Глава 13

0.00
 
Глава 13

Глава 13

Бывает любовь, как холодные звезды:

Недостижимая, ярко горящая, вечная.

Будто весь этот мир был с единственной целью создан,

Чтоб сердце твое провести Дорогою Млечною.

 

Бывает любовь, как туманные дали:

Непокоримая, дивная и безупречная.

Ты помчишься за ней, надеясь, что сны не солгали,

И путь твой однажды окончится главною встречею.

 

Бывает любовь, как огромное Солнце:

Невыносимая, жгуче-манящая, дикая.

Ты горишь, как свеча, пока глупое сердце бьется,

Оседая на землю холодными желтыми бликами.

 

 

Свирь, еще с утра погруженная в траурную тишину, сейчас была похожа на растревоженный улей. По улицам носились дети, а девушки, которых я успела заметить по пути, были непривычно нарядны. То там, то здесь горели фонари, хотя темнота еще не наступила.

— Здесь так празднично, — негромко проговорила я, косясь на задумавшуюся Добронегу.

Она встрепенулась, осмотрелась по сторонам, словно только что заметила происходящее.

— Ну разве это празднично? — в ее голосе сквозила грусть. — Кабы не вчерашнее, княжеский двор бы позавидовал нашим празднествам. А уж как во времена Всеславушки было…

Она вздохнула и поплотнее закуталась в нарядную шаль. Я окинула взглядом мать Радимира и подумала о том, была ли она такой же до замужества или ее стать, спокойствие и уверенность появились уже позже, когда она стала женой воеводы. Мои мысли обратились к Злате, и я вдруг поняла, что Златка копирует повадки свекрови. Старается быть такой же степенной и спокойной. Наверное, так и нужно было, учитывая вспыльчивость Радимира. Если бы еще и мать с женой вели себя подобно Альгидрасу, Радим бы уже половину Свири по бревнышкам раскатал. Я тряхнула головой, отгоняя мысли об Альгидрасе. Не сейчас! Вообще не хочу о нем думать! Плевать мне на него.

— Что с тобой сегодня, Всемилушка? — ворвался в мои мысли негромкий голос Добронеги.

Я на миг задумалась и неожиданно для самой себя сказала правду:

— Устала я.

Подумала о том, что Добронега поймет мое «устала» как «бегала целый день по городу: ноги отваливаются, голова гудит, не выспалась и прочее», но она ответила:

— Это пройдет, доченька. Все в жизни проходит.

Я бросила быстрый взгляд на Добронегу и, посмотрев на идущих впереди стражников, едва слышно cпросила:

— Что сегодня будет? Олег ничего не объяснил.

— Так откуда ж ему знать? Только князь и ведает, что сегодня будет.

Я резко остановилась. Ничего себе заявление! Меня ведут, как овечку на заклание, и даже толком ничего не объясняют? А если меня прямо сейчаc запихнут в повозку и укатят в эту их столицу?

— Я не пойду! — негромко произнесла я.

Добронега замерла, как вкопанная, и бросила быстрый взгляд на стражников. Те тоже остановились, очевидно, заметив нашу заминку. Вообще, странные, надо сказать, сопровождающие. Идут на пару шагов впереди, между собой разговаривают. Они нас сто раз уже потерять по пути могли. Однако же, стоило нам остановиться, как они сделали то же самое. Глаза у них на затылке, что ли?

— Витенег, — обратилась Добронега к тому, что был чуть пониже ростом, — идите без нас. Мы догоним.

— Добронега, воевода нас за вами отрядил. Одни не вернемся. Сама его знаешь.

— Тогда у угла нас обождите. Мы догоним, — спокойно проговорила Добронега, и Витенег, покосившись на товарища, пробормотал:

— Только ты уж нас не подведи.

Добронега в ответ лишь рукой махнула.

Когда воины отошли на достаточное расстояние, мать Радима обернулась ко мне. Я окинула быстрым взглядом улицу и поняла, что мы в нескольких шагах от поворота к дому воеводы. Здесь не было праздных зевак, не было детей и хихикающих девчонок. Только несколько воинов таскали какие-то мешки из стоявшей у обочины телеги.

Я посмотрела на Добронегу, ожидая, что меня будут отчитывать, и инстинктивно вжала голову в плечи — даже шея заболела. Но мать Радима молча протянула руку к моему виску и заправила за край головного убора выбившуюся прядь, а потом перевела взгляд куда-то за мое плечо и негромко заговорила:

— Каждый свирец, от мала до велика, — человек князя, и власть дана князю неограниченная. Он может войти в любой дом, как в свой собственный, и взять то, что ему по нраву. Любую скотину, любую вещь, любую женщину. И охрана его ближняя, сама знаешь, тоже без разбору может бесчинства творить, потому что право им такое испокон веков дадено. И то, что в Свири князь этим правом более не пользуется… — тут Добронега замолчала, и словно тень набежала на ее лицо, — то заслуга воеводы свирского. И за то добро на века будут свирцы благодарны. Потому-то каждый из воинов и готов себя за Радимира положить. Но они-то простые воины. А мы, кровь Радимова, какой пример будем людям подавать, коли только на свое «хочу — не хочу» смотреть станем?! Довольно уже — насмотрелись!

Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Я не была Всемилой, я не принадлежала этому миру, но от слов Добронеги мне стало не по себе. Я вдруг вспомнила, с какой благодарностью смотрел на меня старый воин, спросивший, как я поняла, что на корабле не Будимир. Эти люди действительно готовы были умереть за воеводу. И часть из них умерла в тот день. Перед мысленным взором вновь встали погребальные костры и девочка-подросток, сгоревшая на одном из них. Я тряхнула головой, отгоняя видение. Я не могла до конца примириться с этим миром, но что если мне попробовать примириться с тем, что Радим прежде всего воевода? Ведь на самом деле у него нет выбора: власть — это в первую очередь обязательства. В Свири несколько сотен человек, и только от воеводы зависит их безопасность и благополучие. Здесь Добронега права. Семья Радимира не имеет права отступать. На кого еще ему опереться? Я подумала о том, что пережил Радим по вине Всемилы, и мне стало стыдно за ее легкомыслие и безалаберность, за недели безрезультатных поисков и пролитую по ее вине кровь. Странное дело, в эту минуту я впервые подумала о ней, как о постороннем человеке. Я словно наконец почувствовала, что она была реальной девушкой, а не плодом моей фантазии, и решения, которые она принимала, были ее решениями. И я не должна нести за них ответственность. Мне сразу стало спокойнее. Я кивнула Добронеге и опустила голову. Мать Радима положила руку на мое плечо:

— Я не только о тебе сейчас, доченька. Я ничем не лучше была, — добавила она, помолчав.

Я неверяще подняла взгляд. «Не лучше Всемилы?»

— Я после тебе расскажу, откуда на самом деле шрам у отца на лице был.

В ее голосе прозвучало столько боли и вины, что мне вдруг стало тоскливо и с удвоенной силой захотелось быть под стать Добронеге. Чтобы Радим не со страхом на меня глядел и не с грустью, а с гордостью. Что там говорил Альгидрас? «Что бы Радим ни делал, всегда верь ему! Он никогда не причинит тебе вред… скорее позволит себя убить...». Вот ведь дилемма, можно ли верить человеку, который, глядя в глаза, способен соврать и не дрогнуть? Впрочем, альтернативы у меня не было. Поэтому я просто улыбнулась Добронеге и накрыла ее руку ладонью:

— Пойдем?

— Пойдем, Всемилка! — от ответной улыбки я почувствовала себя немного увереннее.

Я справлюсь. У меня ведь просто нет выбора. Я должна играть роль эдакой улучшенной версии Всемилы, иначе просто погибну здесь.

У поворота нас ждали стражники, и в их взглядах сквозило явное облегчение. Наверное, суровый воевода по головке бы не погладил, не приведи они нас на встречу с князем. Добронега сама распахнула ворота во двор Радимира. Собаки снова не было, и я вздохнула с облегчением.

На крыльце нас встретила Златка. Она крепко обняла Добронегу и что-то зашептала ей на ухо. Мне показалось, что Злата за что-то благодарит свекровь, но я не была уверена. Потом жена Радима крепко обняла меня и звонко поцеловала в щеку. Я напомнила себе, что мы — семья и выдавила улыбку. Не уверена, что она получилась такой же искренней, как у Златы, но на большее я сейчас не была способна.

Мы прошли через просторные сени и комнату, в которой в прошлый раз Радим сидел за столом, уставленным резными фигурками, и Злата распахнула боковую дверь. В просторной горнице был накрыт стол, однако праздничный ужин пока не начался. Было видно, что ждали нас. Я почему-то думала, что здесь будет многолюдно: князь, многочисленная свита… Но за столом сидели Радим и еще двое мужчин. Я бросила быстрый взгляд на князя и его сына и тут же отвернулась, потому что понятия не имела, как себя вести. Отметила только, что князь сидит посредине, по его правую руку устроился Радимир, а по левую — сын. Добронега легонько подтолкнула меня в спину, и я сделала шаг вперед, не отрывая взгляда от Радимира. Тот чуть улыбнулся, встал и обошел стол. Я шагнула к нему, чувствуя себя актрисой второсортного театра. Вот сейчас мне говорить текст, а суфлера нет, и надеяться можно лишь на упавшие декорации или погасший свет. Словно в ответ на мои мысли Добронега громко произнесла: «Здравствуй, князь!», невольно выступив суфлером. Краем глаза я увидела, что она начинает кланяться. Я молча повторила ее движение, думая о том, как я сама должна обращаться к князю. И должна ли вообще? Оставалось надеяться, что хотя бы поклон у меня вышел удачным. Ведь я делала это в первый раз.

Выпрямившись, я первым делом увидела князя, который тоже встал нам навстречу. Он ответил на приветствие и спросил о здоровье Добронеги, и я вдруг подумала, что именно такими рисуют былинных правителей. Такое же чувство — узнавания чего-то сказочного — уже посещало меня при первом взгляде на Радимира.

Князь оказался высоким, даже выше Радима, на нем была простая белая рубаха с вышивкой, лоб обхватывал широкий кожаный обруч с каким-то узором, а на поясе висел кинжал. Я бросила быстрый взгляд на Радима. Тот тоже был в белой вышитой рубахе, но без оружия. Я вновь посмотрела на князя, чувствуя, что сердце застыло: вот сейчас он закончит говорить с Добронегой и посмотрит на меня… Кто я в его глазах? Суженая сына? А вдруг все же в первую очередь я та, что побывала в плену у кваров? Но странное дело, князь даже не удостоил меня взглядом. Время шло, а он все так же продолжал расспрашивать Добронегу о Злате, которая, кстати, уже устроилась за столом со стороны Радима и сейчас с полуулыбкой смотрела то на отца, то на свекровь, о каком-то отваре, который Злата посылала матери, еще о какой-то ерунде, и я вдруг подумала: может, зря я волнуюсь? Может, я вообще здесь далеко не гвоздь программы? Едва я решила, что можно расслабиться и вздохнуть чуть свободнее, как поняла, что голос Добронеги звучит непривычно напряженно. Оказывается, я успела привыкнуть к плавным интонациям ее речи, и сейчас то, насколько сухо-учтиво звучали ее слова, заставляло думать, что причин для волнения достаточно. В противовес напряжению Добронеги князь, казалось, лучился радостью и добротой. Во всяком случае, с его губ не сходила улыбка, и сам он не отрывал взгляда от матери Радима. И внезапно мне показалось, что в этом взгляде не только вежливость. Неужели все так просто и причина этого приезда вовсе не Всемила?! Я снова посмотрела на князя, который слушал Добронегу, точно завороженный, и мне вдруг стало неуютно. Что-то всплыло в памяти… какое-то смутное узнавание. Я отчетливо услышала детский плач и чей-то сорванный голос, а еще, как тогда с кораблем Будимира, я вдруг ясно увидела перед собой молоденького черноволосого мальчика с пронзительно-синими глазами. И смотрел он так, будто сделала я что-то страшное. Вот только я откуда-то знала, что смотрит он не на меня: этот взгляд уже который год преследует совсем другого человека.

Я почувствовала звон в ушах и моргнула, возвращаясь в реальность. Обрывки некогда написанных строчек вертелись в сознании, сбивая с толку. И я знала, что мне нужно всего лишь несколько минут тишины, чтобы вспомнить эту историю, как я вспомнила то, что случилось со Всемилой. И тогда, пожалуй, я узнаю о князе намного больше, чем знает даже его собственная дочь.

Внезапно я услышала имя Всемилы, и князь Любим наконец посмотрел на меня. Это было неожиданно, а еще обидно от того, что я так и не успела вспомнить. В горле у меня тут же пересохло. Я попыталась сглотнуть, но с ужасом почувствовала, что вот-вот начну кашлять, постаралась улыбнуться, но губы словно заморозило. В эту минуту мне вдруг стало так же страшно, как перед первой встречей с Радимом. А что, если он тоже знает обо мне гораздо больше, чем родные Всемилы? В памяти всплыла фигура Помощницы Смерти. Что же она все-таки сказала тогда Альгидрасу? Почему же я так и не спросила у него?! А вдруг она сказала это кому-то еще?

— Здорова ли ты, милая? — проговорил князь, и его губы тронула улыбка.

— Да, благодарствую, — пролепетала я, очень удачно вспомнив, как кто-то при мне отвечал так на вопрос Добронеги.

— Напугала ты нас, милая, — снова подал голос князь, и я увидела протянутую мне руку Радима.

Я шагнула вперед и безотчетно сжала его мозолистые пальцы и почувствовала ответное пожатие. Внезапно мне снова стало спокойно, как в тот раз, когда он вернулся из погони за кварским кораблем и вот так же одним пожатием руки прогнал все мои страхи. Мысли о вчерашнем вечере отступили на второй план, и я взглянула в глаза князю уже гораздо спокойнее. У него был очень холодный пронзительный взгляд. Казалось, он видит меня насквозь. И не было в этом взгляде ни капли того сочувствия, которое выражали его слова. Мужчина оглядел меня с ног до головы и вновь улыбнулся.

— Хороши те басни, у которых конец хорош, — негромко проговорил он и провел рукой по моей щеке. Несмотря на то, что жест был почти отеческим, в этом прикосновении не было нежности. — Ну вот, Миролюб, и нашлась твоя пропажа, — обратился князь к мужчине за столом.

— Хвала Богам, — откликнулся мужской голос с легкой хрипотцой.

Я вновь опустила взгляд и почувствовала, что Радим, до сих пор не выпустивший моей руки, тянет меня к столу. Я от всей души понадеялась, что мне позволят сесть рядом со Златой, но Радим подтолкнул меня к свободному месту по левую руку от княжеского сына. Добронега чуть замешкалась, а потом уверенно направилась в мою сторону и присела рядом. Златка тут же сорвалась с места и метнулась в угол комнаты, где на небольшом столе была выставлена праздничная посуда. Через мгновение она поставила перед Добронегой приборы, а я поняла, что не ошиблась, когда подумала, что матери Радима здесь не должно было быть.

Я снова вспомнила то, как менялось ее лицо при упоминании о князе, и свой вопрос о том, почему она не любит князя, на который Добронега ответила, мол, мне показалось. Не показалось мне ничего.

Любим пристально следил за Добронегой, пока та усаживалась за стол, но так и не дождался ответного взгляда. Мать Радима, едва присев на скамью, тут же обратилась к Миролюбу, спрашивая, хорошо ли они добрались и здорова ли его матушка. А я сидела, неотрывно глядя на запеченного гуся, боясь поднять голову и посмотреть на суженого. Над ухом звучал хрипловатый голос, и его обладатель казался мне приятным человеком. Во всяком случае, он очень сердечно беседовал с Добронегой, будто они были давно и хорошо знакомы. Я пыталась вызвать в памяти все, что помнила о Миролюбе, но пока в голове крутилось только то, что он не нравился Всемиле. Впрочем, это же не показатель. Всемила и от Альгидраса была не в восторге и всячески того травила, а мне он… Стоп! Я мотнула головой, отгоняя непрошенную мысль. Понравился? Не просто заинтриговал, заинтересовал?.. Понравился. Причем, не прилагая никаких усилий. Скорее наоборот. Да что же со мной такое! Мальчишка же. Моложе меня на столько лет. Да не может быть! Я глубоко вздохнула, на миг забыв, где нахожусь. Отрицать очевидное было бессмысленно. Иначе его предательство так бы меня не задело. Поступки безразличных тебе людей могут раздражать, злить, но никогда не ранят. Это же нужно было так влипнуть! Да еще осознать это в самой что ни на есть подходящей обстановке.

— Ну а ты как, Всемила? — прозвучало над головой, и я подскочила на скамье, с грохотом ударив коленкой в стол, потому что сидела, закинув ногу на ногу, — иначе коленки тряслись. Кубок с вином, стоявший между мной и Миролюбом, подлетел и непременно опрокинулся бы, если бы княжич не поймал его в самый последний момент, неловко извернувшись и сильно задев меня плечом.

— Извините, — пробормотала я, бросив виноватый взгляд на Добронегу.

Та быстро сжала мою руку под столом, и я только тогда заметила, что сижу, намертво сцепив пальцы в замок на колене. Я с усилием разжала руки, выпрямилась и, нацепив на лицо улыбку, повернулась в сторону мужчин.

Любим о чем-то беседовал с Радимом и Златой и не обращал на нас никакого внимания, Миролюб же смотрел прямо на меня. Встретившись с ним взглядом, я едва не отшатнулась, потому что видела это лицо несколько минут назад, когда реальность и вымысел снова смешались. Там он был намного моложе и смотрел не с улыбкой, а с осуждением. И только когда первый шок прошел, я увидела, что это другой человек. Миролюб был вправду очень похож на него, но у мальчика из моего видения были небесно-синие глаза, у Миролюба же они оказались неожиданно зелеными. А еще у него было красивое благородное лицо с правильными чертами. И внезапно я поняла, что он похож не только на неведомого мальчика, но и на Златку. Только та была русоволосой, волосы же Миролюба и мальчика из видения были черны, как вороново крыло.

— У меня все хорошо, — ответила я, — а у…

Я на миг запнулась, не зная, как обратиться. На “ты”? На “вы”? Потом вспомнила, что Добронега даже к князю обращалась на “ты”. Да и вообще я не могла припомнить, чтобы в этом мире “выкали”. Миролюб не стал дожидаться окончания моей заминки и с улыбкой ответил:

— У меня тоже все подобру-поздорову. Как ты слышала, задержались мы в пути, да квары тут у вас шутку злую устроить успели.

— Да… — пробормотала я, просто чтобы что-то сказать, и отметила про себя, что ему идет улыбаться, но почему-то казалось, что делает он это нечасто.

— А у меня подарок для тебя, — неожиданно продолжил Миролюб и, отклонившись назад, подхватил с пола кожаную сумку. Я почувствовала, что краснею, потому что мне даже в голову не пришло, что я должна приготовить что-то ему в подарок. Для меня эта встреча была чем-то сродни каторги, а все оборачивалось как-то слишком неожиданно. Миролюб положил сумку на колени и начал в ней рыться. Что-то в его движениях показалось мне странным, но я не успела сообразить, что именно, как почувствовала мягкий толчок под локоть и что-то легло мне на колени.

Я быстро скосила глаза и увидела небольшой сверток, перевязанный лентой. Добронега заинтересованно слушала рассказ Златы, чуть пригнувшись к столу, будто ей и дела никакого до нас не было. Пощупав сверток, я поняла, что там ткань, и решила не привлекать внимания к этому эпизоду и поблагодарить Добронегу позже. Лента, перетягивавшая сверток, была затянута слишком слабо, и я подтянула бантик потуже, чтобы он не развязался окончательно. Меж тем Миролюб достал что-то из сумки и протянул мне:

— Вот! Для тебя на Северном рынке купил. Мать сказала, что таких никогда не видала, а уж она вышивальщица, каких поискать. Сама знаешь.

Я осторожно развернула сверток и увидела большую резную шкатулку. Взгляд сам собой зацепился за резьбу на крышке, и я вновь вспомнила об Альгидрасе. Я провела пальцем по завиткам и подумала, украшает ли тот шкатулки и если да, то где бы их посмотреть. Внутри оказалось несколько отсеков, заполненных разноцветными камнями для вышивания, и набор игл, некоторые из которых были подозрительно похожи на золотые. Я открыла рот, снова его закрыла и потрясенно выдохнула, поднимая голову, но вместо Миролюба встретилась взглядом с князем. Тот как раз наклонился к сыну, желая получше рассмотреть подарок.

— Ну что, милая? Нравится? — весело спросил князь.

Радим тоже наклонился в нашу сторону и одобрительно хмыкнул. Злата, повиснув на плече мужа, сдавленно ахнула, а я окончательно уверилась в том, что держу в руках сокровище, по местным меркам.

— Да, это… У меня и слов нет, — пробормотала я, смутившись вполне правдоподобно, и посмотрела на Миролюба. Он скупо улыбнулся, будто ему было неловко от такого внимания к своему подарку.

— Ну и славно, — ответил он, словно закрывая тему.

— А это тебе, — я неловко сунула сверток ему в руки.

Он положил сверток на колени, даже не пытаясь развернуть, и начал разглядывать его так, будто через ткань мог понять, что там внутри. Пауза затягивалась.

— Там… — я попыталась хоть что-то сказать, но с ужасом поняла, что понятия не имею, что там.

— Развяжешь? — мягко попросил Миролюб, и я на миг вскинула на него взгляд.

Казалось, что он спокойно смотрит на сверток, но я заметила, как напряжены его плечи и сжаты челюсти. И это совершенно не вязалось с мягкостью его тона. Вновь, как тогда на берегу с Альгидрасом, я почувствовала, что сделала что-то ужасное, но что именно, понять не могла. Я начала торопливо развязывать ленту, даже не додумавшись снять сверток с его колен. Миролюб часто дышал у моего уха, а я готова была провалиться сквозь землю, пока неловко распутывала тесьму, проклиная себя за то, что мне вздумалось затянуть бантик потуже. Болтался он, видите ли!

И только развязав с трудом подавшуюся тесемку, я поняла, что просьба была странной. Почему он сам не развязал?

— Вот, — я развернула тряпицу, не дожидаясь просьбы.

В глаза бросилась вышивка, и я сразу поняла, что вышивала ее именно Всемила. Она действительно была мастерицей. Не даром Миролюб и привез ей подарок для рукоделия. Миролюб осторожно вытянул из свертка рубаху, чуть отклонился от стола и взмахнул ею в воздухе. Рубаха была белоснежной с вышивкой по вороту, рукавам и подолу. Откуда-то я знала, что эта вышивка — оберег.

— Мастерица, — восхищенно произнес Миролюб, и напряжение словно покинуло комнату. Он снова встряхнул рубаху в воздухе, чтобы та расправилась и ее можно было рассмотреть. Князь протянул руку за подарком, и Миролюб передал ему рубаху, а меня внезапно озарило, что именно было неправильным во всем этом. Миролюб проделывал все это одной рукой. Затаив дыхание, я опустила взгляд на вторую руку княжеского сына. Рукав беленой рубахи скрывал пустоту.

Я сглотнула, только сейчас осознав, что именно не понравилось Всемиле в этом человеке, почему не прельстила красивая внешность. Я почувствовала, что краснею. Так вот почему Добронега завязала такой слабый узел на подарке! Чтобы Миролюб мог развязать его сам, одной рукой, а я… Мне тут же захотелось извиниться и объяснить, что я случайно, но я вспомнила его напряженно сжатые челюсти, пока он боролся с собой, прежде чем попросить меня развязать тесьму, и малодушно смолчала. Вместо этого я рывком распахнула подаренную шкатулку и сделала вид, что изучаю содержимое. Краем уха я слышала, как Любим хвалит вышивку Всемилы, а Злата поддакивает и расписывает мастерство сестры Радима. Добронега же тем временем обратилась к Миролюбу с каким-то вопросом, и они вновь стали разговаривать о пустяках. А я все сидела, ссутулившись над шкатулкой, и думала, что для всех для них все выглядело так, будто я специально затянула узел, чтобы еще раз напомнить Миролюбу о его увечье. Я чувствовала скрытое недовольство в голосе Добронеги. И мне снова было так же плохо, как тогда на берегу, когда я невесть чем обидела Альгидраса.

Дареная рубаха давно вернулась к Миролюбу и перекочевала в его суму. Теперь я только удивлялась, как же сразу не заметила, что он однорук. Сейчас это прямо бросалось в глаза, хотя действовал он одной рукой очень уверенно, словно давно свыкся со своим увечьем. Я задумалась, откуда оно? Врожденное или же он потерял руку в бою? Снова что-то смутное всколыхнулось в мозгу, однако тут же пропало.

Ко мне больше никто не обращался, и я сидела молча, слушала разговоры, которые то и дело прерывались звонким смехом Златы, и боролась с тошнотой, усиливающейся от запаха еды. Тошнило меня, по всей видимости, от себя самой.

Как и следовало ожидать, вскоре разговор коснулся недавней трагедии. По словам князя, корабль Будимира «вышел из столицы две седьмицы назад и сгинул в море». Радим слушал молча, все больше хмурясь, Златка нервно покусывала согнутый палец, а Миролюб разглядывал кубок с вином. Лица князя я не видела — он рассказывал о случившемся, повернувшись к Радимиру, но в его голосе звучала горечь. Я подумала о неведомом Будимире, который вероятнее всего погиб от рук кваров. Вспомнила о том, с каким уважением и трепетом отзывался о нем Радим, ведь этот воин воевал еще с его отцом, и меня снова накрыло осознанием, что это все не выдуманная история. Это настоящий человек. И его смерть тоже была настоящей.

— Понять не могу, как так вышло, — едва слышно проговорил Радим, когда князь закончил.

— Ты говоришь, лодья цела? — впервые за весь рассказ подал голос Миролюб.

Радим прищурился, задумавшись.

— Мачту меняли и борт латали недавно. Но в другом целехонька. Сами потом можете поглядеть.

— Будимир не мог отдать свою лодью без боя, — твердо сказал Миролюб, и Радим кивнул, подтверждая его слова, и добавил:

— Год назад, когда у костра рядом сидели, Януш мой спросил у Будимира, что бы тот сделал, коли бы понял, что не выиграет бой на своей лодье. Кому бы другому Будимир за тот вопрос голову бы свернул, да Януша любит, — Радим запнулся, но так и не сказал “любил”, и его никто не поправил. — Так Будимир ответил, что не бывать такому дню, когда он не победит врага на своей палубе, — задумчиво закончил Радимир.

— Говорят, заговоренный он от смерти на своей лодье, — негромко произнесла Злата.

— Кем заговоренный?! — громыхнул князь, и мы со Златой дружно втянули головы в плечи. — Хванами твоими?!

И столько злобы было в этом вопросе, что я невольно поежилась. Чем так не угодили хваны князю? Будто про кваров говорит.

— Хванами, князь, — впервые подала голос Добронега, и гнев Любима словно ветром сдуло. Он медленно повернулся к матери Радима. Я отклонилась, чтобы не загораживать ее, и невольно спряталась за плечо Миролюба.

— Да что вы знаете о тех хванах? — уже спокойнее произнес князь. — Целители? Чудесники? Будущее предрекают? Кабы были они такими, устраивал бы твой сын погребальные костры на их острове?

— Не всяк, кто знает о беде наперед, может ее отворотить, — еле слышно проговорила Добронега, и князь не нашел, что ответить.

А мне вдруг показалось, что не о хванах они сейчас говорят и не о Будимире.

Наступила давящая тишина. Миролюб молча передвигал кубок по столу, Добронега сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях, Радим хмурился и тоже вертел кубок, а Златка нервно крутилась на скамье, словно придумывала новую тему для беседы, но никак не могла придумать. Князь сидел неподвижно, подобно Добронеге, и тоже смотрел прямо перед собой. И снова мне показалось, что Добронега и Любим видят одно и то же.

— А что, Радимир, верно ли говорят, будто хванец твой кормчего кваров с одной стрелы снял? В дождь да неспокойные волны, — неожиданно спросил Любим, и слышалась в этом вопросе откровенная издевка.

Златка нервно покосилась на Радима, а я затаила дыхание, потому что слышала про это впервые.

— Врут, князь.

При этих словах Любим усмехнулся, словно подводя черту под своими словами о хванах, а Радим невозмутимо добавил:

— С третьей.

Князь резко повернулся к Радиму.

— Врешь! — недоверчиво воскликнул он.

— Коль я бы врал сейчас, мы бы до сих пор за ними гонялись. Да и не догнали бы. Сам знаешь, какова лодья Будимира в открытом море. Только бы чуть от Стремны отошли, и ищи их.

Князь задумчиво посмотрел перед собой, словно что-то решая. Было видно, что ему совсем не нравится такой поворот.

— Так кормчего того что, совсем не прикрывали? — с любопытством спросил Миролюб, подаваясь вперед.

— Почему не прикрывали? Его из-за щитов и видно-то не было, — ответил Радим.

— Тогда как же?

— Видно, не все ложь, что говорят о хванах, — откликнулся Радим и сделал большой глоток вина.

— А приведи-ка его сюда! — внезапно решил князь, и у меня екнуло сердце. Во-первых, мне совершенно не хотелось видеть Альгидраса так скоро, а во-вторых, меня совсем не радовало то, чем могла обернуться встреча Альгидраса с князем. Любим явно был настроен враждебно, а как поведет себя этот мальчишка, было сложно предположить. Вон он с Радимом как.

— А то что ж, побратим твой, а даже за столом не показался, — продолжил князь.

— Так ты не звал, — растерянно откликнулась Златка и тут же стушевалась, что влезла вперед Радима.

— Ну так теперь зову. Хотя бы посмотрю на хваленого вашего.

Радим молча встал из-за стола, и мне показалось, что идет он к двери с явной неохотой. Злата обменялась взглядами сначала с Добронегой, потом с братом. Выглядела она расстроенной. Все напряженно смотрели на дверь в ожидании Радимира. Тот вернулся довольно быстро и объявил, что Олег сейчас придет.

В оставшееся до прихода Альгидраса время напряжение за столом заметно усилилось. Злата о чем-то рассказывала отцу, но было видно, что тот ее совсем не слушает. Миролюб молча рассматривал стены комнаты. Я проследила за его взглядом и только сейчас заметила, что наличник над дверью украшен резьбой. Такая же резьба шла по наличнику над окном и кованому сундуку. Мне показалось, что Миролюб тоже рассматривает узоры. Добронега молчала, как и Радим. От них буквально веяло беспокойством, и я поняла, что не одну меня заботит то, как поведет себя Альгидрас.

Мне показалось, что ожидание длилось целую вечность. Я успела изучить подаренную шкатулку вдоль и поперек, так что она непременно должна была теперь являться ко мне в кошмарах. У Златы закончились все веселые истории, а Миролюб, по-моему, рассмотрел все узоры до последней завитушки. Только Добронега и Радимир так и не двинулись с места и не произнесли ни звука. Последние минуты наполнились тишиной. “Как затишье перед бурей”, — невпопад подумала я.

Дверь скрипнула, и мое сердце подскочило. Однако в комнату вошел незнакомый воин. Судя по одежде, из личной дружины князя. На нем были темно-синие куртка и брюки и черный кожаный жилет. Воин молча встал с одной стороны двери. За ним в комнату вошел второй и так же безмолвно занял место по другую сторону двери. Я бросила быстрый взгляд на Радима. Тот закаменел лицом. Мое сердце дернулось, почуяв недоброе. На миг показалось, что сейчас сюда ворвутся воины князя и случится что-то страшное, но ничего не случилось. В оставленную открытой дверь вошел Альгидрас.

И вот тут-то мне стало понятно, отчего так закаменел Радим. Князь не просто не пожелал расстаться с личной дружиной в Свири, как делал это всегда, по словам Добронеги: его охрана вошла в комнату, где были только члены семьи, продемонстрировав тем самым отношение князя не только к так нелюбимым им хванам, но и к самому Радимиру. Наверное, это было сильное оскорбление, и я совершенно не понимала, зачем князь это сделал.

Меж тем Альгидрас остановился посреди комнаты и негромко спросил:

— Звал, воевода?

— Звал, — кивнул Радим и повернулся к князю.

Я бросила быстрый взгляд на Альгидраса. На нем был тот же самый кожаный жилет, что и днем, а на плечи был накинут красный парадный плащ. Волосы на его висках слиплись от пота, а на макушке, наоборот, торчали в разные стороны. И меня вдруг озарило, что он не просто так не пришел на званый ужин. Он был в форме и явно только что снял кожаный шлем. В его состоянии? Вспомнилось, что днем он сказал что-то вроде “мне на службу еще надо”, но мне даже в голову не пришло, что он серьезно. Да они тут все с ума что ли посходили? Куда Радим смотрит? Или он действительно никак не может повлиять на побратима? Впрочем, возможно, это было сделано как раз для того, чтобы избежать встречи с Любимом?..

Князь тоже изучал вошедшего. Он молча разглядывал Альгидраса с ног до головы, точно тот был диковинной зверушкой. Я бы от такого взгляда сквозь землю провалилась. Альгидрас же стоял совершенно спокойно, глядя прямо перед собой. Я вдруг подумала, что он не поклонился князю. Это явная грубость или мужчины и не должны кланяться?

Любим наконец прервал молчание, обратившись к Альгидрасу:

— Мои люди сказали, что ты снял кормчего кваров будто бы с одной стрелы?

Альгидрас перевел взгляд на князя, но ничего не ответил. Любим нетерпеливо обратился к Радиму:

— Он по-словенски хоть понимает?

— Понимает, князь, — негромко отозвался тот, — просто не говорит попусту. Ты, что нужно, спрашивай. Он ответит.

— Так правду говорят или нет?

— Врут, князь, — отозвался Альгидрас, и я заметила, что хрипит он еще сильней, чем в нашу последнюю встречу, и невольно вздохнула. Какая ему служба?! Ему бы под теплое одеяло. Впрочем, тут же себя одернула: меня не должно это волновать.

— В чем врут? — теряя терпение, уточнил князь.

— Не с первой, — пояснил Альгидрас.

— А с какой? — едва сдерживая раздражение, спросил князь.

Сложно было сказать, то ли Альгидрас нарочно испытывал терпение князя, отвечая односложно и никак не развивая свою мысль, то ли это для него обычная практика разговора. Я тут же вспомнила нашу первую встречу и как я, подобно князю, не могла выудить из него ни слова.

— С третьей или четвертой, — откликнулся Альгидрас и тут же добавил: — Они почти разом ушли.

Из этого я сделала вывод, что он прекрасно осознает, что донимает князя. Вон, едва почувствовал, что уже перегибает палку, стал чуть многословней. Оставалось непонятным, зачем он это делает.

— Неужто вправду так хорошо стреляешь? — с ноткой презрения спросил князь, на что Альгидрас лишь пожал плечами.

Князь помолчал, а потом вдруг сказал:

— Повернись-ка, хванец, дай хоть тебя рассмотреть. А то, шутка ли, последний в роду, вот так сгинешь, и уж никто не похвастается, что великих видел.

Слово “великих” князь произнес с откровенной издевкой, а мой слух выхватил “последний в роду”. Я потрясенно посмотрела на Альгидраса, ожидая подтверждения злым словам князя. Но тот даже не изменился в лице, только взгляд стал пустым. Да как у Любима вообще язык повернулся? Как он может вот так, по живому? Что бы там ему когда-то хваны ни сделали! Я мигом забыла все обиды, разозлившись на князя. Рядом со мной нервно шевельнулся Миролюб. Видимо, ему тоже не по душе пришлись слова отца. Остальные же, включая Радима, просто застыли в каком-то оцепенении. Радим открыл рот, чтобы что-то сказать, но Альгидрас его опередил:

— Так я чай не девка, князь. Что меня рассматривать?

Воины у стены подобрались, и Миролюб рядом со мной сел прямее. Я посмотрела на Альгидраса, и мне совершенно не понравился его взгляд. Что ж Радим не сделал так, чтобы его вообще тут не было?! Князь глубоко вздохнул, выдохнул, положил обе руки на стол так, словно собирался вставать. Радим повернулся к Любиму, и по нему было видно, что сейчас случится что-то плохое, потому что горячий воевода не стерпит обиды, вступится за побратима. Тут же вспомнились слова Альгидраса о том, что им нужно разорвать побратимство, что Радиму от него только вред. Ох, не так уж и неправ был мальчишка.

Но князь не успел встать из-за стола, а Радимир что-либо сказать. Альгидрас развел руки в стороны и крутанулся вокруг своей оси. Он сделал это с такой скоростью, что князь успел рассмотреть разве что взметнувшийся ярко-алый плащ. Всем было очевидно, что этот мальчишка пошел на уступку, только чтобы Радим не наломал дров, и он снова вырос в моих глазах, хотела я того или нет. Ведь как бы противно ни было ему сейчас, он подумал в первую очередь о побратиме.

— А точно не девка? — раздалось от стены.

Радим вполголоса обратился к Любиму:

— Князь!

И было в этом коротком слове столько гнева и скрытой угрозы, что мне захотелось стукнуться лбом в стол: ну вот только этого сейчас не хватало!

Но едва Любим открыл рот, чтобы ответить, как Альгидрас бросил через плечо со злым весельем:

— Проверить хочешь?

— Борислав! — повысил голос князь, и воин у стены захлопнул рот, так ничего и не сказав. — Будет, — уже тише добавил Любим, а затем откашлялся и хмуро проговорил:

— Завтра на заре потягаетесь. Увидим, так ли споро ты стреляешь из лука, как норов показываешь. И посмотрим, так ли вы, хваны, хороши, как о вас басни складывают. Ну, что скажешь? Согласен?

— Как воевода скажет, так и будет, — ровным голосом ответил Альгидрас, и Миролюб рядом со мной едва слышно усмехнулся. Альгидрас вот так ненавязчиво указал князю, что считает главным в Свири Радимира. К сожалению, заметили это не только мы с Миролюбом.

— То есть княжеское слово для тебя не указ? Мне ты, стало быть, не служишь? — недобро прищурился Любим, и я посмотрела на Злату, чтобы хоть по ее виду понять, насколько все серьезно. Может, князь просто так побушует и забудет? Златка ответила несчастным взглядом и тут же с мольбой посмотрела на Альгидраса.

— Воевода служит тебе. Я служу воеводе, — негромко откликнулся Альгидрас.

— А случись так, что я тебя к себе на службу позову? У нас не принято князю отказывать… — прищурился Любим.

Я понятия не имела, зачем он это делает. Ведь Альгидрас ему на службе сто лет не сдался. Видно же, что он еле терпит присутствие хванца под одной с собой крышей. Зачем же он его провоцирует? Хоть бы дочь пожалел, раз уж Радима ни во что не ставит.

Альгидрас молчал, словно не знал, что ответить, а Любим повернулся к нам. Я инстинктивно сжалась, стараясь уменьшиться в размерах, потому что я бы такой экзамен, как у Альгидраса, ни за что не выдержала. Но Любим смотрел не на меня. Его глаза неотрывно следили за Добронегой. Я покосилась на мать Радима и в очередной раз позавидовала ее выдержке. Она сидела, выпрямив спину и сложив руки на столе. Только кротости в этой позе не было ни грамма. На князя она даже не посмотрела, хотя наверняка чувствовала его взгляд. Такой взгляд невозможно было не почувствовать. И меня внезапно озарило: князь, как мальчишка, злил сейчас не Альгидраса и не Радима. В эту минуту ему было совершенно плевать в равной степени и на Златку, и на меня и на собственного сына. Он хотел одного — вызвать эмоции у женщины, застывшей за столом, точно изваяние.

Я посмотрела на Злату, ожидая подтверждения своей догадке. Но та, пользуясь тем, что князь отвернулся, подавала отчаянные знаки Альгидрасу. Радим упрямо смотрел в стол, словно не желая быть причастным к этим уговорам. Альгидрас, в свою очередь, хмуро смотрел на Злату, будто это она была виновата в случившемся, и, казалось, напряженно искал выход из ситуации.

Князь резко отвернулся от Добронеги, так и не дождавшись от нее никакой реакции. Злата прижала ладонь к губам и расстроенно отвернулась к стене, а Альгидрас меж тем подал голос:

— Я не воин, князь, и проку тебе от меня не будет, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова, и в эту минуту его акцент был гораздо заметнее. — Я не обучен выполнять приказы и не знаю, что значит умереть за владыку, только за брата. Да и к чему тебе напоминание о дурном перед глазами? — закончил он, ни на кого не глядя.

Мне показалось, что от его последней фразы князь едва заметно вздрогнул.

— Ступай, — отрывисто произнес Любим. — Завтра на рассвете с Бориславом потягаешься.

Он кивнул на того воина, который спрашивал, точно ли Альгидрас не девка, и я невольно поежилась. Борислав был высок и крепок. Некогда, наверное, красив. До той поры, пока левую часть его лица не пересек то ли меч, то ли кнут. Шрам начинался от переносицы и бороздил щеку неровной линией, оттягивая угол рта и исчезая в густой бороде. И еще он казался больше Альгидраса раза в два. И как тот, интересно, справлялся бы, если бы их спор «девка-не девка» дальше зашел?

Альгидрас коротко склонил голову и, бросив быстрый взгляд на Радима, развернулся к двери. У самого выхода Борислав придержал его за рукав.

— Готовься, «великий». А то смотри: мамки-то нет — плакаться завтра будет некому.

Что ответил Альгидрас, я не расслышала, но рука Борислава метнулась к кинжалу на поясе. Правда, замерла на полпути.

— Борислав! — снова окликнул князь, призывая к порядку.

— Почему же нет мамки? — внезапно раздался спокойный голос Добронеги. Альгидрас обернулся, и я почувствовала, как у меня перехватило горло, столько растерянности и благодарности было в его взгляде на Добронегу. — Только я завтра не утешать его буду, а поздравлять, — с улыбкой закончила мать Радима.

— Ступайте все! — махнул рукой князь, покосившись на Добронегу.

Альгидрас и воины вышли. Я забеспокоилась, как бы они чего там за дверью не устроили. Но Радим предвосхитил мое беспокойство: что-то шепнул Златке, и та выскользнула за дверь.

Дальнейший ужин я помнила плохо. Разговор за столом стал натянутым, и в нем то и дело возникали паузы. Вернувшаяся Злата больше не рассказывала смешных историй и не пыталась сглаживать грубость отца. Было видно, что ей стыдно за произошедшее. Радим отвечал князю учтиво, но в его голосе тоже поубавилось сердечности. Только, похоже, Любиму на это было искренне наплевать. Он вел себя так же, как и до инцидента. Миролюб больше ничего не говорил, Добронега — тоже.

Я пару раз ответила на какие-то вопросы князя. Сначала боялась, что речь вот-вот зайдет о моем предполагаемом плене и тут-то и всплывет что-нибудь, что выдаст меня с головой, но князь только спросил, правда ли, что я не помню ничего из случившегося. Я кивнула, подтвердив, что вообще ничего не помню. За столом воцарилось молчание, словно все ожидали, что еще я скажу. Я молчала, и князь пробормотал: «Странно». Мне нечем было крыть, потому что это действительно было странно, но неожиданно мне на помощь пришел Миролюб:

— Это не странно, отец, это правильно. Я вон тоже ничего не помню. Кроме топора, что руку отсек.

Князь нахмурился и кивнул, словно закрывая тему, а я почувствовала жгучую волну благодарности за то, что мне не пришлось ничего сочинять, и только потом до меня дошел смысл сказанного. Миролюб лишился руки у кваров? И если он сравнил это с состоянием Всемилы, то это тоже было… в плену? И снова что-то смутное мелькнуло на краю сознания. И почему-то снова перед моим мысленным взором возник мальчик, так похожий на Миролюба. Я вспомнила, как ко мне приходило знание о ком-то из свирцев: нужно было просто успокоиться и побыть в тишине, думая об этом человеке. Что ж, впереди у меня была целая ночь для того, чтобы узнать о Любиме и его сыне. Пока же я просто посмотрела на Миролюба с благодарностью. Он перехватил мой взгляд и неловко улыбнулся, словно подбадривая. Я улыбнулась в ответ. Княжеский сын определенно пошел не в отца.

Добронега бесшумно встала и сообщила, что вернется чуть позже. При этом она обращалась не к князю, а к хозяину дома — Радимиру. Радим кивнул, пытливо взглянув матери в лицо, мол, все ли в порядке. Добронега лишь коротко улыбнулась в ответ, а князь посмотрел так, будто хотел не позволить ей уйти. Думаю, с него бы сталось, но Любим ограничился лишь тем, что попросил ее вправду вернуться, уважить гостей. При этом именно попросил — не потребовал. Добронега еще раз повторила, что вернется, и вышла. Глядя на выходящую из комнаты женщину, я подумала, что со спины мать Радимира невероятно молодо выглядит. А еще я раньше не обращала внимания на то, как прямо она держит спину и какая у нее величественная поступь. Дверь закрылась, и Любим наконец перевел взгляд на Радима и стал снова расспрашивать его о лодье Будимира, а Миролюб склонился ко мне и прошептал на ухо:

— Пойдем погуляем?

— А можно? — спросила я, бросив быстрый взгляд на князя.

— А отчего нельзя? Мы тут все одно не нужны.

Я кивнула, и мы, переглянувшись, встали.

— Воздухом подышим, — пояснил Миролюб.

Князь хмыкнул, а Радимир бросил на меня обеспокоенный взгляд, но ничего не сказал. Уже выходя, я подумала, что, может, это слишком большая вольность с моей стороны — пойти гулять наедине с Миролюбом. Но отступать было поздно. Он ведь ничего мне не сделает, правда? И только выйдя за дверь, я поняла, что едва достаю Миролюбу до плеча, вижу его в первый раз и пора бы мне уже научиться сначала думать, а потом делать.

Миролюб положил руку на мое плечо и подтолкнул к выходу. Мне невпопад подумалось, что это хорошо, что у него только одна рука. Пока я чувствую ее на своем плече, можно не бояться никаких других посягательств. Впрочем, мой героизм продлился ровно до дверей, ведущих во двор. На улице-то я что буду делать? На помощь звать?

Однако, к моему несказанному облегчению, во дворе было людно. Сначала я почувствовала, что мой желудок, в котором ничего, кроме добронегиных пирожков, так и не побывало, болезненно сжался. Во дворе находились несколько человек в синих плащах. Дружина князя. И среди них наверняка был тот мерзкий Борислав. Я глубоко вздохнула, лихорадочно подыскивая предлог вернуться в дом. Но потом увидела, что здесь не меньше воинов в алом, и мне стало спокойнее.

Поведение Миролюба тоже поднимало настроение. Он не стал тут же хватать меня в охапку и тащить в ближайший темный угол. Вместо этого он направился к группе людей, все так же придерживая меня за плечо. Мы подошли к компании, где, судя по цвету формы, двое были воинами Радима, а четверо — людьми князя.

— Здравствуй, Миролюб, — поздоровались воины в алых плащах. Обоих я знала только в лицо.

Миролюб ответил на приветствие и спросил, о чем они так увлеченно разговаривали. Надо же, пока я там, на крыльце, тряслась от страха, он успел заметить, что тут кто-то о чем-то увлеченно разговаривает.

— Да ваши люди про Олега расспрашивают, — охотно пояснил дружинник Радима.

— А что расспрашивать-то? — не понял Миролюб и повернулся к своим.

— Да как же! — откликнулся высокий и курносый воин князя. — Живой же хванец. Мы ж про них с детства только сказания и слышали. А он еще совсем один остался.

И снова что-то дрогнуло в моей душе от этого “совсем один”.

— Ну и что рассказывают? — изобразил любопытство Миролюб, невзначай прижимая меня к своей груди. Мне не оставалось ничего, как прислониться к нему спиной. Я почувствовала жар его тела даже через одежду и снова подумала, что опрометчиво поступила.

— Да про то, как лодью Будимира догоняли, — охотно пояснил воин. — Говорят, что он и впрямь лихо стреляет. А с виду и не скажешь. Я его только мельком увидеть успел, как он в дом входил, так мальчишка же совсем.

Было видно, что дружиннику очень обидно оттого, что не получилось рассмотреть “живого хванца” получше.

— Мальчишка и есть, — согласился воин Радима. — Да только не боится ничего. Хуже квара того.

— Почему хуже? — обиделась я за Радимова побратима и только тогда поняла, что до этого мужчины успешно игнорировали факт моего присутствия, а тут все разом повернулись в мою сторону. Я сразу почувствовала, что стою, прислонившись к груди княжеского сына, да еще встреваю в мужской разговор. Ожидала неодобрения во взгляде, но свирец, похоже, ничего предосудительного не увидел, так как спокойно пояснил:

— Так сама разве не видишь? Некуда ему оглядываться. Дома за спиной нет. Вот и лезет, очертя голову.

— А Свирь? — негромко спросила я. — Свирь разве не дом теперь?

Не знаю, зачем я задавала вопрос, ответ на который был очевиден. Не дом, и никогда им не станет. Но, наверное, мне просто нужно было услышать подтверждение из уст другого человека. А еще… впервые за все время пребывания в Свири я говорила, по сути, с посторонним человеком, и у меня был шанс узнать об Альгидрасе. Хоть что-то. И я просто не могла упустить этот шанс. Я должна знать правду!

— Свирь? — эхом откликнулся второй воин. — Свирь — дом воеводы нашего. Олегу она домом никогда не станет. Хоть Радимир глаза на то закрывает, но слишком другой он. Неспроста же о них сказания складывали. Смотрит на тебя иной раз, и озноб по спине. Даром что мальчишка.

Значит, правда все. И не мерещится мне, будто взгляд у него совсем не по годам. А еще мне показалось, что воин… не то что бы не любит Альгидраса, нет. Но определенно предпочитает держаться от него подальше. И говорит он о нем, казалось бы, с уважением, но, наверное, в Свири вздохнули бы гораздо спокойнее, исчезни побратим воеводы в один прекрасный день. От этого мне стало страшно. А вдруг и вправду исчезнет? Мне вспомнилось то, как Альгидрас улыбался Злате, когда дарил ей бусы, и у меня перехватило горло.

— Так что там на корабле-то было? — нетерпеливо отозвался Миролюб, и я усмехнулась. Сразу видно — воин. Задает вопрос по существу. Это не я тут со своими “дом — не дом, любят — не любят”.

— Знаешь, верно, что воеводу-то на берегу ранили? А кабы не Всемила, так и вовсе бы убили, — продолжил воин.

Я опустила голову, почувствовав, как Миролюб на миг прижал меня сильнее, словно благодаря за это. А ему-то какой прок в Радиме?

— Так Олег сначала на корабле что-то странное делал. Вроде как яд на стреле учуял. Ну, кварские-то стрелы часто с ядом, верно. Потому как от пустяшных ран в жутких корчах отходят. Так пока воевода горло драл на него… Слышал, небось, что запретил он Олегу-то на корабле впредь появляться, потому как голова бедовая. Так вот, пока воевода на него… тот давай ему рану вскрывать да порошком каким-то сыпать.

— Не порошком сперва, — перебил второй. — Сперва он яд отсосал.

— Да брешешь!

— Да я сам видел! Это ты на весле сидел, а я рядом был!

— А дальше? — поторопил Миролюб.

— А дальше ясно стало, что уйдут квары. У нас хоть Януш, да у Будимира лодья быстрее. Да кормчий у них тоже хорош оказался. Януш так сразу и сказал, мол, в море выйдут — уйдут. А Януш в таком никогда не ошибется.

— Ну и Олег как раз с воеводиной раной закончил, — подхватил второй. — Наших-то много им вслед стреляло. И я стрелял, да на такой ветер — это только страху нагнать, куда там попасть. Им-то сподручней было. Их стрелы почти по ветру летели. Только и успевали их щитами ловить. А Олег совсем без головы — на нос залез. Ему уж Радогость и канат кинул, чтоб хоть привязался. «Нет, — кричит, — мешать будет».

— Воевода поди все горло сорвал, пока на него орал. Да тут дери горло не дери, все одно ничего не сделаешь. Стащить с носа тоже боязно: ну как под руку влезем, да он под весла упадет? Я, признаться, до того только слышал, как он стреляет. Да думал, брешут. Да только то ли вторая, то ли третья стрела в кормчего-то их и попала. Хотя укрыт тот был — не подступишься. Это не Януш, что дурниной орет, мол, ему щиты мешают. Радим бы и его с корабля ссадил, да нет другого такого, — посетовал воин.

— А ранило Олега как? — спросила я, удивляясь тому, как спокойно прозвучал мой голос — внутри при этом все дрожало.

Пока это все казалось нереальным. Каким-то дурным сном.

— Да повезло у них кому-то. Олега-то стрелой почти сразу зацепило. Может, еще до того, как он в их кормчего попал. Я не видел. Видел только, как Радогость к нему ринулся да щитом прикрыл. А потом Радогость две стрелы собой поймал. Добрый был воин, — вздохнул дружинник и склонил голову. — А Олег за борт свалился. Чудом успели весла убрать. Да все одно диво, что живым потом подобрали. Видно, впрямь он везучий. Так все говорят.

Я кивнула, не поднимая головы. Да уж. Везучее не придумаешь.

Мужчины заговорили о кварском корабле да о том, что там было. Я уже слышала это все за столом, поэтому просто стояла и думала о том, как должен был чувствовать себя Радим, зная, что раненый Альгидрас упал за борт, и не имея возможности помочь ему сразу, потому что он воин и главным для него было нагнать врага. И сколько таких решений ему приходится принимать? Как я могу его осуждать? Да с него только пылинки сдувать и всеми силами от злых мыслей отвлекать, как делает Златка!

Я не знаю, сколько мы простояли рядом с воинами. Очнулась я только когда почувствовала, что Миролюб тянет меня прочь. Мы завернули за угол дома Радимира и оказались в едва освещенном закутке. Мое сердце нехорошо подскочило, и, как выяснилось, правильно сделало, потому что едва мы скрылись от взглядов воинов, как Миролюб притянул меня к себе и поцеловал. От неожиданности я позволила ему это сделать. Он целовал меня по-настоящему, отнюдь не целомудренно. И в его поцелуе было обещание чего-то большего. А в моей голове лихорадочно билась мысль: это первый поцелуй Всемилы с ним или же она позволяла ему раньше такие вольности? Это нормально? И что мне делать?! Я положила руки ему на плечи, собираясь оттолкнуть, но в этот миг Миролюб прервал поцелуй и, быстро облизав губы, прошептал:

— Ну что? Все еще думаешь, что раз однорук, так и обнять не смогу? — он спросил это так, будто продолжал старый разговор. Неужели у Всемилы хватило ума сказать ему подобное?!

Я растерянно помотала головой, не зная, что ответить, и посмотрела на него снизу вверх. Неяркого света хватило на то, чтобы я увидела, что справа у Миролюба было несколько абсолютно седых прядей. За столом я не могла этого заметить, потому что сидела слева от него. Не задумываясь, что делаю, я провела рукой по седине и спросила:

— Это у кваров? Да?

Он медленно кивнул.

— Я мальцом совсем был. Да ты, верно, и так знаешь. Не собирались они меня отцу-то возвращать. Я соврал, что не помню. Это — помню. И как к обряду готовили. Только руку сперва… чтобы отцу послать. Когда Всеслав-то с воинами своими на них напал, я уж не верил, что жив. Видел уже, как за покойным дедом по реке плыву. А он меня сперва рукой манил, а потом, когда я подплыл уже, сказал: «Рано тебе помирать, малец! Не сегодня». А потом оказалось, что вовсе не дед это говорил, а отец твой.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. На миг представила себе испуганного замученного ребенка, потом мысли переметнулись на Альгидраса. «Последний в роду». Да что ж эти проклятые квары от них хотят? Что им нужно?

«Говорят, что Каменная Дева знает, когда ее дети нуждаются в ней. Только нет у нее сил помочь, потому что опутали путы высокую грудь да стынут ноги в сырой земле. И только обряды дают ей силу услышать своих детей. И плачет Дева не о погибших в тех обрядах, а о том, что с каждым днем голоса ее детей все тише».

Странные строчки всплыли в мозгу. Я потрясла головой, возвращаясь в реальность. Каменная Дева? Дети? Я попыталась ухватиться за это ощущение смешения реальностей. Ведь увидела же я тогда на берегу, что Радима ранят. И это же неспроста. Но вот только ранение Радима было… знакомым. Я не знала, как это объяснить. Я не могла с уверенностью сказать, что видела отрывок из своей книги, но я каким-то образом знала, что Радима ранят. Здесь же… от странных слов веяло холодом, и они были чужими. Инородными, страшными. Я чувствовала, что не смогла бы написать так. Я поежилась, почувствовав озноб.

— Застыла? — спросил Миролюб, и я рассеянно кивнула, почувствовав, как он проводит мозолистыми пальцами по моей щеке. Я уже собиралась спросить, что он делает, как поняла, что он вытирает слезы. Замечательно! Я умудрилась расплакаться.

— Ш-ш-ш. Позади все. Ты отца не бойся. И никого больше не бойся.

С этими словами Миролюб снова меня поцеловал. И это был совершенно собственнический поцелуй. Наверное, я должна была возмутиться, оттолкнуть, но я снова подумала об изувеченном ребенке и ответила на поцелуй. Кто знает, может быть, все же я виновата в том, что с ним случилось? Может быть, это мои строки? Исправить я уже ничего не смогу, но смогу хоть так искупить. Осуждать себя я буду потом. В конце концов, никто не заставит меня переходить к более серьезным вещам. Да Миролюб и не собирался. Просто целовал меня так, будто узнавал, изучал, забирал себе без остатка. Будто… вправду любил взбалмошную Всемилу.

За моей спиной раздался шорох и негромкий стук, словно кто-то спрыгнул откуда-то сверху.

Я вздрогнула и отстранилась, но обернуться не успела — Миролюб прижал мою голову к своему плечу, и мне ничего не оставалось, как уткнуться в вышивку на его рубахе.

— Хваны всегда выходят в окно? — с ноткой веселья спросил Миролюб, и мое сердце ухнуло в пятки.

Оставалось надеяться, что Альгидрас просто решил смыться из дома Радимира этим путем, и не видел, что тут у нас происходило.

— Я решил путь сократить, — раздался до боли знакомый голос.

— А правы свирцы. Совсем без головы. Тут же хоть глаз коли. Или ты, как кошка, в темноте видишь?

— Воевода сестру искал, — отозвался Альгидрас, — а света здесь хватает.

Хватает для чего? Чтобы увидеть, что мы здесь целовались?

— Хорошо, Олег, — произнес Миролюб, словно пробуя имя на вкус. — Передай воеводе — придем сейчас.

— Он прямо сейчас хотел, — упрямо произнес Альгидрас.

Я почувствовала, как грудь Миролюба поднялась от резкого вдоха. Только ссоры тут не хватало.

— Я уже иду, — пробормотала я, высвобождаясь из объятий.

Миролюб, честь ему и хвала, сразу же меня отпустил. Я проскользнула мимо Альгидраса, не поднимая головы, с единственной надеждой на то, что света все-таки достаточно не до такой степени, чтобы он увидел, как горит мое лицо.

За моей спиной раздался веселый голос Миролюба:

— Назад ты тоже через окно? Может, подсадить, а то оно ж тебе по плечо?

— Спасибо, княжич. Назад я через дверь.

— Вот мои люди подивятся. Скажут, что точно чудесник. Который раз в дом входит, и все ни разу не выходил. И не соврешь про заднюю дверь — там тоже стража.

Что ответил Альгидрас, я не слышала, но беседовали они вполне мирно, так что можно было с чистой совестью оставить их одних. Я взбежала по крыльцу, едва не сбив с ног кого-то из воинов князя.

Добронега успела вернуться, и, кажется, от нее не ускользнуло, что я красная как рак. Ни князя, ни Златы за столом не было, и я вздохнула с облегчением. Радим разговаривал с матерью, и когда в беседе возникла пауза и я наконец спросила Радима, что он хотел, брат Всемилы поднял на меня недоуменный взгляд и пожал плечами, тем самым окончательно растоптав надежду на то, что Альгидрас не видел моих объятий с женихом Всемилы. Мне оставалось только ломать голову над тем, зачем он соврал.

Вскоре вернулся Миролюб, и был он весел и оживлен. Они с Радимом принялись обсуждать какого-то коня, и я вдруг поняла, что они если не друзья, то относятся друг к другу с большой симпатией. А еще я поняла, что Миролюб очень любит сестру. Когда вернувшаяся Злата, пользуясь отсутствием князя, вспорхнула брату на колени, тот прижал ее к себе с таким счастливым видом, что я поняла его благодарность за спасение Радима. Радим — мир его любимой сестры. И этим было все сказано.

А я смотрела на эту идиллию и изо всех сил старалась не думать, почему Альгидрас нас прервал. Чтобы Всемила не позорила воеводу? Или причина была в чем-то другом?

Я не могла дождаться окончания этих посиделок. То ли от бессонных ночей, то ли от нервного напряжения, то ли от травяного чая меня клонило в сон. И чтобы не уснуть прямо здесь, я прокручивала в мозгу строчки про Каменную Деву. Но ничего в голову не приходило. Хорошо бы с кем-нибудь посоветоваться. Интересно, будет уместно упомянуть об этой Деве при Добронеге или Улебе, например? Или же при Златке, чтобы узнать, вдруг это какая-то местная легенда, и все объясняется вполне невинно. Может, я уже слышала ее от кого-то. От того же Улеба, пока была в беспамятстве. Он много былин мне тогда рассказывал. Вот строчки в голове и могли засесть.

Стоило мне успокоиться на этой версии, как неугомонный Миролюб стал проявлять активность: то за локоть тронет, то плечом прижмется. Я выдержала такой натиск минут пять, а потом извинилась и сбежала из-за стола. Я пока определенно не была готова к подобному. Один раз еще куда ни шло, но заходить далеко я не собиралась. Это, может, ему привычно, а я-то его в первый раз вижу.

Едва я выбралась из дома, как услышала голос Альгидраса. Судя по всему, он что-то рассказывал, и, вероятно, уже давно. Все, кто был во дворе, собрались вокруг него и слушали, раскрыв рты, точно дети малые. Сам Альгидрас сидел на перилах лестницы и вертел в руках шлем. Кажется, когда он застал нас с Миролюбом, ни шлема, ни плаща у него не было. Значит, он успел вернуться в дом за вещами и, видимо, пытался уйти, но его поймали воины. Я заметила, что преимущественно здесь были люди князя. Воинов Радима я насчитала всего шесть.

— А откуда они появляются, эти Прядущие? — с детским любопытством спросил тот самый курносый воин, который жаловался, что успел увидеть Альгидраса только мельком.

— Приходят, — коротко ответил тот.

— Да откуда же приходят? А то у тебя получается, что вот они пришли и давай судьбу менять да человеком повелевать…

— Они не меняют судьбу, когда им вздумается, и человеком не повелевают. Они… просто закручивают нить, когда та оборваться готова.

— От беды уберегают, что ли? — откликнулся один из свирских воинов.

— От смерти.

Негромкий ответ Альгидраса прозвучал очень четко. Казалось, будто разом все смолкло, и в этой тишине раздались два слова. Мое сердце неожиданно заколотилось, как сумасшедшее. Знакомое чувство смешения реальностей снова подступило. Я с ноткой паники ожидала того, что могу увидеть.

— Так все ж, приходят откуда? — спросил все тот же курносый воин, глядя на Альгидраса почти с благоговением. И мгновение разрушилось, в голове у меня прояснилось. Только остался озноб вдоль позвоночника. А еще мне очень захотелось, чтобы здесь был Радим. Мне было страшно без него в этом освещенном факелами дворе.

— По-разному. Всегда по-разному. Они просто чужие, они… ниоткуда, — Альгидрас сделал неопределенный жест, подбирая слова.

— Не с людьми? — подсказал кто-то, и Альгидрас повернулся к говорившему.

— Иногда да, — медленно ответил он воину.

— Так если не с людьми, они же наоборот… смерть… — воин стушевался и осекся, нервно оглянувшись на товарищей. Наверное, обсуждать Помощниц Смерти было дурной приметой.

— Они прядут только для одного человека. Все прочие неважны, — ответил Альгидрас и сделал попытку встать.

— А они всегда только женщины? — спросил кто-то, и Альгидрас снова уселся на перила, а я вновь почувствовала шум в голове и схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Снова было смутное узнавание. Прядущие? Я потрясла головой.

— Нет. Мужчины тоже бывают. И дети. Только прядут все по-разному. Например, женщина может сделать на один поворот колеса меньше.

Раздались неуверенные смешки, а кто-то откровенно расхохотался и сказал:

— Да куда уж девкам против мужчин? Даже у этих Прядущих.

— Нет, — спокойно ответил Альгидрас. — Просто каждая женщина однажды скручивает нить и дает ей начало, когда дитя рожает. Потому Боги так и поделили.

— И ты в это веришь, хванец? — раздалось у меня над ухом, и я подскочила, потому что даже не услышала, что Миролюб стоит за моей спиной. Альгидрас резко развернулся всем корпусом, скользнул взглядом по мне и посмотрел на Миролюба.

— Неважно, верим мы с тобой, княжич, или не верим. Они просто есть.

— Старая хванская легенда? — усмехнулся Миролюб.

— Старая, но не хванская. Она есть во многих народах.

— Что-то у нас я подобного не слышал, — не унимался Миролюб.

— Потому-то у нас Прядущих и нет, — откликнулся кто-то из воинов.

— Почем знаешь, что нет? — тут же отозвался второй. — Сказано же, не узнаешь ты их. Вот так тебя щитом в битве заслонили, а это не просто так. Верно, Олег?

— Может, и щитом в битве, — негромко откликнулся Альгидрас.

— Скажешь тоже. Коль щитом, так сразу Прядущие, — неуверенно пробормотал первый и оглядел воинов.

— Раздор ты своими сказками сеешь, Олег, — шутливо сказал Миролюб, обнимая меня за плечи.

— Прости, Миролюб. Не со зла, — Альгидрас неожиданно улыбнулся Миролюбу и спрыгнул с перил на верхнюю ступеньку, намереваясь уйти.

А я вдруг поняла, что не могу его отпустить. Во всяком случае, не раньше, чем он расскажет мне о Прядущих. В голове у меня шумело, пульс в ушах отдавался равномерными щелчками. Как будто рядом кто-то вправду вертел колесо прялки. Я уже с трудом понимала, где нахожусь.

Прядущие… Прядущие… Приходят ниоткуда… Скручивают нить, когда та оборваться готова.

И тут же в голове вновь возникли строчки о Каменной Деве.

Вот кого я обо всем расспрошу! Он точно должен знать, что это за легенда.

Альгидрас попрощался с Миролюбом и воинами, отдельно пожелал доброй ночи мне, и выглядело это жутко театрально, на мой взгляд, прямо приторно вежливо. Едва он развернулся уходить, как я извинилась перед Миролюбом и ухватила край взметнувшегося плаща, чуть дернув. Кто-то из воинов рассмеялся, когда Альгидрас удивленно обернулся, перехватывая плащ. Вероятно, он решил, что зацепился.

— Мне спросить у тебя кое-что нужно. Это быстро, — скороговоркой произнесла я, с мольбой глядя в серые глаза.

Он преувеличенно бодро кивнул, хотя, судя по его лицу, желал мне свалиться с лестницы. Злобы-то столько в нем откуда? Что я ему сделала? Я уже открыла рот, чтобы предложить отойти в сторонку, но потом сообразила, что единственная «сторонка», которая приходила на ум, — тот закуток, где мы уединялись с Миролюбом. Может, в дом?

Мои размышления были прерваны появлением молодого воина, подошедшего к крыльцу.

— Да неужели? Мы уж думали, ты там на пару с конем и себе подковы меняешь, — пошутил кто-то из людей князя, и во дворе раздался смех.

Воин отмахнулся, а кто-то крикнул:

— Миролюб, вон твой Ярослав, а ты тревожился.

Миролюб обратился к пришедшему, а я обрадовалась, что всеобщее внимание переключилось с меня и Альгидраса на кого-то другого, и можно незаметно улизнуть. Я шагнула ближе к Альгидрасу, все еще сжимая в кулаке край его плаща, и только собиралась попросить его вернуться в дом, как он посторонился и поприветствовал вновь пришедшего воина. Я решила, что тоже должна поздороваться из вежливости и как можно скорее утянуть Альгидраса, потому что сейчас бурная радость по поводу появления опоздавшего сойдет на нет и снова все внимание будет приковано к нам.

С этими мыслями я открыла было рот поздороваться да так и застыла, когда поняла, кто стоит на нижней ступени лестницы. В этот раз не было головокружения, не было звона в ушах и ощущения смешения реальностей. В здравом уме и твердой памяти я смотрела на молодого воина, одетого в синюю форму. Почему-то в тот миг, растянувшийся в бесконечность, меня волновал один единственный вопрос: как Всемила могла считать его красивым? Кудрявый, смазливый и невероятно отталкивающий. Он смотрел на Миролюба и улыбался в ответ на его слова. И улыбка эта была натянутой, а от него самого так и веяло напряжением.

Альгидрас пошевелился и тронул меня за руку, пытаясь напомнить о себе, и Ярослав повернулся на это движение, встретившись со мной взглядом. На его лице появилось выражение неподдельного ужаса. Я же смотрела на него и понимала, что пути назад нет. В эту самую минуту горели все мосты и разбивались вдребезги все иллюзии.

Всемила мертва. И никто и ничто не в силах вернуть ее в этот мир. Если до этого я еще могла надеяться на то, что совпадения не будут настолько детальны, что случится какое-то чудо и в этой истории будет другой финал, то реакция Ярослава разбила все надежды. На миг он просто застыл, нелепо открыв рот, точно еще до конца не поверил своим глазам. А потом его рука взметнулась в защитном жесте, словно я бросила в него кинжал. Он резко дернулся назад, путаясь в полах своего плаща, и даже не попытался ухватиться за перила. Через миг он уже сидел на земле под дружный хохот товарищей. Я смотрела на него, сидевшего у крыльца и беззвучно открывавшего и закрывавшего рот, и понятия не имела, чем объясняют этот внезапный испуг его товарищи.

— Пьян ты, что ли? — услышала я смеющийся голос Миролюба и попыталась улыбнуться вместе со всеми, но губы не слушались. Я почувствовала, как кто-то сжимает мое запястье, и не сразу поняла, что это Альгидрас, который что-то мне говорит. Я изо всех сил старалась услышать, что именно он говорит, но у меня ничего не получалось — так громко грохотала кровь в ушах. На миг я испугалась, что потеряю сознание прямо сейчас, и помотала головой, пытаясь отогнать наваждение. Мир вокруг слегка прояснился.

— Все хорошо! Слышишь? Все хорошо! — лихорадочно шептал мне на ухо Альгидрас.

Миролюб что-то спрашивал у Ярослава, а тот бессвязно бормотал в ответ.

Я резко повернулась к Альгидрасу и с усилием разжала кулак, выпуская его плащ.

— Да, все хорошо. Ты иди, я потом спрошу, что хотела, — выпалила я, желая только одного — убежать отсюда подальше.

— Я сейчас… могу сейчас ответить, — что-то ища на моем лице, произнес он, точно чувствовал мое состояние.

Я помотала головой. Для беседы с ним мне нужно было собраться с мыслями, а в эту минуту я даже вспомнить не могла, что именно хотела у него спросить. Единственное, что я помнила, это то, что в паре метров от меня находится человек, заманивший Всемилу в руки убийц. Я высвободила руку из хватки Альгидраса и отступила от него. Уйти домой? Сейчас? Ночью? Это значит: вниз с крыльца, мимо Ярослава… Нет уж. Я дождусь Добронегу в доме Радима, запрусь в комнатах и больше никому сегодня не покажусь.

Я снова встретилась взглядом с Ярославом. Он выглядел слегка безумным. И внезапно мне показалось это даже забавным. Каково ему было увидеть Всемилу живой и не иметь возможности рассказать всем и каждому, что я самозванка или, того хуже, что-то потустороннее? Наверняка у них здесь есть какие-то истории про призраков и восставших мертвецов. Повинуясь какому-то шальному порыву, я все-таки выдавила из себя улыбку:

— Неужто я так хороша, Ярослав, что ты на ногах не устоял?

Воины дружно захохотали. На миг я подумала, что невольно намекаю на его связь со Всемилой, но потом все же решила, что если он хоть какое-то время жил в Свири, то не знать Всемилу хотя бы в лицо у него не было ни одного шанса. Вместо ответа Ярослав одними губами прошептал:

— Всемила?

И столько ужаса было в этом беззвучном вопросе, что я снова улыбнулась. Словно кто-то другой, гораздо более сильный и безжалостный, вселился в меня в тот миг. И этот кто-то вообще ничего не боялся.

— Да, Ярослав, я жива! Хвала Богам.

Я впервые произнесла эту ложь, и мир не рухнул, как это ни странно, и разгневанный призрак Всемилы не возник передо мной, пугая возмездием. Не произошло ровным счетом ничего. Только взгляд Ярослава стал более осмысленным. Он видел, как Всемиле перерезали горло. Возможно, он ушел сразу после этого, ведь ему еще нужно было успеть вернуться в Свирь и сделать так, чтобы воевода получил косу сестры. Тогда есть вероятность того, что он не успел удостовериться, мертва ли Всемила. Возможно, он поверит…

Однако взгляд Ярослава снова изменился, и я вдруг почувствовала, что его мимолетная вера в то, что Всемила каким-то чудом выжила, исчезла бесследно. Он вновь смотрел на призрак. И, несмотря на все мое внезапное бесстрашие, мне стоило невероятных усилий повернуться к Ярославу спиной. Впрочем, сил на то, чтобы улыбнуться Миролюбу, у меня все же хватило. И даже на то, чтобы объяснить свой уход усталостью. Не хватило сил только на то, чтобы ответить окликнувшему меня Альгидрасу. Единственное, что я успела подумать: «Он не назвал меня по имени, а просто сказал: «подожди»». Он, к слову, был единственным здесь, кто ни разу не назвал меня Всемилой.

***

«Князь Любим до сих пор не понимал, что ж не дрогнуло ничего в душе, что же вечный помощник — внутренний голос, что еще в боях по молодости спасал, в тот день не спас, не отвернул князя от Свири. И ехал-то он без особой нужды. После смерти отца земли свои объезжал. Новый князь — новая власть. Только все одно ничего менять не собирался — не до того было. Проклятые квары так и наседали с моря. Палили пограничные села да города, так, что продыху от них не было. Правда, отчего-то только по воде шли, по земле вглубь владений княжеских не совались, боязно им, видно, было. Видно, чуяли, что таких Мать-Земля долго носить не станет, вот и рвались они по Стремне, по бурлящим водам. А вода — она и есть вода. Ей все одно — она всю скверну смоет.

Свирь пока стояла крепко. Даже воинов у князя не просила. Твердой рукой правил там Всеслав, хоть и был на десять лет самого Любима моложе. Но это видно с пеленок бывает. Вон как Будимир. Еще при отце корабли водить начал, и не было ему в том равных. Вот и Всеслав в Свири не даром службу князю нес. Отец, мир ему, не раз говорил Любиму: «От любого беды можешь ждать, но Всеславу себя доверяй смело...». А все оттого, что, будто бы, в одном бою Всеслав отца раненого вынес. Впрочем, Любиму он и самому нравился. Попусту языком не мелет, а порядок у него в городе — столица позавидует. Было чему поучиться другим воеводам. Поэтому в тот ясный день с легким сердцем въезжал князь Любим в распахнутые свирские ворота.

Всеслав встретил привычной сдержанной улыбкой и, как отцом еще заведено было, вперед праздничного обеда по городу провел, показал, что да как. В тот день они долго город смотрели, половину из того времени на псарне свирской провели, где Любим чуть не о каждом новом щенке расспросил. Хотел было себе приглядеть, да только псы свирские, как Всеслав пояснил, особой выучки требуют. Значит, не только щенка к себе брать надобно, а еще и воина к нему. Долго Любим у загородки с ощенившейся сукой стоял, глядя на то, как та скалит белые клыки на чужака. Все никак отойти не мог, словно оттягивал тот момент, что всю жизнь перевернул. Да ведь сколько от судьбы не бегай, все одно — чему быть, того не миновать.

А Любим пытался судьбу переиграть, перехитрить. С той поры, как отца вражеской стрелой среди бела дня с коня свалили, Любим окружил себя охраной так, что не подступишься. Спокойно ему было, когда рядом дюжина воинов из личной дружины. Хоть и видел, что не радует то Всеслава. Впрочем, дело было не в свирском воеводе — личную охрану Любим теперь от себя нигде не отпускал. Хоть знал, что молодцы у него были сорви головами и не всегда вели себя мирно. Негласно пользовались правом княжеским — любую девку брать, что понравится. Из простых, конечно. Да уж тут тоже, как посмотреть. Кто из простых и рад был девку свою воину подсунуть. Они же, бывало, и женились потом, лишний рот из семьи забирали. Правда, чаще ту девку после бросали, да в семье спустя положенный срок еще один рот прибывал. Потому и роптал люд. Но Любим тот ропот не слушал и молодцев своих в обиду не давал. И не потому, что боялся он без них шагу ступить, просто не о себе ему теперь думать надо было — о земле своей. Было их у отца трое сыновей. Да старший еще в малолетстве умер, а младшего, любимца общего, в первом же бою кварская стрела к ногам Любима бросила. Как он тогда умом не тронулся — до сих пор не знал.

Вот и был Любим после смерти отца один за всю свою землю в ответе, вот и старался от случайных стрел за заслоном воинов укрыться. Хотя бы до поры, пока Миролюб не подрастет. А до этого ждать еще долго: всего-то четыре весны мальчонке. И такой же он солнечный да развеселый, как брат меньшой был. Оттого-то Любиму порой и страшно становилось, оттого-то и хотелось судьбу переиграть да побольше времени Миролюбу выгадать, чтобы успел и вырасти, и полюбиться, и научиться чему, а не как малой…

Любим видел, что мамки свирские девок попрятали точно и нет тех в городе. Только он со своими молодцами еще и треть города не посмотрит, как девки-то задними дворами да огородами сбегут. Запретное-то — оно слаще. А родительский ропот?.. Ну, так это испокон веков было. Любим и сам порой княжеским правом пользовался. Правда, редко так выпадало, чтобы там, где он бывал, находилась девка краше его Милонеги. Уж даже челядь судачила, мол, княжич молодой будто присох к жене. Даже отец головой качал. Да не присыхал Любим к Милонеге. Просто все равно ему было. Не ведал он отродясь, что за невидаль — любовь эта. Как знал с детства, что у него нареченная есть, так и забыл о том думать. Раз есть — то уже есть. Зачем еще искать-то? К тому же по душе пришлась Милонега. Не было всех тех выдумок, про какие гусляры поют. Просто ладили они добром.

И думал Любим в тот день все о неважном. Даже не про кваров, не про подати. Сначала все про щенков тех свирских да про оскаленную суку, а после почему-то про брата убитого.

А потом… Брат-то меньшой, несмотря на жизнь короткую, влюбиться успел. Да не полюбиться с девкой какой, а, как сам говорил, “взаправду”. Любим над ним до слез хохотал, пока тот в тайне своей признавался, все на дверь косясь, как бы отец не прознал. Куда там на всю жизнь влюбиться-то ему было в четырнацать весен? Но ведь не обманулся постреленок. Так и вышло, что на всю жизнь. Через три седьмицы после того разговора Любим ему грудь пробитую куском плаща своего перетягивал да шептал глупое. Все про любовь его курносую, что ждет-де, да не может он так ее подвести. А малой все пытался сложить в улыбку губы бескровные, да только глаза уже не на Любима смотрели — в небо. И вот вспомнил это Любим, когда захотел сына воеводиного поглядеть. Знал, что тот ненамного старше его Миролюба.

Всеслав заметно напрягся, но кликнул воинов. Правда, объяснил потом, что Радимка с коня свалился и зашибся немного. Посланные воины принесли мальчонку на руках. Кудрявый, черноглазый — точно на Миролюба похожий — с перевязанной худой ручонкой. Встал, неуклюже поклонился, поприветствовал, как полагалось. Хоть и видно было, что слезы еле сдерживает — стоять на зашибленных ногах больно. Но не заплакал. “Добрый воин будет”, мельком подумал тогда Любим, а потом это случилось. Как его малой там говорил? “Как увидел ее, так дух вышибло”?

Вот и у Любима вдруг дух вышибло. Сперва думал, от того, что малец, которого воин уже из дружинного двора вынес, дернулся в крепких руках, да Любим решил, что тот дите уронит. Уж потом понял, что это от другого. Просто воеводина жена за воротами ждала да к сыну руки протянула по вихрастой голове погладить. И подумать Любим тогда не успел, как губы сами сказали:

— А что ж ты, воевода, с милушкой своей не знакомишь? Покажи ту, что такого доброго воина родила, — шутливо проговорил он.

И, наверное, до конца дней своих будет помнить, как улыбнулся скупой на эмоции Всеслав да ответил:

— Отчего же не познакомить, князь? — и кликнул: — Улеб, обожди там с Радимкой, князь с Добронегой познакомиться хочет.

И снова дрогнуло что-то от имени простого. Добронега.

Он еще мог сказать, что помутилось что-то в голове, привиделось — не бывает такой красы. Да только видно посмеялись Боги над ним за всю его жизнь беспечную, да за то, что над малым потешался: “Нету любви той! Выдумки все! Вон один раз обнимешь свою курносую покрепче, да пройдет все”. А тот в ответ полыхал ушами да злился. Позже Любим думал, что, может, и не так уж неправ он был в тот день. Может, это все от того, что так ни разу обнять ее и не доведется.

И словом-то они не перемолвились толком. Добронега поздоровалась спокойно, без смущения. Только видно было, что мыслями она за воротами, где сын. Да и ушла почти сразу, забрав с собой покой Любима. И стал он с той поры частым гостем в Свири. Квары в том невольно помогли — лезли окаянные, будто медом им намазано. Всеслав недоумевал, верно, пару раз даже говорил, мол, своих людей хватает, князь, не волнуйся. Вон отец твой не волновался.

Тогда Любим в первый раз понял, что ненавидит Всеслава. За речи эти правильные — нечего делать князю было в Свири, без него управлялись, — за улыбку эту спокойную, словно он, князь, ребенок несмышленый, воевода, дескать, лучше все знает. А главное, за то, что пытался он у Любима Добронегу отобрать. Даже ту малость, что была. Встречи эти редкие, крохи внимания. Уж он и подарками Радимку заваливал, и вертлявую младшую дочь Всеслава терпел, хоть не нравилась ему девчонка жутко, — да ничего не помогало. Была Добронега приветлива, добра, да и только. Но Любим верил, что еще чуть-чуть побудет рядом, еще один взгляд она на него бросит, и у нее тоже дыхание перехватит. И тоже на всю жизнь, сколько бы та жизнь потом не продлилась.

А потом Всеслав что-то заметил, хоть и был Любим осторожен и спокоен. Это он умел. Его сызмальства слишком спокойным для ребенка считали. А уж с годами и подавно мало что могло выбить его из колеи. Ну, разве что была тьма в памяти, когда малой к Перуну отошел. Но это давно было, Любим верил, что позабыл.

А однажды Всеслав молвил:

— Князь, поговорить с тобой хочу. У меня здесь воинов полный город. Они одного слова моего слушаются, но тяжело мне уже их сдерживать. Охрана твоя всякий стыд потеряла. Не княжеских кровей они, чтобы в любой дом входить да девок наших брать. Образумь их, князь, как бы беды не вышло.

Смотрел тогда Любим на Всеслава и думал о том, что впервые слышит такую долгую речь от него, да еще думал, кто ему узор на рубашке вышивал. Еще от матери осталась или уже жена пальцы иглой колола? Да еще думал, что Стремна здесь грохочет почти как беспокойное море. Да о чем только не думал, чтобы гнев свой загасить. За все эти месяцы, в каждый свой приезд Любим ни разу не воспользовался своим княжеским правом, хотя мог войти в дом воеводы и взять ту, что ему по нраву. И не сделал бы ничего воевода, а коли бы попытался, так на то охрана у Любима есть. А чужой бы не вмешался в это, хотя бы и кулаки чесались, потому что древнее это право — княжеское. А то, что его молодцы заскучали да разошлись в Свири… так они в той Свири больно частыми гостями стали. Двое вон даже жен себе взяли, а Всеслав смеет ему, Любиму, указывать! И стала накрывать пелена, как тогда, когда смотрел в застывшие глаза малого. В синие-синие. Почти такие же, как ее. Попробовал успокоиться тогда Любим, почти получилось, да увидел на воеводином запястье кожаный плетеный оберег и подумал снова о той, кто его делал, и вырвалось тогда злое:

— Прекратят, воевода. Только не обессудь, я вместо них правом княжеским воспользуюсь. Да в твой дом войду.

Застыл Всеслав, будто стужей его приморозило. И все смотрел безмолвно, только грудь под рубашкой ходуном ходила. А Любим ненавидел его в тот миг всей душой за то, что тот еще смеет думать, кого отдавать в жертву, ее или кучу безымянных девок. Смеет еще сомневаться в выборе, подлец! И когда уже князь сам едва не заорал в лицо воеводы “Как ты смеешь еще думать?!”, Всеслав ответил, с трудом разжимая зубы:

— Ее не получишь.

И ушел тогда князь с берега Стремны, а в голове колоколом звенело «ее не получишь». А черное, злое, уже застлало разум. Осталась только мысль о том, что ошибается воевода. Он — князь, и он все получит.

Как добрался до воеводиного дома, Любим не помнил. Помнил только, что люди в синей форме были за спиной.

Добронега стояла, склонившись у стола, за которым сидела измазанная кашей младшая дочь воеводы. И снова, как кипятком окатило: тот посмел привести в дом меньшицу! Посмел, когда у него уже была она!

Любим помнил, как Добронега подняла взгляд и вмиг отшатнулась. И как подхватила на руки перепачканную девчонку. Помнил, как что-то выкрикивал ей в лицо, а девчонка ревела так, что в ушах звенело. Помнил испуг в синих глазах и то, как скользили по плечам тугие черные косы, когда Добронега качала головой. Отказывала… Она отказывала ему!

А потом Любим помнил чью-то хватку на плечах. Обернулся с единственным желанием убить того, кто смеет его сдерживать. И увидел того самого воина, которого воевода называл Улебом. Едва успел крикнуть своим, чтобы того убрали с дороги, как появился сам воевода. И чернота разом спала, и звенеть в ушах перестало. Только слышно было, как орет девчонка на руках Добронеги. И сказал тогда Любим спокойно:

— Либо моей будешь, либо вдовий наряд примеришь.

А Добронега отшатнулась к печи и испуганно посмотрела на Всеслава. И был миг, когда она была готова шагнуть к нему, Любиму, но вмешался все тот же Улеб:

— Злое ты задумал, князь. Вся Свирь встанет.

И отступил князь, ненавидя эту правду, и тем же днем уехал из Свири.

Боги не преминули наказать его, когда две седмицы спустя оказался в его доме старый хванец. Князь принял его сперва приветливо, потому что с детства слышал об этих чудесниках столько всего, что сам чуть не Богами их считал. Да только хванец тот, едва наедине остались, молвил:

— Зло рядом с тобой, князь. Зло, что на другое зло ответит. И оно сына заберет.

Рассмеялся тогда Любим, но на душе от слов тех осадок остался. Велел принять хванца как доброго гостя, но больше старался с ним не видеться. А еще Миролюба охраной окружил, точно как себя. Не понимал малец, отчего раньше можно было одному в рощу бежать, а теперь только во дворе да только с воинами за плечами. Но не мог Любим те слова из головы выкинуть.

Еще две седмицы пролетели как во сне. Старался Любим привычными заботами мысли о Свири перебить. Про Добронегу почти не вспоминал. Запрещал себе думать. Только душными ночами она во сне приходила. Да добром там все было, не было испуга в синих глазах. А еще знал князь, что не окончен их разговор, и Всеслав теперь изо дня в день будет ждать, когда же Любим возьмет свое… по праву. И нет-нет да екало в груди. А ну как и вправду взять? Раз в жизни наплевать на все! И чуяло сердце, что согласится Добронега. Хоть не добром, но согласится. Потому что сердце женское — оно другое. Добронега не станет думать о том, что Свирь поднимется, да воеводины воины на княжьих пойдут. Ей-то что до того будет, коли ее мужчина дымом в небеса уйдет.

Потому-то и вздрагивало сердце князя. Чуял он скорую развязку. Только не оттуда она пришла.

Когда к нему пришел гонец от свирского воеводы с вопросом, ехать ли Всеславу к князю или нет и брать ли с собой сына, Любим даже застыл. Позабыл совсем, что не только подарками задаривал сына воеводиного, а еще обещал ему дочку свою молодшую. Подумав, ответил: «Пусть едет», потому что при всем люде то обещание давал. Отказать уже не мог, да и не хотел. Неизвестно, как теперь все сложится. А Свирь — она и есть Свирь. Ее терять нельзя. Она единственый щит на пути кваров.

Любим приказал готовить Златку к знакомству, хоть и не видел в том смысла. Один постреленок только на коне боевом ездить начал, да пока через раз с него падает, а вторая еще и косы плести не умеет. Но слово есть слово. Да только не довелось ему побывать на праздненстве в честь знакомства, без него оно прошло, если вообще было. Потому что в день приезда воеводы он наконец дозволил своим воинам свозить Миролюба на рыбалку, чтобы тот хоть на праздничном обеде не капризничал — совсем мальчонка извелся взаперти.

К вечеру пришлось вспомнить слова хванца, когда ни воины, ни Миролюб не вернулись. Следующие дни прошли у князя все в том же черном дурмане, а в редкие минуты сна приходил к нему малой и осуждающе качал вихрастой головой. И каждый раз была его грудь затянута обрывком плаща Любима, да все одно сочилась алая кровь, текла в сыру землю. И просыпался князь в холодном поту.

Его воины сбились с ног. Любим видел такое, только когда искали убийцу отца. Убийцу так и не нашли, как не могли найти и Миролюба. Минуты утекали, а княжич точно под землю провалился. На третий день Любим вспомнил о старом хванце. Бросился на его поиски, боясь, что не успеет. Он твердо верил, что старик и забрал его сына, иначе с чего он там молол про зло. Но хванец и не думал прятаться. Пришел сам и спокойно смотрел в глаза князя. Снова стал нести пустое, тогда Любим пригрозил, что каленым железом выбьет из него правду. Боги — не Боги те хванцы… Любиму уже было все равно. Старик не испугался. То ли правда верил в то, что святые они, и не посмеет князь его тронуть, то ли умом от княжеского гнева тронулся.

А Любим и сам будто с ума сошел, велел старика в цепи заковать. Воины замешкались, они-то тоже глупые басни про хванов сызмальства слушали. Да пока его люди в оцепенении стояли, воевода свирский вмешался. Молвил, будто по молодости довелось ему хванца живого видеть, да что неспроста де говорят, что они многое ведают. Князь и Всеслава бы в цепи заковал, да сейчас каждый воин на счету был, потому он отступил в сторону, позволив воеводе подойти к старику. Любим стоял и слушал, как старик рассказывал, что «сын князя во сырой земле, да жив пока». От тех слов Любиму даже грудь сдавило. Примерещилось, что зарыли его кровинушку живьем да что земля на грудь давит да ручкам пошевелиться не дает. Не мог он слушать бред старца. Еле держался, чтобы не схватить того за плечи да не вытрясти из него всю душу. Но не успел — случилось страшное. Помощница Смерти постучалась в ворота княжеского терема. В ее руках был небольшой сверток.

Любим велел впустить ее. Старуха шла неспешно, точно глумилась над княжеской бедой, точно невдомек ей было, что вестей о сыне Любим ждет как глоток воздуха. Во дворе наступила тишина. Замолчал старый хванец, стихли причитания няньки Миролюба, невесть как оказавшейся среди воинов. В этой немой тишине слова Помощницы Смерти казались дикими, их не хотелось слышать. Старуха сказала, что нашла сверток на пороге своего дома с запиской «Князю Любиму». Сверток она не разворачивала, но знает, что там. «Увидела», — коротко пояснила она. Рука Любима не дрогнула, принимая сверток. И голос не дрогнул, когда он спросил, что еще может рассказать женщина. В ответ услышал то, что и ожидал: «Мы не с людьми. Мы не можем объяснить то, что видим. Я не знаю, где твой сын, князь, знаю только, что он жив».

А в свертке оказалась детская кисть. И заледеневший Любим почему-то подумал, что левая — это ведь ничего. Получится еще из Миролюба воин. И не из таких получались. А потом осознал, что все это правда, и был бы рад окунуться в спасительную черноту, когда не знал и не ведал, что творил, только разум был ясным. Словно Боги снова над ним смеялись.

Еще в свертке оказалась карта. Обычный лист пергамента, на котором очень подробно была обозначена пограничная часть княжеских земель. В том месте, где Стремна впадала в море, был нарисован неведомый Любиму знак, а над ним на правильном словенском написано: “Через два дня мы пройдем по Стремне. Мы не должны увидеть ни одного твоего воина. На третий день ты получишь сына”.

Теперь Любим ясно осознал, что Боги насмехались. Сын или десятки сожженных и разграбленных деревень… Сын или сотни безымянных людей…

Краем глаза он увидел, как воевода дернулся. Видно тоже это прочел.

Любим обратился к Помощнице Смерти, раз за разом заставляя старуху рассказывать о том, что она видела, понимая при этом, что все это бесполезно, что он не может отдать земли своих отцов… и сына тоже не может отдать. Будь прокляты эти квары! И Свирь с ее воеводой!

Любим даже не заметил, что Всеслав исчез со двора. Той же ночью исчезли все его воины. Впрочем, тех воинов и было-то всего две дюжины. Любим уже готов был поутру отправляться за ними в погоню — мнилось ему, что свирский воевода так отомстил за обиду: отнял единственного сына. Но слуги сказали, что воеводин сын остался в княжеском тереме с одним из свирских воинов. И Любим передумал снаряжать погоню. Для него начался еще один долгий день поисков.

Вечером вернулся свирский отряд, сократившийся на треть, и на руках вошедшего во двор воеводы забылся в беспамятстве Миролюб. Князь едва помнил, как прижимал к себе сына, как звал лекаря да не хотел отдавать ребенка даже рыдающей Милонеге. Проклинал Богов за сверток, что принесла Помощница Смерти, и благодарил за то, что все же вернули сына.

Лекарь уложил ребенка тут же, на плащ, постеленный воеводой Свири. Любим заметил, что Всеслав бережет правый бок:

— Как нашел? — хрипло выдавил Любим.

— Хванец сказал: «Жив, но под землей. Чужой ведун зовет его в чужой обряд». Обряд — это квары. А квары всегда у воды. Мы у реки искали.

— Мы эту реку едва вспять не повернули, — зло выдавил князь. — Не было его там!

— У самой реки не было. Но в лесу землянка была, — не отрывая глаз от ребенка, ответил Всеслав. — Один из наших псов от дома за нами увязался, да по дороге отстал. Думали, назад в Свирь вернулся, а он сегодня нас догнал. Задержался. Видно, волки потрепали. Златка твоя рубашонку нам братову дала. Вот пес мальчонку в землянке и нашел.

Князь смотрел на Всеслава и еле сдерживал ярость. На себя — за то, что не стал вслушиваться в бред хванца, на проклятого хванца — что не мог сказать раньше, до того, как покалечили Миролюба, на воеводу — за то, что он успел, смог, в то время как сам Любим так и не сумел найти сына… да еще на то, что так и не взял себе Любим лобастого свирского щенка.

Князь резко отвернулся и увидел, как Милонега гладит сына по голове — точно так же, как когда-то Добронега гладила Радима целую жизнь назад. А потом мальчик пошевелился и со стоном повернул голову. Унизанные перстнями пальцы Милонеги запутались в седых прядях. Милонега согнулась пополам, будто ее ударили, беззвучно зарыдав, а позади них вдруг послышался жалобный вой. Любим обернулся на звук. На руках одного из воинов скулила крупная собака с перевязанными шеей и боком. То ли о себе она жалела, то ли о мальчонке. Милонега тоже распрямилась и посмотрела на воина с собакой. Тот смутился и отступил за спины товарищей, словно боясь, что пса сейчас выкинут со двора.

— Кликните Надина. Пусть он пса посмотрит, — неестественно спокойно произнесла Милонега, а потом, не удержавшись, всхлипнула в голос и ухватилась за запястье мужа:

— Пусть Всеслав просит все, что захочет! Мы у него в долгу неоплатном!

И сжала так, что у Любима рука занемела. Князь медленно повернулся к Всеславу и, едва взглянув в его глаза, сразу понял, что тот попросит.

На следующий день лекарь сказал, что Миролюб оправится. Не просто, не скоро, но оправится, и Любим смог наконец отойти от постели сына. Милонега же так и поселилась в детской на долгие месяцы.

Свирцы собирались уезжать. Любим вышел во двор и долго смотрел на то, как два воина пытаются придумать, как устроить на седле собаку, чтобы та перенесла дорогу.

— Телегу возьмите, — бросил он наконец. — Медленней, зато пес ваш цел будет.

Воин помоложе засиял улыбкой и бросился за Надином, князевым псарем, который, заслышав слова князя, уже спешил через двор. А сам Любим все ждал, чем же попросит отплатить воевода.

Воевода появился во дворе один, видно, его сын еще был на женской половине — прощался со Златой. Любим смотрел на то, как идет в его сторону Всеслав, и снова злость поднималась в груди. Злость на себя, на воеводу, на Богов.

— Князь, хванец исчез! — откуда-то сбоку вынырнул перепуганный дружинник. Любим все-таки приказал заковать старика в железо, чтобы потом решить, что с ним делать.

— Как исчез?! — громыхнул князь.

И распекая бледнеющего на глазах воина, князь уже понимал, как удалось исчезнуть хванцу. Он мог наказать охрану, мог хоть до смерти запороть половину челяди, виновного все равно не покарает. Потому что виновный даже не замедлил шага, направляясь к Любиму через двор, и глазам было больно от парадного алого плаща. Двор заполнился взбудораженными людьми. Кто-то шептал про исчезнувшего хванца, где-то скулила раненая свирская собака, а Всеслав остановился напротив Любима, и у него хватило наглости громко произнести:

— Дозволь просить, князь.

И Любиму ничего не оставалось, как кивнуть, сжав зубы.

— Освободи Свирь от княжеского права. Пусть твоя охрана прекратит брать то, что ей глянется. А ты уж ей пример покажи.

Любим не помнил, как в его руках оказалась плетка. Осознал, что сжимает упругую рукоять, только когда хлыст рассек воздух и прочертил полосу по лицу воеводы Всеслава. Тот словно чуял — прикрыл глаза ладонью. Мог бы и плеть перехватить, но не стал. И Любим кожей почувствовал, что весь двор смотрит на него, что сейчас каждый видит, как он отблагодарил спасителя своего сына. И не объяснишь им ничего. Впрочем, он князь. Он не должен объяснять.

— Так что, князь? — утерев кровь с лица, спокойно переспросил Всеслав, словно и не было ничего.

— Я исполню твою волю, Всеслав, — негромко ответил Любим и даже не добавил то, что так рвалось из груди: «Берегись!».

Всеслав со своими воинами и с частью княжеских в тот же миг умчался в Свирь, ощетинившуюся клинками и приготовившуюся к встрече с кварами. Квары все же вошли в Стремну, как и было сказано в свитке, но вновь пришлось им повернуть назад. Как и десятки раз до этого.

А Любим сдержит свое слово. Больше ни один воин не возьмет в Свири то, что ему по нраву, без согласия. И он сам будет подавать им пример. И спустя месяцы, приехав в Свирь, он увидит, что Добронега знает о том, что случилось на княжьем дворе, хотя готов будет голову положить за то, что не Всеслав рассказал ей об этом. Воевода не стал бы, потому что прекрасно знал, что женское сердце услышало бы это невысказанное «Берегись!».

Любим почти заставит себя забыть о Добронеге. Квары помогут. Квары, которые снова как одержимые будут рваться вглубь земель через Стремну раз за разом. И он почти позабудет о синеглазой жене воеводы. Почти…

Они увидятся снова лишь спустя годы, когда Свирь будет хоронить своего воеводу. Вдова воеводы будет кротка, тиха, но прощаясь с князем, бросит на того один единственный взгляд, и Любим поймет, что она действительно услышала его «Берегись!» и не забыла того, что сказал Любим в порыве ярости годами ранее. Наверное, будут те, кто не поверит в то, что Всеслав погиб от кварской стрелы. Но лишь одна Добронега будет знать наверняка, что это цена больной княжеской любви. Той самой, настоящей, которая остается на всю жизнь, как говорил когда-то младший брат Любима, алея ушами.

Но может, все же прав был как раз Любим, когда потешался над малым? Может, и вправду, обними он хоть раз свою любовь, сумел бы выбросить ее потом из головы, из сердца?.. Только так и не довелось. Воевода Всеслав оплатил своей жизнью вечную жажду князя Любима».

  • 30. E. Barret-Browning, я ночью образ твой / Elizabeth Barret-Browning, "Сонеты с португальского" / Валентин Надеждин
  • Глава 2. Бугай / Сказка о Чуде / Неизвестный Chudik
  • Предчувствие Апокалипсиса / Эльфийский язык / Алиелейса
  • Пастушок / Круги на воде / П. Фрагорийский
  • Посвящение маме / Записки от руки / Великолепная Ярослава
  • Огонь души моей погас / Давыдова Кристина
  • Куда / Пара фраз / Bauglir Morgoth
  • ГЛАВА 25 / Ты моя жизнь 1-2 / МиленаФрей Ирина Николаевна
  • Дождь / Анна Пан
  • Лисичка Ласка / Фотинья Светлана
  • Ко Дню знаний / Триггер / Санчес

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль