Глава 10. Два мастера

Итак, Великий Мастер Тор Кристрорс был оправдан весьма суровым и жестоким Имперским Судом, а его клеветники казнены практически все. Но он имел смелость вступиться за одну из приговорённых женщин, которая однажды спровоцировала его на соитие, а теперь бросилась к нему в отчаянии за защитой. Её помиловали, но сделали рабыней Мастера.

Мастер должен был пробыть значительное время на церемонии казни, от которой его тошнило. После ухода высоких персон его заставили просидеть ещё полчаса, чтобы полностью осознать, какая участь ждет богомерзких выродков.

Кляпы изо рта казнимых были немедленно вынуты. Площадь огласилась воплями умирающих. Воздух был пропитан тошнотворной смесью запахов горелого мяса и немытой толпы, собравшейся поглазеть на кровавое зрелище. Наконец, оправданному разрешили встать с кресла и идти домой (после того, как его вырвало). Официалы сообщили, что ему снята за счёт Имперского Суда комната в таверне и его сейчас туда отведут. Тор шёл, почти ничего не видя вокруг, а за ним с опахалом плелась совершенно нагая его новая рабыня Ангтун, которую он не имел права ни продать, ни даже наказать самостоятельно и обязан был по приговору суда сделать своей наложницей.

Рабыня, ещё пару часов назад бывшая благородной дамой, тоже была в шоке от казни, призрачного спасения и утончённого позора. Она ещё не могла осознать полное крушение своего мира.

И народ, и знать воспринимали Мастера практически как триумфатора. Ведь мало кому удавалось выйти очищенным из стен Имперского Суда. Поступок, когда он вступился за одну из осуждённых, тоже добавил ему славы и престижа. А вот бывшую даму совершенно не жалели. Оклеветала из ревности и злобы своего любовника, на которого сама же и повесилась в своё время, так пусть теперь расплачивается за свои дела. Вид наложницы вызывал сейчас скорее жалость и презрение, чем желание, несмотря на то, что она была до этого симпатичной женщиной даже без «боевой раскраски». Но в пыли и в грязи, с обритой головой, без всяких украшений, умащений и одежды, с заплаканными глазами, нелепо держащаяся за опахало, чтобы хоть чем-то себя занять, рабыня совершенно не выглядела привлекательной. А толпа вокруг издевалась над ней. Люди не осмеливались вмешаться в правосудие Высокого Суда, не бросали в неё камней и не трогали её руками, она шла вся оплёванная. И мужчины, и женщины по разным причинам, но одинаково безжалостно третировали её и насмехались над ней, одновременно поздравляя Мастера.

Конечно, будь здесь его жена, она отнюдь не была бы довольна таким поворотом событий, и это заранее портило настроение Кристрорсу, искренне любившему свою супругу и практически не обращавшему внимания на других женщин. Оправданного славили и слегка высмеивали в импровизированных куплетах, женщины поджидали его с цветами, надеясь сорвать затем за них поцелуй, а может, и что-то побольше, мужчины из простонародья надеялись на подачку, а знатные персоны — на то, что герой нынешнего дня Мастер выпьет и погуляет с ними, чтобы снять с себя напряжение процесса и впечатление от казни. А Тор практически не смотрел по сторонам, он автоматически двигался вслед за официалами к своей комнате в таверне.

Вдруг толпу буквально прорезала исключительно эффектная женщина. Она благоухала самыми дорогими благовониями, дорогу ей прокладывали два мощных раба-телохранителя, одежда её отличалась безупречным вкусом, лицо было правильное, с властными чертами. Это была неофициальная королева всех гетер Империи валлинка Толтисса Риткос. Звание Высокородной гетеры не всегда означало высокое происхождение особы, хотя часто сочеталось с ним. Это была почесть, подобная титулу Великого Мастера среди цеховых мастеров. Толтиссе сейчас было тридцать лет: в полном расцвете красоты и славы. Конечно же, другие гетеры пытались подойти к Мастеру, но он никого не замечал и не видел их настойчивых ухаживаний. Толтисса оценила ситуацию, приказала своим телохранителям заступить дорогу Мастеру и сказала ему властным голосом:

— Вижу, что ты, Мастер, нормальный человек. Казнь тебе не доставила удовольствия, хоть и мучились там клеветники, которые тебя хотели обречь на такую же участь. Слышала я, что ты — незаурядная личность, и сейчас в этом убедилась ещё раз, когда ты заступился за это ничтожество, что за тобой плетётся с опахалом.

Рабыня попыталась было гордо вскинуть голову, как благородная дама, которую нельзя так оскорблять даже в момент её наказания, но сразу же ещё ниже опустила её, поняв, что теперь она — рабыня низшей касты. Тор же ошарашенно остановился и наконец-то посмотрел по сторонам.

— Ты заслужил награду за свои муки, за свою смелость и честь. И не такую жалкую, как эта женщина. Посмотри, что тебя ждёт сегодня ночью. И если мы подойдём друг другу, я не отпущу тебя к другим до самого твоего отъезда.

Тор изумлённо поглядел на гетеру. Это была действительно эффектнейшая женщина, да ещё и глаза у неё так смотрели, что он почувствовал себя кроликом, ползущим в пасть удаву. Теперь вся толпа замерла. Герой мог получить достойную награду или же оказаться жалким трусом. Эта гетера очень редко кому-то предлагала себя. Все затаили дыхание: как проявит себя этот мощный Мастер, которого не портил даже шрам на пол-лица. Друг против друга стояли воплощение эффектной красоты и столь же эффектной силы. Оба в роскошных одеждах, но женщина здесь явно повелевала. Тор почувствовал, что честь его и репутация во всём обществе будет полностью потеряна и он из героя станет посмешищем, если откажется сейчас. Он собрал все силы и гордо выпрямился.

— Если не ошибаюсь, ты — великая гетера Толтисса? Я видел тебя на картинах и гравюрах, а сейчас вижу в лицо.

Толтисса смотрела на него не как на мужчину, а как скульптор на глыбу мрамора. Она видела его внутренний раскол: отвращение к позёрству и понимание его необходимости. И её предложение было рассчитано с ювелирной точностью — дать ему выход с честью, который одновременно был бы ловушкой посильнее судебной.

— Тогда посмотри на меня как следует, — сказала гетера и сбросила с себя платье.

Она вдруг взяла за руку рабыню и поставила рядом с собой. Её эффектная нагота зрелого мощного тела особенно сильно выигрывала в контрасте с жалкой наготой рабыни.

И в миг касания их рук Тор почувствовал, будто на его сознание — заскорузлое, как сталь после закалки, — обрушился град чужих взглядов. Не глаз, а именно взглядов: жадных, оценивающих, любопытствующих. Как мастер, чувствующий малейшую трещину в металле, он инстинктивно откликнулся, послав навстречу этому напору грубый импульс собственного «я». В ответ мелькнули смутные образы: огненная справедливость цвета выцветшего неба и несколько одинаковых, как отчеканенные монеты, устремлений к «прогрессу». А под ладонью Толтисса была как бездонный колодец, облицованный чёрным бархатом. Цепь разорвалась, и ощущения исчезли.

— Этот жалкий приз дали тебе чернильные души из суда. Сейчас иди спасай её от казни, а вечером я тебя жду у себя для того, чтобы вознаградить героя так, как он этого заслуживает, и сразиться с ним на равных. Вызываю тебя на поединок любви.

— Ты благородная душа, Толтисса, — выдавил Тор. — Ты не желаешь гибели даже ничтожества. Я сражусь на поединке любви.

Тор и гетера разговаривали на разных диалектах: старкском и валлинском. Хоть на слух эти говоры были совершенно разными, но образованные люди понимали их оба.

Народ зааплодировал, и Толтисса величаво удалилась, так и не надевая платья. Ведь для полноправной гетеры нагота была одним из парадных одеяний. Гетеры обнажались публично редко, но каждый раз по достаточно важному либо эффектному поводу. Ежегодно на празднике все гетеры выступали нагими перед народом, но этот танец длился всего минут двадцать. А тут можно было посмотреть на знаменитость вблизи.

Вся эта сцена произошла буквально в нескольких шагах от таверны, где должен был жить Тор. Судя по всему, уверенная в себе Толтисса поджидала его в конце пути.

***

Тор поднялся к себе в комнату и послал слугу за тазом для умывания. Но слуга предложил ему вместе с рабыней пройти в баньку при таверне. Там героя ждало угощение, были расставлены мужские и женские благовонные растворы. Рабыня помылась как следует, умастилась, поела, выпила и несколько повеселела. Тор, которому было привычно, что рабыни прислуживают (в обычаях было именно прислуживать; для соития имелись другие места и другое время) в бане, с удовольствием воспринял её услуги по мытью и умащению. Хозяин таверны зашёл в баньку отметить оправдание его прославившегося гостя. Он уже знал, что Тор вечером приглашён на пир к одной из знаменитейших особ Империи, считал это вполне заслуженным, и выпили мужчины лишь по паре бокалов вина. Ангтун, закутавшись в простыню, прислуживала им.

— Зачем тянуть, Мастер? — сказал хозяин с бычьим простодушием. — Закон говорит: исполни приговор. А обычай советует: сделай это сразу, чтобы душа её обрела покой, а тело — хозяина. Имечко-то у неё говорящее — «Развратница». Исправляй её природу.

Рабыня с обречённым видом сбросила простыню.

— Не привык я таким делам прилюдно предаваться, — ответил Тор. — Надевай простыню, пошли ко мне в комнату, — сказал он рабыне, вспомнив, что обязан её взять, чтобы спасти от казни.

— Плохо знаешь обычаи, — сказал хозяин. — Показываться одетой она будет иметь право лишь через три дня, когда её кол будет убран. До этого она должна быть готова в любой момент сесть на кол.

Рабыня вздрогнула и бросилась на колени:

— Хозяин, не выдавай меня на лютую казнь! Я на всё готова и буду верно служить тебе, как ты прикажешь!

— Не бойся, ты ведь не названа шлюхой, — ответил Тор. — Ты не будешь отдана на позорище всем. Идём в комнату, займёмся исполнением приговора.

— Спасибо, что я буду только твоей! — выдохнула рабыня.

Как полагалось, после объятий Тор с рабыней вышли к официалам. Они убедились, что рабыня действительно только что с ложа любви, и спросили Тора, доволен ли он ею? Мастер, конечно же, собирался в любом случае ответить положительно, но вдруг почувствовал, что действительно доволен. Страшное впечатление от казни несколько утихло, а объятия рабыни были удивительно нежными и ласковыми. Когда они вернулись в комнату, рабыня вдруг бросилась перед ним на колени, обняла его ноги и заговорила:
— Хозяин, разрешишь ли презренной рабе рассказать кое-что?

— Говори, — ответил односложно Тор, сидя на кровати и прикрыв глаза, чувствуя, как отступают кошмары.

— Когда ты меня в прошлой моей жизни взял, я была глупой холодной женщиной. Я вела себя так же, как другие светские дамы, иногда заводя любовников, но на самом деле я никого не любила, и искала лишь престижа и подарков. Увидев, что ты смотришь на меня с желанием в глазах, я решила первой из дам превратить тебя в своего любовника и тем прославиться. Поэтому я начала соблазнять тебя и отвела в беседку. Когда ты так мощно и грубо взял меня, разорвав все мои одежды, мне показалось в первый момент, что разорвалось и моё тело. Я чувствовала сильную боль и страшный стыд. А затем к боли и стыду вдруг добавилось острое удовольствие, и мне стало ещё более стыдно.Теперь я понимаю: тогда я просто была не готова к тебе — слишком холодна. Ну а в те дни я была возмущена и стала рассказывать всем, как ты безжалостно со мной обошёлся. Действительно, у меня несколько дней всё болело. На самом деле я влюбилась в тебя, но ты был неприступен и недоступен, даже не смотрел на меня. Подойти к тебе было позором, и я всё больше и больше рассказывала гадостей про тебя, выдумав даже, что мне пришлось зашивать разорванный тобою живот. Сейчас я с опаской ждала нашего соития, поскольку видела, что эти законники из суда, услышав мои искренние вопли о том, как мне было больно, втихомолку заменили быстрое посажение на кол растянутым на три года. Но я вместо боли получила чистую радость, потому что была готова к тебе, мечтала о тебе и искренне хотела тебя. Что я говорю как дама? Я же теперь твоя бесправная раба.

— Не люблю я намеренно причинять боль. Тогда я был обозлён на тебя и на других, что меня соблазняли. Я решил показать всем дамам, что не стоит охотиться за мной, — выдал длинную для себя тираду Тор.

— Значит ты, хозяин, тогда наказывал в моем лице всех увивающихся за тобой дам? — воскликнула рабыня. — А сейчас ты спасал меня и был так добр ко мне!

— Да и ты хотела именно меня, а не гордость свою потешить,~— ответил Тор. — Но мне надо собираться, теперь уже знаменитость хочет себя мною потешить, — уныло добавил Мастер, почувствовав, что «светские обычаи» всё-таки настигли его и разрушили его такой уютный мир. — Ты будешь моей наложницей и моей служанкой. Я со своими людьми обращаюсь хорошо. И ты служи мне хорошо.

— Почему же, чтобы сбылась мечта, нужно было потерять всё? — вдруг зарыдала рабыня.— Два месяца в тюрьме я думала, что лучше было бы, чем тебя порочить, пойти к тебе в любовницы, особенно когда меня пытали жаждой соития…

Но Тор уже не слушал. Он одевался, умащался и готовился идти в гости к знаменитости, воспринимая этот поход как вызов на бой. Хозяин чуть-чуть просветил Тора об обычаях, что, раз гетера сама его публично и откровенно позвала к себе, он ни в коем случае не должен ничего платить, ибо тогда потеряет лицо, и лишь при расставании должен подарить скромное кольцо. А гетера, наоборот, будет сейчас считать делом чести одарить его одеждами, благовониями, а то и рабыней, и отказываться от этих подарков тоже нельзя.

«Только этого мне не хватало, привезти с собой ещё один подарочек, на сей раз от гетеры» — подумал Тор.

***

Вспоминая «экспертизу» в тюрьме, Тор думал, что его сразу потащат в постель. Но вместо этого он попал на вечер с музыкой, танцами, несколько вольными, но приличными разговорами, выступлениями поэтов. Тор вспомнил наставления своего учителя: «Наверняка придется бывать тебе в высоком светском обществе дам. Ты умеешь кратко и остроумно ответить, тебе не нужно пытаться красиво и долго говорить, как светским хлыщам или политикам. Ты говори редко, но метко, и тебя оценят, а может, какая-нибудь знаменитая красавица и соблазнится тобою». Последние слова Тор тогда воспринял как издевательство, будучи уверен, что он урод и никогда ни одна свободная женщина, кроме шлюх и блудниц, его не полюбит. Сейчас он уже так не думал. Тор внутренне собрался, и светский разговор потёк.

Смех и музыка звучали для Тора словно сквозь толстое стекло. За каждым всплеском веселья ему мерещился хруст углей или последний хрип с площади.

— Наш герой какой-то мрачноватый. Наверно, он страдает ханжеством и лицемерием, и боится, что такое вольное общество разрушит все его моральные устои, — озорно сказала одна из красивых женщин. — А ты лучше погляди, Мастер, на цветы и радость жизни. Не всё ведь любоваться огнем и металлом, слушать стук кузнечного молота. Можно послушать и песни, и поэтов.

— Я знаю, что металл тоже поёт в руках мастера, — ответил Тор. — В руках мастера всё поёт. И даже песня.

Общество расхохоталось.

— Получается, что песня в устах не мастера — не песня, — одобрительно сказала Толтисса. — Здесь я с тобой согласна, мощный Тор. А вот что же тогда получается, если продолжить: любовь в объятиях той, кто не является Мастером, — тоже не любовь? Значит, любви между мужем и женой не может быть, если он не женился по любви на Высокородной гетере?

— Любовь — это к жене. К тебе, прелестница, страсть, — отрезал Мастер.

— Так что же, выходит, ты, Мастер, все-таки лицемер? Я вижу по тебе, что ты вовсю готов отдаться тому, что называешь страстью, а любовью это признать не готов? Любовь — это только сидеть с женой, пить ароматный чай и обсуждать семейные и хозяйственные вопросы? Ну, может быть, вдобавок ухаживать за невинной невестой, но это пока не женился на ней, как описывается в романах?

— Лицемерие — это дань, которую порок платит добродетели. Не будет порок считаться пороком, не будет и лицемерия, — резко ответил Тор, вспмнив читанную книгу высказываний великих людей.

— Тогда в этом обществе, тебе, Мастер, не стоит лицемерить. Порок — это низкие шлюхи. Порок — это развратные светские дамы. Мы тоже мастера, не зря общение с нами считается честью, и Высокородные гетеры упоминаются в имперских рескриптах наряду с Великими Мастерами. Мы — мастера радости жизни. Ты — мастер радости металла. Значит, я с тобой образую достойную пару, и любовь между нами возможна.

Тор вздрогнул. Конечно, много писалось о любви между выдающимися гетерами и выдающимися личностями: королями, полководцами, Высокородными поэтами и художниками. Кажется, она хочет, чтобы написали ещё один роман — о любви между мастерами любви и металла. Это — коварная ловушка. И как выйти из неё, соблюдая все правила чести и морали? Ведь он — муж своей Эссы, он любит свою жену и сына!

В голове у Тора летели одна за другой мысли. Он вспоминал, какое чувство гадливости было, когда он в первый раз познал женщину, соблазнившись вместе с другими подмастерьями пойти по шлюхам. Он вспоминал, как учитель прислал одну из своих рабынь с приказом снимать в постели напряжение, когда Тор уже стал его первым подмастерьем и учился на Великого Мастера. Тогда учитель ещё говорил ему: «При такой тяжёлой работе и при таком страшном умственном напряжении, которое испытывает Великий Мастер, необходимо не быть аскетом. Иначе тебя взорвёт изнутри и ты начнёшь крушить всё вокруг». Поэтому учитель подобрал новому Мастеру при отъезде одну из красивейших воспитанниц школы рабынь Имир, прекрасно обученную квалифицированно снимать напряжение у мужчины. Оружейник не понимал мужиков, рассказывающих о якобы страшном наслаждении, испытываемом мужчиной с женщиной. Сам он от такой страсти не дёргался. Если всё было нормально, в соитии не было ничего неприятного. Но, конечно, лишь если женщина была симпатична именно ему, если он чувствовал, что она искренне относится к нему, и, очень желательно, она была бы своей. Всего один раз в жизни он ощущал счастье от соединения. Это было с женой в ночь после победы, когда они взяли друг друга одновременно со всей любовью, нежностью и страстью. Видимо, здесь сказалось страшное напряжение битвы (как ведь наверняка боялась и волновалась за него ненаглядная Эсса!) и радость победы… Несколько отвлёкшись мыслями от темы разговора, Тор вдруг сказал:

— Выходит, вы, гетеры, имеете привилегию на любовь?

— А это соответствует самой идее цеха, — рассмеялась Толтисса. — Вы, оружейники, имеете монополию на оружие, шелкомодельеры — на роскошные платья, и так далее. А мы, гетеры, чем хуже вас? Так что, если ты принимаешь правила своего цеха, то придётся признать, что понятие любви принадлежит лишь гетерам.

— Это всё равно, как если бы цех поваров монополизировал еду, а цех парфюмеров — обоняние, — взвился Тор. — Естественное явление нельзя монополизировать. Можно лишь то, что ты сам делаешь.

— Естественное явление — соитие. Мы его и не монополизируем. Любая женщина может этим заниматься. А вот любовь мы делаем. Так почему же нам не иметь монополию на любовь?

— Разве вы её делаете? — съехидничал Мастер.

— А чем же мы ещё занимаемся? Приходит человек сюда за соитием со знаменитой красавицей, а уходит с любовью в сердце. Сильной, красивой, но, правда, часто несчастной.

— Я читал: любовь — это единство тел, душ, ценностей и пути. Несчастной любви не бывает, есть несчастная страсть — неожиданно для себя возразил Тор, вспомнив слова из классического любовного трактата: «Четыре единства: единство тела, единство души, единство ценностей, единство жизненного пути». Поэтому классические любовные романы кончались не свадьбой, а смертью любящих или их расставанием. И поэтому же чётко различалась любовь и влюблённость.
— Тор, ты прелесть! — вдруг сказала Толтисса, обвила его руками и страстно поцеловала.

Тор не мог сдержаться, и столь же страстно обнял её и ответил ей тремя поцелуями. После чего чувство меры подсказало обоим, что стоит прервать объятия и вернуться в общество. Все вокруг зааплодировали, многие парочки тоже стали целоваться.

Но даже жар её губ не мог до конца растопить лёд, намерзший после площади. Где-то на задворках сознания всё ещё стоял сладковато-приторный запах горелого.

— На что же мог бы держать монополию цех гетер? — продолжила подковырки Толтисса. — Даже на несчастную любовь не может, такой просто нет. Да, поистине мы — несчастный цех.

— Мог бы на какое-то вновь изобретённое извращение, — дерзко съехидничал Тор. — Но, по-моему, на такое открытие больше бы пристало иметь монополию цеху шлюх.

— Но ведь нет такого цеха, — ответила Толтисса. — Так что твой пример неправилен.

— Я поправлюсь. Публичный дом мог бы. И ему бы пристало.

— Нет, Мастер, ты неправ. Есть кое-что, на что наш цех держит монополию. Назвать это неестественным или извращением нельзя. Воззри в очи мои, — неожиданно перешла на Древний язык Толтисса.

Тор глянул и увидел в них бездонную, но манящую и красивую, бездну.

— Готов бы ты был со мной нырнуть в такую бездну? — прошептала Толтисса.

— Готов, — неожиданно для себя ответил Тор.

Толтисса опять перешла на полный голос.

— А насчёт любви ты прав. На неё монополии быть не может.

— Тогда и я имею право на неё, — улыбнулся Тор.

— Мы совсем заговорили общество. Давай сделаем перерыв, — поставила точку Толтисса.

Общество с удивлением взирало на такой поворот событий. Этот внешне диковатый Мастер, оказывается, достаточно умный человек и по-своему остроумный. А Толтисса, что же, собралась заканчивать карьеру и выходить замуж? И присмотрела себе Тора как будущего мужа? Конечно, законом допускалось брать в качестве второй жены полноправную гетеру хорошей репутации. Но кто думал, что Толтисса может выйти замуж за кого-то ниже короля? Впрочем, если бы она положила глаз на знаменитого художника или поэта, никто бы не удивился. Правда, здесь обычно браков не было, лишь узаконивание совместных детей. Ну а такой знаменитый Мастер — чем же он хуже? Разве что шрамом? Но это как шрам воина, лишь добавляющий ему прелести и чести.

Толтисса подождала, когда все успокоились и выпили, провозгласив очередной тост за гостя. После этого выступил поэт, продекламировавший вирши, прославляющие Мастера, который является героем и на поле битвы, и в женских объятиях, и даже в подземельях страшного суда, который безжалостен в бою, но милостив к падшим врагам, которого украшают шрамы от битв и от огня, который создаёт одушевлённое оружие, и бьётся им доблестно и честно. Много ещё лести было в этих виршах, а под конец было ещё славословие по поводу самой прелестной в мире возлюбленной Мастера.

— Эти стихи не поют, — тихо сказал Мастер гетере, но отсыпал поэту золотых монет. Толтисса улыбнулась и вновь сладко поцеловала его.

— Беда, Мастер, в том, что люди одним словом «любовь» называют самое разное. Низкий народ, из тех, что считает себя культурным, даже простое соитие. Но есть несколько совершенно разных типов любви. Есть любовь"=единство, любовь"=покровительство, любовь"=поглощение, любовь"=уважение, любовь"=страсть, любовь"=песня, любовь"=рок, любовь священная, как в священном браке, который величайшее благословение, если сопряжён с настоящей любовью, и величайшее проклятие иначе. Я уже сейчас чувствую, что любовь-песня у нас с тобой точно получится: слишком много струн в наших душах играют гармонично. А вот насчёт чего-то другого я пока не уверена. И самое главное в любви-песне — кончить её вовремя, на последнем красивейшем аккорде.

Тут Толтисса вдруг осеклась, поняв, что она сболтнула в этом кругу кое-что из сокровенного знания Великих гетер. Она заметила, что её ученицы и клиентки внимательно слушают, забросив своих кавалеров и затихнув.

— Нечего нам говорить о слишком серьёзных вещах. Сегодня я и Мастер справляем праздник любви! Сейчас вместе споём балладу о нашем короле-основателе и прекрасной Габриэли из Линьи.

Эту балладу все знали, пелась она на Среднем языке, который все произносили одинаково, и хор спел балладу о счастливой любви, найденной будущим королём во враждебном городе и похищенной, когда он покидал город, чтобы поднять восстание. Прекрасная пленница сначала была в отчаянии, а потом тоже полюбила своего почитателя, не расстававшегося с Габриэлью до самой смерти. А к ней у старков было отношение спокойно-философское.

Я в городе враждебном по улицам брожу,

В дворцах его, в трущобах врагов лишь нахожу.

Над мёртвою страною я много слез пролил.

И вдруг волшебной тенью проплыла мимо ты,

Земное воплощенье небесной красоты.

Припев 1:

Стране и Габриэли я верен навсегда,

Друзья мне изменили и пали города,

Но сохранил я душу, жизнь не щадил свою,

Стремлюсь к великой цели и до смерти люблю.

В том городе коварном, среди интриг, измен,

Где жизнь моя тянулась как бесконечный плен,

Я вдруг дыханье жизни, надежду ощутил.

Твоя душа сверкнула вдруг чистою звездой,

Отныне и навеки пленён я лишь тобой.

Припев 1

Но люди мне сказали, что ждёт меня страна,

Бурлит в ней чаша гнева, уж до краев полна.

Бежать в неё, сражаться, услышав, я решил.

Я должен отправляться на страшную войну,

Пусть жизнь я потеряю, тебя я умыкну.

Припев 1

Своим печальным взором мне душу ранишь ты,

Всё то же воплощенье красы и чистоты.

Ты дерзость похищенья, мой ангел, не простил.

Моя надежда, радость, я пал к ногам твоим,

Скажи мне, что мне сделать, чтоб стал тобой любим?

Припев 2:

Прекрасной Габриэлью вся жизнь озарена,

Пьяней с тобою рядом, чем раньше от вина.

Пусть боги сохранят нам всё, что уже сбылось,

И чтоб великой цели достичь мне удалось.

И ты мне улыбнулась, оттаяла душой,

Отныне и навеки мы связаны с тобой.

Тобою окрылённый, врагов я победил,

Врагов рассеял орды, тобою вдохновлён,

Отец твой, старый консул, был в битве мной пленён.

Припев 2

Благословенье наше, прощенье твоих вин

Я взял с него как выкуп, и он ушёл один.

И даже, обернувшись, нас вновь благословил.

Тебя завоевал я, освободил страну,

И жизнь воспринимал я как вечную весну.

Припев 2

Три сына с нами рядом стоят богатыря,

Налились урожаем цветущие поля.

С тобою вместе, радость, земной круг завершил.

Глядим мы вместе с башни на наши города,

Народ наш процветает теперь, как никогда.

Заключительный припев

Прекрасной Габриэли последнее прости,

Достиг великой цели, достиг конца пути,

Пришла пора с тобою из жизни уходить,

Всем показав, как верить, как жить и как любить.

— Я думала омыть твою душу, когда ты только что пришёл. Но она уже была кем-то омыта раньше. Мерзость и грязь зрелища публичной казни тем не менее была тебе необходима, чтобы ты чётко понял, к чему может привести пренебрежение правилами общества. Ведь свет и народ возненавидели тебя не столько за то, что ты выделялся, сколько за то, что ты в грош не ставил их правила и условности. Ценить их действительно можно на ломаный грош, но нарушать стоит, лишь когда в этом есть необходимость. Помни, что лучше быть дураком по моде, чем дураком против моды, — возобновила разговор Толтисса, нежно держа Мастера за руку. Мастер в свою очередь чувствовал как будто токи, текущие между их ладонями, и ласково взял её руку второй своей рукой.

— Я не ожидал, что ты столь мудра, — коротко ответил он.

— В школе гетер дур не держат, им место в притонах и в качестве наложниц, — жёстко ответила Толтисса. — А Великим Мастером ты знаешь, как трудно стать, сколько нужно уметь и понимать.

— Да, ты настоящий Великий Мастер, — ответил Тор.

Толтисса рассмеялась.

— Нашёл способ польстить! Это все и так знают! Да ты ещё не можешь пока подтвердить сказанное, поскольку любовь у нас даже не началась! А чтобы ты ещё раз подумал, прежде чем говорить неподтверждённые вещи, я расскажу тебе кое-что. Это разговор между нами, а не общий, так что я сейчас произнесу ещё один тост и объявлю танцевальные номера, — завершила Толтисса и вернулась к обязанностям хозяйки.

Все выпили, и, потанцевав один раз, гетера вернулась к своему нынешнему избраннику.

— Мастер и воин. Ты уже был в битве, выигрывал её и знаешь, что для победы нужно не только и часто не столько умение, сколько везение и твёрдость духа. Ничтожный человечишко не сможет ничего сделать, даже если ему повезёт.

Мастер согласно кивнул.

— В процессе тебе нужна была твёрдость духа, но необходимо было и везение. По правилам Высокого Суда, заведомо облыжное обвинение карается той же карой, которой каралось бы преступление, в котором обвиняют. Но уж очень редко к ответственности привлекали клеветников, почему-то всё время оказывались виновны обвиняемые, и хотя иногда их виновность устанавливалась не в полной мере, преувеличивавшие степень вины отделывались самое худшее строгим покаянием. И вдруг подвернулся такой прекрасный случай продемонстрировать объективность Имперского Суда и его беспощадность к клеветникам. Конечно же, ты их не подвёл, поскольку твёрдо выдержал все испытания и не начал лгать и выкручиваться. Но с самого начала ты уже был в выигрышной позиции, и мог испортить её лишь сам. Деятели Имперского Суда внутренне понимали: обвинения настолько страшные, что не соответствуют истине, но ведь дыма без огня не бывает… А тут им показали другим отношением, где же горит этот сатанинский огонь.

— Я это уже понял. И, как теперь осознал, и принц понимал, когда меня сюда посылал, — ответил Мастер.

— Но ты понял не всё. Почему появились такие дикие обвинения? Возьмём хотя бы твою рабыню «Развратницу». Я по слухам, которые доходили до нас, и по тем, что ходили во время процесса, и, наконец, по словам её обвинительного приговора, поняла, что ты как-то, причём жестоко и импульсивно и, даже так скажем, неприлично, отомстил на ней всему обществу порочных светских дам, которые сбивали тебя с пути истинного и отвращали от верности твоей добродетельнейшей супруге. А может быть, именно твоя мудрая жена подтолкнула тебя на такую месть, считая наглядный урок лучшей гарантией твоей добродетели.

В последних словах гетеры прозвучала ирония, и Тор вспыхнул:

— Прошу не упоминать здесь мою жену! Она чистая и благородная! И очень добра со всеми!

— На это требование я не соглашусь, — спокойно продолжала гетера. — Ведь о тебе и твоей жене столько рассказов и легенд ходило. Да ещё и принц Клингор в них всё время присутствует. Все почему-то уверены, что сын твой от его крови. Хотя я-то понимаю, что ты этим не расстроен. У вас, Великих Мастеров, почти никогда не передаётся мастерство по наследству. Вырастить своего сына Великим Мастером можно, лишь если он — плод любви твоей жены с выдающимся человеком. А что принц Клингор — нечто незаурядное, это уже все знают. Прорицатели прочат ему даже императорскую корону, если он сам пожелает её. У нас, Великих гетер, положение получше. Впрочем, и у Великих Художников тоже. Частенько наши дети наследуют дар матерей и отцов. Сейчас, чтобы прервать тяжёлый разговор, я объявлю танец своей дочери. Очень надеюсь, что она в своё время превзойдет меня славой.

Вышла нагая (за исключением газового шарфа, свободно развевавшегося вокруг её тела) прелестная десятилетняя девочка и станцевала виртуозный танец, после чего с озорным видом подбежала к Тору и поцеловала его со словами:

— Это твоя новая любовь, мама? Какой же он мощный и приятный на вид!

Тор порадовался, что всё-таки прихватил с собой драгоценности, и подарил девочке ожерелье из редкого северного янтаря. Девочка обняла его, прижалась к нему и так поцеловала, что Тор совсем потерял голову. Её поцелуй был не детской шалостью, а словно печатью, обещанием. На миг Тору почудилось, что время сжалось в точку, и он видит не девочку, а ту могущественную и опасную женщину, которой ей суждено стать. И эта будущая женщина смотрела на него из десятилетних глаз, оценивая и присваивая. «Да, тут сила передаётся по наследству. Или обучение поставлено так, что куда нам, мастерам» — ошеломлённо подумал он. Он не мог вообразить, что здесь связна «и».

— Алтиросса, не играй с ним! — строго, но шутливо, сказала мать. — А то сведёшь его с ума недостижимым призраком, бросит он всё мирское и будет шесть лет в келье отшельника ждать дня, когда можно будет упасть к твоим ногам и овладеть тобою. А за это время очистится его душа от грешных мыслей, и вместо Великого Мастера наш несчастный мир получит ещё одного средненького монаха.

Продолжение этого маленького эпизода поразило Тора так, как он давно уже не удивлялся. Девочка, расшалившись, продолжала обольщать Тора, то прижимаясь к нему, то заглядывая в глаза с пока ещё наивным коварством.

«Сейчас он упадёт к моим ногам, — мелькнуло у неё в голове, — и о нас сложат песни».

— Алтиросса, не играй с ним! — голос матери прозвучал строго. — Иначе сведёшь его с ума недостижимым призраком. Бросит он мир и уйдет в отшельники.

— Пусть уходит! — задорно парировала девочка. — А когда мне исполнится шестнадцать, я найду его и верну!

И тут раздался укоризненный, и на сей раз очень серьёзный, голос матери:

— Я понимаю, что ты одна из лучших учениц в школе и уже сейчас можешь заставить мужчину потерять голову и упасть к твоим ногам. Но ведь тебя и думать, и чувствовать учат, а не только действовать. Пойми, что будет дальше, если так случится.

— О нас сложат песни и стихи, мы прославимся. Он уйдёт от мира, потому что иначе будет опозорен, да и меня он забыть не сможет. А в шестнадцать лет я приду к нему, как небесная фея, и верну его в мир. После этого о нас напишут ещё и романы.

Толтисса холодно взглянула на неё.

— Подумай, что будет, когда ты приблизишься к шестнадцати. На него начнется охота.

Алтиросса вдруг посерьёзнела. Хотя она ещё сидела на коленях у Тора, она уже не очаровывала его, а думала, или, скорее, чувствовала, что же может быть.

— На него будут охотиться ученицы, проходящие испытание на Высокородных. И может быть, охота одной из них завершится успешно. Тогда роман будет с печальным концом.

— Это не самое страшное. Почувствуй и подумай ещё.

Лицо Алтироссы вдруг исказилось от брезгливого ужаса.

— Йогини… Они его высосут! — Лицо Алтороссы исказилось. — Досуха.

Толтисса кивнула, и девочка, внезапно став серьёзной, соскользнула с колен Тора и убежала, даже не взглянув на него.

Тор остался сидеть, ошеломлённый. Слово «йогини» повисло в воздухе, как запах тления. Он не знал, что оно означает, но по тому, как сжались губы даже у видавших виды гетер в зале, понял: это нечто страшнее смерти на колу. Что-то, от чего не защитят ни молот, ни мастерство.

Гетера становилась таковой с шестнадцати лет, в школе и обучение, и правила поведения были исключительно строгие и жестокие. Провинившихся немедленно продавали в рабство.

Все расхохотались, и девочка убежала.

Тор остался сидеть, ошеломлённый. Смех вокруг звучал фальшиво. Слово «йогини», произнесённое с таким леденящим ужасом, повисло в воздухе, как запах тления. Он не знал, что оно означает, но всем нутром почуял: это нечто страшнее быстрой смерти на колу. Эта девочка, Алтиросса, в десять лет уже играет на краю таких бездн. И её поцелуй… на губах всё ещё горело обещание, от которого стало не по себе. «В какой мир занесло меня?» — с тоской подумал он, чувствуя себя не героем, а слепцом на поле, усеянном ловчими ямами.

Неожиданно в зал влетела одна из учениц.

— Поэта Ука под конвоем привезли. Сразу в тюрьму Инквизиции.

Компания зашумела. Видимо, новость была интересна всем. А Тор о таком то ли валлинском, то ли айском (судя по имени) виршеплёте, естественно, даже не слышал. Долетали обрывки фраз.

— Какой ужас! Его теперь сожгут…

— Тарролита-то? Этот глист выкрутится…

— На строгое покаяние отправят годика на три…

— Деклассируют и в рабство…

— Сладенький глист и в рабстве выкрутится…

— Только три дня назад они называли Тарролита героем, бичующим пороки общества и замшелые традиции. А сегодня уже глистом. Как же они внутри Инквизации боятся, а напоказ её всё время поносят за ограничение свободы.

— Но ведь действительно говорить правду в лицо надо смелость иметь,— возразил Тор.

— Кто режет правду-матку, казнит истину, — вздохнула Толтисса. — Зато ловит аплодисменты и богемы, и тех, кого он якобы бичует.
Мир чёрный бранит он и громы со струн
Срывает карающей дланью:
Мир ловит безвредно сей пышный перун,
Доволен прекрасною бранью;
(В. Бенедиктов)
напомнила она слова другого, старкского, поэта.

— Но почему все смотрят на меня? — вздохнул Тор, которого это раздражало.

— Тот самый поэт Ук, чьи сатиры все ещё пели вчера, сочинил о тебе балладу. Гнусную. Её уже признали сатанинской, но суть… — Толтисса усмехнулась. — Там говорится, будто ты закаляешь клинки в крови девственниц, а жена твоя...

— Замолчи! — тихо, но твёрдо сказал Тор. — Какая мерзость!

— Да, мерзость! Но вся Валлина её распевала. Теперь народ, конечно же, склонился в другую сторону, все тебя превозносят, как единственного за многие годы вырвавшегося очищенным из застенков Высокого Суда. Но от любви народной до ненависти народной один шаг. Впрочем, и обратно тоже, видишь на примере Ука, — со вздохом добавила гетера.

Тору стало страшно. Он наконец-то понял, какая пропасть зияла и перед ним, и перед всеми его близкими. До сих пор он всё равно считал слухи разговорчиками ничтожной группки завистников, да их и не осмеливались передавать ему в полной мере. А теперь стало видно: был почти что «глас народа — глас Божий».

Почувствовав, что Мастеру нужна её помощь, весьма удовлетворённая всем разговором и ходом праздника, гетера попросила всех продолжать веселье, а сама ушла с Тором на ложе любви.

 ***

Тор, проснувшись, обнаружил, что Толтисса уже занимается гимнастикой поз. В теле была какая-то лёгкость, и как будто никаких последствий от вчерашнего страшного дня. Да и воспоминания о ночи были самые лучшие: любовники очень быстро нашли гармонию. Тор тоже сделал несколько энергичных боевых упражнений, но его всё время невольно отвлекал вид изгибающегося, как змея, тела гетеры. «Как ты красива!» — выдохнул, любуясь, Тор. А Толтисса лишь чуть-чуть улыбнулась поощрительно. В одной из поз наверху оказалось соблазнительно открытое женское место, и Тор не выдержал. Ему хотелось погладить эту прелесть, но губами и рукой казалось пошловато. Он неожиданно для себя коснулся её губ. Толтисса вздрогнула и даже застонала.

Когда она кончила гимнастику, она обняла Тора, не сливаясь, и сказала:

— Ночью я почувствовала, что ты не только сильный, но и чистый мужчина. Ты нашёл верный ход. Ведь эти два начала самой природой созданы, чтобы прикасаться друг к другу. Жаль, что многие об этом забывают. Извини, что я провоцировала тебя: хотелось посмотреть, как ты вывернешься из ситуации, где почти каждое действие пошлое или глупое.

— Могла бы и не объяснять. И так понял, — улыбнулся Тор.

Толтисса ещё раз поцеловала Тора и сразу же выскользнула из его железных объятий.

— Теперь возвращайся к себе и спасай эту дуру. Чернь так хотела бы через день-два после спасения всё-таки увидеть её на колу. Не стоит им доставлять такого удовольствия. Но подожди. Выпей вот это. Со мной тебе это не понадобилось совершенно, а вот с ней ты можешь просто оказаться вынужден насиловать себя, чего она не стоит ни капли. И вот ещё пузырёк для неё. Нечего тебе плодить рабов от ничтожества и твоего семени. А то она вполне может забеременеть. Сегодня я должна была пить это снадобье, оно — самое лучшее от зачатия. Пусть это выпьет рабыня, разбавив в чаше воды. А я хочу от тебя родить богатыря или красавицу.

— Когда увидимся? — спросил Тор, одеваясь и поцеловав гетеру. Одежда была свежая, не пахла вчерашним ужасным днем. За ночь прислужницы её полностью привели в порядок. Мастеру очень хотелось вернуться сюда. Он уже чувствовал, что влюбился и вся душа у него поёт.

— Не позже того, как солнце пройдёт полпути к закату — ответила гетера.

— Вернусь, — ответил Тор.

— По положению твоему тебе положено приезжать или верхом, или в паланкине. Найми что-нибудь. Нужно тебе нанять слугу и двух охранников. Я их подберу и пришлю до полудня.

Тор прекрасно понимал, что положение и слава обязывают, хотя помощью слуги не очень привык пользоваться, и был уверен, что в случае чего сам отобьётся не хуже двух охранников, особенно теперь, когда на поясе опять висит боевой молот. Конечно, проблемы на будущее всё росли — следующим логичным шагом после рождения ребёнка было, что Толтисса пожелает стать второй женой. А как посмотрит на всё это Эсса?

— Жену спас от участи гетеры, а теперь сам за один день в гетеру втюрился, как желторотый юнец или жидкокостый аристократишка…— Но втайне Тор признавался, что эта женщина — вторая в его жизни, которую он уважает прежде всего как личность и с которой можно посоветоваться.

Он ещё раз вспомнил, как отец рассказывал ему про гетер. Теперь неделю он в распоряжении Толтиссы, но не чувствовал кузнец, что в конце её будет пятки гетере лизать. Вечером он получил наслаждение от общения с умной женщиной, и это было очень важно. С ней можно наслаждаться разговором и красотой, а не нырять в постель, как с теми гетерами или рабынями. И вдруг он понял, что у самых умных и красивых женщин не бывает слишком много любовников, даже если они гетеры или художницы. Люди будут искать их общества, чтобы общаться и любоваться.

И он вдруг с неожиданной ясностью понял: Эсса никогда не была ему соперницей. Она была тишиной, в которой отдыхает душа после боя. А Толтисса — музыка, под которую хочется идти в бой. И как совместить тишину и музыку на одном клинке, он не знал.

Постарайтесь получить то, что любите, иначе придется полюбить то, что получили.
(Джордж Бернард Шоу)