Глава 20. Разгром Жёлтых

Жёлтые мчались на великое дело: пора освобождать целую провинцию. Брат Неясыть был совершенно уверен, что провинциальный центр Киростан к обороне не готов. А Ворон собрал под своей командой для штурма и разрушения все отряды жёлтых в округе. Крестьянский бунт готовился перерасти в крестьянскую войну.

Как и обычно, на самом рассвете орда крестьян ринулась на город со всех сторон. Впереди мчались разбойники из других отрядов, желавшие первыми захватить добычу. Вчера Жёлтые кое-как изготовили штурмовые лестницы и чуть передохнули.

Увидев несущихся на город восставших, стража на башне забила в набат. Стражников на стенах не было. Действительно за время мира горожане обленились и распустились, так что нападение застало врасплох. Видимо, они не думали, что крестьяне осмелятся атаковать провинциальный центр.

С городской стены ухнуло что-то необычное, и греческий огонь разорвался позади основной массы атакующих. А уже через пять минут часть стен оказалась занята, в том числе и та башня, с которой попытались стрелять огнём. Перетрусившая городская стража сама открыла ворота, но бандиты, мчавшиеся в первых рядах, в награду сразу же её перебили. В ворота ворвались Ворон с его есаулами, кнутами и оружием заставляя пришлых бандюг отвлечься от грабежа первых попавшихся домов и мчаться на дворцы и цитадель.

Цитадель ждала с открытыми дверями, часть стражи была вырезана, а другая надела жёлтые повязки. Здесь Ворон поспел одним из первых и не дал убить своих людей, давно уже обосновавшихся в городе. Он завернул бандитов на грабёж дворцов и купцов, а затем раздал своим людям красные повязки и велел убивать всех остальных, кто не согласится перейти в их отряд и подчиниться дисциплине.

— Нельзя, чтобы эти подонки марали Жёлтое дело. Мы их использовали, а теперь нужно поставить в наши ряды тех, кто ещё не совсем безнадёжен, — пояснил Ворон.

Неясыть согласно кивнул.

Несколько часов в городе шла двойная резня. Урса от всего этого тошнило. Но ведь обычная армия имеет три дня на разграбление, а тут всего за полдня был восстановлен порядок. Так что он ещё раз убедился: крестьяне лучше.

В город потянулись соседние крестьяне. Они входили в дома горожан и забирали всё, что хотели. Ворон охранял лишь мастерские, но цеховых мастеров, наряду с аристократами, торговцами, гетерами и художниками, нищими, шлюхами и явно преступного вида типами загнали в цитадель, обобрав кого донага, а кого почти что. При малейшей попытке сопротивления людей убивали.

Урс ездил по улицам погибающего города, наблюдая за порядком, если это можно было назвать так. Доносящиеся крики, запах трупов и гари, и люди, занимающиеся бессмысленной тяжёлой работой. Вдруг возле одного из домов аристократов он увидел лежащую, но ещё живую, девушку. Она выбросилась из верхнего окна, и это спасло её от насилия. Ей частично повезло: упала на кучу выброшенных перин, но поясницей ударилась об ограду, сломала позвоночник и теперь медленно, но сравнительно безболезненно, умирала. Девушка даже не стонала и смотрела на него ненавидящими глазами.

Рядом с аристократкой валялся разбитый цветочный горшок с гладиолусами. Урса что-то подтолкнуло, он спешился, взял гладиолусы, положил девушке на грудь и погладил её волосы. Она удивлённо глянула на Урса, а есаул внимательнее рассмотрел её. Русоволосая, невысокая, худенькая — писаной красавицей её назвать было нельзя. Но лицо чистое, симпатичное, и у Ревнивого Быка защемило сердце.

— Ты поступила достойно и умирай с честью. Я никому не позволю тебя обидеть, — сказал крестьянин.

И тут девушка заговорила.

— Ты… гладишь мне волосы. А твои люди там… режут мою сестру. Как это… сочетается в тебе? Ты сам себе уже не веришь. Я вижу это в твоих глазах…

— Мы не звери. Мы поднялись, не в силах стерпеть несправедливости и неравенства, и желаем лишь восстановить справедливость и равенство, — устало ответил Урс.

— И ради этого убиваете невинных, даже детей и стариков?

— Народ надо очистить. Мы лишь санитары.

— Вы — презренные палачи. Вы не судите, как граждане, а тупо убиваете тех, кого осудили ваши вожди. А эти вожди вертят вами, и тобой тоже, атаман, как хотят.

— Я не атаман. Я старший есаул.

— Всё равно. В тебе были честность и доброта, но они уходят из тебя по каплям каждый день, пока ты с этими.

— А разве у вас, Высокородных, есть честность и доброта? Ты кажешься хорошей. Но ведь твоя семья тоже угнетала и убивала.

— Они не угнетали, а брали то, что положено. Они всегда жили честно и не вырождались. И они не убивали, а судили.

— Мой атаман никогда никого к мучительной смерти не присуждал! Даже вас, аристократов, он лишь вешал.

— Беда, что вы с атаманом заблудились и потерялись. Мне кажется, что тебя давно уже с пути сбивали, ещё с детства.

Урс страшно обиделся за своего прадеда.

— Рассказывавший мне о справедливости и равенстве — самый честный и чистый человек, которого я знал! А мой предок, от которого всё пошло, был поэт и певец лучше любого из ваших Высокородных Художников.

— Мне всё труднее говорить. Ты, я вижу, потомок Певца Пророка. У меня есть грешное желание. Спой мне его песню о любви, а затем помоги мне уйти

Урс, чувствуя, как умирает его едва родившаяся любовь, неожиданно для себя запел песню предка.

Потерянная любимая.

Среди толпы людей тебя лишь замечаю,

Улыбкою твоей я в миг один пленён,

Прости меня, любовь, я имени не знаю,

А если б даже знал, что было бы мне в нём?

Ещё раз глянь в глаза, любовь моя нежданная,

Теперь и навсегда ты самая желанная,

Не думал, не гадал, что можно так попасться:

Не мыслю без тебя я хоть на миг остаться.

На празднике теперь один совсем в толпе я,

Смотрю лишь на тебя, и вижу лишь одну.

Приблизиться к тебе я, жалкий трус, не смею,

А от красы твоей теперь уж не очнусь.

Ещё раз глянь в глаза, любовь моя нежданная,

Теперь и навсегда ты самая желанная,

Не думал, не гадал, что можно так попасться:

Не мыслю без тебя я хоть на миг остаться.

И вдруг исчезла ты, внезапно, как явилась,

На миг глаза отвёл… Ты где, моя звезда?

И вечной грусти дар Судьбой мне дан, как милость,

Тебя я не нашёл, но память навсегда.

Всегда в моих глазах, любовь моя нежданная,

Осталась вечно в снах моих ты, самая желанная,

Не думал, не гадал, что можно так попасться:

Тебя навек терять, с тобой навек остаться.

Девушка улыбнулась из последних сил, в знак согласия закрыла глаза, и Урс даровал по обычаям лёгкую смерть по просьбе.

Только теперь он заметил, что рядом с ним стоят Ворон, Неясыть и ещё несколько главарей восставших. Некоторые из них пытались посмеяться над Быком, но Ворон тяжело вздохнул и назначил его комендантом города:

— Я знаю, ты лишних жестокостей не допустишь.

А Урса такое признание способностей и заслуг не радовало…

***

Уничтожить город оказалось не таким уж простым делом. дома были сложены из старого, прокопчённого временем камня, скреплённого известью, которая за столетия стала крепче железа. Ломали их не ломами, а отчаянием и принуждением. Дома были в основном каменными и построены весьма основательно. Урсу приходилось туго, удальцы роптали и очень неохотно работали кирками. Но ещё два события вновь заставили его поверить в Жёлтое дело.

Один из художников смотрел какими-то остекленевшими глазами. Приглядевшись к нему, Ворон подозвал Неясытя и оба они произнесли:

— Дурь!

В этом мире наркотики были объявлены абсолютно вне закона и Монастырями, и Единобожниками, поскольку они необратимо разрушают душу. Но Проклятые относились к ним терпимо. Поскольку все старались не вмешиваться в дела Проклятых Ненасильников, дурь бытовала в их поселениях и кварталах. Через Древних она порою попадала в среду знати и богемы. В таком случае безжалостно уничтожались все причастные к её потреблению, хранению и продаже.

Сейчас художник мог надеяться лишь на пытки. Даже сквозь дурь он понял, что с ним теперь будут делать и, заскулив, пообещал в обмен на помилование выдать всех, кто причастен. Когда он назвал шестого из художников и художниц, четвёртую аристократку и третью гетеру, лицо Неясытя скривилось, и он сказал довольно громко:

— Всех под корень! Знал, что гнилой город, но не знал, что настолько! И чую, ещё что-то здесь найдём!

Всех художников и аристократов рассадили на колья, чуть позже то же сделали с их женщинами и с гетерами. Урс заметил: один из молодых живописцев, чей холст он видел утром в разграбленной мастерской, перед казнью успел осколком камня нацарапать на стене углём лицо. Лицо девушки, что сейчас билась на колу рядом с ним. Ворон, проезжая мимо, равнодушно мазнул по рисунку окровавленной рукавицей, стирая изображение. «Санитары», — эхом отозвалось в голове Урса. После этого насадили на кол и отошедшего от наркотического опьянения художника, объявив ему, что его приговор, как и обещано, смягчён: он заслуживал распятия, а заодно его оглушат сначала.

Тем временем в трёх мастерских города нашли другие страшные вещи: порох, заготовки для пушек и компоненты греческого огня в большом количестве. Запрет на огнестрельное оружие и любые взрывы был одним из немногих законов, где Монастыри, Единобожники и даже Проклятые сходились. Слишком жива была память о том, к чему приводит такая «свобода». Найденное здесь стало приговором для всех. На колья отправились мастера этих мастерских, их семьи и их старшие подмастерья.

Урсу было жутко: впервые восставшие совершали такие страшные казни. Раньше порою толпа расправлялась с кем-то из особенно ненавистных чиновников или стражников, а восставшие были почти ни при чём. Но, призадумавшись, решил, что здесь всё правильно: заразу нужно сразу выжигать калёным железом. Ум вроде бы говорил это, а перед глазами стояла погибшая девушка…

Порох и греческий огонь решили использовать для окончательного разрушения проклятого города. Уголовных типов, стражников, дворян, купцов, членов двух провинившихся цехов: оружейников и алхимиков — вместе с членами их семей заковали в цепи и объявили, что они навечно стали позорными рабами. Детей их разрешили брать крестьянам из соседних деревень и оставшимся горожанам, а не усыновлённые должны были разделить участь родителей.

Остальным сказали: помогите снести город с лица земли и вольны уходить в любую из освобождённых деревень.

***

 Третий день шло разрушение города, когда в окрестностях показались всадники принца Клингора. Стало ясно, что бежать бессмысленно, остаётся единственный шанс на спасение: отстоять развалины города. Жёлтые первым делом раздали оружие тем из свободных, кто выразил желание защищать город, и одновременно загнали в ещё не разрушенную цитадель всех остальных. Клингор мешкать не стал, и вечером того же дня пошёл на приступ. Никто из восставших не предвидел такого, поскольку уже темнело, и началась вторая бойня.

Неясыть отвёл Ворона и Урса в сторону и торжественно нацепил чароитовую застёжку на косу.

— Тайный Имам! — шёпотом воскликнули оба атамана.

— Да. Я должен погибнуть как тайный имам. Это приказ настоящего Тайного Имама. Ещё не могло разгореться всеобщее пламя, и нам необходимо создать у врагов впечатление, что мы разгромлены полностью. А вы, соответственно, временно возводитесь в высшие ранги и разделите эту честь со мной, вашим нынешним Тайным Имамом, — «подтвердил» Неясыть, отдавая Ворону яшмовую застёжку, а Урсу золотую.

На лице Ворона выразилось отвращение. Оказывается, они были лишь куклами в чужой игре. Ими жертвуют разные Тайные Имамы для своих тёмных целей. Их посылали на заведмо проигранное дело.

Урс смотрел на этот спектакль, и вдруг его захлестнуло ледяное спокойствие. Он вспомнил девушку с гладиолусами, её слова: «А эти вожди вертят вами…» Он вспомнил, как ловко Неясыть отдал приказ насадить на кол того художника, хотя мог бы просто убить. «Он режиссирует смерти, а теперь решил красиво уйти». Урс шагнул вперёд. «Нет. Ты умрёшь не по своей воле. Ты умрёшь, потому что приговорён. Мной». И снёс «тайному имаму» голову. Как ни странно, Ворон кивнул и сказал:

— Приказываю тебе: беги и прячься! Ты можешь возродить настоящих Жёлтых! А я должен погибнуть за то, что дал завлечь всех нас в ловушку,~— и Ворон Кор Лакиран нацепил на себя яшмовую застежку, а золотую забрал у Урса. Видно было, какое потрясение испытала его искренняя и полная вера в идеалы Жёлтых. Очевидно, что на случай поражения Неясыть с самого начала имел недвусмысленный приказ.

Урс отрезал себе косу кинжалом, снял жёлтую повязку и ушёл в развалины домов. Ворон бросился к цитадели, куда бежали Жёлтые. Сражения с хорошо организованной регулярной армией они выдержать не могли. А люди Клингора, взбешённые зрелищем разрушенного города и рассаженных на колья, никого в плен не брали.

Полуразрушенная стена в развалинах никем не охранялась. Урс выбрался через неё в темноту и благополучно прошёл полверсты до прибрежного кустарника. Там он бросил доспехи и всё оружие, кроме кинжала и лука со стрелами, и переплыл реку. На том берегу его ждала нежеланная встреча. Из кустов выползли ещё трое сбежавших Жёлтых. Узнав есаула, они потянулись к нему и просили увести их в леса и горы. К утру Урсу удалось от них избавиться. Он зашёл в деревню, заработал на обед у деревенского кузнеца, постаравшись при этом как следует перепачкаться (деньги у беглого были, но показывать их не хотелось). Оставшись неузнанным, он вернулся к своему луку, с которого ещё ночью была снята тетива, повесил его на плечо и открыто пошёл по дороге, изображая крестьянина, отправляющегося на охоту. Да, собственно, сейчас так и было. Патрульные Клингора на него не обратили внимания, а вечером он поохотился и поспал в лесу. Выйдя вновь на дорогу с двумя зайцами у пояса, он, завидев очередной патруль, подарил избавителям от разбойников зайца, и те, смеясь, поехали дальше. Словом, через неделю Урс уже был далеко к востоку — там, где его не знали.

А в городе взятие цитадели отняло у Клингора ещё день. Вернее, стенами цитадели он овладел быстро, но с них открылось ужасное зрелище: Жёлтые перебили всех захваченных горожан.

Тем временем Клингор услышал, что тайные склады взрывчатых веществ открыты и стали всеобщим достоянием. Лицо его осталось непроницаемым, но внутри всё похолодело. Глупцы-каменщики не просто проиграли — они вывалили улики на всеобщее обозрение. Слегка поморщившись для виду, что планы радикальных Каменщиков пойти быстрее по дороге прогресса вновь провалились (сам-то он считал их глупыми и несвоевременными, но использовать, пока что без нарушения правил религий, накопленные средства войны был бы не прочь), принц решил: теперь ему необходимо демонстративно и с чрезмерной жестокостью уничтожить эти язвы. Так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: принц Клингор — яростный искоренитель запрещённых технологий, а не их тайный покровитель. Как раз в цитадели скопились нелюди. Их сожгли залпами греческого огня и пороха, даже не входя в цитадель.

***

Через несколько дней Патриарх, выслушав доклад, что Тайный Имам Жёлтых убит в Киростане и Жёлтые полностью разгромлены, порадовался хорошей вести, а внутренне улыбнулся. Жёлтые считали себя настолько хорошо владеющими психотехникой, что могут маскироваться даже внутри Великих Монастырей. Но Патриарх и Настоятели прекрасно знали, кто на самом деле Тайный Имам и в каком из монастырей он обретается под видом монаха-схимника. Заодно они контролировали (как им казалось) большинство из высших посвященных Жёлтых. Не раз люди Патриарха вроде бы невзначай говорили при Тайном Имаме Вере, какие непотребные дела творятся в Киростане, и теперь эту язву удалось выжечь при помощи Жёлтых, не прибегая к прямому воздействию, которое почти всегда хуже.

Патриарх отдал приказ:

— Поручаю брату-схимнику Веру из монастыря Ломо собрать команду и написать «Тайную историю второго восстания Жёлтых». Работать с величайшим тщанием и соблюдая все исторические каноны, чтобы эта история стала назиданием потомкам. Знати ярко показано, что произойдёт, если с крестьянами плохо обходиться. А прекраснодушным идеалистам: как якобы лучшее оборачивается самым ужасным и как соблазнившиеся навлекают на свою голову кару Судьбы.

И даже третья, совсем уж тёмная сила — эти бредовые прогрессисты с их порохом — тоже, судя по всему, получила ощутимый удар и вынуждена была затаиться. Мир, по крайней мере на время, вернётся к правильному, предсказуемому равновесию.

Хорошо, что теперь эти дураки Каменщики наверняка уверены, что с Жёлтыми покончено. И официальные власти Империи будут в том же заблуждении (впрочем, это можно и нужно проверить). Словом, в один силок попали несколько зайцев.

Но Патриарх не знал всего. Он не представлял, что принц Клингор имел сведения о «технарях», собиравшихся ему помочь, и сам являлся адептом «Процветание и прогресс». Он даже не мог вообразить, что Жёлтые сами завели своих удальцов в адскую ловушку, считая, что им выгоднее создать впечатление о своём разгроме, чем продолжать восстание. Словом, в Империи было больше скрытых язв, и они были глубже, чем казалось.

Итак, многие, считавшие себя слишком умными, оказались одураченными. Но не обманули тех, для кого поражение было лишь следующей хитростью. И не обманули того, кто, потеряв всё, кроме жизни, теперь шёл на восток, унося в груди не веру, а жгучую, ледяную пустоту и чувство глубокого раскаяния.

***

Клингор стоял возле разрушенного города ещё неделю, приводя войско в порядок и обучая новых воинов, стекавшихся со всех сторон. Прошедшую битву он даже как победу не рассматривал: «Пришёл, увидел, перебил». Очень радовали его трупы Тайного Имама, Ворона Лакирана и высших посвящённых. Теперь заразу можно было считать выжженной. Затем вождь рокоша ушёл, не оставляя гарнизона: захватывать провинцию и восстанавливать столицу было не его делом. Он мчался к лену принца Кусара.

Кусар также выехал вперёд. Известия, что за ним идет сам Клингор, чьё войско молва раздула до семидесяти тысяч, привели к сдаче без боя. Клингор не мог не порадоваться: войско выросло почти до двадцати тысяч! У Кусара он задержался ещё на две недели, и тут пришли неожиданные вести.

Словом,

Бесстыдно кинул

Веривших честно людей

В жаркое пламя

Вождь тайной секты.

Но он не всех обманул.