Глава 3. Крестьянин Урс

Графство Орлинтир лежало к северу от озера Ломо и окружавших его гор. В пятидесяти верстах от столичного города Орлинтир, на самой границе с баронством Кинатраэ, располагалась деревня Кинатарус. Местность эта была спорной: не будь междоусобицы строго запрещены королевским законом, граф и барон не прекращали бы тяжбу за неё. Некогда деревню и вовсе отрезали от баронства, проведя по ней границу провинций.

Семейство Ликаринов старших считалось одним из зажиточнейших в округе, не только потому, что их двор был одним из десяти гражданских среди тридцати двух дворов деревни. Их надел, как и все другие, обрабатывался только своими руками — нанимать работников или рабов считалось святотатством, насилием над землёй и позором: крестьянское дело благородное. А земля на их участке, возделываемая и улучшаемая три века подряд, была с самого начала тучной, стала ещё более плодоносной и отвечала на заботу щедрым урожаем.

Они удачно благословились на возделывание лекарственных трав и пряностей, ценящихся намного больше, чем обычные крестьянские продукты. Кормились они плодами собственных полей, иначе было бы неприлично, а продавали отнюдь не рис, капусту или пшеницу. Часовня рядом с двором была посвящена Иклиту Целителю.

Этот день начинался как суматошный. Монаху-наставнику брату Лурсу не спалось, он встал лишь только восток начал белеть, быстро помолился в часовне у соседнего двора, посвящённой его патрону Сутру Воителю, так как основателем рода соседей был солдат-ветеран, получивший надел за отличную службу. Он довольно потянулся и с удовлетворением подумал, принимаясь за работу.

«Вот у Ликаринов и часовня ухоженная, и кролики сытые, и снедь вкусная от пуза. Не то что у того скряги соседа. Эх, хорошо бы им сообща церковь в деревне выстроить. Место тут подходящее, рядом с их двором. Мужикам бы новые наделы от Монастыря получить, а мне в тёплом причте служить, а не в этой хижине братии мёрзнуть.» Он вздохнул. «Впрочем, чего я медлю, уже восток краснеет, пора хозяевам помочь. Вон соседи поплелись на свой надел, им версту топать. А у Ликаринов всё сразу за двором начинается.»
И монах стал чистить крольчатник, собирая ценнейшее удобрение, используя свои боевые навыки для пресечения бегства ушастых.

Он отметил, как выскользнула из маленького домика молодой семьи невестка Банжасса, направившись в сторону хижины братии. Как уверенно вышел из гордости семьи, двухэтажного главного дома хозяин Крон, идущий на сход граждан трёх деревень.

Дом выделялся во всех соседних деревнях: с каменным первым этажом и деревянным вторым, и даже с печью. Климат, вообще-то, был тёплым, но зимой на пару недель часто выпадал снег. Обычно в домах грелись у жаровни, а печь внутри дома — показатель престижа и зажиточности. В нём жили старшие члены семьи. Наследник с женой по обычаю спали в большом доме лишь в плохую погоду. Из невзрачного домике сзади, рядом с хлевом и сараем, где ночевал монах, выходили работники и рабы. И обязательная банька: старки слыли помешанными на чистоте. Строения были неотъемлемой собственностью, поэтому умные зажиточные крестьяне первым делом вкладывали деньги в улучшение зданий либо в строительство новых.

Запасной наследник Хинг Ликарин направился помогать семейству Анорай, которому последнее время очень не везло. Хозяин Мир Анорай в этом году умер, и надел вынужден был взять в свои руки дед его Трин, Вдова, маленький ребёнок и старик — этого для обработки надела, нарезавшегося с расчётом на одну большую семью, не хватало. Граждане соседних трёх деревень решили по очереди помогать семейству, потому что иначе оно должно было засадить лишь часть надела, и расплодились бы сорняки. На следующий год вдове уже разрешалось выйти замуж за нового хозяина. Так что вторые и третьи сыновья с охотой шли на помощь: имелся шанс получить себе надел.

А у семьи Ликаринов всё было в порядке. Крепкий хозяин Крон, его сын Син и брат Хинг как наследники, старейшины семьи ещё здоровые отец хозяина Кор и мать Аркинисса. Удачно выдали замуж в хорошие семьи двух сестёр Сина, укрепив связи с соседними деревнями.
Достаток семьи подчёркивали три раба: крепкие мужчина и женщина, а также старая шжи Чимор, привезённая из похода Кором и ставшая кормилицей Крона, потому что Аркинисса как раз заболела. Связанную молоком с семьёй продавать нельзя, и она постепенно заняла место почтенной старой служанки. Отпускать шжи на волю по обычаю можно было лишь если раб провинится. Свободный шжи без покровителя был беззащитен: всё же перегрин из недружелюбного народа. Чимор привязалась к семейству и добродушно ворчала на близких, а Сину, если провинился, и тряпкой от неё доставалось.
Счастье семьи повышало её престиж, и Кора дважды приглашали стать делегатом от крестьян провинции на Совете королевства. Но он отказался.
Земля принадлежала семье, а семья — земле. Союз этот почитался неразрывным. Никакое взыскание не могло пасть на крестьянский надел и дом — краеугольный камень, на котором стояло вся старкская цивилизация. Крестьяне и смерды знали это право назубок, а монастыри с королями стояли за него горой, ибо видели в нём залог выживания самого рода людского.
Хозяин Крон, не дождавшись завтрака, зашагал на сход. Предстояло договариваться об очереди на военную службу и, главное, о размере платы за защиту на этот год — предстояло как следует поторговаться. По дороге он прикидывал выгоду: «И правда, лучше заплатить, сколько запросят. Если у крестьянина нет сюзерена, приходится самим иметь дело с крючкотворами-чиновниками или, ещё хуже, с откупщиками — обдерут как липку. А тут граф за всех налоги платит, у него привилегий много, спасибо Победителям. Это окупается. Урожай в этом году хороший, надо бы побольше денежек натурой заменить — зерно не пропадёт, а монета в доме всегда пригодится».

О чём бы ни договорились граждане на сходе, потом распространялось и на смердов. Им такая защита была ещё нужнее: одна мысль о самостоятельной тяжбе с чиновниками повергала их в дрожь. Правда, и платили смерды иначе: кроме добровольной платы за защиту, с них шёл твёрдый оброк, да ещё тридцать дней в году они отбывали повинности — не на поле, чаще на стройках. Зато им не нужно было держать оружие и тратить время на военные сборы. Дворы у смердов обычно были победнее гражданских, но и не нищие: на них тоже распространялась неприкосновенность надела.

Отсутствие трёх рабочих рук и появление ещё одного едока, требовавшего не просто пищи, а обильной трапезы, внесли в хозяйственный уклад изрядную сумятицу.
В принципе подоить коров и коз могла и служанка (семья была настолько благополучна, что наняла служанку и слугу. Но свекровь Диртусса была крайне недовольна поведением невестки и забыла про всё. Она шпыняла служанку, слугу и раба.
В конце концов, когда она обозвала слугу шавриком, монаха чужеядом, служанку трупёрдой, слуга вспылил:

— Сама трепыха беспутная! Хозяин вернётся — я расчёт возьму и со двора!

Хозяйка, разумеется, и словом не смела задеть старушку-рабыню Чимор, бывшую кормилицу её же свёкра, но, проходя мимо, гневно фыркала. А на жёлтом узкоглазом лице чистокровной шжи лениво расползалась ехидная усмешка: она всё понимала и уже предвкушала моральную победу.

Когда ближе к завтраку Банжасса вернулась, свекровь вспылила окончательно. Она заметила, что по дороге невестка задержалась поговорить с монахом, и схватила палку. В гневе она просмотрела, что монах благословил чрево женщины.

Свекровь, не говоря ни слова, стукнула Банжассу палкой и стала костерить:

— Из-за тебя, растетёха, мухоблудь, завтрак не готов! Хозяин и муж твой должны вкалывать голодные! А ты где? Языки чесала? Чужих кур считала? Служанка коров доила, оттого и молоко сегодня пахнет, пироги подгорели, а рис, глянь, весь в воду ушёл, не доварен! Всё хозяйство из-за тебя прахом пошло!

Конечно, в основном была виновата свекровь, вместо приготовления завтрака занимавшаяся руганью и поисками невестки, посмевшей без спросу куда-то отлучиться. Вдруг невестка выпрямилась и внешне спокойно сказала, подбирая самые торжественные слова:

— Мать мужа моего, готовься грех замаливать. Завтра на восходе мы с мужем поведём моё чрево знакомиться с нашей землёй.

Диртусса остолбенела. Палка с глухим стуком упала на землю. — Что ж ты… с самого… — голос её оборвался, и она обречённо прошептала: — Что ж ты сразу не молвила?

Ударить беременную наследником невестку было тяжким грехом.

— А ты мне не дала ни слова вымолвить, — ехидно ответила Банжасса, уже успевшая возненавидеть свекровь.

Диртусса вдруг запричитала и заплакала, тоже пытаясь говорить прилично:

— Доченька, счастье-то какое! Завтра тебя переведу в большой дом к деду и бабке, носи наследника и роди нам богатыря! А я сегодня же вечером пойду грех замаливать, и у внука моего прощения попрошу, как только вы его с землей познакомите.

Согласно обычаям, положение беременной невестки резко менялось: теперь обижать её значило обижать будущего хозяина, ведь ребёнок всё чувствует и воспринимает с момента зажигания в нём души, ещё в утробе матери. Родив трёх сыновей, невестка даже формально становилась равной свекрови, как полностью выполнившая долг жены. Правда, мужу предстояло поститься: сношения с беременными (даже с рабынями) дозволялись в исключительных случаях. Один из них должен был произойти завтра: муж брал жену на восходе солнца на земле своего участка, и сообщал наследнику, что теперь он зачат не только отцом и матерью, но и их землёй. После этого считалось, что сын — будущий полноправный хозяин земли, а она, соответственно, его хозяйка. Обряд повторялся при каждой беременности, пока не рождался второй сын. Для третьего он уже был необязателен.

Банжасса заметила, что у неё-то свекровь прощения просить не собирается, но не захотела ввязываться в дрязги, чтобы это не отразилось вредно на будущем сыне или дочери. А услышавший новость муж подхватил жену на руки и закружил её по двору в могучих объятьях. Мужчины семьи Ликаринов силой не были обделены. Они выглядели почти квадратными из-за невысокого роста, широких плеч и бёдер, руки и ноги были большие и чуть кривоватые, что только увеличивало впечатление силы, волосы и глаза чёрные. Сражались они палицами.

— Син, дорогой, отпусти, совсем закружишь! — формально попросила невестка, которой всё это нравилось.

— Закружу, и завтра утром зацелую до полусмерти, чтобы сын мой знал, как я тебя и его люблю! — закричал Син.

Любопытные соседи не могли без спросу зайти во двор, но заборы не были сплошными, они скорее были символической оградой территории и защитой от мародёрства соседских кур и свиней. Все начали поздравлять Сина и Банжассу, желали им получить богатыря или в крайнем случае красавицу, которая привлекла бы прекрасного зятя в их семью.

— Богатырь будет! — закричал как раз вернувшийся Крон. — В нашем роду никогда надел зятю не передавали.

На радостях он велел жене налить слугам и рабом выпить, и слуга забыл о желании немедленно рассчитаться. Тем более, что эта елдыга на его глазах в глубокую лужу села.

Пир устраивать по поводу беременности не было принято, но ведёрко сладкого вина Крон соседям выставил. С сегодняшнего дня Банжасса официально становилась полноправной женой и матерью наследника, не говоря уже о многих других почестях и привилегиях беременным, принятых в старкском обществе.

***

На заре муж с женой отправилась на свой надел, где муж вчера любовно обработал делянку, помолились, а при первых лучах солнца сбросили одежды и крепко-крепко обняли друг друга на свежеобработанной земле, воскликнув:

— Земля, мы принесли тебе будущего хозяина, а ты, дитя наше, прими себе в душу свою землю!

В этой семье была своя молитва для обряда представления земле. Её создал Крон Старший, старший брат прапрадеда Сина, в детстве неудачно упавший, получивший горб и ушедший в монахи. Выучившись, он вернулся в родной дом, служил в часовне, помогал родным и слагал песни. В его честь назвали Крона, отца Сина. Эту молитву одобрили в Монастыре, и теперь, как и полагалось, муж с женой запели её среди жарких объятий.

Гимн земле, солнцу и любви

Прими, земля, в объятья нас,

Как мы друг друга принимаем,

Кормилица, в восхода час

Тебе мы плод свой представляем.

(Мужчина):

Засеял поле я своё,

И семя добрый плод взрастило,

Засеял лоно я твоё,

Оно дитя мне подарило.

Свети нам, солнышко, всегда,

Ты нашу землю согреваешь,

Как мы друг друга в холода,

Теплом своим нас услаждаешь.

(Женщина)

Полей нас, солнышко, дождём.

Как муж меня мой поливает,

Проникни в землю ты лучом,

Как он в меня вновь проникает.

Ты, солнце, землю обласкав,

Вновь облаками укрываешь,

Источник жизни ей отдав,

Взрастить плоды ей позволяешь.

(Мужчина)

Ты, солнце, силы напрягай,

Как я сейчас их не жалею,

Тепло и влагу вновь нам дай,

Мой сын свой труд отдать сумеет.

Земля плоды свои несёт,

И мы свой плод земле вручаем,

И продолжателя забот

Тебе сегодня представляем.

(Женщина)

Крестьянин, что во мне живёт,

Земля, теперь тебе хозяин.

Усадьба наша расцветёт

Чредой обильных урожаев.

Обнявшись крепко вчетвером,

Друг другу жизнь возобновляем,

Мы, люди, от земли живём,

И мы же землю возрождаем.

(Вместе)

Твои навеки мы, земля,

А ты нам навсегда владенье,

Лелеем мы твои поля,

А ты даёшь вознагражденье.

После обряда муж с женой, с головы до ног перепачканные, помчались в натопленную баньку, а оттуда вышли принимать поздравления с зачатием новой души от родных и соседей. Из деревни Ликурина приехали родители Банжассы, радостные, что их дочь доказала свою полноценность. Теперь они от всей души желали родить здорового мальчика или, в крайнем случае, красивую девочку. И самой Банжассе тоже хотелось именно мальчика. Каждый рождённый сын повышал её статус и престиж.

Банжасса переселилась в богатый и удобный дом старших. Строения были неотъемлемой собственностью, поэтому зажиточные крестьяне первым делом вкладывали деньги в улучшение зданий либо в строительство новых. Двухэтажный дом Ликаринов, с каменным первым этажом и деревянным вторым, и даже с печью, был их гордостью. Климат, вообще-то, был тёплым, но зимой на пару недель часто выпадал снег. Обычно в домах грелись у жаровни, а печь внутри дома — показатель престижа и зажиточности. По случаю появления новой души её протопили даже слишком жарко, так что пришлось открывать дверь и проветривать. Свекровь при всех припала к животу невестки и попросила прощения у внука, что во гневе и по неразумию своему подняла на него руку без вины. Дед пожелал внуку расти добрым крестьянином. Прадед с прабабкой тоже поговорили со своим новым потомком. Теперь во время работ отец и мать должны были приглашать сына либо дочь, которая у них растёт, помочь им, и петь песни, славящие крестьянский труд, чтобы ещё в чреве приохотить дитя к его участи.

***

Было новолуние девятого месяца года белого быка. В деревнях годы не считали по Императорам, в ходу оставался старинный циклический календарь. В эту ночь у Банжассы начались схватки, и свекровь побежала за повитухой. Хоть роды были первые, закончились они достаточно быстро и благополучно. Ребёнок напоминал маленького бычка, и назвали его Урсом. Так у семейства Ликаринов Старших появился наследник ещё в одном поколении. Через семь дней после родов, когда зажила пуповина, Урса положили на землю надела (на которую, правда, подстелили соломки) и стали с песнями ждать, когда новый хозяин её оросит. Случилось хорошее предзнаменование: он её не только оросил, но и удобрил.

— Добрый крестьянин будет! — вымолвил староста Строн Ликарин из младших.

Принято было: когда хозяин чувствует первые признаки старческой немощи, он передаёт надел наследнику, а сам остаётся в доме на правах отца хозяина. Это почётное положение, староста и старейшины чаще всего не хозяева, а их отцы. Но некоторые, передав надел сыну или зятю, уходят в монахи. Может быть, отец Сина Крон не слабел ещё, но, когда второму внуку исполнился год, он передал надел Сину, Урс стал его первым наследником. Это полностью соответствовало обычаям.

Младший брат Крона Хинг теперь полностью освобождался от ограничений положения запасного наследника, но кто же выйдет замуж за сорокалетнего безнадельного? А к монашеской жизни Хинг не тяготел. Ему вроде бы оставалось лишь продолжать быть членом своего большого семейства. Состарившийся запасной наследник почти приравнивается к отцу хозяина.

Но через год Хинг пошёл своим путем. У смерда Куса Иллоэра не было сыновей, зато четыре дочери. Старшая ушла в монастырь, а на девятнадцатилетней второй дочери, переговорив со своей семьёй, согласившейся выкупить поборы у графа, женился Хинг. Поскольку зять был по сословию выше, хозяин сразу же передал надел ему. В деревне стало одиннадцать дворов граждан. Теперь Ликарины Младшие стали называться Ликаринами Средними, а Хинг Ликарин — Ликарином Младшим. Но своему бывшему семейству вновь обретённый надел он ни при каких обстоятельствах передать не мог, даже приёмного сына должен был взять из другого рода, если придётся это сделать Законы и обычаи препятствовали даже мысли о создании латифундий.

Оба молодожёна были очень довольны. Луисса, дочь Куса, оказалась не дурна собой, работяща и, главное, очень хотела вырваться из своего сословия. Она быстро смекнула, что пожилой, но крепкий и добродушный Хинг — её единственный шанс. Узнав о его желании, она сама уговорила отца согласиться на все условия, включая выкуп в складчину с Хингом повинностей у графа, и смотрела на мужа с такой благодарностью и надеждой, что тот, всю жизнь бывший на вторых ролях, почувствовал себя настоящим героем. Теперь Хинг с энтузиазмом ходил на сходы как полноправный хозяин, пусть и бедного надела. А Луисса наслаждалась, разговаривая с гражданками на равных и чуть ли не силой влезая на их посиделки. Оставалось лишь отбыть военную службу, чтобы стать совсем наравне с остальными, но до этого было ещё далеко.

С раннего детства Урса брали с собой на надел во время полевых работ. Малыш привык, что сначала нужно немного поработать, затем идти играть. Конечно, помощь ребёнка была чисто символической, но зато он осознавал, что главное в жизни.

В четыре года у него началась учёба. Монах повёл его вместе с другими четырёх-пятилетними детишками (были и мальчики, и девочки, и граждане, и смерды) через лесок к озеру в двух верстах от деревни по тропе, называющейся Азбучной, потому что на деревьях нарисованы буквы. Пока шли на озеро, называли буквы и по временам бежали, а монах подсказывал, как правильно бегать. На озере уже умеющие плавали, а ещё не умеющих, как Урса, учили плавать, хотя вода была довольно холодная.

На берегу был сделан очажок, дети натаскали хвороста, монах вскипятил травяного чаю, чтобы как следует согреться. Проделав согревающую гимнастику, помолившись и выпив по нескольку глотков чая, дети двинулись в обратный путь. Такие занятия, если позволяла погода, велись три дня в неделю. А в непогоду порою устраивались походы на полдня через лес и луга, чтобы учить противостоять погоде.

После одного из таких походов простудилась и умерла девочка-гражданка Кринисса, а вскоре в озере утонул мальчик-смерд Трин, не рассчитавший силы и вдобавок заплывший туда, где бил сильный холодный источник. За это монаху даже не пеняли, умерших как следует оплакали и похоронили с почестями, как погибших славной смертью при обучении.  

В шесть лет через день Урс стал ходить на военные упражнения. Их по очереди вели мужчины из гражданских дворов. Тут уже не было девчонок и смердов. Отец стал его вводить в основы ухода за полем. Молитвы, полагающиеся при работах, Урс почти выучил раньше, помогая семье и слушая, как старшие молятся. Занятия с монахом стали более серьёзными: учили средний язык и Высокие знаки, арифметику и начала геометрии, астрономию, чтобы ориентироваться и определять время по звёздам, солнцу и лунам. Попав в непогоду в пути или походе, нужно уметь восстановить счёт дней, чтобы не спутать посты с праздниками и правильно молиться. Для плавания бегали на реку за десять вёрст, и обратно тоже в основном бежали. На войне придётся плыть уставшими, а от быстроты бега часто зависят победа и добыча или же спасение жизни после поражения. 

*** 

Прадед Урса Кор практически не болел. Он заплетал роскошные седые волосы в короткую и толстую косу, а чтобы не быть похожим на шжи, снизу закреплял её пряжкой, не бантом. Урса прадед полюбил, мальчик каждый день приходил к нему, слушал стихи и песни. Кор часто декламировал стихи своего деда Крона (вернее, брата деда, но он всегда называл Крона почтительно дедом). Некоторые из стихов и песен предка разошлись по Империи, но большинство остались лишь в деревне и в семье. Даже у Ликаринов их помнили не столько, сколько прадед. Кор говорил о тетрадке, где Крон записывал стихи и мысли, и куда после его смерти добавили ещё. Она до сих пор хранится где-то в домах их надела.

Но сегодня утром Кор не встал с постели. Он попросил привести монаха. Всё стало ясно, и женщины, обняв своего патриарха семейства, выбегали во двор и на улицу как следует попричитать: при умирающем много плакать было нельзя, чтобы не смущать душу уходящего. А уж вопить: «На кого ты нас покидаешь?» было недопустимо даже при смерти кормильца. Монах прочитал отходные молитвы и помог душе выйти. Кор с улыбкой умер. Вот после этого женщины ворвались в дом и вовсю отвели душу в рыданиях. Жена Кора Аркинисса почти не плакала. Она стирала слёзы, которыми орошали лицо супруга, с кем прошли почти семьдесят пять лет жизни, и говорила: «Жди меня, мой муж! Совершу, что нужно, и приду к тебе». Справив сорок дней после кончины, она объявила:

— Надо было бы мне дожить ещё до годовщины, но сил уже нет ждать. Завтра зовите монаха, отправлюсь вслед за самим!

На следующий день она так же тихо и благостно преставилась. Перед смертью она улыбнулась, и монах сказал:

— Муж ждёт её, она его увидела. Их души уйдут к лучшей участи вместе.

Такая кончина запала в душу Урсу. Его мечтой стало уйти из жизни столь же достойно после того, как с честью её прожил. Ему даже стало сниться, как он умирает, окружённый большой семьёй и друзьями-соседями. Когда мальчик проговорился об этом монаху, тот наложил на него епитимью и строго отчитал:

— Сейчас ты должен думать о жизни, а не о смерти. А если уж вдруг придётся встретить её, встречай достойно! И не обязательно умирать в постели, как Кор и Аркинисса. Главное: умирать с честью и с молитвой. Так что не допускай мыслей, которые могут искривить линию Судьбы, она у тебя и так непростая.

После смерти прадеда и прабабки Урс частенько вспоминал их рассказы о предке-монахе, его стихи и песни. Но, конечно же, постепенно всё забывалось.

***

Пока всё складывалось счастливо в жизни Урса. Он жил в состоятельной и любящей семье, взаимоотношения внутри которой были не идеальными, но вполне нормальными. Он получил неплохое для крестьянина образование и не подозревал, что линия Судьбы может его навсегда увести из деревни и с надела.

Однажды зимой года синей щуки пришёл подвыпивший отец вместе с соседом.

— А ну-ка, иди сюда, мой бычок! — подозвал отец. — Мы выпили с Куном и решили, что пора тебе невесту подыскать. Как ты насчёт соседочки?

Дочь соседа Лурунисса была маленькая светловолосая смешливая девчонка, которую совершенно не портили веснушки и вздёрнутый носик. Урс имел право отказаться, и по законам чести должен был отказаться, если невеста не нравится, несмотря на то, что тогда сосед должен был отругать его и побить, а отец выпороть. Но после этого никто не имел права вспоминать об отказе, а если кто напоминал, на него ополчались за неприличное поведение и обе семьи сразу, и остальные соседи.

— Да вы что! Я сам выбрал бы её! — обрадовался Урс.

— Очень рад, что угодил! — расхохотался сосед. — Садись, выпей! Ты уже жених, можно немного. Радуйся, что три поколения наши дворы не роднились.

И Урс уселся пить домашнее сухое вино. Влили в него действительно «немного»: всего кувшин.

Сосед был намного беднее Ликаринов, но у крестьян из-за невозможности объединить наделы богатство невесты стояло, как у нормальных людей, на последнем месте, чуть ниже красоты, а на первых добронравие, здоровье и трудолюбие.

На следующий вечер Урс с трепетом подошёл к своей невесте, а та расхохоталась, схватила его за руку и потащила потанцевать с подружками. По дороге домой они целовались. Словом, Урс влюбился.

В восемнадцать лет Урс ушёл на военную службу для войны с северными варварами. Обязательного призыва не было, но, когда король бросал военный клич, граждане должны были выставить одного ополченца с четырёх дворов. Три других помогали ополченцу снарядиться в поход. Урс пошёл бы сам, но его послали граждане деревень, бросив жребий среди младших из достигших возраста военной службы. А вот дядя его отца Хинг сам вызвался, хотя возраст его приближался к шестидесяти. Ему хотелось ощутить себя полноправным и полноценным гражданином. Это сослужило плохую службу Урсу. Его определили помогать деду, из почтения к возрасту поставленному начальником конвоя обоза. Хинг шпынял обозников, ругался со снабженцами, а Урс скучал, шагая рядом с возами и помогая грузить, разгружать и вытаскивать из колдобин.

Так что сражаться юноше не пришлось, если не считать полукомического-полутрагического эпизода. После проливного дождя обоз еле-еле дотащился по отвратной дороге до подрядчика. 

Крун Тукуруй, рыжеволосый и веснушчатый, с хитрыми глазками-щелочками, явно из степных варваров, вовремя перешедших на сторону королевства и приобретших гражданство, обмахивал себя малахаем и приветливо ухмылялся.

— Да-ра-гой, вижу, ты очен устал. Да-ро-га плохая, одни колдоё…бины, — коверкал он слова, но суть его речи была понятна обозникам.

Они действительно чертовски устали и грязные были тоже как черти. Хинг тупо смотрел на него несколько секунд, а потом разразился таким раскатистым хохотом, что чуть не свалился с повозки.

— Выбоины, земляк, выбоины! — прослезился он от смеха.

— Ну если вас на дарогэ сюда вые… али, то на пути назад аграбят, — уверенно заявил Крун.

Хинг хотел было оскорбиться, вызвать Круна на поединок как обозвавшего его содомитом, но Крун, увидев, как обиделся обозник, сразу предупредил дальнейшее:

— Баня гатова, дарагой! Чача гатова. Шашлык жарицца. Памоешься, выпьем и закусим, лучше тэбэ будэт.

Хинг опять рассмеялся и отправился в жаркую баню, затем в одной простыне ел шашлык с зеленью и пил огненную чачу. Наутро у него адски болела голова, и он подписал передаточную бирку, почти не считая и не проверяя товары. Крун дал ему немного опохмелиться и вручил большую бутыль лучшей чачи.

— Только в дороге нэ пэйтэ, дарагие! А то вас голымы рукамы вазмут. Чача нэ пратухнэт, выпьетэ, кагда приедэтэ.

После такого обозникам, которых тоже как следует напоили, везде чудились засады. Когда в лесу справа от дороги раздался шум, все стали стрелять туда из луков и пращей. Но шум удалился: видимо, убежал напуганный зверь. Так что можно считать, что две стрелы в «бою» Урс все-таки выпустил.

Главное похмелье настало по прибытии. Сотник принца Клингора Лис Астарон заметил недостачу провианта. Мешки с мукой, ячменём и рисом были наполнены не до конца. И в мешочках с маком было не по десять фунтов, а примерно по семь. И окорока были меньше указанного веса. И сахар был подмочен. Сотник набросился с кулаками на растерянного Хинга, начал вовсю ругать, обещая немедленно донести принцу, направить на родину требование конфисковать имущество растратчика, а самого Хинга отдать под суд. Когда Хинг рассказал разговор с подрядчиком, Лис оценил солдатский юмор и долго хохотал, повторяя две шедевральные фразы Круна. Настроение его улучшилось, и он предложил Хингу выбор:

— Или ты идёшь под суд, или я тебя сейчас как следует выпорю, чтобы на будущее урок был, а затем выпьем чачу, подпишу бирку и забудем обо всём. Недостачу с врагов возьмём. А этого хитровыделанного Круна теперь не достанешь: ты же сам подписал, что товары получил полностью и надлежащего качества.

Лис от всей души орудовал плетью. Каждый удар был не просто болью, а обжигающим стыдом. Но Хинг стиснул зубы — добровольное наказание не позорило гражданина. Когда всё кончилось, сотник плеснул на его окровавленную спину жгучей чачей. Хинг взвыл, но через мгновение почувствовал облегчение — раны не воспалятся. Выпивать за примирение пришлось стоя, а следующие несколько дней он спал на животе, с горькой мыслью, что легко отделался.

«Провоевав» чуть меньше года, ратники возвращались домой. Шли в наилучшем расположении духа. Оба они пару раз видели самого принца Клингора. Хинг избежал суда и позора и теперь мог гордо смотреть полноправным гражданам в глаза, как стоявший в строю на настоящей войне. Урс получил право жениться, оставалось потерпеть пару месяцев. Если бы ему довелось участвовать в битве, он мог бы потребовать свадьбы немедленно, а сейчас придётся подождать всех ритуалов.

Словом,

Вне всех событий

Тихо деревня живёт.

Войны обходят,

Земля тучнеет,

Люди довольны судьбой.