Глава 14

0.00
 
Глава 14

Глава 14

Кто ты?

Я смотрю на тебя, и сердце как будто с обрыва вниз.

Кто ты?

Я признала тебя своим, отыскав среди сотен лиц.

Кто ты?

Под рукой мягким шелком полоска кожи и ровный пульс.

Кто ты?

Я хотела быть храброй, но, кажется, все же тебя боюсь.

 

Кто ты?

Тихий голос и взгляд, точно выстрел глаза в глаза.

Кто ты?

Видно, мир этот все же тобою меня наказал…

Кто ты?

Заколочены намертво ставни твоей непростой души.

Кто ты,

Не-герой не-романа, который покоя меня лишил?

 

 

К счастью, никто больше ничего не вливал в меня силой. Признаться, я опасалась, что это повторится, но все обошлось, несмотря на то, что перенервничала я гораздо сильнее, чем во время обряда погребения. Впрочем, возможно, дело было в том, что я приложила массу усилий, чтобы это скрыть. Я не просто не стала прятаться в доме Радима, я вернулась за стол и прилежно высидела ужин до конца. Смеялась шуткам Миролюба, не отстранялась от него, когда он наклонялся чересчур близко и шептал на ухо разные глупости, улыбалась князю и Радиму. Я сделала в тот вечер невозможное — ни одна живая душа не заметила, как сильно я испугалась встречи с Ярославом. Разве что Альгидрас… Но Альгидраса я больше не видела.

Миролюб вызвался проводить нас с Добронегой до дома, и следом за нами увязались два воина в синей форме. Я испытала облегчение оттого, что мне не пришлось оставаться с ним наедине. Мы неспешно шли по утоптанной дороге, и я вполуха слушала разговор Миролюба и Добронеги, вдыхая полной грудью прохладный воздух. Отчего-то мне было душно, словно сейчас стоял знойный полдень. Душно… страшно…

То там, то здесь на заборах горели кованые фонари. Интересно, Свирь освещают каждую ночь или это в честь приезда гостей? Я ведь ни разу не выходила за ворота с наступлением темноты. Где-то вдалеке неистово лаяли собаки.

Миролюб улыбнулся и чуть толкнул меня плечом:

— О чем задумалась, ясно солнышко?

— Собаки разлаялись, — не задумываясь, ответила я.

— Столько чужих в городе, — откликнулась Добронега, — вот псы с ума и посходили.

Я кивнула, но вдруг подумала, что что-то в этом лае кажется мне странным. Точно в другие ночи псы лаяли иначе… Впрочем, Миролюб не дал додумать, вновь задев плечом. Мы долго прощались у ворот, и я слышала, как Серый гремит цепью за забором. Почему-то это меня успокаивало. Миролюб крепко сжал мою руку на прощание, и я, глядя в его глаза, вдруг подумала, что похоже до этого Всемила не была к нему так благосклонна. Сейчас он выглядел совсем не так, как в начале вечера. Он был расслаблен и весел. Будто этот нежданный поцелуй снял напряжение между нами. Ну, ему, видимо, так казалось. Мне-то это предвещало одни проблемы.

В доме было прохладно и свежо. Я поежилась, подумав, что стоило прикрыть ставни перед уходом. А еще здесь было темно, и я с колотящимся сердцем замерла у порога, ожидая, пока Добронега разожжет лампу. Часть двора освещалась фонарем с улицы, поэтому я оказалась не готова к пугающей черноте дома.

Наконец лампа зашипела, и тусклый свет выхватил из мрака часть комнаты. Я поймала себя на том, что намертво вцепилась в край шали Добронеги, и если бы сейчас случилось что-то неожиданное — выскочил расшалившийся котенок, упала чепела — я бы точно перебудила криком всю Свирь. Я разжала пальцы, чувствуя, что они успели занеметь. Добронега, казалось, этого не заметила. Она молча сняла шаль, молча налила молока в миску котенку.

Я глубоко вздохнула. Нужно было бы поблагодарить мать Радима за подарок для Миролюба, спросить, как на самом деле все прошло, что будет дальше… Но я не знала, как начать. Я стояла у двери и пыталась побороть приступ паники. В Свири Ярослав. Человек, заманивший Всемилу в руки убийц. Как же я его ненавидела! За то, что стояла и не могла сдвинуться с места от страха, за то, что мне нужно было идти в покои Всемилы, а там тоже темно и открытые ставни. Я только надеялась, что этому проклятому Ярославу сейчас так же страшно в Свири, как и мне.

Я наконец сдвинулась с места, понимая, что не могу стоять здесь всю ночь. Нужно было готовиться ко сну в темный покоях Всемилы. А еще мне нужно было, чтобы меня кто-то успокоил в конце этого дурацкого дня. Я чувствовала, что иначе просто сойду с ума! Не давая себе времени подумать, я шагнула к матери Радима и крепко ее обняла. Я почти ожидала, что Добронега меня оттолкнет, но она только крепче прижала меня к себе и погладила по волосам.

— Устала? — услышала я ее негромкий голос.

— Нет, — я помотала головой и все-таки спросила: — Я сегодня все не так делала на празднике? Все было плохо?

— Плохо все было много лет назад, — задумчиво ответила мать Радима. — А еще плохо было, пока тебя искали. А сейчас хорошо все.

Я усмехнулась. Да уж. Все познается в сравнении.

— С Миролюбом, смотрю, добром порешили? — как бы между прочим спросила Добронега, и я обняла ее еще сильнее, боясь посмотреть в глаза.

— Он… хороший, — пробормотала я.

Мне показалось, что Добронега вздохнула с облегчением. Или же наоборот.

— Хороший, дочка, хороший. Кабы еще в Свири жить остался, так совсем хорошо было бы…

Я отстранилась от Добронеги и попыталась улыбнуться. Мать Радима тоже улыбнулась в ответ.

— За что князь так ненавидит Олега? — спросила я.

— Хванов винит в том, что с Миролюбушкой маленьким стало, — негромко произнесла Добронега и вдруг спросила: — А почему ты спрашиваешь?

— Просто… — пробормотала я, не зная, как выкрутиться. — Неприятно сегодня вышло.

— Неприятно, — согласилась Добронега, глядя на меня.

— И все же ты его не любишь.

Я не стала уточнять, что говорю про князя. Ожидала, что Добронега сделает вид, что не поняла, но она серьезно кивнула:

— Оттого и не люблю. Князей легко издали любить.

Я открыла рот, чтобы спросить, но промолчала. К чему? Для того чтобы вспомнить все самой, мне нужно лишь спокойствие и время. Знание было где-то рядом. Нужно только успокоиться и вытянуть его, будто за ниточку…

Меня обдало холодным потом. Нить… пряжа… Прядущие…

Господи, с этим Ярославом у меня совсем из головы вылетело то, что так выбило меня из колеи тогда, на крыльце. Прядущие!

Добронега снова погладила меня по голове и потянулась зажечь вторую лампу, чтобы взять с собой. А что если спросить мать Радима? Я глубоко вздохнула, глядя, как разгорается маленький огонек. Спросить или нет?

— Доброй ночи, — устало улыбнулась Добронега. — Отдохни хорошенько. Завтра будет долгий день.

— Доброй ночи. Ты тоже.

Когда Добронега была уже в дверях, я все-таки решилась:

— Я еще спросить хотела… Олег про Прядущих сегодня воинам рассказывал. Кто они?

Добронега внимательно посмотрела на меня и легонько пожала плечами:

— То у Олега надо спрашивать. Это у него голова сказаний полна.

С этими словами она улыбнулась и скрылась в покоях.

Я подхватила лампу и медленно побрела в спальню Всемилы. Поставила лампу на сундук, стянула с себя праздничный наряд, подумала и, отбросив прочь ночную рубашку, надела домашнее платье. Уснуть я все равно сейчас не смогу. Прядущие… Прядущие…

— У Олега, говорите, спрашивать… — пробормотала я и тут же вспомнила лихорадочный шепот Альгидраса и его обещание ответить на вопрос. А еще вспомнила, что он обещал рассказать о Помощнице Смерти. К тому же я хотела еще спросить о Каменной Деве.

Я даже не успела осознать, что делаю, а ноги уже несли меня прочь из дома. Я выскользнула на крыльцо и оглядела темный двор. Серый тут же метнулся чернильным пятном и ткнулся мокрым носом мне в руку.

— Серый, мне нужно выйти, — пробормотала я.

Впрочем… с одной стороны, выйти мне нужно, но с другой… Я вспомнила исказившееся от ужаса лицо Ярослава и присела на ступеньку. Разумнее всего было бы подождать до утра. Ну в самом деле! А уже утром… Да уж, а утром вывернуться наизнанку в попытках поговорить с Альгидрасом наедине. Что-то мне подсказывало, что он не будет гореть желанием со мной общаться, несмотря на все его обещания. Сколько раз нам удавалось оказаться наедине за то время, что я здесь? И сколько из тех несчастных раз он был настроен поговорить?

И все же выходить на улицу ночью — безумие. Но я же знала себя. Если уж я хоть на миг всерьез задумалась, что мне нужен Альгидрас прямо сейчас, я же не успокоюсь, пока не попытаюсь прямо сейчас его раздобыть! Это значит бессонная ночь мне гарантирована. Как там говорила Добронега? Завтра будет долгий день? В моем случае, он завтра будет бесконечным и закончится очередным вливанием в меня чего-нибудь против моей воли. Что же делать?

Я задумалась. До дома Альгидраса отсюда недалеко. Я запомнила дорогу, и была уверена, что смогу найти. Это — в копилку доводов за ночной рейд. Но как же страшно-то там… Мелькнула шальная мысль взять с собой Серого, но я быстро отмела ее прочь. Во-первых, я понятия не имела, есть ли здесь где-то поводок, а во-вторых, не испытывала иллюзий на тему того, что смогу удержать Серого, если тому вздумается куда-то рвануть.

Тут же стала очевидной и другая проблема. Пес не привязан и, значит, может запросто выбежать вслед за мной. Я могла бы его привязать, и тогда мне не пришлось бы запирать калитку, выходившую на огороды. Но вдруг кто-то войдет во двор? Ведь я, по сути, ничего не знала о ночной жизни Свири. Вдруг здесь ходят дозоры и обращают внимание на незапертые двери, вдруг злоумышленники… То, что Радим держит здесь всех в ежовых рукавицах, еще не значит, что здесь прямо так уж безопасно. Ярослав вон тоже жил среди свирцев.

Я рассеянно погладила Серого и поднялась со ступенек. Нет, я все равно не смогу уснуть. Я просто обязана понять, что все это значит. Решившись, я направилась к калитке. Серый неотступно следовал за мной, только больше радостно не повизгивал. Наоборот, шерсть на его загривке встала дыбом, и стоило мне добраться до задней калитки, как он едва слышно зарычал.

— Серый, миленький, пожалуйста, будь умницей. Мне нужно выйти. Мне очень нужно. Я ненадолго.

Пес повел ушами и низко опустил голову, словно прислушиваясь. Я быстро оглядела калитку изнутри. Как раз в этот миг из-за облаков вышла большая луна, залив все вокруг серебристым светом. Некстати в голову полезли глупости про полнолуние, оборотней и прочую нечисть, но я решительно тряхнула головой. Этот мир, конечно, странный. Но все же не настолько. По крайней мере, я на это очень надеялась.

Изнутри калитка была заперта на большой засов, который при открывании поднимался вверх, а при закрывании опускался в металлическую вкладку на бревне. Я быстро огляделась вокруг в поисках веревки. Веревки не было, и мне пришлось пожертвовать поясом с домашнего платья. Я крепко привязала пояс к засову и попробовала его поднять. Порядок. Узел не мешал. Стоило отпустить засов, как он упал точно во вкладку, лязгнув при этом так, что я зажмурилась. Затаив дыхание, я ждала, что Добронега вот-вот меня хватится. Звук непременно должен был ее разбудить. Но в доме по-прежнему было тихо. Так, сейчас мне нужно перекинуть пояс на ту сторону, выйти наружу и тихонько опустить засов на место. Калитка закроется, а пояс останется свисать со стороны улицы, и я смогу попасть внутрь. Целую минуту я гордилась своей изобретательностью, пока рядом не раздалось поскуливание. Чудесно, стоит мне открыть калитку, как ночные улицы украсит собой этот миленький пес.

— Серый, иди в будку!

Ноль эмоций.

— Серый! — прошипела я, взмахнув рукой в направлении будки.

Пес не сдвинулся с места. Я глубоко вздохнула, и мой взгляд зацепился за дровяницу.

— Серый, давай поиграем. Ты палочки носишь?

Я привстала на цыпочки и осторожно сняла с поленницы палку потоньше. Серый радостно вильнул хвостом. Ну, вот и отлично. А то я уж забеспокоилась, что он весь из себя такой серьезный.

В первый раз я бросила палку совсем не далеко. Серый сорвался с места и через секунду уже стоял напротив меня, радостно виляя хвостом. Я вынула из огромной пасти изрядно обслюнявленную палку и отбросила ее чуть подальше. Серый бегал до обидного быстро. Так я даже калитку открыть не успею. После пятого броска Серый вернулся не так скоро. Видимо, решил, что я настроена на долгую игру, и можно не торопиться. Я бросила палку в шестой раз, и пока Серый поднимал тучи пыли по двору, подняла засов и перекинула пояс от платья через верхний край забора, придерживая засов, чтобы он не упал. Серый вернулся и толкнул меня под колени.

— Молодец, хороший мальчик!

Свободной рукой я зашвырнула палку как можно дальше и услышала плеск воды. Видимо, палка попала в корыто, стоявшее у бани. Серый метнулся в ту сторону, а я выскользнула за ворота, захлопнула калитку… и мое сердце ухнуло в пятки, потому что одновременно произошли несколько вещей: конец пояса взметнулся над забором, а с той стороны раздались лязг и глухой удар, с которым Серый врезался в доски. Пес не залаял и не взвыл. Он стал яростно скрести доски с противоположной стороны. Я так и не поняла, действительно ли сильно лязгнул засов, потому что сердце колотилось в ушах набатом, но от души понадеялась, что раз Добронега не проснулась от топота Серого по двору, то не проснется и сейчас. Чудесно. Обратно я теперь не попаду. Остается поздравить себя с умением составлять грандиозные планы и изящно воплощать их в жизнь! Бестолочь!

Я огляделась по сторонам и еле сдержала дрожь. Как бы банально это ни звучало, но вокруг было темно и страшно. Ровные гряды уходили вдаль, исчезая в чернильных очертаниях леса. Я знала, что лес далеко, но сейчас, в темноте, все сливалось, и мой мозг не мог мыслить рационально. Мне было страшно. Ночью все выглядело иным и враждебным. Не давая себе возможности окончательно испугаться и вообразить в красках то, что может таиться в темноте, я быстро пошла вдоль забора по утоптанной тропинке.

Обойдя двор, я оказалась на улице и удивилась тому, что здесь гораздо темнее, чем мне казалось раньше. Фонари на улицах, видимо, уже погасили, да еще, когда мы возвращались домой, у воинов Миролюба были факелы. У меня же не было ничего. И в первую очередь мозгов. Ведь даже если я захочу сейчас вернуться в дом, мне придется колотить в ворота, пока я не разбужу Добронегу, а завтра вся Свирь будет об этом знать. Как бы странно это ни звучало, но в Свири был только один человек, к которому я могла сейчас пойти. И это был явно не брат Всемилы.

Улицу, на которой стоял дом Добронеги, я прошла просто быстрым шагом, не давая себе сорваться на бег, потому что мне было очень страшно и я знала, что если побегу, мне станет еще страшнее. К тому же моя уверенность в том, что я помню путь к дому Велены, заметно ослабла в темноте.

Свернув на соседнюю улицу, я оказалась в тусклом пятне света от болтающегося на ветру фонаря. Странно… почему же тогда на улице Добронеги фонари не горели? Здесь же у каждых ворот темноту вспарывало тусклое желтое пятно. Мои нервы предсказуемо не выдержали, и я побежала. Стоило мне сорваться с места, как тут же стали слышаться топот, шорохи, мелькать тени. Как будто за мной гнались все фольклорные чудовища вместе взятые. Пожалуй, с такой скоростью я не бегала никогда. Я едва не промчалась мимо дома Велены, лишь в последний миг заметив резьбу над воротами. Я резко развернулась и прижалась спиной к холодным доскам забора, в панике оглядывая пустую улицу. Конечно, никого там не оказалось, но я не верила своим глазам. Сердце колотилось в горле, а ладони были липкими от пота. Я едва перевела дыхание и только тут поняла, что ничем не спасла ситуацию. Чем лучше будет Радиму, если завтра вся Свирь узнает, что его сестра ломилась ночью в дом его побратима?

Я еще раз посмотрела на пустынную улицу и сглотнула. Пойти назад? Одной?

Внезапно раздался резкий стук, и я едва не вскрикнула, в последний миг зажав рот ладонью. Удар повторился, и ворота чуть покачнулись. Собака. Точно так же бился Серый, когда я вышла за калитку. Так же — без лая. Внезапно из-за ворот раздалось приглушенное рычание, и мой желудок сжался. А если кто-нибудь из этих псов выскочит на улицу? Чем я только думала?!

Я огляделась в поисках колокольчика. Ну, это же Альгидрас «со своей ученостью». Вдруг тут у него что-то вроде звонка есть? Звонка не было… надежды на будущее тоже. Я в отчаянии хлопнула ладонью по забору, и это словно послужило сигналом для пса. Глухое рычание превратилось в злобный лай. Я отскочила от забора и вздрогнула, услышав ответный лай за соседним забором, а потом еще один и еще. Я прижалась к стволу большого дуба, росшего у забора, и внезапно поняла, что пока я бежала по улице, ни она собака не лаяла. Зато сейчас они наверстывали упущенное.

За лаем я не услышала, как распахнулась калитка. Лишь увидела какое-то движение и успела подумать, что сейчас выскочит собака. Но собаки не было. На улице появился встревоженный Альгидрас, и, что самое смешное, меня он не заметил, потому что в первый момент лихорадочно оглядывал улицу, словно ожидал кого-то на ней увидеть. Он негромко произнес что-то по-хвански — слов я не разобрала, но это явно было ругательство, — потом резко прикрыл калитку за своей спиной и только тут заметил меня. Сюрприз удался. Альгидрас вздрогнул и сделал шаг назад, почти так же как Ярослав этим вечером. Да что ж они все, сговорились что ли?!

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, как-то объяснить… Но не смогла выдавить из себя ни звука. То ли от ужаса, то ли от быстрого бега.

Альгидрас рванулся ко мне и потянул меня в пятно света.

— Цела? — резко спросил он и, не дождавшись моего ответа, начал крутить меня во все стороны. Я никак не ожидала того, что он окажется вдруг таким сильным, а еще не могла понять, почему он так странно себя ведет.

— Я цела, — наконец смогла выдавить я, и Альгидрас разжал руки, а я подумала, что у меня теперь будут синяки.

— Точно не порвали? — прищурился он.

— В каком смысле? — спросила я, окончательно сбитая с толку.

— Так, вижу, цела, — так же невпопад ответил этот милый мальчик и внезапно закусил губу, подозрительно уточнив: — А собаки, вообще, были?

— Где?

Разговор двух умный людей, честное слово.

— Ветка залаяла. Я думал, что собака из общей псарни… А ты что здесь делаешь? — очнулся Альгидрас, и я поняла, что не заготовила речь.

— Мне нужно с тобой поговорить, — произнесла я фразу, с которой обычно начинается большинство неприятностей.

— А до утра это никак не ждало?

Я внезапно поняла, что на дворе, вообще-то, ночь, и то, что не спится мне, совершенно не означает, что не спится Альгидрасу. Я быстро оглядела его с ног до головы. Нет, он определенно не выглядел как человек, которого подняли с постели. Я, правда, не знала, как тут спят мужчины, но вряд ли все-таки в том же, в чем ходят по улице. На Альгидрасе, конечно, уже не было парадной формы — просто темные штаны и серая рубаха того же покроя, что здесь обычно носили. На разбуженного не похож, но все же…

— Я тебя разбудила? — все-таки произнесла я в ответ на его выжидающий взгляд.

— Нет, — коротко ответил он и, в свою очередь, осмотрел меня с ног до головы.

Я тоже покосилась на свое платье. Отсутствие пояса было не самой страшной его бедой: по всему подолу виднелись мокрые грязные разводы, оставленные палочкой, с которой играл Серый. Я нервно потерла самое больше пятно, сделав его еще больше. Оказалось, что мои руки были не намного чище платья. Молодец я. Эффектно появилась.

— Эм… — подал голос Альгидрас, уставившись на мои домашние туфли.

Переобуться я, оказывается, тоже забыла.

— А ты откуда? Случилось что?

— Если я скажу, что со встречи с Миролюбом, ты поверишь? — нервно пошутила я и тут же прикусила язык, когда Альгидрас медленно поднял взгляд от моих туфель и совершенно спокойно посмотрел в глаза.

— Если он чем-то тебя обидел, говори. И лучше не мне, а Радиму. Если нет, то я не понимаю, зачем ты…

— Я неудачно пошутила! — перебила я, пока он окончательно не загнал нас в тупик своей фразой. — Я пришла к тебе.

Я еще хотела шутливо извиниться за то, в каком виде пришла, потом поняла, что это может прозвучать двусмысленно, а потом, наконец, осознала, как именно смотрит на меня Альгидрас. Как на вредное насекомое, которое не прихлопнут только потому, что связываться не хочется. В этом взгляде было даже не презрение — что-то гораздо сильнее этого.

— Ты пришла из дома? — едва слышно спросил он.

— Да, — кивнула я, лихорадочно пытаясь понять, что же сказать еще, чтобы он перестал так смотреть.

Альгидрас глубоко вздохнул и обреченно спросил:

— Серый где?

— Во дворе. Я вышла, а калитка захлопнулась, и я теперь…

Альгидрас снова вздохнул и что-то сказал по-хвански.

— Между прочим, это некрасиво говорить так, чтобы тебя не понимали, — на автомате пожаловалась я.

— Это невозможно сказать по-словенски, — в голосе Альгидраса неожиданно прозвучали язвительные нотки. — Серый не бегает по Свири, и на том спасибо! Будь здесь, я сейчас.

— Где здесь? — от ужаса у меня даже горло перехватило, и получился невнятный сип. — А если здесь… собаки? Если…

— А до того, как выходить ночью за ворота, ты об этом не подумала? — жестко произнес он.

— Я… почему ты так со мной разговариваешь? Я, конечно, понимаю, что сейчас ночь и… Да ты сам обещал мне ответить на любой вопрос, тогда, в доме Радима! — закончила я, почувствовав, что голос предательски дрогнул.

Еще тут разреветься не хватало.

— Собак сегодня на улицах нет. Во двор тебя пустить не могу — Ветка отвязана. Я вернусь сейчас.

Альгидрас исчез за калиткой, и я услышала, как он что-то ласково говорит рычащей собаке. Рычание прекратилось почти сразу.

Мне показалось, что его не было вечность. Все это время я до рези в глазах всматривалась в темную улицу, осмысливая услышанное. «Собак сегодня на улицах нет...». А обычно? Обычно бывают? Я вспомнила, что не раз слышала об общей псарне в Свири, где разводили этих свирепых псов. Их что, спускают на ночь бегать по улицам? Они здесь все с ума посходили?

Я зябко поежилась, только тут заметив, что до смерти замерзла. Я подышала на заледеневшие пальцы и подумала, что у меня есть шанс закоченеть окончательно к приходу Альгидраса. Наконец калитка скрипнула, и Альгидрас буквально вывалился на улицу, едва успев вцепиться в косяк. Я с ужасом смотрела, как он заталкивает обратно громадную скалящуюся псину и что-то пытается ей втолковать. Либо мне так показалось от страха, либо псина была действительно еще больше, чем Серый.

Наконец Альгидрасу удалось захлопнуть калитку, и я услышала, как с той стороны лязгнул засов.

— А как ты попадешь обратно? — спросила я, разглядывая куртку в руках Альгидраса.

— А как собиралась попасть ты? — в ответ спросил он и протянул мне куртку. — Надень. Холодно.

— Спасибо, — удивленно пробормотала я, натягивая пахнущую травами куртку. Она оказалась мне немного велика. — Я привязала к засову пояс, но он улетел, — пояснила я, запахиваясь поплотнее.

Альгидрас сдавленно хрюкнул, и я подняла удивленный взгляд.

— Улетел, — повторил он, едва сдерживая смех. — Ясно.

Я вздохнула и покачала головой. Лучше мне сегодня молчать: что не скажу — все невпопад.

— Идем, — произнес Альгидрас, быстро оглядев пустую улицу. — Быстро и молча.

Ветка толкнула ворота с другой стороны, и я по инерции схватила Альгидраса за рукав. Он посмотрел на мою руку и осторожно высвободился из захвата.

— Если нам повезет, никто нас не заметит, но здесь у всех стен есть уши — незачем лишний раз Радима… И так вопросы будут.

— Надо тогда решить, что на них отвечать, — я нервно потерла замерзшие руки, отступая от Альгидраса подальше.

— Тебе отвечать не придется, — коротко ответил он и кивнул в сторону дороги.

Я почувствовала, как желудок сжался. Неужели у него будут проблемы с Радимом? Снова из-за меня. Слово “снова” ворвалось в мысли неожиданно. Почему-то в этот миг я была уверена, что проблемы уже были. Мгновение спустя я вспомнила слова Добронеги о том, что Радим и Альгидрас «из-за этого и так…» «Из-за этого» — это из-за Всемилы. Что же случилось в прошлом? Я покосилась на Альгидраса. Его лицо в неясном свете луны и отдаленного фонаря казалось бледным и очень сосредоточенным.

— Радим будет очень зол? — спросила я и сразу вспомнила, что уже задавала сегодня это вопрос, после того, как рыдала у него на плече. Боже мой! Это тоже было сегодня?

Альгидрас усмехнулся и ответил:

— Два раза не убьет…

— А один ты как-нибудь переживешь. Я помню.

Он коротко улыбнулся, но больше ничего не добавил.

Вообще-то, он подозрительно много сегодня улыбался. К чему бы это?

Свернув на улицу, на которой находился дом Добронеги, Альгидрас встал как вкопанный.

— Что? — прошептала я, озираясь по сторонам.

— Когда ты шла, фонари горели? — быстро спросил Альгидрас, и в его руке появился нож.

— Нет, — прошептала я непослушными губами, не в силах оторвать взгляда от длинного лезвия. Нож был едва различим в темноте, но почему-то оружие в руках человека рядом со мной произвело на меня такое впечатление, что я едва дышала от ужаса. До этого дня никто не обнажал оружия при мне. Я вспомнила бой и свистящие стрелы. Но все-таки стрелы и нож — это совсем разные вещи. Нож — это готовность убить того, до кого сможешь дотянуться. Я сглотнула. А так ли много я знаю об Альгидрасе на самом деле? Я вспомнила, как он приветствовал Ярослава как доброго знакомого. А что, если… Не успев додумать эту мысль, я шагнула назад, не отрывая взгляда от ножа. Еще один шаг, и я уперлась спиной в забор. Дальше отступать было некуда.

— Идем, — раздался шепот Альгидраса, и я наконец сумела отвести взгляд от ножа.

Альгидрас даже не смотрел на меня. Он напряженно вглядывался в темноту, будто что-то там видел. Впрочем, может, и видел. Кто их здесь разберет?

— Держись рядом, — коротко бросил он.

Нам нужно было пройти мимо четырех домов. В этот раз мы шли медленно, и мне казалось, что я оглушительно топаю. Альгидрас держал меня за запястье свободной рукой. Во второй он по-прежнему сжимал нож.

Серый с глухим ударом толкнулся в запертые изнутри ворота. Я вздрогнула от неожиданности, потому что думала, что это еще не тот дом. Плечи же Альгидраса резко опустились, и он медленно выдохнул. Будто расслабился.

— Идем, — он быстро потащил меня вдоль забора к задней калитке.

У калитки Альгидрас остановился, легонько толкнул меня в плечо, прислоняя к стене, и, пока я не успела напридумывать чего-нибудь лишнего, он быстро огляделся вокруг, незаметным движением убрал нож и перемахнул через забор. Я так и не поняла, как у него получилось забраться по отвесной бревенчатой стене. Я только услышала, как он спрыгнул с той стороны, и следом за этим раздалось радостное поскуливание Серого. Калитка быстро открылась, и я даже не успела сделать шаг внутрь, как Альгидрас схватил меня за руку и затащил во двор. Я споткнулась о кинувшегося под ноги Серого, почему-то посчитала, что Альгидрас непременно меня подхватит, и с этими мыслями растянулась на земле, тут же ощутив на своем ухе горячий и мокрый язык Серого.

Потрясающее завершение дня! Попытки отпихнуть Серого результата не принесли. По-моему, он решил, что мы до сих пор играем. В мою голову некстати пришла мысль, что против такого зверя у человека вообще нет шансов. Ну, разве что это будет кто-то большой и сильный, вроде Радима.

Надо мной раздался негромкий свист, и Серого точно ветром сдуло. Альгидрас помог мне встать и даже деловито отряхнул. Правда, преимущественно свою куртку.

Я подняла на него взгляд и глубоко вздохнула. В моей голове вертелся миллион вопросов. Я не знала с чего начать, а еще моя уверенность в том, что он мне все объяснит, испарилась без следа. Темнота уже не казалась беспросветной. На небе светила яркая луна, заливая все вокруг нереальным серебристым светом. Серый ткнулся в ноги Альгидрасу с такой силой, что тот пошатнулся, а потом зарылся пальцами в шерсть на загривке, и огромный зверь замер, впитывая ласку. Я в который раз поразилась, как Альгидрас умудряется так быстро успокаивать собак. Впрочем, не только собак. Меня он вон тоже сегодня успокоил.

— Никогда больше не выходи за ворота ночью! — не поднимая головы, сказал Альгидрас.

Его тон был непривычно резким. Я вспомнила нож в его руке, а еще подумала о том, что ему придется возвращаться по темной улице. И снова из-за меня.

— Хорошо. Я не буду, — проговорила я и, не удержавшись, добавила: — Мне к тебе нужно было.

— Тебе не нужно ко мне, — по-прежнему глядя на Серого ответил Альгидрас. — Вообще. Все твои проблемы может и должен решать Радим. Я не помощник. И все свои вопросы — тоже к нему.

— Я хочу задать их тебе!

— Ну что опять, а? Чего ты от меня хочешь? — Альгидрас наконец поднял голову, и в его взгляде была такая обреченность, что я невольно отступила на шаг.

Да что же такое? Мне безумно захотелось как-то поддержать его, сказать что-то хорошее, объяснить, что он все не так понял и я не собираюсь делать ничего плохого. И вдруг я поняла, что могу объяснить все только одним способом. Более того, это внезапно показалось самым верным решением.

Я глубоко вздохнула и выпалила:

— Я не Всемила!

Я ожидала чего угодно: смеха, вопроса, в своем ли я уме, очередной кружки с отваром… Альгидрас же просто опустил взгляд и продолжил гладить Серого, будто ничего не произошло. Я отсчитала шестьдесят гулких ударов сердца и не выдержала:

— Ты слышал, что я сказала?

Он медленно поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом, а потом произнес тихо, но очень четко:

— Никому. Никогда. Не повторяй этих слов.

— Ты мне не веришь?!

Мое сердце упало. Я вдруг поняла, насколько была глупа, понадеявшись на что-то. Альгидрас своей непохожестью на других сбил меня с толку и позволил надеяться на то, что он-то поймет, он-то должен.

— Здесь тебе никто не поверит, — жестко произнес Альгидрас, но что-то в его тоне заставило меня поперхнуться следующей фразой.

— Но ты-то? Ты веришь?

— Я еще раз повторяю: ты не должна…

Я изо всех сил схватила его за плечи и встряхнула. Не ожидавший этого Альгидрас покачнулся и перехватил мои запястья, но не оттолкнул — просто сильно сжал мои руки.

— Мне плевать на то, что и кому я здесь должна, — прошипела я ему в лицо. — Я спрашиваю: ты мне веришь? Что тебе сказала Помощница Смерти? Она ведь сказала тебе, как погибла Всемила, она…

Альгидрас выпустил мое запястье и крепко зажал мне рот ладонью. От его пальцев пахло железом и деревом.

— Ти-ше! — прошипел он в ответ, почти касаясь губами своей руки, зажимавшей мне рот. Его глаза лихорадочно блестели. — Неужели ты не понимаешь? Никто тебе не поверит! Здесь ты — Всемила. Радим решит, что ты сошла с ума. Или того хуже. Ты хочешь всю жизнь просидеть взаперти? Хочешь его с ума свести? О Добронеге подумай! Или это так сложно: подумать о ком-то, кроме себя?!

Я попыталась ответить, но получилось только мычание. Раньше, когда я видела подобные сцены в фильмах, я всегда возмущалась, почему жертва просто не укусит того, кто закрывает ей рот. В этот момент я поняла, что в фильмах не всегда врут. Когда ладонь прижата ко рту так крепко, тут не только укусить — тут вдохнуть толком не можешь. Даже носом. Однако мое возмущенное мычание возымело действие — Альгидрас убрал руку.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать, — зажмурившись, выдавила я. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ты неизвестно почему зол на Всемилу и выливаешь это на меня! Тебе не кажется, что так нечестно? Я вообще едва с ума не сошла, когда здесь оказалась. Здесь все чужое, все не такое. Мне не нравится здесь! Кроме того, я вообще не понимаю, как это произошло. Я не понимаю Радима, не понимаю Добронегу. Я с ума схожу от этих недомолвок. Я совсем одна здесь! Уж ты-то должен это понимать. Ты тоже здесь чужак!

Я осознавала, что говорю слишком быстро и Альгидрас вряд ли понимает и половину моего бреда. Выдохшись, я замолчала и набралась храбрости посмотреть на него.

— Хорошо, — наконец произнес Альгидрас. — Ты сейчас просто успокойся, ладно?

— Да хватит тебе разговаривать со мной, как с сумасшедшей. Я спокойна, — устало произнесла я. — Я просто не знаю, что мне делать.

Альгидрас отстранился. Я поняла намек и выпустила его плечи.

— Спрашивай, что хотела, — негромко проговорил он и снова потрепал по ушам Серого, замершего рядом с нами во время предыдущей сцены.

— Ты мне веришь? — спросила о самом важном на тот момент.

Он коротко кивнул, не поднимая головы. Я облегченно выдохнула и только тут осознала, насколько я боялась его ответа. От облегчения мне захотелось взлететь.

— Тебя это не удивляет?

— Нет, — все так же глядя на Серого ответил Альгидрас.

— Почему?

— Потому что легенды и предания не всегда врут, — устало вздохнул он.

— Только не говори мне, что я затесалась в местные легенды, — нервно усмехнулась я.

— А еще Серый, — не отреагировав на мою усмешку, ответил Альгидрас. — Всемила взяла его на псарне щенком. Сама выбрала и выкормила. Он не мог на нее броситься.

— Тогда почему ты так злишься на меня, если знаешь, что я не она?

Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул, прежде чем ответить. Когда он заговорил, голос прозвучал глухо:

— Потому что я мог ошибаться. И… я не злюсь. Я просто… Не злюсь, поверь.

Пока я переваривала услышанное, Альгидрас добавил:

— Ты спрашивай еще, что хотела, мне уходить надо. Я не могу здесь долго.

— Почему?

— Много причин.

— Ты ведь побратим Радимира, так?

Он кивнул, подтверждая очевидный факт.

— Это же родство сильнее кровного?

Снова кивок.

— Значит, ты с ней, ну, то есть мы с тобой тоже вроде как брат и сестра, так? Почему же мы не можем быть одни в закрытом дворе? Что происходит?

— Это старая история. Просто запомни, что нам лучше не оставаться одним. Это… странно будет для всех.

— А тебе не кажется, что я должна узнать об этой старой истории? Она же и меня теперь касается.

— Я… Там нечего рассказывать. Просто однажды Всемила… В общем, она привыкла, как в куклы играть… Людьми. Радим ее баловал… Но там… по-иному не мог он. И один раз она… Она от меня… А Радим не так понял, и я побратима чуть не лишился. И не хочу, чтобы еще раз так. А Всемила после того раза… Ну…

Альгидрас совсем запутался в словах, и его акцент стал гораздо заметнее, как тогда, перед князем. Я вдруг подумала, что ему приходится во второй раз за сегодняшний вечер отвечать на очень неприятный для себя вопрос. И он снова не знает, как ему лучше ответить.

— Ты мне просто скажи, чтобы я понимала, как мне себя вести… Ты любил ее?

Альгидрас неожиданно рассмеялся и тут же схватился за повязку на горле, чуть сморщившись.

— Смешная ты… По делу спрашивай!

— Я должна знать, что между вами произошло. Я понятия не имею, как себя с тобой вести. Ты то говоришь по-человечески, а то шарахаешься от меня, как от заразной. Что мне-то делать?

— Тебе? Вести себя, как она.

— Как?! — воскликнула я.

— Ти-ше! Не замечай меня, в лучшем случае. В худшем… она говорила что-то злое. Но лучше всего будет, если ты просто не будешь меня замечать. Я сюда почти не хожу, это не будет сложно.

— Я не хочу “говорить тебе злое”, — передразнила я. — У меня к тебе куча вопросов! Я не хочу не замечать тебя! Я…

— Не делай хуже! — Альгидрас посмотрел на меня долгим взглядом и обреченно вздохнул: — Давай так: сейчас я отвечу на все вопросы… на какие смогу, но завтра все будет, как я сказал.

— Альгидрас! — с мольбой протянула я.

— Спрашивай, иначе я ухожу!

— Сколько тебе лет? — выпалила я.

Альгирас озадаченно моргнул и посмотрел на меня, как на умалишенную, но все же пояснил:

— Весен или зим. Не лет. Девятнадцать.

— Сколько? — в ужасе воскликнула я.

— Ти-ше! — снова взмолился Альгидрас, бросив быстрый взгляд на темный дом. — Девятнадцать. А что?

Я всхлипнула на грани между смехом и слезами. Почему-то факт того, что он моложе меня на пять лет, стал последней каплей. Я понимала, что думаю совсем не о том, но, видимо, мой мозг решил начать разбираться сначала с девчачьими проблемами, а уж потом с мировыми.

— Я, конечно, видела, что ты совсем мальчишка, но чтобы настолько… Ужас! — простонала я, перебирая в уме следующие вопросы.

— Мальчишка? — искренне возмутился Альгидрас, только подтвердив мой тезис — мальчишка и есть. — Мальчишка это… это… двенадцать!

Я помотала головой, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще.

— Не обижайся. Просто я привыкла к тому, что девятнадцать… это… ну… мало.

— Тогда тебе придется привыкнуть, что девятнадцать — это много. Радим в девятнадцать уже воеводой был. У других уже семеро по лавкам…

«А у тебя никого», — мелькнуло у меня в голове, и тут же вспомнились слова князя Любима «последний в роду».

— Хорошо, — кивнула я. — Я запомню…

— Хорошо, — кивнул Альгидрас в ответ, кажется, несколько удивленный тем, что я так быстро согласилась.

В наступившей тишине я услышала, как оглушительно стрекочут сверчки, громко сопит Серый у ног Альгидраса, тычась мордой тому в ладонь, и где-то далеко на разные голоса лают собаки. И тут я поняла, что смущало меня в этом лае еще когда мы шли с Миролюбом и Добронегой по улицам. Обычно собаки либо не лаяли вообще, либо лаяли за воротами, совсем рядом, а значит…

— Расскажи про собак. Они каждую ночь бегают по улицам?

— Да. Каждую ночь по стене ходит дозор, а по улицам — псы из общей псарни.

— Вот почему лаял Серый! Я сидела как-то ночью на крыльце и слышала, как он то и дело бегает к воротам и лает. Только… я все равно не понимаю. Я сегодня бежала к твоему дому, а ни одна из собак на меня не залаяла из-за ворот. Вы что, их на ночь на псарню всех отводите?

— Нет, просто свирские псы нападают без лая. Лают только со злобы. А в бою нет.

— То есть, если бы я вышла за ворота вчера, я бы даже не услышала, что меня собираются съесть? — попробовала пошутить я.

— Никогда не выходи за ворота после темноты, — серьезно произнес Альгидрас.

— Но почему так? В Свири опасно? Почему Радим спускает псов?

— Свирь — застава. Ее не раз пытались взять. Радим прав в своем решении. Его сестру похитили из этих стен в разгар праздника.

— Ее не похищали, Альгидрас, она сама ушла. Я, наверное, выгляжу сумасшедшей. Я попытаюсь объяснить. Я отдыхала с подругами у моря. Меня унесло на матраце, и ночью в ливень меня подобрал корабль Радимира. Я понимаю, что это звучит бредом, и допускаю, что ты можешь мне не верить, — я вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. — Я писала книгу. Знаешь, ничего особенного… Просто рассказ, роман. Я даже не знаю, чем бы там все закончилось. Писала про Свирь. Я до этого ни разу не была в Свири. Господи, я из другого века! Ты, наверное, сейчас вообще ничего не понимаешь из моих слов, да?

Альгидрас слушал очень внимательно, покусывая нижнюю губу. В ответ на мою последнюю реплику он осторожно произнес:

— Все слова не понимаю — ты говоришь быстро. Но общее — понял.

— Повторить медленнее? — я попыталась выдавить улыбку и почувстввала, что губы дрожат. То ли от холода, то ли от напряжения.

— Нет, — забывшись, Альгидрас мотнул головой и тут же снова коснулся шеи, чуть сморщившись. — Мне не нужно об этом знать.

— Рана болит? — обеспокоенно спросила я.

Он в ответ скорчил мину, жутко напомнив мне Радима, который так же посмотрел на меня, когда я спросила о его ране. Я снова напомнила себе, что то, что кажется чудовищным мне, в этом мире — норма.

— Знаешь, мне так странно, что кого-то может ранить. И что после этого не лежат в постели, а носятся, как я не знаю кто… — не удержалась я.

— Странный мир… Только ничего про него не рассказывай! — предвосхитил он мою попытку что-то сказать.

— Это какое-то правило?

— Можно и так сказать.

— Это ведь о Прядущих, да? Появляются ниоткуда. Так ты говорил?

Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. Почему-то в этот момент его смешные девятнадцать не казались мне такими уж смешными. Как там говорил один из воинов Радима: так смотрит, будто что-то про тебя знает? В этот миг мне тоже казалось, что Альгидрас знает обо мне гораздо больше, чем я о нем.

— А хваны правда волшебники?

— Волшебники? — непонимающе переспросил Альгидрас.

— Чудесники, — вспомнила я слова Любима.

— Я не знаю, кого они здесь называют чудесниками, но хваны… иные. Просто иные…

Слово “были” не прозвучало, но даже не сказанное оно так явно чувствовалось, что мне стало не по себе. Я попыталась найти другую тему для разговора, сказать хоть что-то, чтобы его отвлечь, но вместо этого зачем-то спросила:

— А почему о вас говорят почти как о Богах?

— Не о Богах, нет. Просто… не все понимают. А непонятное… не любят.

— Ты говоришь не так, как они, — заметила я.

— Ты тоже.

— У меня есть причина.

— И у меня.

— Ты не отвечаешь на вопросы — только больше путаешь, — пробормотала я с досадой.

— Я не словен, поэтому говорю по-иному.

— Дело не в акценте. Ну, не в выговоре, — пояснила я, увидев, как напрягся Альгидрас, когда услышал непонятное слово. — Ты говоришь сложнее.

— Знаю, — наморщил нос Альгидрас. — Я стараюсь так не делать.

— Не бросай меня здесь!

Я сказала это и удивилась сама себе. Я никогда не говорила этих слов мужчине. Мне всегда казалось унизительным просить о помощи, просить не бросать. Будто я сама не в силах справиться. В душе я всегда презирала героинь любовных романов, пытающихся такими дешевыми трюками удержать мужчин. А вот сейчас я вдруг поняла, что есть ситуации, в которых нет места правилам приличия и заботе о том, что о тебе подумают. И вырвалось то, что жгло меня изнутри все эти недели. А еще… выходит, я увидела в нем мужчину? Защитника?

Альгидрас открыл рот, чтобы что-то сказать, потом закрыл его, нервно взъерошил волосы, облизал нижнюю губу. Я видела его растерянность и смятение. Точно он искал предлог отказать и, видимо, не находил, потому что он тоже был здесь один и он прекрасно понимал, каково мне.

— Знаешь, — начала я, не давая ему возможности собраться с мыслями, — мне очень страшно. Радим… он такой… настоящий. Самый лучший. А я ведь каждый день его обманываю. Сперва я хотела все ему рассказать, а потом струсила… Сначала все ждала, что он поймет, что я не она. Ну, нельзя же так спутать. Он же знал ее всю жизнь. Почему он не видит?

— Пока он ее искал в море да на земле — для него тоже жизнь прошла.

— Но ее ведь нет, понимаешь? Это так страшно. Ведь получается, что я ее убила? Да? Это же я написала об этом…

Я почувствовала, что у меня зуб на зуб не попадает. И виной тому был точно не холод.

— Я постоянно об этом думаю. Ведь напиши я по-другому…

Альгидрас крепко сжал мои плечи и притянул к себе. Совсем как днем. И я снова вцепилась в него мертвой хваткой. Я наконец-то произнесла вслух то, что не давало мне покоя столько времени. Наконец-то призналась кому-то в том, что это я виновата в случившемся со Всемилой.

— Послушай, это не твоя вина! — прозвучало у моего уха. — Я не знаю, как правильно это объяснить. Но ты не можешь говорить, что ты виновата. Ты же не знаешь, случилось то, что ты написала, или ты записала то, что случилось. Понимаешь?

— То есть… Я просто могла записать то, что уже случилось? — медленно проговорила я в его плечо.

— Я не знаю, но так может быть.

Почему-то подобная мысль даже не приходила мне в голову. Я возомнила себя творцом этого мира. А что если Альгидрас прав, и все гораздо проще?

— Я должна рассказать Радиму. Я просто с ума схожу от того, что он заботится обо мне, а ее уже нет. И это чудовищный обман.

— Не смей! — Альгидрас отстранился от меня, сильно сжав мои плечи. — Вот этого делать не смей! Он не поверит. А если поверит, это его убьет! Ты просто не понимаешь, что для него Всемила.

Альгидрас смотрел на меня напряженно, и сжимал мои плечи с такой силой, что мне хотелось попросить его убрать руки.

— Мне кажется, ты немного преувеличиваешь, — осторожно ответила я. — Не знаю, было ли так до плена, но Всемилу здесь не любят. Все шушукаются за моей спиной. Жена Улеба выставила меня из их дома. Наверное, не все было гладко. Я не понимаю, неужели Радим этого не видит?

— Скажи, а если близкого тебе человека не любят другие люди, шушукаются за его спиной, выставляют за ворота, он перестанет быть твоим близким? — прищурившись, спросил Альгидрас. И мне внезапно стало стыдно. Я была так зла на Всемилу за то, что мне приходится здесь терпеть, что совсем забыла об этой стороне вопроса.

— Нет, конечно! Я не говорю, что Радим не будет горевать о сестре. Я имела в виду… Мне просто показалось, что она была… — я подумала, что все же была вероятность большой и светлой любви между Альгидрасом и Всемилой, и осторожно произнесла: — сложным человеком. Не просто же тут так все… А про Радима… Это уже случилось, Альгидрас. Мое молчание ничего не изменит и ее не вернет. К тому же он воин. Он столько раз видел смерть. Для него это по-другому! Да он сам ничего не сделал, чтобы помешать девочке, взошедшей на погребальный костер! И ты, кстати, тоже! Ты стоял вместе со всеми и смотрел!

Альгидрас покусал губу, посмотрел в сторону, а потом негромко ответил:

— Смерть — это всегда смерть. Воин ты или нет.

Альгидрас посмотрел мне в глаза, и я вдруг поняла, что сейчас мы говорим уже не о Всемиле и не о Радиме. Я подумала: видел ли он смерть своих близких или хванские боги были к нему милосердны, и он просто об этом от кого-то узнал? Ведь был же у него род. Значит, были родители, может быть, братья, сестры, любимая девушка… Только я уже знала, что это так и останется для меня загадкой. По какой-то причине я не вижу его прошлое так, как вижу прошлое семьи Радима, а спросить напрямую у меня просто не повернется язык. Девятнадцать — это все-таки ужасно мало, особенно когда речь идет о потерях. Я только от всей души надеялась, что он все же не видел, как гаснет жизнь в дорогих ему людях.

— Либо ты привыкнешь к этому миру, либо лишишься разума, — нарушил тишину Альгидрас. — И я тебе ничем не помогу. Ты не должна менять этот мир. Ты даже очутиться здесь не должна была…

Его голос звучал очень тихо. Словно он не должен был произносить эти слова. Как будто что-то ему мешало. Я вдруг почувствовала озноб. Что-то похожее уже было, когда Радим пришел навестить меня в первый раз в дом Добронеги и я боялась быть узнанной. Словно ткань мироздания снова натянулась.

— Но я уже здесь. Прядущие меняют судьбу… — произнесла я, нервно поежившись от звука собственного голоса. — Я ведь правильно тебя поняла?

Он неохотно кивнул.

— И чью судьбу меняю я?

— А сама как думаешь? — ответил Альгидрас, и почему-то мне захотелось отмотать время назад и не задавать этот вопрос.

— Радимира?

Он не ответил, но я и так поняла, что угадала.

— И ты не шутишь, когда говоришь, что если я скажу ему о Всемиле, это его убьет?

— Я вообще сейчас не шучу.

— А если он сам поймет?

Альгидрас отрицательно качнул головой.

— Но я же другая! Сколько ей было лет?

— Весен или зим!

— Не занудствуй! — я сбросила его руки с плеч.

— Восемнадцать.

— Восемнадцать? Ты только что сделал мне комплимент! Я старше!

— Плен… Вон княжич ребенком за несколько дней поседел.

— Хорошо… — медленно произнесла я. — Но в остальном? Неужели мы так похожи?

— Э-м… Ну… Всемила была… чуть… больше, — взгляд Альгидраса сполз куда-то в район моей груди, а потом метнулся к лицу.

Напряжение отпустило так внезапно, словно где-то порвалась струна. Я едва не расхохоталась, потому что сконфуженный Альгидрас — это было то еще зрелище. Я готова была поклясться, что он покраснел.

— Девятнадцать — это у вас много лет, говоришь? Совсем взрослый?

Он в ответ привычно сморщил переносицу, и я поймала себя на мысли, что меня жутко умиляет эта его привычка. А потом он изобразил вежливую улыбку и сказал:

— Вот и поговорили, — и сделал вид, будто собирается уходить.

Я перехватила его за рукав и вернула на место. Он мне это позволил. Я выпустила рукав и уже серьезно спросила:

— А ты… прости, не мое дело, но у вас же тут рано женятся. Ты…

— У меня не было жены. Детей тоже не было. В Свири у меня нет невесты. Жены, как сама понимаешь, — тоже. Из семьи — семья Радима. И я буду при Радиме до тех пор, пока это будет нужно.

— Зачем ты мне все это говоришь? — растерялась я.

— У меня уже был похожий разговор. Так что лучше скажу все сразу, чтобы не тратить всю ночь.

— Разговор был со Всемилой?

Он коротко кивнул.

— Слушай, я… понимаю тебя, но я — не она.

— Порой похоже.

— Ну, ты же сам хотел, чтобы было похоже, — нервно усмехнулась я.

Альгидрас лишь тяжело вздохнул.

— Расскажи про Помощницу Смерти, — попросила я.

Он нахмурился, словно не понял, и я пояснила:

— Она что-то сказала тебе про меня.

— То же, что ты сказала мне.

Мое сердце подскочило.

— А она может сказать Радиму?

Альгидрас медленно покачал головой, глядя мне в лицо.

— Они не с людьми. С ними никто не говорит.

— Но ты же говоришь.

— Ты видишь меня? — внезапно спросил Альгидрас, вглядываясь в мое лицо. Я поежилась от его взгляда.

— В каком смысле?

— Так, как остальных здесь.

Мое сердце пропустило удар. Я вдруг сразу почувствовала и прохладный ветер, задувающий под распахнутую куртку, и то, что ступни в домашних туфлях окоченели, услышала шумное дыхание Серого у наших ног и треск сверчков вокруг. Словно реальный мир, который я не замечала в течение нашей беседы, вдруг стал проявляться и обретать черты. И вот сейчас в невозможно ярком лунном свете лицо Альгидраса выглядело застывшим слепком, точно скульптура какого-то древнего Божества. Нет, оно не было красиво. Его не хотелось коснуться или запомнить. На него быстро страшно смотреть, потому что каждая черточка впечатывалась в память, и я почему-то знала, что и через десятки лет не избавлюсь от этого образа. Говорят, так происходит с теми, кто увидел хотя бы раз улыбку Моны Лизы. Ее любят ругать на расстоянии и насмехаться над репродукциями, но стоит хоть раз увидеть… Я не видела улыбки Моны Лизы, но в тот миг я поняла тех, кого она не отпускает.

Чтобы как-то развеять чары, я коснулась руки Альгидраса. Я почти ожидала, что под пальцами окажется холодный мрамор. Но его рука была теплой, несмотря на вечернюю прохладу. Он на миг опустил взгляд на мою руку, и видение исчезло, словно его и не было.

Я подумала, что могу соврать. Сказать, что не понимаю, о чем он. Или же что вижу его прошлое так же, как прошлое семьи Радима. Но что-то подсказывало, что он и так знает ответ.

— Нет, — тихо сказала я, почти ожидая, что мой голос разнесется по двору потусторонним эхом.

— Ясно, — кивнул Альгидрас, не отнимая у меня руки. — Почти у каждого народа есть предания о том, как вождь, воевода или староста влюбляется в Ту, что не с людьми. И эти истории всегда плохо кончаются. Такие союзы гневят Богов, и Боги наказывают неразумных. Потому-то все всегда сторонятся Тех, кто не с людьми, — закончил он тоном, которым обычно изрекают мудрость, заключенную в преданиях.

Я затаила дыхание, ожидая продолжения, но Альгидрас посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

— Но это всего лишь предания, — ответила я, тоже попытавшись непринужденно улыбнуться, потому что не знала, как относиться к его словам. Как его рассказ о Тех, что не с людьми, относится к тому, что я не могу его видеть? Он один из них? Он был рожден от такого союза? Он тоже Прядущий?

— Кто ты? — непослушными губами произнесла я, чувствуя, как мурашки бегут вдоль позвоночника.

— Легенды и предания не всегда врут, — невпопад произнес Альгидрас, высвобождая руку, будто и не слышал моего вопроса.

— Кто ты? — снова повторила я. — Ты веришь в предания, но при этом не сторонишься этой женщины. Ты веришь в мою странную историю. Ты знаешь, что я вижу других людей. Тебя вообще ничего не удивляет! Кто ты?!

Мой голос взлетел на тон выше сам собой. Мне нужно было знать правду.

— Ти-ше! — вновь откликнулся Альгидрас, опасливо оборачиваясь в сторону окон.

Мне показалось, что он просто тянет время, потому что он провел ладонью по лицу, словно стирая усталость, взъерошил волосы на затылке, поправил повязку на запястье и только после этого посмотрел мне в глаза. Несколько секунд он разглядывал меня так, точно пытался выискать на моем лице правильный ответ. И странное дело: все эти обыденные человеческие жесты почему-то не делали его менее потусторонним. Наоборот. Будто он просто умело приспособился казаться обычным.

— Мы просто иные, — наконец заговорил Альгидрас, старательно подбирая слова. — Нас обучают иначе. Мы видим все не так, как прочие.

— Кто «вы»? Хваны?

Внезапно в доме раздался стук, убивая надежду на ответ Альгидраса. Я подскочила, а Серый метнулся к крыльцу.

— Добронега, — прошептала я, в панике глядя на Альгидраса.

Он быстро сорвал с меня свою куртку и шепнул:

— Скажешь: воздухом дышала!

Я не успела опомниться, а Альгидрас уже перемахнул через забор. Серый, вернувшийся от крыльца, видимо, обиделся, что с ним не попрощались, и принялся метаться по двору. Я быстро оглядела себя и в ужасе подумала, что стоит Добронеге увидеть мое замызганное платье без пояса… Пояс!

Я бросилась к калитке, едва не врезавшись в Серого, метнувшегося туда же. Пока я пыталась отвязать пояс от засова, Серый в неистовстве бился в запертую калитку.

— Серый, тише! — умоляла я, сдирая пальцы в кровь. Каким-то чудом пояс наконец отвязался, и я, быстро завязав его на талии, направилась к дому. Как раз в этот момент скрипнула дверь, и на крыльце в пятне дрожащего света появилась мать Радима. Мы с Серым бросились к ней одновременно.

— Ты почему не спишь, дочка? — Добронега приподняла лампу, стараясь меня рассмотреть.

— Я… я с Серым играла, — почти не соврала я, понимая, что иначе объяснить свой вид просто не смогу.

— Хорошо все? — прищурилась Добронега.

— Да! — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

Серый снова метнулся к калитке и стал биться в доски.

— Серый беспокоится, — негромко проговорила Добронега, не отводя от меня взгляда. — Пойдем в дом.

Я послушно пошла следом, уже на крыльце напоследок оглянувшись на Серого. Пес носился кругами по двору и то и дело прыгал на высокий бревенчатый забор, скребя когтями дерево. Отчего-то у меня засосало под ложечкой. Мне хотелось успокоить его, но Добронега потянула меня в дом, и мне ничего не оставалось делать, как последовать за ней.

Я послушно отправилась в покои Всемилы, умылась, переоделась и забралась в постель. Я понимала, что после сегодняшнего разговора еще долго не усну, но приготовилась притвориться спящей, если вдруг Добронега вздумает меня проведать.

Она и в правду пришла. И вошла так тихо, что притвориться спящей я не успела.

Мать Радима посмотрела на меня без улыбки и протянула мне кружку с отваром.

— Выпей, дочка, — ласково сказала она, и ее голос совсем не вязался со взглядом.

От чашки шел знакомый запах, от которого у меня тотчас закружилась голова.

Я понимала, что могу отказаться. Вряд ли Добронега справилась бы со мной силой. Но мне некуда было идти, не к кому обратиться, а еще я вспомнила, что Альгидрас, который готовил смесь для этого отвара, снова мне соврал.

Может, раз он, глядя в глаза, соврал в этом, то врет и в другом? Может, они все здесь врут? Я посмотрела на неестественную, точно приклеенную, улыбку Добронеги и протянула руку за кружкой.

И, почувствовав первые признаки слабости, я вдруг подумала, что так и не спросила, чью же судьбу меняет он, если допустить, что его слова — правда…

***

«Темно и страшно бывает не только ночью. Это Всемила знала еще с детства. Знала, что темнота и Тот, кто всегда зовет, могут подкрасться в любой момент. И защитить от них мог только один человек: самый сильный, самый верный. Только рядом с Радимом Тот, кто всегда зовет, отступал. Чуял силу, боялся. Стоило лишь сжать покрепче руку брата, и было не так страшно падать в черноту, потому что даже во тьме Всемила знала, что Радим тоже там, с ней.

Голос был с ней всегда, сколько Всемила себя помнила. И страшный то был Голос. Нет, он не заговаривал с ней почем зря, не пересказывал древние сказания, как бывает с иными. Просто раз за разом налетала чернота, и в ней был Тот, кто всегда зовет. Страшный, злой. Он кричал раз за разом: «Ты будешь моей! Только моей!». И как бы ни вырывалась Всемила, как бы ни билась в путах, чуяла — не вырваться, заберет, вот сейчас заберет. И только Радимушка спасал.

В первый раз Всемила испугалась, что Радим забудет о ней, когда в Свирь приехала Злата. Злата и Радим были нареченными давно. Всемила как-то спрашивала брата, как давно, — так тот только отмахивался. «Всегда, — говорил, — это было». «Всегда» казалось Всемиле слишком долгим сроком. Уже бы и хватит. Пусть бы эта Злата вовсе не появлялась в Свири. Впрочем, сперва она и не появлялась. Радим все больше сам к князю ездил и каждый раз возвращался совсем другой: взрослый и словно думал все о чем-то. И страшно Всемиле было — словами не описать. Мать тут была не помощница, потому что все повторяла, что за женой Радимушка о сестре не позабудет. А ну как позабудет? Ну как та свои порядки заведет? И хоть знала Всемила, что не такой Радим, чтобы забыть и забавы их детские, и секреты, а все одно… Вдруг?

Злата приехала в Свирь по осени. Высокая, все говорили, красивая. Да только Всемила той красоты не видела. Нос сливой, волосы даже не вьются совсем, а глаза… ну что глаза? В них тоже красивого не было. И чего Радим так на нее смотрел да все за руку держал? Всемиле она не понравилась сразу. И хоть привыкла с детства всегда всем с Радимом делиться, тут промолчала. Страшно стало, а ну как он эту свою курносую выберет?!

А та еще дружбу завязать пыталась. Подарки дарила, добренькой притворялась, лицом темнела, стоило ей что-то злое сказать. Будто дело ей до Всемилы было. А Всемила все ждала, что Радим заметит, не может не заметить. Но здесь он ослеп будто. Как дурной сделался. Все о Златке своей говорил, да радовался, что той так она — Всемилка — нравится. Только чуяла Всемила — ненавидит ее золовка, всем сердцем ненавидит. Долго у Всемилы душа болела. До тех самых пор, пока Голос не вернулся. Опять нежданно, словно только и стоял за плечом да все ждал, когда позвать лучше. И снова позвал.

А до дома Радима далеко, не добежать, не спрятаться, а в ушах «Ты будешь моей!». И совсем в черноте Всемила все же почувствовала руку Радима, и родное, с детства знакомое: «Всемилушка, девочка моя! Я рядом, я рядом!». И нет никакой Златы, и Голос, если и заберет, то не ее одну — их двоих. Радим одну не отпустит.

После этого Всемила успокоилась и стала свысока поглядывать на Златку. Та, правда, глаза опускала, говорила ласково, больше с глупостями не приставала, и снова на душе по-весеннему стало: ярко да светло. Пока однажды Всемила не услышала, как мать со Златой о детях разговаривают. Сперва не поняла Всемила, о каких детях речь-то, а потом словно кипятком окатило. Дети? Это же на коленях Радима кто-то другой, не она, не Всемила! А то, что свадебные союзы как раз ради этих самых детей и устраиваются… Кто сказал? Тот, у кого вот так не отбирали, не отнимали…

Всемила молилась Матери-Рожанице каждый день. И Мать-Рожаница услышала! Шли годы, а она так и была самым главным человеком в жизни Радима. И не трогали Всемилу ни заплаканные глаза Златы, ни переживания матери. Она была счастлива, и даже Тот, кто всегда звал, замолчал до поры.

А потом пришла беда. Проклятые квары. Всемила плохо помнила те дни, когда свирское войско собиралось в поход. Радим ни слова ей не говорил. Улыбался, как раньше, подолгу сидел в ее покоях на большом сундуке да смотрел, как она вышивала, болтая о чем-то пустом. Она была простужена и почти две седьмицы не выходила за ворота. А потом пришла Желана, заплаканная и измученная, и на вопрос Всемилы, что случилось, посмотрела удивленно и сказала чуть слышно:

— Они же могут не вернуться. Никогда!

И словно земля покачнулась. Тем же вечером она кричала на Радима до хрипоты за то, что молчал, за то, что уходил. А потом появился Голос, и снова Радим не отпустил, удержал.

Но все же срок настал. Четыре свирских лодьи отчалили от берега одна за другой. Всемила не пошла на берег — Радим не позволил.

Два долгих года она помнила то, как он стоял на крыльце их с матерью дома. И тогда ей казалось, словно он даже ростом меньше стал. А она злилась на него и мечтала, чтобы он скорее ушел со двора и пусть даже Голос вернется. Ей уже все равно! И Радим тоже знал, что Голос вернется и заберет ее. И оттого в его глазах было столько муки.

Первые дни казалось, что ничего не случилось. Точно воевода просто уехал к князю Любиму. И только присутствие Златы, которая в первый же день осталась ночевать в старых покоях Радима да так больше и не ушла, напоминало о том, что Радима в Свири нет.

И ни Улеб, приходивший чуть не каждый день, ни молодые воины, которые разом приподняли головы и стали откровенно поглядывать в ее сторону в отсутствии брата, Всемилу не радовали и не успокаивали. Было ей в ту пору пятнадцать весен. Казалось бы, осталась без строгого присмотра — гуляй, радуйся. Молодость один раз дается. Тут уж война — не война. Время пролетит — не заметишь. Да не гулялось и ни о чем не думалось, кроме как о том, как они там, в злом море. Не было в те два года ни радости, ни тепла. Ничего не было. Казалось, что жизнь в Свири замерла для тех, кто ждал.

В те месяцы Голос звал ее чаще обычного. И было страшно, потому что мать не могла защитить, удержать.

Но два года минули, и море вернуло Радимку. Живым, почти невредимым. Много свирцев полегло в том походе. У Всемилы потом долго в ушах стоял крик, что раздался там… на берегу.

Но они вернулись, и Свирь зажила по-старому. Снова зажигались праздничные костры, снова улыбались подружки, снова молодые воины бросали жаркие взгляды. Казалось бы, живи да радуйся, так нет же. Не до радости стало с тех пор Всемиле…

Нет, первые дни все было так хорошо, как и в сказаниях не бывает. Радим — живой, вот он… дома. И сколько радости было — разом подарить все рубахи, что вышила за эти месяцы. Даже не злилась, что оберег, подаренный Златкой взамен порвавшегося в походе, поверх тех рубах теперь красовался. И сама Злата уже так не злила, потому что видела Всемила — она все равно важнее. Она же молодшая, родная кровь. И счастье было таким огромным, что даже Голос отступил, не звал больше.

А потом Всемила заметила его… Нет, она в первый же день узнала, что Радим привез чужеземца. Но не до того ей было, хоть Желана и тащила на чужака посмотреть. Не хотела Всемила. Ну что на него смотреть? Две головы у него, что ли?

Ходил, правда, слух, что это живой хванец. Но Всемила, хоть и слушала с детства сказания о хванах, верила мало. Впрочем, бывало, думала про себя, смогли бы хваны победить Голос? Раз чудесники такие? Но как только приходил Тот, кто всегда зовет, ни о каких хванах она и не вспоминала, потому что точно знала: никто, кроме брата, не поможет.

Потом Радим сам привел хванца в их с матерью дом. Всемила тогда как раз букет зверобоя матери с луга несла, а хванец во дворе был. Всемила и удивиться не успела тому, чем он, вот такой, побратимства воеводы удостоился, как заметила, что хванец гладит Серого. Сначала Всемила обмерла, потому что к Серому даже Улеб подойти боялся — пес только семью признавал. Сколько сил потратила Всемила в эту седьмицу, чтобы к Радиму его приучить. Получилось только оттого, что, пока Серый рос, Злата рубахи ему да ножны Радимовы таскала. Всемила тогда только смеялась, да, оказалось, зря.

Но сейчас Серый не просто не рычал и не скалился. Он зажмурился и терся лбом о ногу чужака.

— Что ты сделал с моим псом? — вместо приветствия спросила Всемила.

Хванец обернулся и слегка улыбнулся:

— Мы подружились. Я — Олег.

Говорил он странно, нараспев. И еще негромко. Так, что прислушиваться нужно было.

Всемила отчего-то разозлилась. На предателя Серого да на этого… Олега. Молча развернулась да пошла в дом. Подвесив на крюк в сенях связку зверобоя, Всемила пошла на голос Радима. Брат что-то искал в своих покоях и отчитывал котенка за то, что тот стащил его рукавицу. Котенок сидел на откинутой крышке сундука и жевал рукавицу.

— Там твой Олег, — сказала Всемила, подхватывая котенка на руки.

— Да, он меня ждет. Познакомились?

— А что мне с ним знакомиться? — откликнулась Всемила, пытаясь спасти остатки рукавицы. Котенок сжал зубы сильнее, да еще когтями вцепился.

Радим выпрямился и посмотрел на нее с укором. Иногда он умел смотреть на нее вот так.

— Не обижай его, Всемилка. Вот увидишь, он славный.

Рукавицу удалось высвободить, но котенок в запале вцепился зубами в ее руку.

— Вот леший! — крикнула Всемила, отбрасывая кота, и лизнула царапину, потом подула на нее и посмотрела на брата. Радим уже снова что-то искал. Глядя на его склоненную голову, она вдруг поняла, что что-то в его словах ей не нравится.

— Славный? — переспросила Всемила.

Радим захлопнул сундук и отодвинул сестру в сторону.

— Да, очень.

Всемила поняла, что не так в этом во всем. Радим редко разбрасывался такими словами.

— Он гладит Серого!

— Я видел. Серый его сразу признал.

И послышались в голосе брата радость и гордость, будто это побратимство не из жалости, будто по-настоящему.

В дверях Радим обернулся:

— Так пойдешь?

Всемила медленно покачала головой.

А потом она стояла у окна и смотрела на залитый солнцем двор. На то, как Радим, смеясь, говорит что-то чужаку, а тот поднимает голову и улыбается Радиму, щурясь от солнца. И смотрит чужак на Радима как… как на своего, будто они хорошо знакомы, будто у них есть что-то общее. А потом чужак наклоняется и треплет Серого по ушам, и Серый подпрыгивает, ласкаясь. Они ушли, даже не оглянувшись в сторону дома, о чем-то разговаривая. И это впервые, когда Радим не посмотрел на окна, выходя за ворота. А еще он положил руку на плечо хванца. Радим, который никогда ни к кому не прикасался, если не было нужды… И снова стало страшно.

Радим таскал за собой хванца, будто дня без него провести не мог. Всемила злилась и не понимала, почему мать и Злата так привечают чужака. Вернее, понимала: из жалости. И сама себя убедила, что и Радим в побратимство это впутался из жалости. Только все одно худо получалось. Жалость — не жалость, а врос проклятый хванец в Радима, как гриб в дерево. В Свири никто с ним дружбу не водил. Да и как с таким водить, когда он все время молчит да улыбается едва заметно, словно он старше Улеба.

Всемила пробовала со Златкой посекретничать, мол, что да как с этим хванцем, доколе Радим в побратимство играть будет? Потому что одно дело — жена, тут уж Боги так велели: жена должна быть. А другое дело, когда вот так, ниоткуда… но Златка сделала вид, что не понимает, а может, и вправду не понимала, почему Всемиле он не по нраву. Защищала хванца, хвалила по-всякому. А Всемила смотрела, как светятся глаза золовки, и думала, что будь это не Злата, то уверилась бы Всемила в том, что любятся эти двое за спиной Радима. Только… Злата бы не стала. Горяч Радим, не простит. Да и сложно было представить Злату с хванцем. Он ее чуть не на полголовы ниже. А мужчина должен быть… мужчиной. Воином. Таким, чтобы дух захватывало.

Всемила подумала о тех, кто цветы украдкой через забор перекидывал да жаркие взгляды бросал. Только вот ни от одного из них дух не захватывало. Не встретила, что ли, пока своего единственного? А встретить уже хотелось. Только суженый этот… Ну да ладно. До этого еще вон сколько — Радима уговорить можно. Он в обиду не даст.

Это вон, может, воины да Златка думают, что раз однорук, так это доблесть. А Всемилу аж озноб при мысли о суженом брал. Мужчина должен быть мужчиной. А тут… калека какой-то. Она часто вспоминала, как Радим по молодости тоже едва руки не лишился. Уж тогда испугались они — словами не передать. Да вот только Боги миловали, переболел, да с рукой остался. Пусть и подводила порой. Всемилка иногда думала, что было бы, если бы Радим так… а только дурное все думалось. Выходит, и она дурная, если для нее раз без руки, уж и не человек… И хорошо, что Боги миловали. Гнала Всемила от себя те мысли.

А потом она вдруг поняла, что нужно сделать с чужаком. Как ей это в первый раз придумалось, Всемила не помнила. Словно всегда эта мысль в ней жила да только ждала, когда чужак появится да Радимку у нее забрать попробует. Сначала она вправду хотела добром. Нет, конечно, не подружиться с чужаком, но хотя бы понять, как от него избавиться по-доброму.А для того нужно было сперва хванца одного застать да посмотреть как он себя с ней, Всемилой поведет. Только в то время, как хванец без Радима был, Всемила дома сидела, потому как девка после темна не выходит да и далеко одной нельзя было. А уж там, где его встретить можно было, он всегда при Радиме. А тут как поговоришь, коли они с братом ни на полшага друг от друга не отходят? И не сделаешь ничего.

Правда однажды Всемила решила чужака и при брате проверить: нарочно корзинку уронила — посмотреть, что хванец сделает. Радим того не заметил: чуть впереди шел, а хванец быстро нагнулся, корзинку поднял, да еще рушник, выпавший из нее, сложил ловко да аккуратно и молча Всемиле передал. Чего она сама ждала — не понятно, то ли что он тоже корзинку ту не заметит, то ли что слова какие скажет. А он смолчал, и Всемила со злости даже не поблагодарила — молча бросилась брата догонять. Рассердило ее то, что он даже взгляда на нее не бросил. Будто и не человек она. Со Златкой вон и смеется, и говорит… И решила Всемила, что добьется от него ответа, чего бы ей это ни стоило.

Так вот у них и получалось. Делала она что-то такое, чтобы Радим не видел, а хванец все молчал. Раз уж совсем нарочно его Всемила толкнула. Будто бы оступилась, когда через канаву перескакивала. Хванец-то ни ростом, ни силой не вышел — стыдоба, а не побратим воеводе. Он, не ожидавший толчка, веретеном крутанулся, но на ногах устоял да еще обернувшегося Радима успокоил, мол, ничего, оступился. И на Всемилу снова не взглянул.

Злило это — сил не было.

А потом судьба свела их наедине, как Всемиле и хотелось. Пришла она в дом Радима, да того не застала. Девчонка, что у Златки в помощницах жила, дверь отворила да в хлев убежала, а Всемила в дом пошла. Она чувствовала себя хозяйкой. И хоть даже мать здесь себя гостьей вела, уступая Злате, Всемила уступать не собиралась. Она — роднее всяких Злат, и это ее дом. Понятное дело, сильно она не самовольничала, но и лишний раз позволения у Златы не спрашивала, что ей делать здесь, а что нет.

Златы в передней не оказалось, и Всемила решила посмотреть в покоях. Да так и обомлела. Где это видано? В доме воеводы, да вот так… без присмотра!

Хванец стоял на скамейке и что-то ковырял над дверью.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросила Всемила, надеясь, что он свалится со своей скамейки.

Но тот даже не вздрогнул, только посмотрел на нее спокойно и сказал:

— И тебе поздорову.

Всемила сощурилась. Учить ее вздумал!

— Делаешь что?

— Уже ничего, — ответил хванец и спрыгнул со скамейки.

В руках он держал большой резец. Всемила посмотрела на горку стружек на полу, на его засыпанную стружками рубаху и спросила:

— Мести здесь кто будет? Думаешь, я?

— Зачем? — спокойно ответил хванец. — Я сам.

Он убрал резец в сумку, что валялась на полу, и начал быстро сметать стружки в кучу. Всемила смотрела на него и думала, что хваны странные. Ну где это видано, чтобы воин пол мел? А девка здесь на дворе на что? Злата для того ее и держит! Но хванцу она говорить этого не стала. Пусть метет, раз ума нет.

Тот собрал стружки, ссыпал их на загнетку и, отряхнув руки, оглядел пол, потом посмотрел на Всемилу. Всемила отвернулась — не хотела она, чтобы он на нее смотрел. Не нравился ей его взгляд.

Она подняла голову и посмотрела на наличник над дверью. Оказывается, там был узор. Пока еще не законченный, но уже было понятно, каким он будет. Отчего-то Всемиле захотелось дотронуться до изгибов.

— Что это за узор?

— Хванский, — коротко ответил чужак.

— И Радим позволил его опочивальню чужими узорами портить?

Ждала, что хванец разозлится, но он спокойно ответил:

— Позволил.

— А сделай такой же перед моими покоями! — решила Всемила, круто повернувшись к хванцу.

Тот смотрел так, как порой смотрел на нее Радим. Еще не укор, но вот-вот…

— На твои не стану.

— Не станешь? — сощурилась Всемила. — А если Радим прикажет?

— Даже если Радим попросит — не стану. В узорах сила — тебе такой нельзя.

— Сила? — расхохоталась Всемила. — Я уж выросла из небылиц, хванец! Или ты так не думаешь?

— Думай, как знаешь, — спокойно ответил хванец и направился к двери.

— А почему мне нельзя? — спросила Всемила не столько из любопытства, сколько для того, чтобы задержать его здесь. Когда еще случай выпадет.

— Он для… — хванец помялся, словно не зная, как продолжить, — для мужних жен.

— То есть, коль без мужа, так нельзя?

— Нет.

— А если я себе такой на платье вышью?

Хванец сощурился, словно целился.

— Не нужно.

— А если?

— Это будет просто узор — точно повторить не сможешь, — коротко улыбнулся он.

— А если смогу?

— Если сможешь, беду можешь накликать.

— Так уж и беду?

— Всемила, я не просто так говорю, — голос у хванца звучал примирительно, словно он с дитем неразумным разговаривал. Всемилу даже зло взяло. — Не нужно. А то мне Радиму сказать придется.

— Ах, так! Радиму сказать, значит? — недобро улыбнулась Всемила, передразнивая его глупый выговор. Неприятно он слова произносил — будто песню пел. — А если я Радиму расскажу?

— Про что? — снова прищурился хванец.

— Не знаю. Хотя бы, что приставал ты ко мне, прямо здесь? Как думаешь, слушать он тебя после этого станет?

Хванец замер, точно ему ноги копьями прибили, и смотрел так, будто только и ждал, что Всемила скажет, что пошутила. И хоть ничего такого она бы не сделала, успокаивать его не хотелось. Пусть знает свое место.

— Радим… — хванец закашлялся, словно голос его разом подвел. Оказалось, легко с него спесь сбить. Это только при Радиме он такой — сильный да все знающий, так что Радим как в русалочьи сети попал, слушает его, едва не рот раскрыв. А дошло до дела — вон аж краска с лица сошла.

— Радим — побратим мой. Он знает, что я бы никогда…

— Знает? Он тебя сколько знает? Даже года нет.

— Зачем ты так?

— А затем! — разозлилась Всемила из-за того, что все шло не так. — Побратим? Какой ты побратим?! Не знаю, чем ты там Радима так привязал, да только пустое это все. Ну что ты так смотришь?

Хванец и впрямь смотрел так, будто увидел перед собой раздавленного жука. Да кто он такой, чтобы вообще смотреть вот так!

— Если меня уколоть хочешь, так мне без разницы. А Радиму обидно будет.

— А ты о Радиме печешься?

— Сама знаешь, что да.

— Ничего я не знаю. Ты же молчишь. В гости только при Радиме и заходишь!

— Я вижу, что не люб, к чему лишний раз ходить?

— А ты попробуй! Может, расскажешь что о себе, так иначе все пойдет, — уже спокойней сказала Всемила, хоть и знала, не даст она теперь хванцу спуску — разозлил он ее страшно.

— Спрашивай, что хочешь.

— У тебя родные есть?

— Побрати…

— Радима оставь. Я не о нем!

— Нет.

— А были?

— Да.

— Где они?

— Умерли.

— Все?

— Да.

Хванец говорил спокойно, точно не о себе.

— Зачем ты сюда приехал?

— Радим привез.

— Ты же не бревно! Мог отказать.

— Не мог. Без памяти был.

Всемила нахмурилась. Это похоже на Радима. Подобрать кого поболезней да в дом притащить. Еще мальчонкой все то белок домой, то ежей из лесу раненых таскал.

— Добро. Тебе есть куда вернуться? Где твой дом?

— Дома нет. И я пока от Радима не могу.

— Радиму без тебя лучше! Не видишь разве, что воины шепчут? Ты ему разум дурманишь! Переиначиваешь все тут! Худо от тебя брату будет.

— Не будет!

Всемила закусила губу и потрясла головой. Ну как этому чужаку объяснить, что не нужен он здесь?

— То есть, ты остаешься в Свири?

— Да.

— Ну ладно уж… — пробормотала Всемила и тут же встрепенулась: — Жениться тебе нужно!

— Что мне нужно? — оторопел чужак, даже рот, как ребенок на праздничном базаре, распахнул.

— Девку найди, что понраву, да от брата отстань. Хотя… что по нраву не получится. Ты же чужак. Кто же за тебя… Но чужак-то чужаком, а ты еще и побратим самого воеводы…

Всемила крепко задумалась и чуть не вздрогнула, когда хванец рот раскрыл:

— А при чем жена и Радим?

— При всем! Успокоится Радим, что ты с семьей, да и поутихнет все.

— Странная ты, — снова прищурился хванец.

Всемила решила не отвечать. Уж кто бы тут про странность говорил.

— А у тебя жена была? — спросила она вместо ответа.

Хванец покачал головой, глядя на нее так, будто… Ну вот что он так смотрит?! Всемила почувствовала, что снова злится. Ведь она добром хотела.

— А я красивая, хванец?

Зачем спрашивала, если и так ответ знала?.. А уж что он думает, так и вовсе неважно.

— Красивая, — медленно ответил хванец, и сердце Всемилы все равно подскочило. Значит, не только для свирских молодцев она хороша. Чудесники те хваны или не чудесники, а все то же… — В Свири все девушки красивые, — закончил он.

Всемила вскинула голову, проверить, не шутит ли. Хванец не улыбался. Смотрел прямо, и даже тени смятения не было. Потом коротко улыбнулся и пошел к двери.

— А самая красивая которая? — все же спросила Всемила вслед. Она почти готова была завершить разговор добром.

— Воеводина жена, — не оборачиваясь, ответил хванец и захлопнул дверь.

А Всемила смотрела в закрывшуюся дверь и думала, что она ведь вправду почти хотела добром это разрешить. Что ж. Теперь пусть сам на себя пеняет.

***

Всемила готовилась к этому пуще, чем Радим к своим походам. Все лежала ночами бессонными да думы думала. И все одно выходило: нужно показать Радиму, каков хванец на самом деле. Или, вернее, каким его Всемила назначила. А то, что хванец этот живой и ему худо от того будет, Всемилу заботило мало. Она борется за свое, а он еще и сам по-доброму не захотел.

То утро выдалось не по-весеннему теплым, так что Всемиле даже не пришлось сильно в шаль кутаться. Она знала, что это произойдет сегодня. Все у нее получится. Сердцем чуяла. А еще вчера она услышала, как Велена говорила матери, мол, сама завтра поутру придет или Олега пришлет. Всемила подумала, что сама Велена не придет — стара уже она, чтобы лишний раз со свертками по Свири бегать. И уж коли Олег завтра не на службе, то он-то к ним с матерью и заглянет.

Нужно было еще как-то вызвать Радима, и Всемила весь завтрак думала, как. Послать за ним, чтобы просто пришел? Так решит еще — случилось что. А ей нужно вести себя, как обычно. Мать с самого утра и так смотрела с беспокойством. Даже спросила, в добром ли Всемила здравии. Всемила только отмахнулась. В добром, в добром. А к вечеру еще лучше будет!

И не успела она предлог придумать, как Радим сам к ним пришел. Да не один, а со Златой. Ну, еще лучше. Вот пусть все и увидят.

Радим был ласков, Злата тоже все смешное рассказывала, а Всемила слушала вполуха да все в окно поглядывала. День близился к полудню, и она не находила себе места. А ну как Велена сама притащится или вовсе кого пришлет сообщить, что не придет? Всемила сбегала в свои покои переодеться и проверить все ли готово, как надо. Убедилась, все. Легкая шаль накинута так, что ничего и не видно.

Приход хванца она всем нутром почуяла еще до того, как Серый во дворе зашелся радостным лаем. За миг до этого Всемила выскользнула во двор. Радим был у матери, Златка с ними — шептались там о чем-то. Злата видела, как она выходила, поэтому Всемила не удивилась, что за ней никто во двор не выбежал посмотреть, чего разошелся Серый. Верно, решила, что это Всемила с ним играет.

Хванец открыл калитку и улыбнулся Серому, подняв высоко над головой какой-то сверток. Это он правильно — Серый коли на задние лапы встанет, так такого воина на голову выше окажется.

Хванец потрепал Серого по ушам и только тут заметил Всемилу. Быстро отвел взгляд, пробормотал приветствие, но Всемиле недосуг было слушать его бормотание — время было дорого. Не зря же она так долго к этому готовилась.

— Олег, мне помощь нужна, — с улыбкой проговорила Всемила, глядя на то, как меняется лицо хванца. Потом только поняла, что в первый раз его по имени назвала. Не насторожился бы. Впрочем, если и насторожится, то деваться некуда. Не откажет же он в помощи.

Всемила быстро направилась к открытому сеновалу — только бы в окно никто не выглянул. Кажется, Боги миловали. Никто их не заметил.

В сеновале было сумрачно. И хорошо. Пусть сначала войдет. Всемила быстро вошла и остановилась, оборачиваясь. Только бы не в дверях стал — тогда трудно будет. Хванец в дверях помедлил, но прошел дальше, быстро оглядываясь.

— Что сделать нужно? — спросил он и наклонился, чтобы положить веленин сверток на перевернутое корыто. Лучше и придумать нельзя было.

Всемила быстро бросилась вперед и схватила резко выпрямившегося хванца за плечи. Он был чуть выше нее. Конечно, Радим бы скорее поверил, если бы чужак был могуч да силен, впрочем, и этот не девка все ж. Мелькнула запоздалая мысль, что Радим может усомниться. Да только что будет? Ее слово против слова хванца? Всемила улыбнулась.

Хванец отодвинулся, насколько смог, и отклонил голову, прижимаясь затылком к стене. Ну, вот теперь и Радиму пора заволноваться, где она.

— Всемила? — голос чужака звучал хрипло.

— Да, Олег? — улыбнулась Всемила.

— Чего ты хочешь?

— Поцелуешь меня? Я — не Злата, конечно...

Ожидала, что хванец взбрыкнет, разозлится, но он не двинулся с места, только взглядом по лицу скользнул таким, точно она не в себе. “Вон ты как смотришь! Ну, ничего! Не долго тебе осталось!”

— Ну же! Поцелуй! Или я сама. Жены, говоришь, у тебя не было? А девка-то хоть была? Или у хванов только после свадьбы бывает?

— Всемила, успокойся. Хорошо все.

— Я знаю, что хорошо! — почти выкрикнула Всемила.

Да где же Радим? Где он?

— Ты успокойся, — повторил хванец и пошевелился, коснулся ее бока ладонью. Ну вот. Почти обнял. И не как побратим. Правы подружки были. Все они одинаковы. Саму Всемилу, правда, до этого никто за коленки не хватал — кто б сестру воеводы рискнул тронуть? — но подружки сказывали, что резвы ребята мочи нет.

Всемила улыбнулась. Как она все славно придумала. Такого Радим хванцу не спустит. Побратим — не побратим. Скоро хорошо все будет. Только вот дышать отчего-то стало трудно.

— Успокойся. Все хорошо, — заладил хванец.

В распахнутые ворота Всемила увидела сбежавшего с крыльца Радима и снова улыбнулась. Ну, вот и славно. Она резко оттолкнулась от хванца, а тот вдруг потянулся к ней, удерживая за плечи. Он что-то говорил — то ли повторял ее имя, то ли что еще. Всемила отчаянным движением выпуталась из шали. Под шалью было платье с надорванным воротом, ворот нижней рубашки тоже был надорван. Хванец, кажется, даже не заметил. Он все так же что-то говорил, а Всемила вдохнула и крикнула что есть мочи:

— Радим!

Она еще успела увидеть, как брат стрелой рванул на ее крик, а потом вдруг в сеновале стало темнеть, и Всемила испуганно всхлипнула. Она успела позабыть о нем за эти месяцы, а он не забыл. Почему он не забыл?! В темноте раздался его крик: «Моей будешь!».

— Пусти! Нет! — закричала Всемила, пытаясь вырваться, но руки держали крепко. А потом ее рвануло в сторону, и, уже падая, она почувствовала руки брата. И страх стал вполовину меньше. Радим не отдаст. Спасет.

 

***

Злата беспокойно ходила по горнице, покусывая уголок шали. Утром Добронега прислала мальчика, мол, приходите прямо сейчас. Это означало только одно — Всемиле снова худо.

О том, что со Всемилой творится дурное, Злата и не подозревала до тех пор, пока не поселилась в Свири. До этого она изредка видела сестру Радима, и казалась та ей жутко избалованной и взбалмошной. Делала, что вздумается, ни на кого не оглядывалась. А Радим все ей спускал. Но Злата от всей души хотела с ней поладить. Мнилось ей еще до свадьбы, что добрыми подружками станут они со Всемилой. Да и отчего им враждовать? Радим у них один, да и Миролюбушка тоже один на двоих будет. Тут живи и радуйся.

Но то, что со Всемилой не поладишь, стало понятно сразу. Уж как Злата ни старалась, даже плакала поначалу, пыталась и с Радимом поговорить, но тот только лицом мрачнел, отмалчивался, ничего толком не объяснял. А потом однажды были они у Добронеги, и все хорошо было, только Всемила на скамье вертелась и места себе не находила. Злата сперва думала, от погоды это — на улице как раз гроза собиралась, а потом… Страшно это было. Страшно от того, сколько боли было в голосе Радима, когда тот звал сестру да сжимал изо всех сил ее корчащееся тело. А Добронега только шептала что-то рядом, точно уже давно поняла, что не помочь здесь, лишь переждать нужно.

На Всемилу Злата старалась не смотреть — и так после несколько ночей не спала. Это потом Радим объяснил, что маленькую Всемилу что-то очень сильно испугало. Он и у отца выспрашивал, и у матери. Те ничего не отвечали, но что не родилась она такой, Радим точно помнил. А потом Всемила сильно болела. В жару да в бреду металась. А Радим, хоть сам ребенком был, все у ее постели сидел да за руку держал. Златка все слезы выплакала, пока Добронега ей об этом рассказывала. Сердце разрывалось от боли за Радимушку, что Златка не могла ему — тогда еще совсем мальчонке — помочь, за Всемилку, которой тоже неведомо за что столько боли и страха досталось. И сразу понятно стало, отчего в их доме не было девчонок из деревни и все по хозяйству сами делали — Свири о том никто не знал. Уж как удалось это скрыть — неведомо. Но из посторонних только Улеб о беде воеводиной знал.

Потому и прощали здесь все Всемиле, потому и спускали любую грубость и каприз. Нельзя ей было волноваться, нельзя злиться. Уж сколько Радим бессонных ночей перед походом на кваров провел. Все не знал, как сестре сказать, что уйти должен. Больше всего он того и боялся, что с ней здесь будет. И Златка клялась, что все сделает, чтобы ей помочь. Ночей спать не будет, у постели будет сидеть. Радим обнимал, по волосам гладил, благодарности шептал, а мысли со Всемилой были. Боялся он, неведомо как. И знала Злата, что каждую минуту там, в море, о том помнить будет да сердце здесь оставит.

Радим наказал слезы по нему не лить. Негоже живых оплакивать. Вот и проводили свирские лодьи добром да без слез. Златка в дом Добронеги перебралась. Сказала, что, мол, ей в хоромах одной сидеть. Так и жили они два года. И за эти два года Злата чуть ума не лишилась. И горько ей было, и страшно. И не понимала она, как Радим с Добронегой это все выдерживают.

На Всемилу это налететь могло в любой момент. Так казалось поначалу. Это потом Злата заметила, что в страшные дни та мрачнела, становилась непоседливой, а потом это случалось. И было страшно, и безысходно. Казалось Злате, что душу из нее вынимают, когда Всемила до хруста сжимала ее пальцы и кричала: «Нет! Пусти! Пусти!», да звала Радима. И думалось Злате, что в те минуты Радимушка эти крики слышит, где бы он ни был.

Но Радим вернулся, и случилось чудо. Всемиле стало лучше. У Златки самой точно крылья выросли. Ей казалось, что целый мир ими обнять можно и целый мир защитить. Им повезло — Радимушка вернулся живым. Всемила тоже лицом посветлела. И счастье было огромным, как целый свет.

Только через время заметила Злата, что Всемила нашла себе новую игрушку. Ей всегда нужен был кто-то, кого можно не любить. Ей всегда казалось, что кто-то хочет забрать у нее Радима. Как Злата не старалась доказать иное — не выходило. На этот раз Всемила напустилась на Олега. Сколько раз у Златы от бессилия опускались руки, когда видела она травлю, устроенную Всемилой молодому хванцу. И сердце заходилось от этого. Ну, как его травить? Он же… как та былинка в поле. Все один да один, даже когда с Радимом или с ними за общим столом. Потому что думы его там, за морями остались. Радимушка мало о походе рассказывал. Потому что горько там было. А об Олеге и подавно. Сказал только, что забрали его из погибшей деревни. А весь род там остался. И Златка плакала несколько ночей, думая о том, что неспроста хванец тонок, словно светиться скоро начнет. Потому что не вкусен хлеб в чужом краю да не мягка постель. Сколько раз она видела, как он уходит далеко в лес да нескоро возвращается. Златка что только не делала, чтобы его развеселить да к жизни вернуть. И помалу начал улыбаться Олег. Сперва осторожно, точно непривычно ему было, а потом уж как солнышко. До тех пор, пока его не заметила Всемила.

Хотелось помочь, вмешаться, но Злата не могла ничего. Разве что в ответ на Всемилины расспросы попытаться доказать, что Олег славный, что печется о Радиме искренне. Да только все равно это было Всемиле. Она видела в Олеге врага.

Единственное, что оставалось Злате, — стараться поддержать Радимова побратима. Да только тот делал вид, что ничего не случилось. Будто он не замечает всех этих гадостей. Хотя Злата понимала, еще как замечает. И хотелось ей потолковать с Радимом, да только когда дело до Всемилы доходило, Радим никого слушать не желал.

А в этот день сердце Златы чуяло недоброе. И словно потянуло ее что-то выйти за Всемилой во двор. Да только Радим за руку перехватил да обнял. Прислонилась Злата лбом к родному плечу и подумала, что миг ничего не решит. Еще чуть-чуть постоять… Так мало у них покоя выдавалось.

Потом ее окликнула Добронега, и Злате пришлось пойти к свекрови, поэтому она не слышала, как Радим вышел из дома. Услышала только отчаянный крик Всемилы, и они с Добронегой, переглянувшись, бросились во двор.

Первое, что увидела Злата — Серый, беснующийся на цепи. Рядом с ним столбом клубилась пыль. Уже потом она заметила Олега, неловко поднимавшегося с земли. В ушах зазвенело от предчувствия беды. И сквозь этот звон Злата расслышала звуки, которых боялась больше всего. В сеновале Радим нараспев повторял имя Всемилы, перекрывая судорожные хрипы.

Добронега прижала ладонь ко лбу и устало оперлась на перила лестницы.

— Я помогу! — крикнула Злата и бросилась к сеновалу.

Олег обернулся на ее голос, и Злата сбилась с шага. По его подбородку текла кровь, а сам он выглядел так, будто вот-вот на погребальный костер пойдет. Он схватил Злату за запястье и что-то быстро заговорил по-хвански. С ним такое бывало. Как сильно волновался, забывал словенскую речь.

— После. После все, — отмахнулась Злата и бросилась в сеновал.

Все остальное после. Сейчас главное — помочь Радимушке.

В раскрытых воротах показался Радим, с трудом удерживавший бьющуюся Всемилу.

— Я помогу! — Злата попыталась перехватить руку Всемилы — на щеке Радима уже цвели алым три царапины.

— Я сам! — стиснув зубы, ответил Радим. — Его убери. Убью!

— Кого? — не поняла Злата, отступив в испуге.

Не тронулся ли умом Радим? Кого убрать? Кого убьет?

— Его! — мотнул головой Радим в сторону отступившего Олега.

Тот, казалось, и не слышал. Он расширившимися глазами смотрел на Всемилу и то сглатывал, то судорожно облизывал губы.

— Не смотри! — рыкнул Радим и поспешил к крыльцу. Олег отступил еще на шаг, а Злата в растерянности следила за тем, как Добронега быстро перехватывает руку Всемилы и все-таки убирает от лица сына, как Радим, шатаясь, поднимается по крыльцу, и не понимала, за что убьет? Что случилось?

— Что случилось? — Злата в растерянности повернулась к белому, как полотно Олегу.

— Давно так? — хрипло выдохнул Олег, глядя на закрывшуюся дверь.

Злата знала, что сейчас еще и ставни наглухо закроются, и ворота. Дом Добронеги словно исчезал из мира в такие моменты.

— Давно, — тихо ответила Злата. — Ты… Случилось что?

Олег только замотал головой, словно не мог произнести ни слова. Ладно. Все после. Сейчас другое нужно.

— Ты уходи, Олег. Мне ворота запереть нужно, кабы не увидел кто.

Олег встрепенулся, словно только сейчас очнулся.

— Злата, я… Злата… все не так. Радим не так понял. Я…

Скрипнула дверь, и с крыльца усталой походкой спустилась Добронега. В такие моменты годы словно разом ложились ей на плечи и у Златы начинало ныть в груди. Добронега подняла голову и посмотрела прямо на Олега. И странный то был взгляд, недобрый.

— У платья ворот разорван, — негромко сказала она, не сводя взгляда с Олега.

— У… у какого платья? — нервно переспросил Олег. Словно с трудом чужую речь разбирал.

— Всемилиного!

— Так Радим вон что… Я… Нет! Добронега, нет!

Олег отчаянно замотал головой, и Злата, даже не понимая о чем речь, поверила ему в тот же миг. Он не может врать. Просто не сумеет.

— Правду рассказывай! — строго сказала Добронега.

— Всемила попросила помочь ей. Я пошел. А там… она странное что-то говорила. А потом с ней это… Давно это, Добронега?

— С детства, — устало проговорила мать Радим, и Злата вдруг поняла, что не одна она верит Олегу. Вот теперь бы Радимушку убедить. Злата видела во Всемиле то, чего не видел Радим, не желал видеть. Вот только поверит он все равно сестре.

— Вы делали что с этим?

— Ты иди, Олег, — перебила Добронега. — Радим сейчас слушать не станет. Мы после поговорим. Всемилка… она… Посмотрим, что завтра скажет. Так что сейчас иди.

Злата с разрывающимся сердцем смотрела на Олега, который в этот миг выглядел так, будто не было ему и пятнадцати зим. И чувствовала она его боль, видела, что он уже и с побратимством попрощался, и со Свирью.

Злата со вздохом заперла на засов тяжелые ворота, погладила притихшего Серого и глубоко вздохнула. Сейчас нужно было набраться сил на долгую ночь. На бесконечную ночь.

Олег вернулся утром. Злата увидела в распахнутое окно, как Добронега отпирает ему ворота и они о чем-то беседуют. Всемила наконец уснула, и Злата знала, что проспит та теперь до вечера. Так что самое время попробовать накормить осунувшегося Радимушку, утешить, успокоить. Сделать хоть что-то.

Радим неслышно подошел сзади, обнял, прижал к себе крепко и зарылся носом в волосы. Златка улыбнулась и накрыла его руки своими. Все наладится. Они справятся. И тут Радим так сжал руки, что Златка невольно вскрикнула. А он, даже не обратив внимания, бросился вон из горницы. Только тут Злата поняла, что Радим увидел побратима. Она побежала следом, путаясь в подоле. Ну что ж этот Олег? Совсем ума нет?

Только куда ей было угнаться за Радимом? Хвала Богам еще, Добронега с Олегом стояла. Горяч был Радим, ой, горяч, когда дело Всемилы касалось. Вот и сейчас на месте его удерживало лишь то, что Добронега положила ладонь на сыновью грудь. Злата подбежала ближе.

Олег выглядел таким же осунувшимся, как и они все, да еще на его щеке расцвел большой синяк. Злата приблизилась к Радиму, протянула руку коснуться плеча, да передумала. Мать сейчас он скорее послушает.

— Зачем пришел? — в голосе Радима слышалось столько злобы, что Злате стало страшно. Редко он бывал таким, а уж коли бывал, так жди беды.

Олег глубоко вздохнул, посмотрел на горшок, который сжимал в руках, и протянул его Добронеге:

— Вот. Это… Это для Всемилы.

— Для Всемилы?! — громыхнул Радим. — Из ума выжил, раз решил, что я ей что-то из твоих рук теперь дам?

Олег сказать что-то хотел, да только воздухом поперхнулся и еще ниже голову опустил.

— Уходи, забирай то, что принес, и чтобы духу твоего не было. Вернешься — головы не сносишь.

Олег медленно поднял голову и посмотрел на Радима, и у Златы слезы на глаза навернулись. Ну куда он пойдет? Он же один в целом свете, да даже если сделал он что Всемиле… Только сердце не верило, что сделал. Не мог он!

— Радимушка, — начала Злата, — давай Олега послушаем.

— Златка! Не лезь, куда не просят.

— Нет, Радим, пусть Олег сперва все расскажет, а потом уж будем решать, идти ему куда или не идти, — твердо произнесла Добронега.

Радим, прищурившись, посмотрел на мать, потом на Злату.

— Сговорились?

Злата опустила взгляд.

— Пусть говорит, — повторила Добронега.

— Говори, только быстро, — бросил Радим Олегу, а сам прочь отошел да еще спиной повернулся, словно что чудное на заборе увидел.

Олег бросил взгляд в спину побратима и быстро заговорил. Редко когда он говорил так быстро по-словенски. Не иначе готовился.

— Эта трава здесь не растет. Я вчера у купцов, что с севера, купил. Отвар поможет.

Говорил он все это, глядя на горшок. Злата смотрела на его побелевшие пальцы, сжимавшие горшок, и ей очень хотелось, чтобы Радим не был так упрям и чтобы Олег объяснил хоть что-то, а потом она услышала голос Добронеги:

— От чего поможет, Олег?

— От… от того, что вчера было. Она ведь не сразу такая. Сначала беспокойная, верно? Если раньше выпить, то не будет ничего. Просто уснет и проснется отдохнувшей.

— Замолчи и уходи! — сквозь зубы процедил Радим, не оборачиваясь.

— Радим! Выслушай! Не уйду! Сейчас не уйду, пока не услышишь. Хоть силой выкидывай.

— И выкину! — Радим крутанулся на месте и посмотрел на Олега.

— Радим! Дай ему сказать, — произнесла Добронега, и столько властности было в ее тоне, что Радим послушался, молча опустил голову.

— Хуже от этой травы не будет. Она и успокоит, когда уже все началось. Легче будет и быстрее пройдет. Не так долго… Ей же плохо было всю ночь, да?

Радим посмотрел в небо, сжав кулаки, и покачал головой. Злата понимала, что Олег ему сейчас по живому режет, но вдруг есть надежда? Вдруг вправду поможет?

— Радимушка, давай попробуем! — взмолилась она.

— А на себе попробовать не хочешь? — ответил Радим. Злата не обиделась. Она знала, что когда Радим вот такой, нельзя спорить, нельзя настаивать. От него тогда всем перепадало.

— И попробую! — твердо ответила она и протянула руки за горшком.

Олег аккуратно передал ей горшок, и Злата пожала ему руку. Олег поднял на нее растерянный взгляд. Злата улыбнулась. Ничего. Все наладится.

— Тебе тоже худо не будет, — сказал он. — Даже если попробуешь. Там заваривать нужно. Я объясню.

— Объясни, — Злата уверенно протянула руку и уже открыто сжала запястье Олега.

— Злата, — устало произнес Радим, — иди отвар сделай. Объясни, — кивнул он Олегу, — а сам будешь потом все сказывать.

— Я все сделаю. Мне объясни, — Добронега забрала горшок из рук Златы и потянула Олега в сторону крыльца.

Радим и Злата остались вдвоем. Радим смотрел в землю и хмурился. Злате очень хотелось разгладить пальцами морщины, обнять. Да только как к нему такому подступишься?

— У Всемилы платье да рубашка нижняя у ворота разорваны были, — хрипло проговорил Радим, глядя в одну точку.

— Радимушка, Олег шел в твой дом, знал, что здесь мы. Ты вправду думаешь, что он стал бы силой заманивать Всемилу в сеновал и рвать на ней одежду? Олег бы не стал. Ты дал ему дом, дал семью. Он не тот, кто это на девичью красу променяет.

— А ты почем знаешь? — устало спросил Радим, и Злата медленно выдохнула. Она видела, что он уже не гневается. Не так, как раньше.

— Я вижу, Радимушка! Хоть и не говорит он о том. Но тоскует он. Не видишь? Только с нами и отогревается! Да и Всемила… Ты же сам знаешь, как она может.

Злата коснулась руки мужа.

— Почему?

— Радимушка, — Злата крепко обняла мужа, уткнувшись лбом в плечо, — Всемилка самой главной для тебя быть хочет.

Радим усмехнулся ей в макушку.

— Я же и так…

— Ты и так, — согласилась Злата. — Да только как ребенок она. Балуешь ты ее. Знаю, по-иному нельзя, — быстро добавила она. — Все знаю. Да только вот так выходит.

— А Олег причем?

— Олег? Приветил ты его. В дом ввел. Да без Всемилиного ведома.

Рядом кашлянули, и Злата обернулась. В нескольких шагах стоял Олег.

— От отвара правда худо не будет. Если вдруг будет, ты знаешь, где меня искать, — глядя в землю, быстро сказал он и пошел к выходу.

— Стой! — бросил Радим.

Златка-то видела, что он уже не злится, но прозвучало так, что Олег к земле прирос и обреченно обернулся. Видно решил, что Радим опять бить будет. Только отступать не стал. Так и смотрел снизу вверх, ожидая расправы.

Златка хотела уйти, оставить их одних, да Радим держал крепко. То ли боялся, что без нее сорвется и сделает что дурное, то ли просто спокойнее так ему было.

— Платье на Всемиле уже было порвано или ты порвал?

— Радим, я не видел платья. Не пойму, о чем ты. Она вела себя странно, а потом худо ей стало.

— Ладно, — сердито ответил Радим. — Другое скажи: нравится она тебе? Говори правду, иначе дальше только хуже будет.

— Она твоя сестра!

— А коли не была бы сестрой, нравилась бы?

— Нет, прости!

На этих словах Олег посмотрел на Радима так, словно ожидал оплеухи. Злата не удержалась и прыснула.

— Иди с глаз долой, — беззлобно сказал Радим. — Да к синяку что приложи… с ученостью своей. А то за такого побратима перед людьми стыдно, как в пьяной драке побывал.

Олег криво усмехнулся и взъерошил волосы. Златка почувствовала, как слезы сами наворачиваются на глаза. Что ж у них, у мужчин, так все сложно, что ж они говорят хоть и одним языком, да все каждый о своем.

— Злата! — раздалось из дома.

Злата коротко поцеловала Радима в подбородок и вывернулась из крепких рук. Не удержалась, потрепала Олега по волосам. Ну, как им друг без друга теперь? Семья же они. Да не только пред людьми, а и пред Богами.

И уже на крыльце не утерпела: обернулась и успела увидеть, как Радим что-то говорит и неловко поводит плечом, как делал всегда, когда ему не нравился разговор, а Олег что-то отвечает, сморщив переносицу. Злата успела и его привычки узнать. Тоже разговор не понраву. Но на то они и мужчины, чтобы находить в себе силы и переступать через обиды.»

  • Утро лучше встречать на реке / Как я провел каникулы. Подготовка к сочинению - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Хоба Чебураховна
  • И жаль - разлилось вино / Осколки счастья / Фиал
  • 2756, 9 Мая / Василихин Михаил
  • Легенда бамбуковой рощи / Быкова Ксения
  • ПОД СОЗВЕЗДИЕМ ХОККУ... / Сергей МЫРДИН
  • Функция - Бойков Владимир / Необычная профессия - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Kartusha
  • Истина / Семушкин Олег
  • Неразгаданные сны / Блокнот Птицелова. Сад камней / П. Фрагорийский
  • Колечко / Твиллайт
  • из Гейне, у вас сегодня званый вечер / Генрих Гейне, СТИХОТВОРЕНИЯ / Валентин Надеждин
  • Ожидание / По памяти / Мэй Мио

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль