Глава 7. Жёлтое кровавое небо.

Разбойничьи кони мягко ступали по лесной тропинке. Урс впервые чувствовал себя свободным человеком. Лихие люди громко запели песню Крона, брата его прапрапрадеда:

...

При всём при том, при всём при том

Хотя бедны мы с вами,

Богатство — штамп на золотом,

А золотой — мы сами.

...

(Роберт Бёрнс)

Эти стихи часто певали в деревне во время праздников, и Урс привык воспринимать их как застольную весёлую шутку. А тут они звучали как боевой гимн отряда.

— Это песня вашего отряда? — спросил Урс Серого Суслика, который ехал рядом.

— Это песня всех Жёлтых, — спокойно ответил разбойник.

— В деревне вообще своих великих людей не ценят, — сказал подъехавший Ворон. — Не зря пророк говорил: «Нет пророка без признания, разве только в отечестве своём, среди семьи своей».

Урс поразился. Ему нравились песни Крона, но он не думал, что предок настолько знаменит. Бунтарь вспомнил танку, слышанную лишь от прадеда. У Быка вырвалось:

Сердце сгорело,

Страсть победила обет.

Счастье в мученьях:

И неожиданно Жёлтый Ворон пригорюнился и закончил:

Женщину эту

Я беззаконно люблю.

После этого Ворон немедленно пришпорил коня и больше не подъезжал к Урсу, вернее, теперь к Ревнивому Быку.

Урс ожидал увидеть разбойничий лагерь в глубине лесов, как в легендах и в книжках, но отряд остановился в полуразрушенной избушке лесничего (там давным-давно никто не жил), а на следующий день двинулся дальше. Сила Ворона была в стремительных передвижениях. На самом деле излюбленное место отдыха у него было, но туда отряд пришёл не скоро.

Ворон часто отъезжал в сторону и рассылал с какими-то поручениями своих людей. Обычно они быстро возвращались, судя по всему, просто проверив дорогу. Но на третий день один из них задержался, а затем исчез сам главарь. Вернувшись, он велел устроиться на днёвку, дать отдохнуть коням и хорошенько поесть, прикончив все запасы еды, кроме нескольких сухарей на крайний случай. Ночью отряд помчался по лесным тропкам при свете луны, судя по настроению разбойников, на серьёзное дело.

***

В большой деревне Крутизинка стояло четыре дворянских поместья. Более чем половиной её владел рыцарь Крун Зинкатор. Лирс Укинтир был раза в два победнее, а остальные двое — нищими по дворянским меркам. На рассвете разбойники налетели на деревню и бросились штурмовать поместье Зинкатора. Рыцарь, его отец, младший брат и сыновья вместе с верными слугами отчаянно сопротивлялись. Ценой трёх убитых дворянское гнездо было захвачено.

Урс, крича что-то нечленораздельное, бросился вперёд одним из первых. Он почти вслепую ударил палицей, попавшей по чему-то мягкому. Нога внезапно ушла вскользь по мокрой от росы плитке — и мир опрокинулся. Тем самым он ушёл от ответного удара, и добитый соратником его противник упал сверху. И за ним ещё пара. Воздух вышибло, в лицо брызнула чужая кровь, солёная и липкая. Он барахтался, задыхался под этой частично живой, хрипящей грудой. Вдобавок отошедшие у умирающих моча и кал запачкали его. А когда сумел вырваться, вскочив на подкошенные ноги, перед ним оказалось бледное от ужаса лицо юноши в дорогом, но потрёпанном кафтане. Палица в руке Урса взметнулась и обрушилась почти сама, повинуясь застарелой мужицкой злобе. Голова дворянина разлетелась, и Урса забрызгало вдобавок мозгами. Первый морок прошёл, и Урс ощутил, что в бою у него обостряются все чувства и возникает возбуждение сильнее, чем от вина, острее, чем он испытывал с женщиной. Он уже расчётливо прикончил неуверенно державшего палицу слугу. Это понял и Ворон, сражавшийся неподалёку от Урса. Он похвалил нового разбойника.

— Не стесняйся, что обосрался. Рабом страха не стал и сражался добре.

— И кровь, и мозги, и дерьмо на мне чужие, — буркнул Урс, и ближние разбойники загоготали.

Ворон не любил зря мучить людей. Раненого рыцаря быстренько повесили. Единственное, в чём выразилось отношение Ворона к знати: он проигнорировал его требования отрубить голову или просто зарубить мечом, как в бою. Брат и младший сын помещика пали в бою, старшего повесили рядом с отцом, двух оставшихся, маленьких детей, зарубили. Так же поступили с престарелыми отцом и матерью рыцаря, а слуг, которые дрались вместе с хозяином, просто перерезали.

— Всех аристократов нужно извести под корень! — приговаривал Ворон. — Не щадите их семя!

Жену и дочерей, как и остальных женщин поместья, отдали на насилие. Остальных женщин после этого отпустили, а членов семьи задушили. После разграбления поместье подожгли.

Урс заметил, что разбойник-смерд Вонючка быстренько припрятал что-то мелкое. Он знал этого мужика — тот был вечно голоден, даже после сытного ужина. В деревне таких называли «немогой» — у них будто дыра в брюхе, всё мало. Мать говорила, это от недокорма в детстве, когда сосать приходилось пустую титьку. Урс его не выдал. Он знал, что добычу нужно всю собирать и затем делить по справедливости. Но делать ничего не стал, так как наступил откат и его вывернуло наизнанку, а затем он на несколько минут осел без сил и желаний.

Сидя на земле, он тупо смотрел, как кровь мешается с грязью у его ног. Вкус во рту металлический, руки дрожат, а от собственной одежды и тела разит так, что мутит. Мысли ворочались медленно и липко, как полужидкое дерьмо. Он убил человека. Нет, даже не человека — он размозжил голову дворянину. Но сейчас это не казалось ни подвигом, ни злодейством, а тяжёлой, грязной работой, после которой хочется лишь вымыться и остаться одному.

В следующем бою Вонючка попался на крысятничестве и мародёрстве, у него отобрали оружие и палками прогнали из лагеря. Урс промолчал снова — уже из стыда за своё прежнее молчание.

Урсу казалось, что они вершат справедливую месть, уничтожая богатеев и кровопийц, пользующихся плодами крестьянского труда. Он согласился, что нужно уничтожить всех знатных, и не удивился, когда часть разбойников сразу же после конца боя отправилась грабить и жечь два других дворянских дома. Поместье Укинтира, видимо, оставалось напоследок. Хотя выглядело оно намного беднее рыцарского, укреплено оказалось не в пример лучше.

Казнь детей его не шокировала. Детёныш — та же волчья поросль: подрастёт — мстить будет. Значит, и его корень изводить надо. Он вспомнил лубочную гравюру, где разбойник, которого варят в котле, поднимает на руках сына, чтобы дать ему ещё несколько минут жизни.

К вечеру, раздав большую часть награбленного крестьянам, что-то не выражавшим большого ликования, Ворон двинулся к Укинтиру. Вот тут деревенские обрадовались. Один старец даже сказал:

— Жаль Зинкатора, он был справедливым и добрым хозяином. А этот последний крючкотвор и жадина, за малейшее нарушение три шкуры готов с крестьян спустить.

Атаман ничего не ответил, и отряд, выстроившись в боевой порядок, приблизился к воротам поместья. Оно было подготовлено к приходу разбойников. Перед воротами стояли столы со снедью и выпивкой. Около них было положено оружие, сразу видно: как выкуп. Ворон, который с утра не ел и не пил, видимо, постясь ради удачи в битве, подхватил кувшин с холодным шербетом и несколькими глотками осушил его наполовину. После чего посмотрел вокруг удивлённым взглядом и закричал:

— Я ел их угощение! Теперь поместье трогать нельзя. Садитесь и пируйте. И подарки они подготовили как раз достойные нас: хорошее оружие. Об одном я жалею: не удалось захватить чиновника. Этот паук исчез вчера вечером, нюх на опасность у них такой же сильный, как на деньги.

Удальцы накинулись на еду и выпивку. Некоторые из них говорили нечто вроде «Всё по понятиям. Лишь беспредельщики нападают, приняв хлеб-соль.»

А разочарованные крестьяне отошли в сторону. У Урса в первый раз появилось сомнение: всё ли так ладно в этом восстании? Но они быстро исчезли в радости победы и «справедливой» мести и воспоминаниях, как отец ему рассказывал, что горцы даже злейшего врага, которого пытать собрались, отпускают, если жена или мать по ошибке хотя бы напоила его.

Несколько деревенских захотели присоединиться к разбойникам. Граждан проверяли менее сильно, чем Урса, а смердов сразу взяли, отказав лишь одному, хилому и больному. Бык уже понял, в чем дело: его семейство считалось чуть ли не самым богатым среди крестьян графства, и чем выше положение желающего, тем жёстче его проверяют. Это Ликарину понравилось и сгладило впечатление от ненаказанного кровососа. Он подумал: «Действительно был бы беспредел: поесть хлеба-соли, а потом ограбить и убить, хоть бы человек этого и заслуживал».

Через день все сомнения забылись: новая схватка с карательным отрядом, триумфальный вход в деревню, сквозь которую уже промчались бегущие каратели, угощение, объятия желающих его женщин. В схватке Урс вновь отличился, за что его Ворон поругал:

— Ты теперь не лезь в самые первые ряды. Приходят новички, им тоже надо доказать свою храбрость. А ты неплохой воин и нам нужен живым.

В деревне остались переночевать. Атаман занял малюсенькую клетушку, предоставив лучшие дома и женщин своим людям. Урс всё больше восхищался своим главарём.

***

Другие набеги были похожи на этот. Тех, дворян, кто сопротивлялся, уничтожали вместе с семьёй, а сдавшихся, выставивших угощение и дары, щадили. Правда, случилось исключение. Когда разбойники двинулись к столам с угощением и дарами, крестьяне закричали: «Дур Кустарис наших девочек насиловал и убивал!» Ворон остановил своих людей и вызвал рыцаря на суд. Тот попытался закрыть ворота, но удальцы ворвались, перебили стражу, а рыцаря и его сына бросили в толпу крестьян, которые их растерзали.

— За столы не садитесь! — приказал Ворон.— Хватайте снедь и ешьте в других местах.

Замок сожгли.

Пройдя железной метлой по трём графствам, отряд, разросшийся до ста двадцати восставших, вернулся в горы Ломо несколько дней передохнуть и подремонтироваться. Откуда-то появилась редкая птица: шаманка. Ворон её что-то спросил, она перебрала свои снадобья, пробурчала: «Случай простой, мухоморов хватит» и впала в транс. После чего что-то ободряющее ответила Ворону, и завалилась спать. Ночью она незаметно исчезла.

У Быка появилось время задуматься, и возникли некоторые сомнения. Он вспомнил поместье мелкого дворянина, которое разграбили и сожгли, перебив всех свободных, кроме одного слуги, сразу же перешедшего на сторону восставших. Впрочем, слуг было всего двое, да ещё раб и рабыня. Её отпустили на свободу и наградили добром из награбленного, а потом всё-таки придушили, так как она, схватив медную чашу, прижала её к груди и завыла над трупами хозяина и детей, не замолкая даже после окрика. Её крик был похож не на человеческий плач, а на вой раненой собаки. Этот звук потом ещё долго стоял в ушах Урса.
Эпизод с рабыней повис камнем на душе. А может, она выла не по хозяину, а по своей сломанной жизни? Но спросить он не решился — язык не повернулся. А затем он вдруг понял, что до изъятия долгов их крестьянский двор был куда богаче этого поместья.

Большинство разбойников занялись укреплением и расширением основного лагеря. Он располагался так, что, не зная прохода, найти было почти невозможно. Часть Ворон разослал в дозоры и на разведку. Сам тоже отправился в дозор вместе с Урсом. И там, в небольшой пещерке на выступе скалы, не забывая время от времени прислушиваться и присматриваться ко всему, атаман вёл с разбойником неожиданную беседу, при этом заплетая свои волосы в косу.

— Бык, ты скажи, кто самые главные из людей?

— Конечно, крестьяне!

— Ясно, что не Император! — оба рассмеялись.

Главарь закрепил косу медной пряжкой. Урс заметил, что она похожа на пряжку его прадеда, но та была латунная.

— А без кого нельзя обойтись?

Урс начал перечислять.

— Без ремесленников, конечно, нельзя. Без монахов и священников тоже: надо молиться, людей лечить, детей учить. Без воинов съедят нас. — Бык подумал и прибавил: — И рабы нужны. Пусть нужники чистят. И наказывать надо, кто не может жить, как люди.

— А ещё кто? — требовательно спросил атаман.

Ликарин задумался. В голове с трудом вращались шестерёнки. Если бы было спрошено, кто иногда полезен? Но ведь сказано: «нельзя обойтись». Даже без торговцев можно бы…

— Нет! — отрезал он. — Больше никого.

И вдруг Ворон расхохотался. Несколько минут он держался за живот, не забывая осматривать окрестности и сдерживая голос. А затем похлопал Урса по плечу:

— Правильно тебя твой прадед воспитал! Все пять профессий назвал точно.

Крестьянин удивился: почему не отец, а прадед? Но он не успел об этом задуматься. Ворон опять задал трудный вопрос.

— А какие люди вредны?

— Чиновники! — первым делом выдохнул Бык. — Знать. Судьи. Ростовщики. Стражники. Шлюхи.

Он хотел продолжать, но Ворон его остановил.

— Дальше можно много кого назвать. Ты правильно назвал первых двух. А теперь подумай. Без деревень нельзя обойтись. А ещё без чего из человеческих учреждений нельзя обойтись?

Урс вновь задумался. И, собравшись с духом, ответил обстоятельно, как учил монах:

— Без церквей и часовен. Без Великих монастырей: надо же знания где-то хранить. Без семьи. Без общины. Без армии. А дальше что-то голова не работает.

— Интересно она у тебя не работает! Без стражников, что ли, можно обойтись? И без суда?

— В деревне мы тех, кто провинился и дрался, без стражников скручивали. Если спор, собирались граждане, звали монаха. Тот рассказывал, как по правде решить. А если мужики раздухарятся, страсти утихомиривал. И решали по правде и справедливости. Если серьёзнее дело было, звали священника.

Урс, высказав всё это, осёкся. Ведь Ворон раньше был смердом. А он сказал «граждане». Но Ворон почему-то не обиделся ни капли.

— А среди пяти профессий, что нужны, кто должны быть гражданами?

— Все, кроме рабов! — решительно ответил Урс. — Ещё воины могут быть чужаками.

— Кланяюсь душе твоего прадеда! — сказал Ворон, переходя на высокий штиль. — Я ещё не видел такого правильно мыслящего крестьянина.

И атаман начал длинный рассказ.

Все знали о большом мятеже крестьян во время распада Империи на королевства. Оказалось, что восстание возглавляла тайная секта Жёлтого Неба. И его предок, как почему-то все время называл брата Крона главарь, был прямым учеником её пророка, чьё имя не называлось. В секте Крона называют Певцом Пророка. А прадед Урса тоже тайно был жёлтым.

— Но ведь Жёлтые хотели всё забрать в общак, всех согнать в общие дома, чтобы у людей ничего не было: ни имущества, ни земли, ни жён. И совместно обрабатывать поля, насиловать землю, убивать её!

— Нас оболгали горожане! У них мы действительно отбирали всё, но ремесленникам выдавали инструменты и надел. А бесполезные людишки достойны жить лишь как рабы. Их сгоняли в общие дома. Но к земле не допускали, только к расчистке новых наделов.

Ворон продолжал рассказывать. Не будет городов и монастырей, кроме Великих. Не будет денег. Все будут иметь свой неотъемлемый надел, и наделом ремесленника будет его мастерская, в которой тоже будет разрешено работать лишь членам его семьи. А чтобы никто не отрывался от земли, и у ремесленников, и у монахов, живущих вне Великих Монастырей, будут небольшие наделы.

— А если семья большая, а мастерская маленькая? — не удержался Урс, мысленно прикидывая свой двор.

Ворон на секунду замер, затем тряхнул головой: — Значит, лишним сыновьям — лишняя земля. На новых местах. Главное — привязать человека к делу, а не давать ему болтаться.

Атаман продолжал. Все должны будут друг другу помогать, так что ремесленники будут отдавать плоды своего труда крестьянам, а за это крестьяне снабдят их недостающими продуктами и поставят материалы. Лишнее иметь никому не запрещается, если он по первой просьбе готов поделиться с теми, у кого возникла нужда. Так что не будет ни нищих, ни богачей.

Не станет даже государства. Первое время сохранится армия. Когда Жёлтое Небо накроет всё королевство, а то и Империю, достаточно будет собраться свободным гражданам, чтобы нанести поражение любому врагу, и армия станет не нужна. Всё будет союзом свободных самоуправляющихся деревенских общин, в которые добровольно объединяются жители одной деревни.

Тут Урс заметил маленькую нестыковочку, но не осмелился спросить. Как так, община добровольное объединение, если земля привязана к людям, а люди к земле? Ведь тут выбора у людей нет. Но потом он решил, что ведь долг выше всего. Если у отца детей несколько, тот, кто не хочет быть в этой общине, всегда может попросить понизить его до третьего сына и уйти искать счастье. А иначе надо выполнять свои обязанности.

Ворон продолжал. Не будет начальников. Для выполнения чего-то, что требует воли и решений, люди будут назначать уполномоченного, который тем самым временно отказывается от свободы и весь отдаётся своей задаче. Как завершится задача, он вновь станет свободным гражданином. Не будет судов. Свободные граждане будут всё решать, как они решают в свободных деревнях и как описал Урс. Всех рабов, кроме опозоренных, освободят. А рабами станут оставленные в живых аристократы и купцы, гетеры и художники, захваченные варвары и те, кто будет отдан в позорное рабство за проступки решением суда общины.

Урсу это нравилось всё больше и больше, он представил цветущую землю, на которой не станет уродливых и развращённых городов, монахи будут только деловитые и благочестивые деревенские учителя, а не наглые бродячие попрошайки или жирные монастырские свиньи. Ради этого стоило повоевать и даже убивать некоторое количество невинных. Ведь пока что аристократов невозможно отдать в рабство, вот когда под знаменем Жёлтого Неба восстанут все крестьяне, можно будет оставлять их в живых. А как же слуги? Те, что дрались за хозяев, — их тоже всех под корень? Или, может, как Вонючку — выгнать, но дать шанс одуматься? Ведь потом, глядишь, иные и сами в крестьяне пойдут, к земле потянутся.

Но задать этот вопрос он не решился. И, глядя на лицо Ворона, который заметил задумчивость Быка, спросил личное.

— А почему ты всё время называешь брата Крона Старшего моим предком?

И Ворон начал рассказ.

**

«Урс, Кросс, считающийся дедом твоего прадеда, стал наследником потому, что Певцу Пророка в детстве Судьба ниспослала горб, дабы направить его на верную линию судьбы и уберечь от лишних искушений. Он сумел использовать всё, что ему было дано предопределением, и пробился в Великий Монастырь. Во время учёбы в нём Крон повстречал Пророка, который по милости Всевышнего и Победителей смог быть в этом монастыре неузнанным и там готовил тех, кто рассеял потом семя его благодатного учения по всей нашей земле. Крон сразу, так же как и ты, понял, что Пророк действительно прикоснулся к Истине и теперь возвещает благую весть всем достойным. И он попал в число этих достойных».

Урс еле сдержался, что бы не разинуть род от удивления.

— Пророк был в Великом Монастыре? Так Великие Монастыфри нас поддерживают?

— Не сказал бы так. Слушай дальше.

«Пророк стремился, чтобы его ученики развивали свои сильнейшие качества, дабы сеять доброе семя. Увидев, как владеет словом и музыкой Крон, Пророк благословил его на воспевание крестьянского труда, природы и любви, и предсказал ему великую любовь. И Певец показал всем, что не обязательно быть Высокородным Художником, чтобы твои творения остались в веках, что простой деревенский монах может слагать такое, что и не снилось ожиревшим и извращённым душонкам этих Художников».

«Бабка твоего прадеда Каорисса родила первенца от своего мужа Кросса, младшего брата Крона, но сын умер. А муж увлёкся вдовой из дворяночек. Она оказалась ведьмой и приколдовала его к себе таким сильным приворотом, что он не мог быть ни с какой другой женщиной. В отчаянии он уже хотел попросить жену зачать ребёнка от честного соседа, но тут вмешались Судьба и Элир Любвеобильная».

«Слушая песни твоего предка Крона, Каорисса влюбилась в него, несмотря на горб, и в один из весенних вечеров, когда деверь пел ей под цветущими вишнями, они обнаружили друг друга в объятьях. Монах хотел наложить на себя тяжкую епитимью за нарушение обета, но ему явились во сне Пророк и сама Элир и объяснили, что он выполняет предначертания Судьбы. Вот тогда-то он и сложил эту танку и прекрасную песнь, которую, сколько я знаю, в вашей семье не поют» — и Ворон запел чистую и нежную любовную песнь.

Песня Крона

В садике уютном вишня расцвела,

Под её цветами песня нас свела,

Долго вместе пели, разговор вели,

И в весны истоме вдруг с ума сошли.

Веют нам прохладой белые цветы,

На моих коленях спишь с улыбкой ты,

Сладкая отрава, грешная любовь

Нам с тобою будет сниться вновь и вновь.

Зелень на лужайке тоже вся в цветах,

Разлетелись ныне все обеты в прах,

Что нельзя, что можно, всё равно для нас,

Только мы с тобою в мире всём сейчас.

Веют нам прохладой белые цветы,

На моих коленях спишь с улыбкой ты,

Сладкая отрава, грешная любовь

Нам с тобою будет сниться вновь и вновь.

Вновь ласкают пчёлки нежно лепестки,

В душах наших радость, нет былой тоски:

Нам предназначалось вместе быть всегда,

И не разорвут нас люди никогда.

Веют нам прохладой белые цветы,

На моих коленях спишь с улыбкой ты,

Сладкая отрава, грешная любовь

Нам с тобою будет сниться вновь и вновь.

Говорят соседи, что мы впали в грех,

Стали мы с тобою вызовом для всех,

И своей дорогой мы теперь пойдём,

Всё, что получили, в вечность понесём.

Зимним дуновеньем сдуло все цветы,

И от стужи прячась, вновь прильнула ты,

Сладкая отрава, грешная любовь

С нами будет повторяться вновь и вновь.

«Когда узнал о случившемся брат, он сначала хотел убить нарушителя обета и осквернителя супружеского ложа, но затем понял, что осквернил его первым, и простил любовников. Крон и Каорисса были счастливы друг с другом до конца жизни. И Крон проводил обряд представления земле твоего прапрадеда, потому что формальный отец так и не стал способен исполнять право мужа. Тогда он сложил эту знаменитую молитву, которую знают не только у вас».

«Прочитав заупокойную молитву над любимой, Певец Пророка на следующий же день отправился в лучшие миры. И нам остаётся лишь молиться, чтобы Судьба даровала такое счастье».

«Сын Певца оказался хорошим крестьянином, но духовно приземлённым человеком, думавшим в основном о хозяйстве и о земном богатстве. А вот внуку Крон передал нашу веру, наши заветы и свои песни. Так что ты прямой потомок Певца, ученик его ученика. Мне нужно кланяться тебе, а не тебе мне. Но сейчас я назначен выполнять задачу вести восставших, и должен исполнить свой долг как можно лучше. А тебя при первой возможности представлю нашим Тайным Учителям, чтобы посвятить в сан. Не бойся, в мирской».

— Прадед говорил, и отец подтверждал, что где-то в наших домах была тетрадь с песнями и записями Крона, — вдруг сказал Урс.

— Что же ты молчал в деревне? Это же бесценное сокровище! Я бы весь ваш дом по брёвнышку раскатал, но нашёл эту тетрадку!

Глядя на решительное лицо Жёлтого Ворона, удалец понял, что тот так и поступил бы, и в душе порадовался, что ничего не сказал, а вслух, чтобы обезопасить родимый дом и своих родных, заметил:

— У нас же имущество забрали в счет недоимок, кинули нам по паре одёжек да позволили взять необходимый для работы инвентарь, а всё из домов начисто вымели. Так что теперь эта тетрадка у кого-то из господ или стражников.

После такой откровенной беседы Урс решился задать пару серьёзных вопросов.

— Ворон, у тебя такая же коса, как у моего прадеда, но пряжка на ней почему-то медная, а не латунная?

— Всё правильно. Твой прадед, светлая ему память и вечное благословение Пророка, был посвящённым второй степени, а я лишь первой. И тебе, Бык, придётся отращивать волосы. Когда у нас появится посланник Скрытого Имама, он тебя немедленно посвятит. Да и мне наверняка степень поднимет. Но у нас не принято показывать знаки Посвящённых кому попало. Я заплетаю косу лишь наедине с верными людьми.

— А мой прадед всегда её носил.

— У вас в деревне просто некому было прочитать эти знаки.

— И ещё, Ворон. Я посмотрел, бедные дворяне часто живут хуже зажиточных крестьян. Может быть, и они к нам присоединятся? Воины они неплохие, и если согласятся стать крестьянами, зачем же их и их семьи с аристократами ровнять?

— Я должен получить благословение от Высших посвящённых на такие дела. Но ты меня сегодня всё больше и больше радуешь, Урс! — Ворон неожиданно употребил подлинное имя крестьянина. — Из тебя вырастет хороший главарь удальцов. Ты умеешь не только драться, но и думать. Мне такое даже в голову не приходило, а сейчас я вижу, что разумное в этом есть. Если бедный дворянин согласен стать крестьянином, он нам очень пригодится. Ведь даже сейчас некоторые из дворян тайно наши. Например, тот самый Укинтир, у которого я «нечаянно» шербета хлебнул.

Урс поразился. Оказывается, всё это был даже не тактический манёвр атамана, который не захотел вести своих уставших удальцов на подготовившееся к обороне имение (о том, что глоток шербета был не случайным, бунтарь и сам стал догадываться). Значит, сеть заброшена намного гуще и глубже, чем крестьянин мог подумать. Но тут его пронзила ещё одна мысль.

— Ворон, но почему же этот Укинтир вёл себя так, что крестьяне его возненавидели?

— И это правильно. Пока искр недостаточно, чтобы возгорелось большое пламя, наш дворянин обязан показывать крестьянам, как несправедлив имперский порядок и законы нашего королевства. А вот если огонь должен скоро разгореться, он, наоборот, должен вести себя так, чтобы крестьяне его полюбили и пошли за ним в огонь и в воду. А после нашей победы он отдаст своё имение и получит достойный его надел. Да, Урс, заодно. Как будущий Посвящённый, ты можешь наедине называть меня по имени.

У Ликарина голова шла кругом. Вроде бы Ворон его во всём убедил и даже практически согласился с его предложением. Но в душе всё-таки было чувство, что здесь что-то неладно.

Прошло несколько недель, заполненных стычками, быстрыми переходами и короткими привалами. Урс привык засыпать в седле и просыпаться от крика совы. Его сомнения то утихали, то разгорались с новой силой. Однажды Урс не сдержал язык и спросил Ворона:

— Ты так много знаешь. У тебя был Учитель?

Ворон ответил неожиданно:

— Великий монастырь. Кстати, тебя и в деревне неплохо научили. Монахи, видно, хорошие были, и прадед потрудился.

Действительно, пока Ликарины были в силе, они не стеснялись тратиться, чтобы пригласить лучших монахов.

В одной из деревень, где крестьяне с ликованием встретили удальцов, наперебой жалуясь на зверства и несправедливости местного рыцаря, дворянину с семьёй и слугами удалось ускользнуть. У Урса появилось минутное сомнение.

А вдруг и этот кровопийца — тоже свой, и специально звереет, чтобы мы пришли и «освободили» крестьян? А крестьяне-то его ненавидят по-настоящему, кровью ненавидят. Значит, и наша победа для них будет настоящей? Или они просто сменят одного волка на другого, только в обличье Жёлтого?

Опять стало полегче, когда в отряд попали листовки с обращением Карлинора и главарь, позволив их зачитать и немного обсудить, высказал то же, что подумал Урс.

— Принц хочет нас использовать, чтобы извести чиновников. И тогда знать будет доить нас без их участия. Может, на первых порах и станет полегче, но потом без надзора они распояшутся ещё хуже. Но кто хочет, свободен уйти в рокош.

Ушло четверо. У них даже не стали отбирать оружие и снабдили едой на дорогу.

Однажды их отряд, преследуемый двумя ротами королевских драгун, укрылся в покинутой деревушке на границе болот. Пока дозорные следили за дорогой, а остальные вполголоса спорили, куда двигаться дальше, Урс забрёл в полуразрушенную часовню. Иконостас был разбит, фрески закопчены, но в нише уцелела маленькая деревянная статуя Элир Любвеобильной. Кто-то из прежних обитателей, уходя, накинул на неё свой головной платок.

Урс смотрел на лик Победительницы. В памяти всплыли не песни Крона о страсти и долге, не боевой гимн и не возвышенная молитва, а тихие, домашние стихи, которым учила мать, качая младшую сестрёнку:

Не велика честь — пшеницу молотить,
Не высока слава — коней поить.
Но без молотьбы и хлеба не будет,
Без водопоя и конь не послужит.
Велик Монастырь, где хранятся знанья,
Мал дом крестьянина — в нём наше призванье}.

Это была не возвышенная поэзия Великих Монастырей и не боевой гимн повстанцев, а простая, как земля, крестьянская мудрость. Та самая, что веками хранила их род. И она имела мало общего с жёлтым пламенем, опаляющим край.

Словом,

Жёлтое пламя,

Весь мирный край опаля,

К небу взметнулось.

Доныне тлеют

Угли той страшной вражды.