До того, скажешь, собиралась к Миролюбу идти, да заблудилась в темноте. На Веленин дом чудом наткнулась.

Он говорил это все с таким жутким акцентом, что я едва разобрала.

— А что случилось?

— Хорошо бы еще Миролюб подтвердил, мол, уславливались, — нахмурившись, пробормотал Альгидрас, словно задумываясь.

— А почему нужно рассказы…

— Я рассказал Радиму, что был здесь, — ответил он, посмотрев мне в глаза.

— Рассказал? — в панике ахнула я. — Зачем? Ты в своем уме?

— Мне пришлось.

— Или объясни, почему пришлось, или сам выкручивайся, — отчеканила я. — Мне надоели бесконечные недомолвки.

Альгидрас прищурился, что-то прикидывая, а я вдруг почувствовала, как закипевшая было злость улетучилась без следа. Он был бледным до синевы, при этом глаза его лихорадочно блестели. Когда он спал в последний раз? В эту минуту мне подумалось, что девятнадцать — это жутко мало, мальчишка явно заболел, и, похоже, никого здесь это особенно не волнует. Я шагнула вперед и коснулась ладонью его лба. Альгидрас отдернулся от моей руки, нахмурившись.

— Не дергай головой — рана вскроется, — повторила я слова, сказанные Радимом в день погони за кораблем Будимира.

— Не вскроется, — машинально откликнулся Альгидрас, касаясь ладонью шеи, — затянулась.

— Болит? — не удержалась я, с удивлением понимая, что вправду волнуюсь.

Альгидрас отреагировал на вопрос странно: моргнул, глубоко вздохнул и с шумом выпустил воздух, отступая к двери. Он явно растерял запал, с которым ворвался в гардеробную, и сейчас настороженно пятился назад, нашаривая позади себя дверную ручку.

Почему он так нервничает? Да что он, как ребенок, ей-богу! Съем я его тут что ли?! Вот так уйдет сейчас, и все. Снова. И где его потом искать?.. А еще я не могла поверить, что всерьез вчера его боялась. В эту минуту он вызывал во мне острое сочувствие и неожиданное желание опекать.

— Я скажу Радиму, что шла к Миролюбу, — быстро произнесла я, с трудом представляя, как это сделаю. Альгидрас замер у двери, и я приободрилась, — И попробую попросить Миролюба это подтвердить. Хотя я не знаю, какие у них со Всемилой были отношения и согласится ли он на такой обман.

На лице Альгидраса проскользнувшее было облегчение сменилось напряженностью.

— Что? — не поняла я, заподозрив неладное. — Ты что-нибудь знаешь об отношениях Всемилы с Миролюбом? Что-то, что я должна знать?

Альгидрас отвел взгляд, демонстративно оглядел комнату, преувеличенно заинтересовавшись фиалом с духами, покусал губу и только потом снова посмотрел на меня:

— Нет, об отношениях Всемилы и княжича я не знаю ни-че-го. Не моего ума дело, — ровным голосом произнес Альгидрас. — Но вот вы с ним, гляжу, поладили, так что уверен: он тебе ни в чем не откажет.

На лице Альгидраса появилась улыбка, от которой мне захотелось сказать ему какую-нибудь гадость. Как он смеет меня обвинять?! Разве я виновата в том, что Всемила была просватана? Сам вчера говорил, что я должна вести себя, как она, ничего не меняя в этом мире, а сегодня разбрасывается похабными намеками! Или он всерьез считает, что я наслаждалась вчерашним вечером?! Я почувствовала, что завожусь.

— Да, мы с ним поладили, — с улыбкой ответила я, ненавидя в эту минуту себя, Миролюба, а больше всего Альгидраса. — А ты чего ожидал? Я должна была отбиваться? Звать на помощь? Орать: отвянь, я тебя в первый раз вижу?

Альгидрас открыл было рот, но передумал и лишь раздраженно тряхнул головой, словно отгоняя назойливое насекомое. А я глубоко вздохнула, мысленно сосчитав до десяти и понимая, что злостью здесь не поможешь. Мне нужна его помощь! Альгидрас снова принялся шарить по двери в поисках ручки, глядя при этом куда угодно, только не на меня, и я отчетливо поняла, что он сейчас уйдет. Мне же вдруг показалось жизненно важным дать ему понять, что я совершенно не так плоха, как он себе навоображал.

— Альгидрас, услышь меня! Миролюб меня поцеловал, — стараясь не раздражаться, произнесла я. — Что я, по-твоему, должна была сделать?

Альгидрас наконец посмотрел на меня, и его лицо застыло, а потом на нем появилась приторно-вежливая улыбка, которая, впрочем, тут же исчезла, сменившись безразличием. Даже взгляд стал совершенно пустым. За время пребывания в Свири я успела привыкнуть к тому, что все здесь довольно ясно и четко проявляли свои эмоции. И только проклятый хванец разом словно закрывался на все замки. Вот как сейчас. И бесило меня это неимоверно. Меня вообще, похоже, все в нем бесило. Даже если временами нравилось. Я скрипнула зубами, понимая, что запуталась, и злясь от этого еще больше. Я ожидала, что он развернется и молча уйдет, но он меня снова удивил.

— Мужчины целуют только тех женщин, которые позволяют себя целовать, — в его голосе появились неприятные нотки. — Или он брал силой? Я не так понял?

Настала моя очередь в смятении отводить взгляд. Да, он тысячу раз прав. Я действительно позволила Миролюбу себя поцеловать. Более того, я ответила на поцелуй, потому что отчасти винила себя в случившемся с ним, и мне было стыдно за то, что додумалась сказать Миролюбу Всемила… Но ведь этот мальчишка не поймет! Он же только посмеется над моей глупостью или решит, что я вру. Ему же проще думать, что я готова броситься на шею первому встречному, что для меня это нормально. И я еще вчера с чего-то решила, что он способен понять, способен на сострадание?! Как бы не так!

— Нет, не силой. И знаешь, мне даже понравилось, — вскинув голову, я улыбнулась, наблюдая, как в глазах напротив вновь плещутся непонятные мне эмоции. Что ж, играть, так до конца. — Миролюб — очень интересный мужчина. Так что в следующий раз, будь добр, не вываливайся из окон нам на головы. Ты там был несколько не к месту.

Сказав все это, я вдруг поняла, что не испытываю никакого удовлетворения. Альгидрас посмотрел в сторону, шумно выдохнув, на миг сморщил переносицу, набрал в грудь воздуха, и мы заговорили одновременно:

— Почему мы опять ссоримся на пустом месте? — устало спросила я, потому что, несмотря ни на что, не хотела ссор. На самом деле я хотела узнать, почему он так измотан, что случилось ночью?

Альгидрас же выдохнул:

— А ты уж, будь добра, не осчастливь княжича наследником до свадьбы. Неловко может выйти.

Я еще не успела подумать, что делаю, а моя ладонь уже со звоном влепилась в скулу Альгидраса. То ли он действительно был слишком плох в ближнем бою, как сказал кто-то из воинов, то ли не стал уворачиваться намеренно. Я в ужасе посмотрела на свою ладонь, затем на розовое пятно, проступившее на бледной коже, и поняла, что впервые ударила человека. Я не знала, что должна чувствовать. Раскаяние? Удовлетворение? Я уже ничего не понимала в его присутствии. Как мы вообще зашли в такие дебри? У меня же столько вопросов по делу, а мы почему-то обсуждаем мой поцелуй с Миролюбом.

Я прижала ладони к вискам, стараясь успокоиться. Правая рука горела от удара, левое запястье — от начавшей подживать раны. Как изменилась моя жизнь за последние недели!

— Я говорил: мы не должны быть одни, — подал голос Альгидрас.

Я сильнее прижала ладони к вискам, гадая, отчего меня так крутит в его присутствии? Отчего сердце колотится так, будто готово проломить ребра? Это из-за его непонятных мне способностей?

— Ты не должна была очутиться здесь, но так вышло, — голос Альгидраса звучал ровно, точно не было неприятной сцены минуту назад.

“Бесчувственный чурбан”, — вяло подумала я. Но сил на то, чтобы разозлиться, уже не было. Я не удивилась бы, если бы узнала, что он нарочно спровоцировал эту ситуацию, чтобы доказать свою блестящую теорию о невозможности нашего сосуществования в одном пространстве. Параноик чертов!

— Нам нужно просто поменьше сходиться… во времени.

Он стоял прямо передо мной. Бледный, измотанный донельзя. Но отчего-то в нем чувствовалась сила и непреклонная уверенность. И мне стало понятно, почему упрямый и горячий нравом Радим следует за ним, как на поводу. Казалось, Альгидрасу невозможно сопротивляться, потому что чувствуешь: он прав. Я вдруг четко осознала, что мне это не нравится. Я не хотела слепо подчиняться. Меня и так забросило сюда, словно куклу, так что мне теперь, покорно выполнять все, что скажут?

Альгидрас улыбнулся одним уголком губ, приняв мое молчание за согласие с его доводами. Вот только меня это не устраивало. Да, ему было проще от меня избавиться, заставив держаться на расстоянии. И возможно, он прав — это действительно решило бы множество проблем. Но вот только в одном этот умник ошибся: я — не Радим, и я не собиралась слушать его, раскрыв рот.

— А что будет, если мы все же будем “сходиться во времени”? — вежливо спросила я.

Альгидрас нахмурился, словно просчитывая, чем ему грозит мой вопрос. Это он правильно насторожился.

— Давай не будем проверять? — натянуто улыбнулся он.

— А давай все же проверим! — мило улыбнулась я в ответ.

— Нет! — категорично заявил он, разворачиваясь к двери.

Вот так — у мальчика закончились аргументы, и он просто сказал свое веское “нет”. В патриархальной Свири это наверняка работало, но, увы, Альгидрасу не повезло — я категорически не была согласна на роль безропотного исполнителя. “Что ж, мы еще посмотрим кто кого”, зло подумала я, сверля взглядом встрепанный затылок. Я шагнула вперед, намереваясь закрыть за хванцем дверь, хлопнув ею от всей души, но неожиданно Альгидрас развернулся так резко, что мы едва не столкнулись лбами.

— Зачем ты это делаешь? — тихо и очень серьезно спросил он.

— Что “это”? — так же шепотом откликнулась я.

— Все усложняешь. Тебе больше не с кем поиграть? Миролюб уже надоел?

Я закусила губу и снова мысленно сосчитала до десяти. Ему больше не удастся вывести меня из себя. Один раз получилось, и хватит. Я молча смотрела в серые глаза и боролась с желанием отступить назад. Мне было неуютно стоять так близко к нему. Альгидрасу, видимо, тоже, но упрямства в нем было, кажется, еще больше, чем во мне.

— Я не играю, — наконец произнесла я. — Я предельно серьезна.

— Тогда просто хватит создавать вот такие… трудности.

Он чуть качнул головой, указывая на покои Всемилы.

— Это я их создаю? — вполне натурально возмутилась я.

— Ти-ше! Я не должен здесь быть! Если кто-то увидит, будет еще больше вопросов.

— Но ты сюда пришел! Сам. И хватит уже делать вид, что это я создаю «вот такие трудности».

Несколько секунд мы не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Словно играли в игру «кто кого пересмотрит». И я в который раз удивилась, какой странный цвет у его глаз. Просто неправдоподобно серый. Наконец Альгидрас чуть нахмурился и открыл рот, намереваясь высказаться, но неожиданно завис. Я, приготовившаяся к очередному витку выяснения отношений, тоже застыла.

— Это же благовония Всемилы? — вдруг выдал Альгидрас.

— Что? — мне показалось, что я даже рот раскрыла от неожиданности.

— На тебе сейчас благовония Всемилы? Тот фиал на столе, — он качнул головой, указывая за мое плечо.

Я оторопело обернулась к фиалу, потом к Альгидрасу и молча кивнула, подтверждая очевидный факт и даже уже не пытаясь угадать, к чему этот вопрос.

— Почему именно этот фиал? Он же не один был? Нет?

— Нет, но от остальных запахов меня мутит, — честно ответила я.

— Тебе кто-то дал его или он был в сундуке?

— Нет, он был среди прочих, — растерянно ответила я.

— Ты выбрала его оттого, что тебя от него не мутит?

— Нет, он мне просто понравился.

Что за бред? Почему мы разговариваем про духи? Едва я хотела озвучить свой вопрос, как Альгидрас зажмурился точно от головной боли и резко откинул голову, стукнувшись затылком о запертую дверь. Я невольно поморщилась от звука.

— Все в порядке? — задала я дежурный вопрос, понимая, что порядком тут и не пахнет.

Он медленно открыл глаза, скользнул взглядом по мне, потом посмотрел за мое плечо, видимо, на злосчастный фиал, и кивнул.

— Этот запах не нравится лично тебе? Или он что-то тут значит? Мне больше его не брать?

Альгидрас посмотрел мне в глаза, несколько секунд молчал, а потом покачал головой.

— Нет, он ничего не значит. Бери, сколько хочешь.

— Но тебе это не нравится?

— Мне нет до этого дела, — ответ прозвучал заученно.

Я усмехнулась и сделала два шага назад. Альгидрас, кажется, вдохнул полной грудью и взялся за ручку двери. Он даже успел ее приоткрыть, а потом мы оба замерли, потому что дверь в покои Всемилы скрипнула, и раздался голос Добронеги:

— Тебя еще долго ждать?

Я в ужасе слушала ее негромкие шаги. Да, она никогда не заходила в гардеробную Всемилы, но, кажется, сейчас собиралась это исправить. Я бросила быстрый взгляд на Альгидраса. Тот оглядел комнату, и не успела я даже рта раскрыть, как он метнулся к окну и одним махом перелетел через подоконник. Я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть в голос. Окно было высоко, и лично мне бы в голову не пришло из него сигануть. Я метнулась к подоконнику, посмотрела вниз да так и застыла. Подспудно я боялась того, что Альгидрас переломает себе ноги или, чего доброго, вообще свернет шею, однако реальность оказалась гораздо страшнее. Под окном Всемилы изваянием застыл Альгидрас, а в шаге от него неверяще мотала головой Злата, прижимая к себе вырывающегося котенка.

— Олег куда запропастился?! — раздался голос Радима, который, видимо, хотел сказать тихо, но получилось на весь двор. Альгидрас вышел из ступора и быстро прошел мимо Златы, а та подняла голову и встретилась взглядом со мной. И столько было в этом взгляде, что я отпрянула от окна.

***

На берегу Стремны дул сильный ветер, и казалось — вот-вот начнется ливень. Серые тучи низко висли над землей, делая мир вокруг похожим на сказку. Такую мрачную сказочку…

За воротами собралось пол-Свири. Дети помладше бегали по поляне и толкались, несмотря на все попытки женщин их угомонить. Молодежь что-то оживленно обсуждала. Девушки с интересом поглядывали на воинов в синем, стоявших чуть в стороне. Почему всегда так странно выходит? Вон они, свои, стоят: от алых плащей глазам больно. И ведь вряд ли в них меньше доблести или силы. Вся беда в том, что свои всегда рядом. Потому-то заезжие и милей.

Часть горожан толпилась на стенах, а дети постарше так вообще расселись по веткам высоких дубов. Свирцы, еще недавно горевавшие, хотели праздника и знали, что благодаря князю они его получат. И только я, поглядывая украдкой на Альгидраса, вовсе не была уверена, что сейчас на берегу произойдет что-то радостное. Впрочем, может, так думала не только я: пока мы шли на берег, Радим был напряжен как струна и все норовил заговорить с Альгидрасом. Несколько раз он даже придерживал того за рукав, но, лишь взглянув на лицо побратима, разговора не начинал. То ли нас стеснялся, то ли дружинников князя, которые теперь тенью бродили за живым хванцем, норовя засыпать вопросами.

Альгидрас им отвечал. Казалось, даже охотно. Я прислушивалась к негромкому голосу, подсевшему в последние дни то ли от простуды, то ли от раны. Это было странно: раньше мне казалось, что он парень молчаливый. Но видно, никому в Свири не приходило в голову его о чем-то расспрашивать. Или уже узнали все, что хотели за прошедший год. Дружинники же князя засыпали его вопросами о хванах. Радим явно напрягался, мне тоже было неловко от того, что молодые воины режут по живому. Но Альгидрас отвечал спокойно. Так я узнала, что главой хванов был староста — это что-то вроде князя по местным меркам, и что сами хваны не были воинами в обычном смысле этого слова. Вот почему он сказал вчера Любиму, что не обучен слушаться приказов и не знает, как это умереть за князя, только за брата. Кроме того, оказалось, что стрелять он научился вовсе не у себя на родине, а там, куда его ребенком отдали в учение. Но самой большой неожиданностью для меня стало то, что в учение хваны отдавали младшего сына старосты. Я покосилась на Альгидраса. Он был таким же родовитым, как и Миролюб? То есть рангом выше Радима?

Учили его в том монастыре всякому: языкам, письму, чтению карт, медицине. Несколько месяцев в году ученики проводили в море. Он перечислял много всего, а я шла, в смятении глядя себе под ноги, и понимала, что вот сейчас рушится вся моя теория про Альгидраса, заплывшего не туда на матраце, потому что его необычность и осведомленность во многих областях объяснялась банально: образованием.

Кстати, про монастырь. Сколько он там прожил, и не из-за жизни ли в монастыре у него не было ни жены, ни невесты?

Я вздохнула и покосилась на Злату, которая шла по правую руку от меня. Та смотрела прямо перед собой, но мне показалось, что она, как и я, внимательно слушала Альгидраса. До этого я несколько раз ловила на себе ее напряженный взгляд.

Я уже успела прокрутить в голове то, что могла подумать Злата. Олег выпрыгнул из окошка покоев сестры своего побратима. Рано поутру. Лично у меня это вызывало совершенно однозначные мысли. У Златы, видимо, тоже. Что же делать-то?! Как упростилась бы ситуация, если бы я хоть что-то знала о его истинных отношениях с Всемилой. Вот только я понимала, что никто мне ничего не расскажет.

На берегу к нам присоединился Миролюб. Он сердечно поздоровался с Радимом, обменявшись с воеводой дежурными вопросами о том, благополучно ли прошла ночь. С Альгидрасом Миролюб поздоровался менее сердечно, но все же довольно приветливо и совсем чуть-чуть насмешливо. Вот уж кто тоже не был подвержен общему благоговению при упоминании хванов. Альгидрас ответил вежливо-нейтрально. Так, что видно было — он не сказать чтобы обрадовался княжичу как родному, но побратима позорить не стал. Миролюб это отметил и коротко улыбнулся хванцу, потом обнял и поцеловал в висок сестру и, наконец, улыбнулся мне. Да так, что у меня не осталось и тени сомнений в том, что он рад меня видеть. Я улыбнулась в ответ. А что мне еще оставалось делать? Я покосилась на Альгидраса, видел ли он, но он не смотрел в нашу сторону. Кажется, единственное, что его занимало в этот момент — короткий лук, который он сжимал в руках.

Я обратила внимание на то, что лук Альгидраса намного меньше лука Борислава и тех луков, которыми были вооружены стражники на стенах. А еще он имел четыре загиба, а не два. Все у него не как у людей…

Князь стоял чуть в стороне от остальных, окруженный своими дружинниками. Со стороны казалось, что они просто беспорядочно столпились вокруг Любима в ожидании начала поединка, но я обратила внимание, что на самом деле его почти не видно за широкими спинами в синих плащах. Почему? Он что, настолько не доверяет свирскому воеводе? Я бросила взгляд на Радима. Он что-то сказал Альгидрасу и чуть толкнул того в плечо. Альгидрас вышел на середину поляны. Людское море заволновалось. Я ожидала, что будут приветственные крики, как на стадионе, но ничего подобного не произошло. Толпа просто гудела и волновалась, и видно было, что адресовано это не Альгидрасу. То есть, говорили о нем, но не с ним. Возможно, здесь было так принято, но я почувствовала себя неуютно. Ведь получается, что никто из них не выразил ему поддержки. Радим несколько секунд смотрел в спину побратима, потом нахмурился, что-то сказал Злате и пошел к князю. А мы остались стоять среди свирцев. Я, Злата, Добронега и Миролюб.

Альгидрас и Борислав стояли на свободном пространстве, и издалека было видно, что Борислав что-то непрерывно говорит. Судя по недоброй усмешке, слова его вряд ли были приятными. Альгидрас молча изучал тетиву, будто видел ее впервые. А я вдруг подумала, что главное действующее лицо здесь далеко не Борислав, а живой хванец. Ведь даже многие свирские воины не видели, как он на самом деле стреляет. И сейчас гадали, сможет ли он подтвердить все те сказочные слухи, которые ходили о его мастерстве. Мне некстати вспомнилось то, каким бледным он сегодня был. Я закусила губу, понадеявшись, что это еще ни о чем не говорит и у него все получится. Я подумала, что наш разговор явно не улучшил его настроения, как и то, что он вывалился из окна практически под ноги Злате. И если на мое мнение Альгидрасу было плевать, то расположением Златы он явно дорожил. А значит, не мог сейчас не переживать из-за случившегося. Я вздохнула.

— Что вздыхаешь? — тут же откликнулся Миролюб.

— Просто, — ответила я и подумала, что если бы я могла хоть как-то помочь Альгидрасу… Хоть чем-то. Впрочем…

Я посмотрела на Миролюба. Тот встретил мой взгляд и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ и сказала:

— Мне поговорить с тобой нужно.

Миролюб мигом посерьезнел:

— Случилось что?

Я оглядела людей вокруг. Никто не обращал на нас внимания, все смотрели на пару в центре поляны. Кроме Златы, которая нахмурилась, увидев, что мы с Миролюбом о чем-то шепчемся. Нужно будет все-таки как-то объяснить ей присутствие Альгидраса в моей спальне. Я приподнялась на цыпочки, а Миролюб склонился ко мне, ненавязчиво коснувшись ладонью моей спины. Я дернулась, но заставила себя замереть. В конце концов, я сама дала вчера повод.

— У меня просьба к тебе, — Миролюб склонился еще ниже, так, что мои губы почти касались его уха. Я сдержала первый порыв: отстраниться. У меня же просьба. И я хочу, чтобы он ее выполнил. Я снова вздохнула: — Ты можешь сказать Радиму, что мы вчера условились с тобой встретиться вечером?

Миролюб медленно отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. Я опустилась на пятки, потому что стоять на цыпочках показалось мне глупым, да и подобная близость с, пусть и красивым, но малознакомым мужчиной, доставляла мне дискомфорт. Да и со стороны мы, наверняка, выглядели слишком фривольно.

Миролюб изучал мое лицо, словно что-то для себя решая, и от этого мне было очень неуютно. Не выдержав, я отвернулась, ровно для того, чтобы наткнуться на внимательный взгляд Альгидраса. Уж лучше бы он своим луком дальше любовался. Стоило нашим взглядам встретиться, как Альгидрас быстро отвернулся в сторону Борислава, который уже приготовился стрелять и сейчас натягивал тетиву, но я успела увидеть усмешку. Вот паршивец! Я вздохнула и обреченно посмотрела на Миролюба. Он убрал ладонь с моей спины и перехватил мою руку повыше локтя. Осторожно, но настойчиво Миролюб притянул меня к себе, заставив вновь подняться на цыпочки. Моего уха коснулись горячие губы:

— Ты к кому-то ходила вчера?

Мне совсем не понравились интонации в его голосе. Я улыбнулась, глядя прямо перед собой. Все хорошо. Я справлюсь. Я повернула голову, невольно задев носом его щеку, чуть отстранилась и зашептала:

— Нет. Я ни к кому не ходила. Мне просто нужно было прогуляться. Я знала, что псы на общей псарне из-за вашего приезда. И я…

Рядом раздался вопль. Я вздрогнула и посмотрела на поляну. Борислав подбросил вверх кулак и повернулся к группе княжеских воинов. Я посмотрела на противоположный берег.

— Он попал?

Миролюб выпустил мою руку и отвел волосы от своего лица. Улыбнулся широко:

— Да, вон, видишь, в столбике торчит.

Я привстала на цыпочки и попыталась разглядеть стрелу, но ничего не увидела. Я и столбик-то тот с трудом могла рассмотреть. Стремна была такой широкой, что противоположный берег был едва виден, а уж стойки моста… Это ж какое зрение надо было иметь? Вероятно, неиспорченное компьютером. Мне оставалось просто поверить Миролюбу на слово. Я посмотрела на Альгидраса, досадуя, что Миролюб сейчас попросит дальнейших объяснений, и мне не удастся увидеть его выстрел. Но Миролюб сам замер натянутой тетивой, не отводя глаз от хванца. На поляне наступила тишина. Хотелось бы сказать, что даже ветер стих, но ветер, увы, только усилился.

Альгидрас вскинул лук, приладил стрелу, натянул тетиву, и я зажмурилась. Еще в школе я старалась не смотреть на одноклассников, бьющих пенальти в футболе и делающих штрафные броски в баскетболе. Мне всегда казалось, что стоит мне на них посмотреть, и я все испорчу.

Я не услышала свиста стрелы, только рядом со мной шумно выдохнул Миролюб вместе с остальными свирцами. Я открыла один глаз. Альгидрас смотрел на противоположный берег, наморщив переносицу и поджав губы. Потом откинул волосы с лица и наклонился за второй стрелой.

— Он не попал? — я неверяще оглянулась на Миролюба.

Тот медленно помотал головой, не глядя на меня. Я посмотрела на противоположный берег. Конечно, не попал. Ветер и такое расстояние. Но ведь Борислав попал! Да и от Альгидраса все ждали чуда, а оно вдруг не случилось. Ну как же так?

— А второй раз можно? — дрожащим голосом спросила я.

— Можно. Князь на двух стрелах с ними условился.

— А Борислав попал с первой?

Миролюб вновь кивнул, по-прежнему глядя на поляну.

На этот раз я не стала закрывать глаза. Я смотрела на то, как Альгидрас прилаживает вторую стрелу, прищуривается… Я не увидела момента, когда стрела улетела. Просто отметила, что Альгидрас чуть покачнулся. Рядом вскрикнули, засмеялись, Миролюб сжал мое плечо и восхищенно выдохнул:

— Ай да хванец!

— Попал? — зачем-то спросила я, хотя и так было понятно по реакции всех, стоявших на берегу. Ну, кроме Альгидраса, который спокойно закинул лук на плечо и повернулся к Радиму, словно ожидая команды. Кажется, его расстроило то, что чудо случилось только со второй стрелы. А может, и не расстроило. Может, ему просто не нравится излишнее внимание. Кто его поймет?

— Да не просто попал. Ты смотри, что сделал!

Миролюб развернул меня к реке. Я вежливо посмотрела в указанную сторону, но, естественно, ничего не увидела.

— Ну? Видишь?

— Нет, — честно призналась я.

— Да он же стрелу Борислава своей расщепил!

Я ошарашенно посмотрела на Альгидраса. Князь что-то говорил ему, а он спокойно слушал, глядя прямо перед собой. Это ведь получилось случайно? Так ведь не бывает! Робин Гуд, честное слово! Меня вдруг захлестнула такая гордость, будто это я сотворила чудо. Я повернулась к Миролюбу и увидела, что тот тоже улыбается, и решила, что скажу ему почти правду. Он заслуживает.

— Про вчерашнее, — начала я, и он быстро ко мне склонился. — Я правда просто пошла погулять. Мне надо было. Иногда мне душно в доме… После всего… А потом я вдруг испугалась и побежала. И остановилась только у дома Велены. Ну, там, где Олег живет. Он меня домой отвел. А Радим об этом узнал. И он меня бранить будет, если узнает, что я одна ходила.

Миролюб снова отклонился и опять внимательно на меня посмотрел:

— Ты правду говоришь?

— Да!

— Или все же к Ярославу…

У меня екнуло в груди. Ярослав? Как он узнал? И только потом я поняла, что он думает, будто я… Да что ж они тут все обо мне думают?! Я в смятении отвернулась.

— Посмотри на меня, — потребовал Миролюб.

Мне пришлось поднять взгляд.

— К нему?

— Нет, — я выдержала его пристальный взгляд, хотя это далось мне нелегко.

— Просто его вечером не было. Да я помню, что вы по весне любились, — невесело усмехнулся Миролюб.

— Я… — пробормотала я, не зная, как продолжить.

— Не нужно ничего. Не к нему, так не к нему, — дернул плечом Миролюб, а потом глубоко вздохнул: — Никогда больше не ходи одна потемну! А уж коль фонари не горят… Слышишь? Не гневи Богов.

Он посмотрел мне в глаза.

— Я не буду, — пообещала я, все еще не отойдя от мысли, что Ярослав ночью не был с остальными воинами. Мы же могли с ним встретиться! Он же мог… Я постаралась не паниковать, хотя получалось плохо.

— Я скажу Радиму, как ты просишь, — вдруг ответил Миролюб.

Я благодарно сжала его руку. Одна проблема была решена. Но когда он сжал мои пальцы в ответ, я вдруг подумала, а не обзавелась ли я попутно новой проблемой?

***

Миролюб и Радим ушли с князем, но перед уходом Радим строго настрого наказал мне, Альгидрасу и Злате идти в его дом и никуда не отлучаться.

Я про себя вздохнула. Альгидрас даже открыл рот возразить, но слушать его Радим не стал. Злата не отреагировала никак. Мы в молчании дошли до дома Радимира. Злата толкнула калитку, и с ее плеч соскользнул платок, Альгидрас дернулся было его подхватить, но Злата перехватила ткань сама и прибавила шагу. Выглядело это очень демонстративно и своей цели достигло — хванец расстроился. А уж когда Злата не позволила придержать ей дверь, скис окончательно. Даже как-то в росте уменьшился.

В таком напряженном молчании мы и вошли в дом. Там я набрала в грудь воздуха и решительно дернула Злату за рукав:

— Поговорить нужно.

Альгидрас, успевший сесть на широкую лавку, резко вскинул голову и чуть сморщился. Я даже рассердилась: что ж он все головой-то дергает? Так же у него все заживать сто лет будет. Впрочем, тут же вспомнила нашу утреннюю беседу и решила: пусть дергает, раз ума нет. Меня это, в конце концов, не должно волновать.

Злата повернулась ко мне, смерила взглядом и сухо ответила:

— Ну, говори, — потом отвела взгляд, вздохнула, а когда вновь посмотрела на меня, то сумела выдавить даже улыбку. С чего бы?

— Пойдем куда-нибудь.

— Говорите при мне! — подал голос Альгидрас, и мы со Златой одновременно оглянулись.

— А давай! — радостно откликнулась Злата. — Мне тут недавно Желанка такое про своего Януша рассказала, обхохочешься.

Я моргнула, не понимая, к чему это. И только по тому, как неестественно улыбалась Злата, глядя на подхватившегося со скамьи Альгидраса, я поняла, что она просто решила над ним пошутить, сделав вид, что мы сейчас будем при нем сплетничать. Альгидрас тоже не сразу понял. Его точно ветром сдуло с лавки, он бодренько протиснулся мимо нас к выходу и только у двери, взглянув на Злату, нахмурился:

— Шутишь?

— Сказывайте правду! — вдруг решительно сказала Злата, глядя на Альгидраса, потом посмотрела на меня, нахмурилась и даже смутилась: — Ты… коли устала, ты отдохни, я с Олегом поговорю.

Да что они со мной как с больной-то? Пожалуй, это будет первое, о чем я спрошу этого умника, когда останусь с ним наедине.

— Я не устала.

— Уверена? — недоверчиво спросила Злата, покосившись на Альгидраса.

— Уверена! — заверила я и повернулась к хванцу: — Садись, и мы все расскажем Злате.

Альгидрас с подозрением прищурился. Интересный он малый. Сам кашу заварил, а теперь еще и недоволен. Однако спорить он не стал и даже молча опустился на лавку. Я села на другой краешек лавки. Злата некоторое время смотрела на нас сверху вниз, чем, признаться, изрядно меня нервировала, но, наконец, пододвинула свободную лавку и тоже присела. На ее колени тут же запрыгнула кошка. Злата прижала кошку к себе и вопросительно посмотрела на меня.

— Вчера вечером я ушла из дома.

Злата приподняла бровь, но ничего не сказала.

— Я знала, что псов на улицах нет, потому пошла спокойно.

— Куда ты пошла?

— К Олегу.

Боковым зрением я увидела, как сидевший на другом конце лавки Альгидрас прислонился к стене затылком и закрыл глаза. То есть он просто позволит мне говорить, что вздумается? Даже не попытается вмешаться? Вот балбес!

— Зачем? — тихо спросила Злата, переведя взгляд с меня на Альгидраса и обратно.

— Вчера он рассказывал дружинникам князя старую легенду про Прядущих…

Альгидрас рядом со мной подобрался, но глаз так и не открыл. В эту минуту я вдруг с удивлением поняла, что очень ясно чувствую его настроение. Вот сейчас он напряжен и насторожен. Я посмотрела на юношу. Внешне он выглядел совершенно спокойным. Казалось, что он вообще задремал. И тут меня озарило: Альгидрас появился в Свири из ниоткуда. Былинный остров, на котором некогда жили чудо-хваны, воспринимался свирцами как некое мифическое место. За год своего пребывания здесь Альгидрас наворотил столько дел, что не то что судьбу одного человека — судьбу целого города изменил. Вчера он так и не ответил на мой вопрос: кто он. Но сейчас я покрылась гусиной кожей, вдруг подумав о том, что не обязательно было попадать сюда из другого мира, чтобы стать Прядущим. Неужели и он тоже? Я потому так четко вдруг стала улавливать его настроение? Ни с одним другим обитателем этого мира подобного не было. Я знала их прошлое, но видела перед собой обычных людей. О прошлом Альгидраса я не знала ничего, но чувствовала сейчас каждую его эмоцию. Это было жутко.

— Странно, мне ты никогда эту легенду не рассказывал, — чуть удивленно откликнулась Злата, спуская кошку на пол, и я, вздрогнув, обернулась к ней.

Кошка тут же запрыгнула на мои колени и стала топтаться по подолу, довольно урча. Я спихнула кошку на лавку, и та быстро перебралась на колени к Альгидрасу. Он рассеянно погладил рыжую спину. Я засмотрелась на повязку, показавшуюся из-под его рукава, все еще не в силах справиться со смятением.

— Ничего интересного. Просто старая легенда. Не знаю, почему вчера ее вспомнил, — продолжая гладить кошку, пояснил Альгидрас.

На меня он не смотрел, но я чувствовала, что его волнение усилилось. А еще я знала, почему он вспомнил. Наверное, он просто не мог ее не вспомнить, как и я не могла не выйти и не услышать. Мне вдруг показалось, что мы оба кому-то принадлежим в этом мире. И не своей волей оказываемся там, где оказываемся. Словно кто-то нас ведет. Это новое открытие так поразило меня, что я даже не сразу расслышала вопрос Златы:

— Так что с легендой?

— А… Я успела услышать только конец, но она засела в голове, — продолжила я, то и дело поглядывая на Альгидраса. — Я все время думала, и мне во чтобы то ни стало надо было узнать начало. И я пошла к Олегу.

Договаривая эту чушь, я вдруг поняла, что вообще-то это чистая правда, а еще поняла, что она настолько бредовая, что поверить в нее просто невозможно. Но Злата вздохнула и покачала головой:

— Всемилка, ну когда ты уже повзрослеешь? До утра это не ждало? Олег же… ты хотя бы о нем подумала… ну, чуть-чуть. Да о Радимке! А коли случилось бы что?

Злата потерла лицо руками, словно отгоняя непрошенные мысли.

— Я знала, что псов нет, а дружинников — и наших, и княжеских — полный город, — я постаралась улыбнуться.

— Да, — Злата грустно покачала головой. — Захотела — получила.

Она встала, намереваясь уйти, но потом повернулась к Альгидрасу:

— А ты что в ее спальне делал? Легенду сказывал до самого рассвета?

Но странное дело! В ее вопросе не было упрека! Вообще! Была усталость. И мне вдруг невпопад подумалось, что Злата и не подумала ничего дурного про нас с Альгидрасом. Вот я бы подумала, а она — нет. Так верит хванцу? Или всех меряет по себе?

— Я… сегодня пришел узнать, как она, — пробормотал Альгидрас, явно не умея врать.

Вот интересно, мне он может в глаза соврать, что не знает, какой отвар в меня вливают, а перед Златой только что не заалел, как маков цвет.

— Я Радиму рассказал, что сестру домой ночью отводил, — невнятно прозвучало из угла.

Мда, я бы на месте Златы переменила свое мнение на наш счет. Так бездарно врать и надеяться на прощение… Я покосилась на Злату и удивилась еще больше. Она смотрела на Альгидраса с сочувствием и, кажется, уже жалела, что заставила его оправдываться. То есть ее вообще ничего в его поведении не настораживало. Зато они оба настораживали меня.

Злата протянула руку через стол и коснулась пальцев хванца. Тот виновато посмотрел на нее и попытался улыбнуться. Злата, вновь сжала его руку и улыбнулась в ответ.

— Я еще просил придумать, как Радиму про ночное объяснить.

Я моргнула. Просил придумать? Да он же сам все придумал и просил просто заручиться поддержкой Миролюба! Я в недоумении уставилась на хванца.

— Да, правду здесь лучше не говорить, — пробормотала Злата.

Я взяла себе на заметку еще один вопрос к этому милому мальчику. Скоро мне придется запереть его в избе и не выпускать до тех пор, пока он не ответит на все мои вопросы. Чудесник он там или не чудесник — никуда не денется.

— И что ему скажете? — Злата посмотрела на меня в ожидании ответа.

Я покосилась на Альгидраса, но его лицо не выражало ничего, кроме вежливого любопытства. Ну ладно. Сам напросился.

— Я Миролюба попросила сказать, что мы вчера встретиться условились. Ну… погулять…

Злата с усмешкой покачала головой:

— Легко у тебя все! И брат согласился?

— Да, — улыбнулась я. — Он обещал помочь.

На этих словах я мило улыбнулась Альгидрасу. Тот же вместо ответа вновь прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Ну и пусть. Подумаешь… Впрочем, я уловила отголоски раздражения.

— Ой, горе мне с вами. Вчера опять ссорились? — задавая вопрос, Злата смотрела на меня.

— Нет, мы с Олегом поладили добром, — снова улыбнулась я. Ведь и правда поладили. Почти.

— Шутишь? — прищурилась Злата.

— Нет.

— Олег?

— Да, Злат. Вчера все было миром.

— Ох, вот коли бы и завтра еще все миром было, и через седмицы… Ладно. Сидите уж. Буду вас кормить.

— Тебе помочь?

Злата посмотрела на меня, на Альгидраса. Мне очень хотелось, чтобы она отказалась от моего дежурного предложения и у меня появилась возможность с ним поговорить. Злата вздохнула:

— Коли мир будет, то сидите тут, а коли…

— Мир будет, — заверила я.

Альгидрас ничего не ответил. Злата, покачав головой, вышла.

Я тут же обернулась к хванцу. Он сидел, закрыв глаза, и бездумно гладил свернувшуюся на его коленях кошку. Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями и сообщила:

— У меня куча вопросов.

— Не удивила.

— И новостей. С чего начать?

Альгидрас устало открыл глаза, посмотрел на меня, а потом осторожно ссадил кошку на пол, сложил руки на столе и уткнулся в них лбом, будто собрался спать. Только я была уверена, что в моем присутствии он ни за что не расслабится настолько, чтобы уснуть, а уж раз я все равно здесь, то стоит задавить в себе жалость и помучить его, пока есть возможность.

— Начну с вопросов.

— Начинай с чего хочешь, только не в голос.

— Хорошая попытка, — похвалила я. — Почему родные Радима относятся ко мне так, будто я не в порядке? У Всемилы были проблемы?

Альгидрас резко выпрямился, быстро оглядел комнату и прошипел:

— Я вчера говорил: для всех ты — Всемила. Не делай хуже!

— Я не делаю, — прошептала я. — Мне нужны ответы.

Альгидрас резко выдохнул: челка подлетела вверх.

— Устал?

— Давай о деле, — пресек он мою попытку проявить заботу.

— Отлично, — обиделась я. — Отвечай по делу.

Альгидрас скользнул по скамье и оказался рядом. Он вцепился руками в край скамьи по обе стороны от себя и, опустив голову, заговорил:

— Да, она была нездорова. Ей нельзя было волноваться, иначе случались… помутнения.

— Что за помутнения? Нервные расстройства? Что? — вглядываясь в его профиль, допытывалась я.

— Я не уверен, что мы можем одинаково понять ее недуг. Я ответил на твой вопрос?

— Поэтому отвары? — осенило меня.

— Да. После того, что может взволновать, тебе будут давать отвары. Они безопасны. Не бойся.

— Их готовил ты! — обвиняюще произнесла я.

Он осторожно отклонился всем корпусом и чуть повернул голову, искоса взглянув на меня:

— Откуда знаешь?

— Добронега сказала. А ты соврал — там, на берегу. Ты сказал, что не знаешь.

— А ты сегодня соврала княжичу и соврешь Радиму, и соврала сейчас Злате. Будем считать, кто больше?

Он снова уставился в пол.

— Что? — от неожиданности я даже не сразу нашла, что сказать. — Это же ты попросил соврать. И я не врала Злате!

— Я просил соврать потому, что Радим ни за что не поверит, что ты вышла погулять просто так. А вот в то, что могла сбежать на прогулку с Миролюбом… будет зол, но поверит и ни словом не упрекнет. И вообще он тебя ни в чем не упрекнет, потому что боится разволновать.

— Так вот в чем дело…

— И Злате ты удачно сейчас придумала сказать, — перебил меня Альгидрас. — Это обычно было для нее, вот так — захотеть, и хоть трава не расти. И ночью пойти, не подумав, что разбудит, помешает… А сказать Радиму, что шла ко мне, нельзя. У нее не было причин ходить ко мне.

Я внимательно смотрела на профиль хванца. Неровная челка скрывала лоб и скулу, на которой, к счастью, не появился синяк после моего удара, хотя красноватый след до сих пор был. У него был чуть вздернутый нос и острый подбородок. А еще он кусал нижнюю губу, когда нервничал. Вот как сейчас.

— Ты ненавидел ее? — вопрос родился сам собой.

Альгидрас ответил не сразу. Он еще какое-то время кусал губу, наконец шумно втянул воздух носом и произнес:

— Моя ненависть другим отдана.

— Кому? — не подумав, бухнула я.

Он нахмурился, а потом произнес:

— Да, ты же меня не видишь… Кварам.

— Ква… О…

«Последний в роду».

— Они...

— Они убили хванов.

Альгидрас сказал это так, будто говорил о чем-то чужом, чем-то, что его совсем не волнует. И только то, как тихо звучал его голос, да то, как сильно его зубы терзали нижнюю губу, выдавало, насколько это все еще не зажило в его душе. И никогда не заживет, видимо. Мне было сложно представить, каково это. Да что там сложно — невозможно. И он же наверняка это видел. Так могу ли я его осуждать? Злиться?

— А теперь им что-то нужно от воеводы. Для того и Всемилу похитили, — сказал Альгидрас и замолчал, уставившись в одну точку и продолжая машинально терзать губу.

Было видно, что его мысли где-то далеко-далеко. А я подумала: что значит мое «как же изменилась моя жизнь» по сравнению с его судьбой? Младший сын старосты. Младшие — они же всегда самые любимые. В них все последние радости и надежды. А ведь его еще отдавали в учение. Значит, скучали, тосковали, дни считали до его возвращения. А потом он вернулся: повзрослевший, поумневший, родительская гордость… Сколько он успел погреться в лучах родительской любви? Три года? Четыре? А потом в одночасье… «последний в роду».

Я не знала, зачем это сделала и как мне вообще такое могло прийти в голову, но я протянула руку и коснулась указательным пальцем его нижней губы. Альгидрас дернулся так, что лавка пошатнулась. Я и сама испуганно отпрянула.

— Не надо так… кровь же пойдет, — я неловко указала на его покрасневшую губу, в то время как сам Альгидрас смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Ты тоже так не делай, — с нервной усмешкой произнес он. — Мне неприятно.

Я почувствовала, как щеки загорелись, и отодвинулась подальше, насколько позволяла длина лавки. Альгидрас тоже отодвинулся.

— А неприятно потому, что я похожа на Всемилу? Или тебе вообще неприятно, когда к тебе прикасаются? — стараясь придать легкости своему тону, спросила я.

— У тебя там новости были. Какие? — спокойно глядя мне в глаза, произнес Альгидрас. Он опять резко переменился. Словно, перестав кусать злосчастную губу, разом захлопнул заслонку, выпускавшую эмоции.

— Почему ты никогда не отвечаешь на вопросы?

— На те, что по делу, отвечаю, — ровным голосом откликнулся он.

— С тобой очень сложно, — вздохнула я, подумав, что с ним действительно сложно. Его хочется жалеть, а он в ответ выставляет колючки.

— С тобой тоже.

Вместо ответа я снова вздохнула и приготовилась выкладывать новости. Но едва я раскрыла рот, как дверь отворилась, и вошла Злата, неся в руках дымящийся горшок с кашей. Она ловко пристроила его на стол, заткнула полотенце за пояс фартука и с подозрением посмотрела на нас:

— Ссоритесь?

— Нет, — хором ответили мы.

Злата посмотрела в потолок и возвела руки, словно в молитве. Но почему-то мне показалось, что она не сердится и говорит это все для порядка. Злата вышла, попросив меня накрыть на стол.

— Она со Всемилой так же себя вела, как со мной? — прошептала я.

— Нет, — одними губами ответил Альгидрас и нахмурился: — С тобой свободнее. Но ты тоже себя иначе ведешь. И Злата… ей легче.

Я покачала головой. Ладно. Ну их с их вопросами.

— Э-эм-м… а где мне что брать? — повернулась я к Альгидрасу.

— За занавеской на столе посуда, — подсказал он.

— Я сейчас буду ставить, а ты говори, если что-то не то.

В ответ он кивнул. Вот можем же по-человечески, когда делаем общее дело.

— Ты помнишь вчерашнего воина, который опоздал? — спросила я, расставляя на столе кружки.

— Опоздал куда? — спросил Альгидрас, внимательно следя за моими действиями.

— Ну, мы стояли на крыльце, а он появился позже. Еще кто-то пошутил, что он подковы себе вместе с конем менял.

— Ярослав, — подсказал Альгидрас, и я вздрогнула, едва не уронив тарелки. — Тут нет Всемилиной кружки. Посмотри на полке.

Чудесно, он еще ее кружку знает.

— Она чуть неровная.

Я сняла с полки изогнутую глиняную кружку и вернулась к столу. Альгидрас тем временем переставил посуду в другом порядке. Видимо, по привычным местам. Я постаралась запомнить, но поняла, что все равно не получится — голова была занята не тем.

— Еще что-то нужно?

— Не знаю.

— Тогда слушай, — я присела на скамью, Альгидрас отодвинулся в противоположный угол и устроился поудобней.

— Ярослав… Я не знаю, как тебе это объяснить, но если верить тому, что я вижу… А это как с Радимом на берегу — я просто увидела это, и не могла объяснить…

— Ты просто скажи, если не пойму, я спрошу, — серьезно заверил Альгидрас.

— Он был среди тех, кто ее убил.

Альгидрас прищурился:

— Ты не путаешь?

— Нет! Это он заманил ее в лес. Прогуляться. Сказал, мол, давай наперегонки, пока стражник на стене не видит. И они убежали. А там их уже ждали. И ей косу… а потом… — я почувствовала, что начинаю дрожать. Почему-то я не могла спокойно думать об этой сцене, — … и ему велели передать Радиму косу. И он вчера испугался, понимаешь? Он упал с лестницы, когда меня увидел, помнишь?

— Я помню только, что ты испугалась. На Ярослава я внимания не обратил, — медленно проговорил Альгидрас. — Но тогда выходит, что это…

— Это люди из дружины князя, — пробормотала я.

— Вернее княжича. Ярослав ему служит.

— Миролюбу? — в ужасе воскликнула я. — Но Миролюб бы никогда… Он же сам был в плену у кваров. Они его изувечили.

— Так она в плену и не была.

— Верно, — опомнилась я, — Я просто так привыкла думать, что это квары… Тут все так твердят. Вот я и… Но Миролюб бы не стал. Это не может быть он. Да и к чему ему убивать сестру Радима? Ты в своем уме? Он же воин. Он благородный. Неужели не видишь?

Альгидрас коротко улыбнулся:

— Раз обнял, доброе слово сказал — и уж всем хорош.

— Ты меня тоже обнимал и говорил добрые слова, но хорош для меня от этого не стал, — мстительно произнесла я, хотя это и была самая наглая ложь, которую я только говорила за последнее время. А нечего было говорить, что ему неприятны мои прикосновения.

— А я и не должен быть для тебя хорош, — снова улыбнулся Альгидрас, но мне показалось, что мои слова его тоже задели: — Просто помни, что не всяк, кто целует, вправду желает тебе добра.

— Да ты у нас просто специалист по отношениям между мужчиной и женщиной! — насмешливо заключила я.

Альгидрас открыл было рот, чтобы ответить, но ему помешала вернувшаяся Злата.

Ели мы в гробовом молчании. То есть Злата сперва пыталась заговорить про состязание, про то, какой Олег умничка, да как она им гордится, но Альгидрас реагировал вяло, я и вовсе молчала, из чего Злата сделала вывод, что мы успели переругаться, и замолчала сама.

После завтрака Злата едва заметно кивнула Альгидрасу и, подхватив часть посуды, вышла из комнаты. Хванец молча встал и вышел следом, захватив остатки посуды. Ни один из них не озаботился тем, что я еще не закончила есть, беззастенчиво оставив меня наедине с миской и кружкой Всемилы.

Глубоко вздохнув, я отодвинула миску и выбралась из-за стола. Я на цыпочках приблизилась к двери и приготовилась соврать, что мне захотелось еще молока, но врать не пришлось. Дверь оказалась закрыта неплотно, а слух у меня, к счастью, всегда был замечательный. Оставил ли Альгидрас дверь приоткрытой нарочно или же просто не смог нормально захлопнуть по причине занятых рук, осталось загадкой. Мне хотелось верить в первое.

За дверью слышались постукивание глиняной посуды, плеск воды и негромкий голос Златы:

— …о Радиме хотя бы.

— Я всегда о нем думаю.

— А о себе? О себе когда думать станешь?

— Злат, хорошо все. Я просто ее домой отвел и побыл там немного.

— Да потому и злюсь! — воскликнула Злата, и я даже отпрянула от двери. — Одни Боги ведают, что могло статься! Разума совсем нет? Или думаешь, Радим тебе и во второй раз поверит?! Олег, не гневи ты Богов, не надо! Ее-то Радимушка от всех Богов защитит: и от злых, и от добрых. А тебя?

Наступила тишина. Я пыталась лихорадочно усвоить полученную информацию, но у меня ничего не получалось. Радим во второй раз поверит? Во что? Что-то у них там было?

— Злат, ты помочь хочешь? — раздался негромкий голос Альгидраса.

— Хочу, Олеженька, да как?

— Ты просто не злись. Я решу все. Добром решу. Я Радима успокою. Хорошо все будет.

— А если Всемилка опять?

— Хорошо все будет, — уверенно повторил Альгидрас.

— Ну, как знаешь. Но если не будет… Ох, Олег, вот тогда разозлюсь, — грозно пообещала Злата.

Я услышала плеск воды и смех. Искренний, беззаботный смех. Как будто и вправду все у них будет хорошо. Вот только будет ли?

Я собрала посуду со стола и понесла ее в соседнюю комнату, ожидая, что мне подвернется Альгидрас и я смогу спросить, где здесь брать воду, но ни Златы, ни Альгидраса уже не было. Не успела я расстроиться, как ко мне подскочила девочка и сказала, что сама все вымоет, а я отправилась на поиски Златы, собираясь по ходу дела обдумать услышанное. Во дворе мне встретилась еще одна деревенская девчушка, тоже, видимо, помощница Златы. Она была как две капли воды похожа на девочку, оставшуюся мыть посуду. Только та казалась старше на пару лет.

Щербатая помощница показала мне корзинку, на дне которой лежали три огромных подберезовика, отчего-то прыснула и умчалась к дому, сверкая грязными пятками. Тут же из дома послышалась возня, старшая девочка за что-то ругала младшую, а та громко оправдывалась.

Из их шумной разборки я узнала, что Злата отлучилась к соседке. Я еще немножко постояла во дворе, слушая ссору девчонок, перешедшую в сердитое шипение, и решила вернуться в столовую. При моем появлении девочки смолкли. Младшая поправляла растрепанные волосы, старшая сердито вытирала посуду. На меня они даже не взглянули, занятые собой. Приятно, когда ты не в центре внимания.

Я вошла в столовую, ожидая, что здесь никого не будет, и я смогу побыть в тишине. Но моим надеждам не суждено было сбыться. В углу на лавке сидел Альгидрас, снова прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Я замерла у двери, сразу определив, что в этот раз он действительно спит. Во сне черты его лица разгладились, и я вдруг подумала: почему меня так поразило то, что ему девятнадцать? Он же выглядит на свой возраст. Даже моложе: вон сейчас я бы не дала ему и семнадцати. Не было в нем сейчас уверенности, упрямства, мудрости. Мальчишка… Я невольно улыбнулась. За моей спиной что-то грохнуло, видимо, кто-то из девчонок не удержал-таки посуду, а дверь прикрыть я так и не успела.

Альгидрас резко дернулся и застонал сквозь зубы, прижав ладонь к горлу.

— Так сильно болит? — не удержалась я.

Он, зажмурившись, кивнул, а потом распахнул глаза и сонно заморгал, озираясь по сторонам, затем отнял руку от шеи и потер лицо.

— Ты бы прилег. Неудобно же здесь.

— Радим вернулся?

Так, все! Закончили сочувствовать этому чурбану. Хоть бы раз принял заботу нормально.

— Нет, не вернулся. И Злата ушла. Расскажи мне легенду о Каменной Деве!

— О ком? — оторопел Альгидрас.

— Ты не знаешь, или это ответ, как про отвар? Тогда ты тоже выглядел убийственно искренним.

— Впервые слышу. А где ты узнала о легенде?

— Я… скажи мне: ты меня видишь, как остальных?

Альгидрас на миг помедлил с ответом, и я уже начала злиться. Опять ведь промолчит или разговор переведет на другую тему.

— Нет. Но я и Всемилу не видел.

— Почему? — нахмурилась я.

— Я не знаю. Наверное, так бывает. Но я о таком не слышал. И сравнить мне не с чем. О Прядущих я знаю тоже только из легенд.

— То есть? — опешила я. — А я думала, вас готовят специально, все объясняют.

— Кого «нас»?

— Прядущих!

Альгидрас несколько секунд смотрел мне в глаза, снова что-то для себя решая, а потом негромко спросил:

— Думаешь, я Прядущий?

— А разве нет?

— Я не знаю, — огорошил меня Альгидрас, — я на деле мало о них знаю. Только легенду.

— Но ты тоже из ниоткуда для этой земли. Ты вон тоже влияешь на все здесь.

Он на миг сморщил переносицу, а потом запустил пальцы в волосы и покачал головой.

— Так может быть, но я не знаю. А ты всех видишь, кроме меня? — в свою очередь, спросил он.

— Да! Только мне надо время и успокоиться. А в последние ночи в меня отвары всякие вливают, и я даже не могу ни о чем подумать, — затараторила я. — Я что-то знаю про князя, что-то про родителей Радима. Только ничего не могу вспомнить про Всемилу с тобой. И про Всемилу с Миролюбом… Мне кажется, я вообще о ней ничего не знаю, кроме… Боже! Кроме того, как ее убили, — внезапно осенило меня.

Альгидрас сел на лавке ровнее, и мы уставились друг на друга. В этот миг мне стало жутко. Я вправду ничего не знала о Всемиле, кроме общих фактов. Почему же раньше я об этом не задумывалась? Уж о ком-о ком, а о Всемиле я думала на порядок больше, чем о других.

— Почему так? — сглотнула я, борясь с желанием обхватить себя руками.

— Не знаю, — Альгидрас посмотрел на стол, в задумчивости закусил губу, потом медленно поднял на меня взгляд и оставил губу в покое, сморщил переносицу, потер висок и только потом произнес:

— Получается, мы оба не видим ее.

— И друг друга, — добавила я, сделав вид, что не заметила его маневров. — Может, она тоже была здесь… случайно, как мы?

Почему-то я не смогла произнести вслух слово «Прядущей». Все же мне трудно было пока сжиться с мыслью о том, что я стала тут каким-то полумистическим персонажем. И хотя сцена на берегу подтверждала, что все так и есть на самом деле, сама я в это до конца еще не верила.

Альгидрас нахмурился:

— Странно все.

— А если предположить, что ты — Прядущий, чью судьбу меняешь ты? — спросила я, хотя и так подозревала ответ.

— Радима, — нехотя ответил он.

— Мы оба? А не многовато на одного? Ты про такое слышал? — снова затараторила я.

— Нет, не слышал. И я не знаю, — отчеканил Альгидрас и прижал кулак к губам, задумавшись.

— А как ты понял, что ты, ну, Радима? — спросила я.

— Я чувствую, что должен делать, когда ему опасность грозит. Я не могу объяснить.

— А это только с Радимом так?

Он медленно кивнул, думая о чем-то своем. А я вспомнила день, когда Радим пришел навестить меня в дом Добронеги, и мне казалось, что сама ткань Мироздания натянулась в ожидании момента, когда он поймет, что я не Всемила. И вспомнила себя там, на берегу, когда не успела даже подумать перед тем, как выкрикнуть «это не Будимир». Альгидрас чувствует, что должен делать… Нас обоих точно что-то тянет… Мне снова подумалось о чьей-то чужой воле, но я отчего-то побоялась это озвучить. Вместо этого спросила:

— Тебя беспокоит то, что нас двое?

— Да.

— Почему?

Альгидрас отнял руку от лица, провел ладонью по столу, словно разглаживая невидимую скатерть, скользнул пальцами по трещине в столешнице. Я подумала, что дерево для него имеет совершенно иное значение, чем для меня. Возможно, его успокаивают эти прикосновения. Как там сказала Злата? «Когда ему грустно, он все время вырезает»? Наконец Альгидрас заговорил, не глядя на меня:

— Даже если было двое, то должен остаться один. Выполнив предначертанное, Прядущий должен исчезнуть.

— И? — подтолкнула я, поняв, что продолжать он не собирается.

— Ты исчезнуть не можешь, потому что ты нужна Радиму… — пробормотал Альгидрас, словно рассуждая вслух. — Значит, должен исчезнуть я…

— Так. Стоп! В каком смысле исчезнуть? Я надеюсь, не умереть?

Он внимательно посмотрел мне в глаза и ничего не ответил, вместо этого снова покусал губу и произнес:

— Но Прядущий не может уйти сам. Его уводит Мироздание. То есть захоти ты сейчас утопиться в Стремне, не выйдет.

— Ты меня пугаешь! — пробормотала я.

— Но что, если оно пытается, но что-то ему мешает? — произнес Альгидрас, не обратив на мою реплику никакого внимания.

— Например?

— Другой Прядущий!

Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от озарения, и даже подпрыгнула на месте.

— Слушай! — я уселась на лавку рядом с Альгидрасом. Он настороженно замер. — На меня набросился Серый, ты меня спас. Так?

— Да, — осторожно откликнулся хванец.

— Потом на берегу, когда стали стрелять…

— А потом ты спасла Радима на берегу!

Альгидрас потер виски и тряхнул головой:

— Глупо выходит. Я спас тебя, чтобы ты потом спасла Радима? Слишком сложно. Так не бывает. Мы два разных человека. Нить не может сплетаться так. Иначе она… запутается.

Альгирдас уставился в одну точку. Мне было странно слышать, что он вот так практически рассуждает о легенде, будто в ней и вправду присутствуют вполне физические нити, но я решила, что он знает о чем говорит. В конце концов, он вырос в этом мире с его сказаниями.

— А Прядущие могут менять судьбы друг друга? — на всякий случай спросила я.

Альгидрас пожал плечами, а я вздохнула и пробормотала:

— О чем я тебя еще там спрашивала?

— О Каменной Деве, — рассеянно ответил Альгидрас, глядя на дверь. — Где ты о ней слышала?

— Я не слышала. То есть, возможно, слышала, пока мы на корабле плыли. Может, мне Улеб про это пел или рассказывал.

— Не слышал ничего похожего.

— А как ты мог слышать, если…

— А где я, по-твоему, был?

Я в ужасе охнула:

— Ты же меня из воды вытащил. Ты меня спас! Не Радим, не кто-то из воинов — ты!

Это озарение отозвалось странной дрожью внутри. Я зябко обхватила себя за плечи. Мысль о потустороннем присутствии где-то рядом снова мелькнула в мозгу.

— Не отвлекай от легенды, — досадливо сморщился Альгидрас, потом посмотрел на мое недовольное лицо и нехотя пояснил: — Не знаю я! Говорю же: никогда про такое не слышал. Расскажи, как ты поняла, что Радима ранят.

— Как вы меня нашли в море? — прищурилась я.

Альгидрас отвел взгляд и посмотрел на столешницу.

— Как?! — повысила я голос.

— Не шуми! Ты сразу на Всемилу похожа: вообще говорить с тобой не хочется, — буднично отозвался Альгидрас и, покосившись на меня, нехотя добавил: — Я не знаю. Мы знали, что нужно идти туда.

— Кто «вы»? Радим? Кормчий ваш? Улеб? Кто?

Альгидрас шумно выдохнул и признался:

— Я.

Некоторое время мы молчали, потому что после этого признания сказать было просто нечего. Я могла бы вновь озвучить мысль, что спас меня именно он. И даже не один раз. Но что бы это изменило? Мы оба понимали, что зашли в тупик.

— Расскажи, как поняла, что Радима ранят, — наконец подал голос Альгидрас, глядя в стол.

— Я не знаю, я просто увидела это, как кадр из фильма, за минуту до того, как это случилось.

Альгидрас нахмурился, потом покачал головой, что-то пробормотав по-хвански, и, увидев, что я не продолжаю, пояснил:

— Я не понял.

— Я… О… Точно! Ты же не знаешь, что такое фильм.

— И знать не хочу.

— Неужели не любопытно? — подлела я. — Ты же ученый. Тебе должно быть свойственно любопытство.

— Я умею себя сдерживать.

— Это я уже поняла, — пробормотала я.

— Что?

— Ничего. Говорю, что заметила, что ты слишком хорошо держишь себя в руках. Только всю жизнь так нельзя. Однажды и лопнуть можно.

Альгидрас отбросил волосы с лица, устало потер лоб.

— Я буду очень рад, если мы вернемся к легенде и не будем говорить обо мне.

Понятно. Чуть ступишь на опасную тропку, так сразу лязгают железные засовы. Интересно, он хоть кого-то к себе подпускает, не щетинясь иголками, как со мной, и не вывешивая ширму из улыбки, как со Златой? Почему-то мне сейчас подумалось, что он неискренен со Златой. Он говорит ей то, что та хочет услышать. Успокаивает, улыбается, твердит, что все хорошо. Но это ведь неправда! Я это почувствовала.

— Хорошо, — вздохнула я. — Я просто увидела эту картину в голове сразу перед тем, как это случилось. И все. И у меня в такие моменты голова кружится и мир как будто плывет.

— У меня иначе.

— А у тебя как?

— У меня нет картинок. Мне просто тревожно, и я точно знаю, что случится, но не вижу.

— Но про легенду было странно, — продолжила я свою мысль, — Потому что всех здесь я вижу будто отрывками из своей книги. Я знаю эти строчки. Я их уже писала, а сейчас просто вспоминаю частями. А вот про Каменную Деву было не так. Строчки были какие-то чужие. Я непонятно объясняю?

— Не знаю. Я не очень понимаю.

— Слова не понимаешь или…

— Слова понимаю, просто не понимаю, как это. А когда ты это вспомнила?

— Вчера, — я отвела взгляд и добавила: — Когда мы с Миролюбом за домом стояли.

Альгидрас ничего не ответил, и я набралась храбрости посмотреть на него. Он смотрел на стол, вновь покусывая губу. Мне хотелось что-то сказать, как-то разбить эту тишину, но я не могла придумать тему. И вопросы, которых еще минуту назад был миллион, куда-то испарились.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Радим. За ним шла Злата, попутно что-то говоря. По ее тону было слышно, что она оправдывается.

— Если я говорю: никуда не ходить, ты должна никуда не ходить, — сердито ответил Радим на ее причитания.

Злата виновато опустила голову.

— Теперь вы двое, — Радим посмотрел на нас с Альгидрасом, и мне захотелось спрятаться под лавку. Что там Альгидрас говорил? Слова мне Радим не скажет? Ага, как же. Вот и верь ему после этого.

— Всемилка, подожди в покоях, — Радим кивнул в сторону двери, ведущей в комнату, где я спала в прошлый раз. И я бросилась туда, не дожидаясь продолжения. Я почти захлопнула дверь, но вовремя увидела Злату, решившую составить мне компанию, а скорее всего просто сбежавшую с линии огня.

— Ты! Рубаху снимай, — бросил Радим Альгидрасу, и мы втроем удивленно вскинули головы, не шутит ли? Однако было видно, что брат Всемилы и не думал шутить. Мы со Златой покосились друг на друга и не стали закрывать дверь до конца. При этом обе сделали вид, что так вышло случайно. Радим стоял к нам спиной, поэтому маневра не увидел. Альгидрас же не отрываясь смотрел на побратима.

— Зачем? — берясь за ворот, наконец спросил Альгидрас, одновременно выбираясь из-за стола.

— Любоваться тобой буду, — недобро пояснил Радим. — Не одному же князю дозволено!

Радим мотнул головой в сторону занавески, за которой в прошлый раз Добронега осматривала руку Альгидраса.

— Я все еще не девка, — отозвался Альгидрас, направившись к занавеске и попутно потянув вверх рубашку.

Радим скрипнул зубами так, что услышали мы со Златой.

— Не надо, а? — почти жалобно попросил Альгидрас, на миг вынырнув обратно из ворота, на что Радим лишь подтолкнул его и задернул ткань.

— А что случилось? — спросила я Злату.

Та пожала плечами, и мы обе синхронно уставились на приоткрытую дверь.

— Ночью, да? — сердито спросил Радим.

— Ай! — раздалось приглушенное. — Да цело все. Ударился просто.

— Делал что с этим?

— Да я еще дома не был!

— Так отчего не был?! — громыхнул Радим.

— Так ты наказал здесь сидеть!

— Послали Боги побратима!

Радим отдернул занавеску так, что та чуть не сорвалась с палки.

— Златка!

Злата быстро распахнула дверь, и я услышала, что Радим просит ее принести капустные листы и ткань.

— Радим, я сам. Я пойду только… — начал было Альгидрас.

— Ты сам сейчас мне правду про ночь сказывать будешь.

Распахнутая было дверь захлопнулась с громким стуком. Я осталась стоять в покоях в ожидании, когда обо мне вспомнят. Ждать мне пришлось минут пятнадцать — не меньше. Я напряженно вслушивалась в негромкие голоса, но слов разобрать не могла. Только слышала, что Радим уже, похоже, не злится. Альгидрас говорил тихо, и тон его был успокаивающим. Затем я услышала голос Златы. Она говорила громче — не таясь, но слов я тоже разобрать не смогла, как ни старалась. А потом дверь скрипнула, и я отшатнулась. Но оказалось, что это всего лишь Злата. Она хмурилась.

— Злат, что там?

Она несколько секунд молча смотрела на меня, потом спросила:

— Олег от тебя вчера засветло ушел?

— Засветло? Нет! Темно было, а что? Случилось что?

— Не знаю, — пробормотала Злата. — Я поутру проснулась, Радимушка уже у вас был. Ночью ничего не слышала, но девчонки сказали, что Радим еще ночью ушел. А Олег… Не заметила, что он левый бок бережет?

— Нет, — я помотала головой, и тут же в памяти всплыло то, как Серый после ухода Альгидраса бросался на забор и грыз брёвна. Мне еще тогда хотелось его успокоить. Точно так же билась собака Велены, когда я стояла за воротами дома, где жил Альгидрас. Выходит… вчера за стеной был кто-то чужой? Свет не горел… Альгидрас меня отвел, мы какое-то время были во дворе, потом вышла Добронега, а он ушел за ворота…

Левый бок бережет? Почему же мы все время говорим о неважном? А про главное…

Дверь открылась, и на пороге появился хмурый Радим. Он кивнул Злате, и та молча вернулась в трапезную. Посторонившись, Радим быстро провел рукой по ее плечу. Злата на миг перехватила ладонь мужа. Я отвела взгляд. Почему-то меня каждый раз очень трогали их мимолетные жесты. Целый диалог в двух прикосновениях. Его неловкое «прости» и ее мудрое «да что уж там». Радим вошел в комнату, мимоходом подвинул лампу в центр небольшого стола, поправил вышитую салфетку и наконец посмотрел на меня. Я почувствовала, что сердце сжалось. У Всемилы были проблемы. Ей нельзя было волноваться. И Радим делал все, чтобы избежать волнений, чтобы… Я едва не задохнулась. Ему же нужно было не просто уберечь ее от стресса! Ему же нужно было, чтобы никто не узнал! Вот почему в доме Добронеги не было ни одной помощницы из деревенских девчонок. Ведь никто не знал! Ни один человек не обращался со мной, как с больной! Меня опасались, меня недолюбливали, надо мной открыто насмехались. Каким-то чудом Радиму удалось скрыть правду. Я вспомнила, как меня не выпускали за ворота после обряда погребения, а потом накачали отваром. Я посмотрела в глаза Радиму, и у меня перехватило горло. В его взгляде было столько боли и беспомощности! Он должен был сейчас наказать сестру за легкомысленность, но он не мог! Он до последнего оттягивал воспитательные меры, сорвавшись сначала на Злате, а потом на Альгидрасе. Что же он чувствовал все те месяцы, когда считал, что Всемила попала в плен? Ведь он понимал, что там никто не берег ее и не осторожничал. Что он почувствовал, получив срезанную косу сестры? Я сглотнула, и мне нестерпимо захотелось обнять Радима, пообещав, что все будет хорошо! Соврать, так же, как Альгидрас соврал Злате полчаса назад.

— Всемилка, — наконец проговорил Радим. Его голос прозвучал глухо. — За ворота ночью ни ногой! Ни к Миролюбу, никуда. Поняла?

— Поняла, — кивнула я, почувствовав стыд. Почему-то до этого я не думала, что мне будет нестерпимо стыдно от того, что может подумать обо мне Радим.

— Миролюб повинился, что это он тебя позвал… на звезды посмотреть, — откашлявшись, продолжил Радим.

Я мысленно извинилась перед Миролюбом, которому тоже, видимо, перепало.

— Мы не…

— Знаю, что «не», — нахмурившись, мотнул головой Радим. — Миролюбу верю.

— А мне нет? — вырвалось у меня.

— Да куда вам, девкам, верить? Вам сегодня один любится, завтра другой, — неловко ответил Радим.

— Зачем ты так? — не удержалась я. — Злата кроме тебя никого не видит!

— Знаю, — дернул плечом Радим. — Не про Златку я.

Конечно, не про Златку, а про меня. Это же я вчера целовалась с Миролюбом, а сегодня с утра зачем-то провоцировала Альгидраса. То есть понятно зачем — разозлилась, но это же все…

— Радим, я не буду тебя тревожить больше! — искренне пообещала я, твердо намереваясь исправить все, что невзначай разрушила Всемила. Я ведь другая. И Радим привыкнет к тому, что ему не нужно жить в постоянном напряжении.

— Всемилка-Всемилка, — пробормотал Радим, притянув меня к себе и крепко обняв.

Я почувствовала его большую ладонь на своих волосах и вновь подумала, что Радим меня необъяснимо успокаивает. Почему? Потому что я Прядущая и меняю его судьбу? То есть он — мой? Поэтому мне так спокойно, когда он рядом и мы оба в безопасности? Интересно, а Альгидрасу так же спокойно рядом с Радимиром?

— Не ходи из дому одна, слышишь?

В ответ я кивнула, хотя понимала, что наверняка нарушу это обещание.

Весь этот день я провела в доме Радима. Злата вышивала, я гладила кошку, гуляла во дворе и гадала, что же случилось ночью. Альгидрас ушел сразу после моего разговора с Радимом. Сам Радим тоже вскоре ушел, и младшая из девочек по секрету прошептала старшей, что воевода с князем уехали в их, девочек, родную деревню. Шептала она об этом на весь двор, так что мы со Златой тоже оказались в курсе. Впрочем, Злата, похоже, и так знала все о передвижениях мужа. А Всемилу то ли берегли, то ли она никогда не интересовалась делами Свири. Мне стало любопытно, уехал ли с ними Миролюб. Я даже подумала спросить об этом Злату, но решила, что только вызову лишние подозрения. А мне это ни к чему. Мы со Златой пообедали, болтая ни о чем, потом принялись пересаживать какие-то кусты, а я все думала о том, что будь Злата Всемиле подругой, я бы узнала побольше и о Миролюбе, и о князе. Узнала бы, что меня ждет в случае замужества и знает ли Миролюб о проблемах Всемилы. Последнее меня интересовало особенно.

Небо стало сереть, и я поняла, что хорошо бы добраться до дома засветло, а то кто их знает, эти фонари. Я уже набралась храбрости сообщить Злате, что иду домой, потом вспомнила про обещание Радиму, представила, что мне вправду придется идти одной, и уже собиралась попросить Злату меня проводить, как дверь скрипнула. Старшая из девочек, до этого спрашивавшая у Златы, достаточно ли щепок принесла ее сестренка, прыснула и, подхватив корзину, бросилась из комнаты. Альгидрас улыбнулся уголком губ и посторонился, пропуская хохотушку.

— Вот чую, невеста тебе растет, — усмехнулась Злата.

На этот раз прыснула я. Видимо, от нервов. Альгидрас же снова улыбнулся и ничего не ответил. Ну они же не всерьез, правда? Она же совсем ребенок!

Я посмотрела на хванца. Выглядел он чуть лучше, чем утром. Видимо, успел немного отдохнуть. Хотя до нормального цвета лица ему было еще очень далеко.

Злата бросилась нас снова кормить. Есть мне совсем не хотелось, но было приятно сидеть с ними за одним столом и слушать ничего не значащую болтовню. Уютно. Спокойно. Совсем по-семейному.

Я почти не удивилась, когда Альгидрас сообщил Злате, что отведет меня домой. Та посмотрела на него украдкой, улыбнулась мне и сердечно с нами распрощалась.

На улице на нас снова обращали внимание. Видимо, все-таки побратим воеводы не часто ходил рука об руку с его сестрой. Однако никто нас не останавливал и не окликал. Здоровались, и все. Это было странно: я-то ожидала, что вся Свирь будет поздравлять хванца с удачным выстрелом. Но действительность заставила меня вспомнить слова свирского воина, сказанные вчера: «Свирь — дом воеводы нашего. Олегу домом она никогда не станет».

Наконец мы свернули на безлюдную улочку, и Альгидрас тронул меня за рукав, привлекая внимание. Я обернулась. Он не смотрел в мою сторону, просто сказал на грани слышимости:

— За ворота одна ни ногой. Есть псы в городе, нет — без разницы.

— Вчера за воротами кто-то был? — спросила я.

Альгидрас помедлил с ответом.

— Хватит молчать! — не выдержала я. — Чем больше ты молчишь, тем больше у нас проблем. Я должна знать, что ты сказал Радиму. Зачем-то же ты сообщил, что отводил меня домой.

— Я сказал дружинникам, что на улице нет света. Мы вместе отправились к воеводе. Там дом его матери, и еще он хочет знать обо всем, что со мной тут бывает. Мне пришлось идти к нему и говорить, что у дома Добронеги не горят фонари. Фитили кто-то срезал. Я пробыл до утра у Радима, пока искали, кто. Не нашли. Те фонари десяток людей зажигает да гасит. Собаки столько следов и взяли. Не казнить же их всех? Об этом никто не знает. Мы с тобой, Радим да два дружинника. Остальные, кто и видел, что света нет, худого не подумали.

— Зачем срезали фитили? — дрожащим голосом прошептала я.

Альгидрас вздохнул и четко произнес:

— Кого-то из нас хотели убить.

И зашагал дальше, я же встала как вкопанная. Он некоторое время шел, а потом, заметив, что меня рядом нет, медленно обернулся:

— Что?

— Ты сейчас пошутил? — не веря в этот абсурд, воскликнула я.

— Нет, — в его голосе слышалось даже подобие сочувствия. — Ты на самом деле уславливалась с кем-то встретиться?

Я зябко поежилась. За воротами был кто-то, готовый убить меня или Альгидраса? То есть меня кто-то всерьез собирался убить? Я даже не сразу вникла в суть вопроса, а когда вникла, просто автоматически помотала головой. Да с кем мне тут встречаться? Издевается он, что ли?

— Но кто-то знал, что ты выйдешь.

— Как кто-то мог знать, если даже я сама не знала?!

Альгидрас не ответил.

— Подожди! — озарило меня. — А… откуда ты знаешь, что хотели убить? Тебя ранили? — в ужасе воскликнула я.

— Нет, — мотнул головой Альгидрас и демонстративно двинулся дальше.

Я нагнала его в несколько шагов и пошла рядом.

— Злата сказала, что ты бережешь левый бок. Почему?

— Люблю его с детства, — огрызнулся Альгидрас и указал в сторону: — Нам сюда.

Я послушно свернула на указанную улочку. Здесь тоже было безлюдно. Как он такие улочки находит? Я покосилась на хмурого хванца и поняла, что должна узнать ранили его или нет.

— Что с боком? — требовательно спросила я, хоть и понимала, что он не ответит.

Альгидрас даже не сбился с шага, лишь покосился на меня, потом резко остановился и послушно взялся за ворот рубашки. Я тоже встала как вкопанная и неверяще уставилась на его руки. Он что? Всерьез собирается?.. Я же ждала, что он словами объяснит, что ночью стряслось…

— Оголяться здесь? — не моргнув глазом, уточнил Альгидрас и даже сделал вид, что тянет рубаху за ворот вверх.

— Ну, хватит! — разозлилась я. — Просто скажи, что случилось ночью, и все. И сейчас ты сам «создаешь вот такие трудности», — передразнила я его утренние слова.

И невиданное дело, похоже, он наконец смутился. Во всяком случае, на скулах проступили розовые пятна. Альгидрас оставил ворот рубашки в покое, потер шею поверх повязки, на миг сморщил переносицу и пробормотал:

— Прости. Я не собирался снимать. Устал просто.

Я потерла лицо руками, стараясь отогнать собственную усталость. Если я сегодня с ног валюсь, то как же ему-то тяжело.

— Ты тоже прости. Давай заключим мир.

— Мир? — Альгидрас приподнял бровь.

— У нас говорят: худой мир лучше доброй ссоры.

Он улыбнулся, словно обдумывая слова, а потом на его лицо набежала тень. Ну что опять-то?! Сколько можно?!

— Чего ты боишься? Объясни!

— Того, что нить одна! — сердито заговорил Альгидрас и пошел по дороге. Мне пришлось догонять его почти бегом. Едва мы поравнялись, как Альгидрас продолжил, не сбавляя шага: — Нить одна, а Прядущих двое! Ты думаешь, почему так не бывает? — в его голосе послышалась злость.

Я не стала сердиться в ответ, вместо этого я просто представила себе нить. Почему нить прядет только один человек? Я вспомнила свои попытки прясть. Потому что вдвоем это неудобно. Но ведь это не буквально. Что он там говорил вчера воинам? Прядущий подхватывает нить, когда та оборваться готова? А если подхватят двое, то могут…

— Боишься, что нить оборвется?

Альгидрас не ответил, но я поняла, что угадала.

— Оборвется, это если каждый в свою сторону потянет. А если мы будем вместе…

— Да как вместе? — устало произнес он. — Как? Нас же двое! Мы разные!

— Но мы оба хотим добра Радиму.

Альгидрас усмехнулся и свернул в узкий проулок. Мне совсем не понравилась его усмешка.

— Так вот чего ты боишься? Думаешь, я не желаю добра Радиму?

Мы свернули еще раз и оказались позади домов, там, где шли огороды. Отсюда я безошибочно определила дом Добронеги и уверенно двинулась по тропинке.

— А зачем тебе желать ему добра? Оберегать кого-то это тебе не…

— Цветы в поле собирать, — закончила я. — Я знаю. Просто поверь в то, что мне дорог брат Всемилы.

Альгидрас медленно повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. На его лице было такое скептическое выражение, что я пожалела, что утром врезала ему недостаточно сильно, вон даже синяка не осталось.

— Знаешь, мне плевать, что ты думаешь. Я буду заботиться о Радиме. И все.

— Ага, — покладисто кивнул Альгидрас и пошел дальше.

— А может, ты просто боишься, что я стану для него важнее, чем ты?

— Ночей из-за этого не сплю, — бросил он через плечо и добавил: — В жизни Радима у каждого свое место. Ты не станешь значить для него больше, чем Всемила. Больше уже просто некуда. А я…

Внезапно Альгидрас остановился, будто во что-то врезался, и резко обернулся ко мне. Я в панике оглядела окрестности. Что он там увидел? Почему он так отреагировал? Переведя взгляд на юношу, я увидела, что он смотрит на меня в ужасе.

— Что? — не поняла я.

— Она сестра ему, слышишь? — сдавленно прошептал Альгидрас, не отрывая от меня взгляда. — Не думай даже!

— Что не ду…

Я задохнулась от возмущения.

— Ты что решил, что я… что мне… Да ты из ума выжил! Что ты вообще обо мне думаешь? Видеть тебя больше не хочу!

Я зашагала по дороге, по пути сильно задев Альгидраса плечом. И мне даже не было стыдно, хотя подспудно я понимала, что толкнула его как раз в левое плечо, а Злата что-то говорила про левый бок. Все! Хватит! Я уже проявляла сегодня и заботу, и терпение, и понимание! Пусть катится ко всем чертям со своими грязными мыслями!

Он окликнул меня. Я не стала оборачиваться, только отметила, что он не назвал меня «Всемилой», просто крикнул «стой». Я даже не сбавила шага. Пулей влетев во двор, я захлопнула калитку перед его носом, для верности закрыв ее на засов. Я понимала, что, если ему нужно будет, он может обойти двор, но к тому моменту я буду в покоях Всемилы, а если он войдет, я его лично из окна вышвырну, ему даже прыгать не придется.

И только от души хлопнув дверью в покои Всемилы, я поняла, что так и не сказала ему о том, что Ярослава не было ночью с другими стражниками. И что он, скорее всего, и был тем, кого Альгидрас не смог рассмотреть в темноте. Но выходить на поиски хванца я уже не стала. Я ведь и так уже предупредила его о Ярославе? Он же будет осторожен? И я впредь тоже буду осторожна. Я присела на сундук, стараясь успокоиться. Ну что я завелась так из-за слов какого-то мальчишки?! Да плевать мне на него и на его мнение! Пусть себе думает, что хочет! А еще я вдруг поняла, что в какой-то момент перестала чувствовать его эмоции. И было это еще в доме у Радима. Точно! Стоило нам остаться наедине, как все прекратилось! Я покачала головой, послушно добавляя еще одну загадку в общую копилку.

Зато, cидя на кованом сундуке в спальне Всемилы, я вдруг отчетливо поняла, что не солгала Альгидрасу. Я действительно сделаю все, что будет в моих силах, чтобы защитить Радима. Я не знаю, зачем Мирозданию понадобилось приводить в этот мир двух Прядущих для одного Радима, но, выходит, в этом есть смысл. Выходит, Радим важен для этого мира.

Я сняла нарядный браслет, положила его на подоконник, потерла запястье и подумала, что моя прежняя жизнь тускнеет и выцветает, точно старый снимок. Я уже привыкла быть здесь. Я уже по уши втянута в проблемы этого мира, и он давно перестал казаться мне выдуманным. У меня даже появились люди, чье мнение мне важно.

А что если в том, старом, мире, меня больше нет и не будет? Вдруг я никогда не вернусь туда? До этой минуты я старалась не думать о подобном. Я верила, что вот-вот случится чудо и я вернусь домой. Я назначала ответственным за чудо то Улеба, то Злату, то Альгидраса… А последний вдруг расставил все по своим местам. И я не была уверена, что все это мне нравится. Я прижала ладони к лицу и всхлипнула. Я совсем не собиралась плакать, но внезапно разревелась в голос. Это были слезы усталости, обиды, непонимания, а еще страха. Я ведь ничего не знала о своем будущем. Да что там будущее! Я ничего не знала даже о прошлом девушки, на чьем месте оказалась.

Я попыталась успокоиться и взять себя в руки. Я здесь. И пока ничего не смогу изменить. Нужно искать плюсы. У меня здесь есть люди, которым я дорога и которые, как бы странно это ни звучало, дороги мне. У меня вон даже романтическое приключение вчера было. Я усмехнулась сквозь слезы, вспомнив поцелуй с Миролюбом, и стала вытирать рукавом глаза, да так и застыла на середине движения.

«Никогда больше не ходи одна потемну! А уж коль фонари не горят…”.

Так сказал Миролюб утром. Я посмотрела на противоположную стену, словно могла увидеть там ответ на вопрос, как он мог знать, что фонари на улице Добронеги ночью не горели, если об этом знали я, Радим, Альгидрас и двое дружинников, которым велено было молчать?

Ярослав служит княжичу… Так сказал Альгидрас. А еще сказал, что не всяк, кто целует, вправду добра хочет.

***

«Все знали, что ее имя Элина, но никто никогда не называл ее по имени, не обращался к ней, не думал о ней, вспоминая только тогда, когда случалась беда, когда стучали топоры, готовя погребальные костры. Тогда хваны, как и прочие, звали Ту, что не с людьми. И она приходила, чтобы забрать еще одну жизнь.

Она служила Богам, и Боги вершили ее судьбу. Люди же, повстречавшись с ней, отводили взгляд и говорили тихо, потому что Боги слышали ее ушами и видели ее глазами. И страшно было любому смертному смотреть в глаза Богов. Потому-то и отводили взгляды. И староста хванов отводил… до поры.

Она появилась на острове волей Богов. Ее, совсем девчонку, выбросило на берег во время шторма. Обломков лодки так и не нашли. Сама она ничего не помнила о своей прошлой жизни, кроме имени. Главный Жрец посчитал, что это знак, и девочку отдали в воспитанницы Той, что не с людьми. И впервые выпив зелье, она навек отреклась от прошлого и от будущего, став той, что исполняет волю Богов.

Она жила в маленьком доме на краю утеса. К ее дому вела узкая тропка, петлявшая меж острых камней, и страшнее той тропки не было дороги для хванца. Потому-то каждая мать и шептала в темноте своему расшалившемуся чаду: «Тех, кто не хочет спать, уводит в свой дом Та, что не с людьми, по своей крутой тропке».

И пусть еще ни один ребенок не ступил на ту тропку да не пропал, шалун неизменно затихал и успокаивался.

Только однажды в деревне поднялся переполох, когда пропала старшая дочь кузнеца — Альмира. Девочку искали целый день. Главный Жрец сказал, что малышка жива, да только странное дело, — словно сквозь землю провалилась маленькая хохотушка. Еще с утра увязалась за отцом в кузню, но стоило оставить ее без пригляду — точно волны с берега слизали. Уж и на море думали. Да не забирает море хванов — уговор у них с морем вековой. И Главный Жрец, положив ладонь на волны, ответил:

— У моря ее нет, на суше ищите.

А перед закатом по каменистой тропке спустилась Та, что с не людьми. В последние месяцы в деревню на призыв Жреца спускалась та, что моложе. Старую, видно, Боги к себе призвали. Староста хванов утер со лба пот и посмотрел на тонкую фигуру на тропке. Фигура ловко огибала камни и точно летела на фоне раскрашенного красным неба. Староста услышал негромкий вскрик матери Альмиры и тут же понял, отчего. Та, что не с людьми, несла на руках девочку. Живую и… смеющуюся так же, как смеялась Альмира на руках у собственной матери. И застыли хваны, точно громом пораженные. Той, что не с людьми, нет дела до людей. Та, что не с людьми, не могла, не смела спускаться в деревню без зова…

Староста хванов вышел вперед. Кому, как не ему, было принимать на себя волю Богов. Он привычно отвел взгляд и протянул руки забрать девочку, уже понимая, что теперь именно ему придется решать, как дальше жить этой девочке, побывавшей на руках Той, что не с людьми, и вернувшейся в семью живой. И он бы так и принял ребенка и ушел бы в дом отца Альмиры — сидеть за дубовым столом да думать, как быть дальше, пока мать будет хлопотать над своей найденкой, да только услышал негромкое:

— Она потерялась, староста. Скажи ее матери, что негоже терять своих детей.

Голос был мелодичный, точно колокольчики вздрогнули и зазвенели. И староста сам вздрогнул, точно те колокольчики, и поднял взгляд. И пропал. Принимая из рук Той, что не с людьми, маленькую Альмиру, староста хванов вдруг подумал, что у людей не бывает таких серых глаз. Точно грозовые тучи. А еще подумал, что зря он не рассмотрел толком девчонку, подобранную когда-то на берегу. Сейчас бы знал, были ли эти глаза всегда такого диковинного цвета или же это потому, что теперь ими смотрели на смертных Боги. А еще почему-то вспомнил, что этим же самым звонким голоском она когда-то сказала, что ее зовут Элина. На ритуалах ее голос звучал иначе. Глуше, тягучее, точно смола, в которую влип и из которой уже не вырваться. И оттого было страшно, и отпускало только, когда она снова уходила по своей тропке вверх на утес.

— Я скажу, — пообещал он, желая и не смея отвести взгляд.

И тогда снова случилось то, чего не могло случиться. Та, что не с людьми, улыбнулась. Так светло, что ему захотелось зажмуриться. И отступая, староста хванов подумал, что Боги верно смеются над ним, раз позволили это увидеть. Да не просто увидеть — на век запомнить.

И не было хванца, который не сказал после, что староста лишился разума. А ведь вправду лишился, иначе как посмел подумать, что Та, что не с людьми, не должна быть и с Богами — только с ним.

И не стало для него роднее дороги, чем тропка с острыми камнями, что вела на проклятый утес. Староста хванов мог пройти по ней с закрытыми глазами, потому что сотни раз бежал на утес, не разбирая дороги, не страшась камней. И чаще всего делал это после захода солнца, чтобы дневное светило не видело его позора. И хотел бы сказать себе «Хватит! Опомнись!», да не выходило. Главный Жрец, коснувшись рукой Священного Шара, сказал: «Ты одурманен! Изгони ее, иначе накличешь беду на весь род!» Но он только мотал головой, и молил Священный Шар сжалиться и не заставлять его отказываться от нее. И самому было страшно от тех мыслей, потому что не юнцом он был — сорок весен уж минуло, да ничего с собой поделать не мог. И знал, что всяк на него смотрит да о его позоре догадывается, но видно впрямь одурманен был глазами, голосом, руками. Так одурманен, что дышать без нее не мог. И велел Жрецу не говорить больше ни слова об этом. Он свой выбор сделал. Жрец не стал больше касаться Священного Шара, только вздохнул и посмотрел в глаза.

— Ты будешь последним старостой хванов, — негромко сказал он.

И засмеялся староста. И поверил в то, что Боги вправду сошли с ума, как и их Жрец. Не бывать такому! Никогда. Как это последним? У него три сына. Да два младших брата. И ушел он от Жреца, смеясь, а его смех еще долго отражался от каменных сводов Храма. И Боги слышали тот смех.

А потом снова случилось то, чего не могло случиться никак: Элина понесла.

Никто никогда не слыхал, чтобы у Тех, кто не с людьми, рождались дети. У них могли быть лишь воспитанницы, которые тоже служили Богам. Но видно случилось так, как староста и хотел: она больше не принадлежала Богам — только ему.

Она часто повторяла, что у них будет звездный сын.

— Почему звездный? — спрашивал он.

— Потому что звезды — самое прекрасное, что создала природа, — с задумчивой улыбкой отвечала она, глядя на ночное небо, усыпанное звездами, точно бисером.

Он не смотрел на небо. Он хотел только одного: пусть она всегда будет рядом. И если ей для этого нужен звездный сын, что ж, пусть он будет. И глядя на то, как она с мягкой улыбкой гладит округлившийся живот, он думал, что все-таки переиграл Богов. Боги же в ответ смеялись.

А потом Элина заболела. Он понял это отчетливо, когда привычно толкнул незапертую дверь, а девушка не вышла навстречу. На миг мелькнула шальная мысль, что может быть уже… сын. Но ведь слишком рано. Еще не настало время! Глядя на ее бескровные губы и слабую улыбку, он осознал, что он мог забыть о Богах, но Боги не забыли о нем. На следующий день староста молил Главного Жреца о милосердии Богов. Но уже видел ответ в синих глазах. Милосердия не будет. Он сам украл его у себя, смеясь, как безумный, в этом Храме месяцы назад. И уже уходя из Храма, он услышал голос Жреца:

— Боги милостивы, староста, твой младший сын будет жить.

И староста с удивлением подумал о трехлетнем Альтее. Конечно, он будет жить. Почему бы ему не жить? Боги милостивы, они не забирают детей за грехи их отцов. Но Жрец спокойно добавил:

Не о том сыне думаешь.

И тогда-то староста хванов понял. Боги милостивы. Его младший сын будет жить… Ее звездный сын.

А она? — шепотом спросил он.

И его шепот эхом разнесся по Храму. В ответ Жрец лишь отвернулся, и старосту хванов охватил липкий страх.

После он сидел у ее постели, с ужасом замечая, как она становится все прозрачнее, а она только улыбалась в ответ и повторяла, что все хорошо, волноваться не нужно, с ее сыном все будет хорошо. И только заметив на столе отвар из трав, он понял, что не только Боги не забыли о нем, о нем не забыли и люди. Элина отпаивала себя отваром, что изгоняет из тела отраву. И ему захотелось завыть в голос, но он смолчал. Просто не смог показать слабость женщине, понимающей, что себя она уже не спасет, зато до последнего пытающейся спасти своего звездного сына. И снова случилось то, чего не могло случиться. Солнечным весенним днем Главный Жрец принес в дом старосты маленького мальчика. Жена старосты приняла ребенка на руки и протянула мужу, поджав губы. А тот бросился вон из дома к извилистой тропке, чтобы ворваться в пустой дом. Наверное, Боги все же призвали ее, наверное, простили. Так думал староста хванов, когда выл в голос, точно раненый зверь, проклиная Богов и людей, комкая в руках ее платье с диковинной вышивкой по вороту и думая о том, почему все ее платья были вышиты одинаково? Он так и не спросил ее об этом, сейчас же это казалось важным.

Староста признал мальчика сыном, и хваны ни разу не напомнили ему ни словом о том, как этот мальчик появился на свет. Казалось, люди простили его и Боги простили тоже. Его младший сын выжил. Жрец не обманул. Только все чаще, глядя на ребенка, путающегося под ногами у его жены и старших детей, староста понимал, что он не хотел этой милости. Это ей нужен был звездный сын, а ему нужна была лишь она. Потому-то староста все чаще делал вид, что не замечает того, что ребенок часто болеет и порой слишком легко одет, что на острых коленках расцветают синяки, а на руках бесконечные царапины. Он не хотел вмешиваться. Он хотел забыть свой болезненный кошмар, свою одержимость, а не по-детски серьезный взгляд серых глаз раз за разом напоминал о прошлом. И староста с нетерпением ждал поры, когда сможет отправить мальчика в Савойский монастырь, хотя раньше думал, что отправит туда Альтея. Ведь тот — тоже младший, но его, благословленный Богами. Но Главный Жрец ответил на его сомнения:

— У тебя один младший сын, староста. Другого уже не будет, — и указал на Альгидраса, сидевшего в сторонке на песке и перебиравшего камешки.

Староста кивнул и подумал, что раз Боги признали этого мальчика его последним сыном, то и люди когда-нибудь признают. Но Альгидрас подрастал, а людская память не стиралась. Ему улыбались, потому что он был сыном старосты, но каждый помнил, кто он на самом деле, и улыбки заканчивались быстро. И так же быстро появлялись важные дела, уводившие хванов прочь. И мальчик все чаще и чаще уходил в дом на пустыре. В том доме жил старец, в юности промышлявший разбоем и слывший лютым зверем. А теперь он искупал грехи молодости, живя отшельником и ожидая прихода смерти на святой земле. Харим никогда никого к себе не подпускал и ни с кем не разговаривал. Староста слышал его голос лишь однажды, когда тот только приплыл на остров и попросил дозволения поселиться здесь. Но Альгидраса старый разбойник в свой дом принял. И староста видел, что мальчик задерживается там с каждым разом все дольше и дольше. И стали в доме старосты появляться деревянные фигурки, вырезанные нетвердой рукой.

А когда пришла пора отправлять младшего сына в учение, староста услышал голос Харима во второй раз. Старец пришел в его дом и попросил дозволения покинуть хванов.

— Ты же хотел искупить беспутную молодость смертью в святых местах? — удивился староста.

— Эти места и правда святые, староста. Здесь я понял, что беспутства молодости нужно искупать не смертью в святых местах, а жизнью во имя чьего-то блага. Я уезжаю с твоим сыном.

И стоя на берегу в окружении старших сыновей, староста хванов понимал, что он не чувствует покоя, хотя раньше думал, что стоит Альгидрасу взойти на корабль, как наконец отпустит то, что не давало дышать все шесть лет. Альгидрас на корабль взошел, но грудь старосты по-прежнему давило. Он видел, как Харим, тяжело опираясь на борт, приобнял за плечо маленького мальчика, а тот неуверенно приподнял руку, не зная, помахать ли. Староста помахал сам. Мальчик неловко взмахнул рукой в ответ. Харим тоже.

Когда квары напали на деревню и потребовали добровольную жертву, староста знал, кого отдать. К тому моменту он уже в полной мере ощутил гнев своих Богов и хотел искупить обиду, нанесенную им восемнадцать весен назад. Эту жертву Боги должны были принять! На него с мольбой смотрели сотни глаз. Его люди надеялись на чудо. Отдавая приказ Альгидрасу, староста хванов не надеялся, он молил о чуде. А еще молил о том, чтобы его младший сын не поднял взгляда, потому что мольбы в его глазах староста бы не вынес. И чудо случилось. Альгидрас несколько мгновений стоял, глядя в одну точку, а потом пошел в сторону кваров, не поднимая головы. Староста, точно во сне, смотрел на то, как его сын кусает губы, пока грубые руки хватали того за плечи, а слух ему резала отрывистая речь проклятых кваров. А потом Альгидрас вдруг встрепенулся и выкрикнул: «К оружию!».

Староста был одним из тех, кто успел дотянуться до оружия, хотя уже понимал, что силы не равны. В тот миг он вспомнил слова Главного Жреца о том, что он станет последним старостой хванов, и понадеялся, что Жрец смог утешиться тем, что Боги его не обманули, прежде чем кварское копье бросило его, точно куклу, на ступени Храма.

Староста тоже попытался этим утешиться. Да только утешения не было. Сквозь звон клинков и крики он слышал голос Жреца «накличешь беду на весь род!». И от этих слов больше не хотелось смеяться. И жить больше не хотелось. Он видел, как упал на землю пронзенный кинжалом Альгидрас, видел гибель своего старшего сына. Но в тот миг думал только о том, что Боги вот-вот принесут ему милосердную смерть, и он желал ее, чтобы больше ничего не видеть, не думать о том, чего уже не исправить и не искупить. И за миг до того, как упасть на землю, он вдруг понял, что так ни разу и не спросил у Альгидраса, увидел ли старый разбойник Харим древние стены Савойского монастыря или же не сумел перенести тяготы путешествия, и простили ли его Боги.

А потом мир старосты хванов заволокло серым туманом. Серым, как глаза девочки, что он не видел почти двадцать лет… как глаза его последнего сына. А после все вокруг стало алым, и староста шагнул в пустоту».

  • Частушечки-депресняк «Из ужасов жизни начинающего автора, пишущего в жанрах фантастика и фэнтези» / Kevin Corey
  • То тут, то там звенит ручей / «Подземелья и гномы» - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Ротгар_ Вьяшьсу
  • №25 / Тайный Санта / Микаэла
  • Алло, Рита? / Макаренков максим
  • Салфетка № 112 / Миниатюры / Капенкина Настя
  • Верный дух Джабраил / Плутарх тоже плакал
  • 1. 64. Rainer Rilke, как свет гремит / ЧАСОСЛОВ, Р.М. Рильке / Валентин Надеждин
  • Воробей-ягодник / Пером и кистью / Валевский Анатолий
  • Ex Humus - Валентинэ Фьоре / Экскурсия в прошлое / Снежинка
  • Рисунок / IcyAurora
  • Наступит завтра или нет / Егорова Людмила

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль