Сломанный фенакистископ

0.00
 
Сломанный фенакистископ

Рассказ написан для конкурса мистики и хоррора «Сезон валькирий», 2018 г., стал победителем читательского голосования, был опубликован в журнале Мастерской писателей, №18 (2018 г.)

________________________________________________________________________________________________________

Фенакистиско́п (от греч. «обманщик» и «смотрю») — лабораторный прибор для демонстрации движущихся рисунков, конструкция которого основана на персистенции — инерции человеческого зрения. Изобретателем фенакистископа считается Жозеф Плато.

«Аппарат состоит из картонного диска с прорезанными в нем отверстиями. На одной стороне диска нарисованы фигуры. Когда диск вращают вокруг оси перед зеркалом, то фигуры, рассматриваемые в зеркале через отверстия диска, представляются не вертящимися вместе с диском, а, наоборот, кажутся совершенно самостоятельными и делают движения, им присущие». (Жозеф Плато, 1833 г.)

[Википедия]

________________________________________________________________________________________________________

 

Нервы натягиваются всё сильнее, отдаваясь болью в черепной коробке, отчего нежное тельце мозга содрогается, словно желе в банке; мышцы сведены судорогой в учтивой улыбке — фальшивом оскале, что успешно скрывает гримасу отчаяния. Череда разных внешне, но по сути одинаковых людей, зацикленных на имидже и статусе, погрязших в лицемерии и самолюбовании, проходит мимо, мелькает картинками фенакистископа, приближая конец рабочего дня и усиливая головную боль до нестерпимой.

Две круглые спасительные таблетки. Торопливые сборы, вывеска «закрыто» — на дверь, почти безлюдные улицы, давно остывший асфальт. В такт ударам крови — бой часов на городской площади. Воспалённые мысли выгорают, оплавляются под лучами назойливой иллюминации витрин и фонарей. И только за порогом квартиры меня обнимает притихший мрак, забирает боль, одаривает покоем с избытком: бери — не жалко. Зажжённый свет отодвигает мглу в закутки, сгущает смоль теней, но не рассеивает тонкую чернильную пелену, наброшенную на мебель, стены, пол. Бесполезно бороться с тьмой-хозяйкой, что давно приложила заботливые руки везде и всюду. Бесполезно бороться с усталостью от жизни и от себя. Скидываю одежду и валюсь на кровать.

Сон поглощает жадно, словно только того и ждёт. Нагоняет грязно-серый туман и вонь палёной плоти, машинной смазки, разогретого металла, расплавленной пластмассы. Крики-хрипы звучат приглушённо, определить их источник невозможно, и начинает казаться, что доносятся они отовсюду, даже из моего нутра. Тошнота пополам с отвращением захлёстывают и медленно, неохотно отпускают. Страх на миг вцепляется ледяными зубами в позвоночник и, пощекотав спину, сменяется тупым безразличием. Туман сгущается, стекленеет — и распадается на крупные осколки, что кромсают кожу, выворачивают трубки сухожилий, мягкие волокна мышц, оплетённых сетью вен и капилляров. Обнажаются белые кости — быстро темнея, они осыпаются пеплом, который вальсирует, будто хлопья снега.

Завидное постоянство подобных снов уже становится привычным. Непривычным оказывается держать в руках кружку, по которой разбегается узор глубоких трещин. В точности как остекленевший туман, молочно-белый фарфор намеревается рассыпаться на острые черепки, которые врежутся в плоть, раскромсают её до крови…

…но кружка не рассыпается, а стоит целёхонькая, паря утренним кофе. Глаза обмануть просто, и я знаю: в молочной глубине остались следы разрушения. Потому так боязно прикоснуться: вдруг трещины проступят изнутри, вскроются, как лёд на реке, и тёмно-коричневый водопад изольётся на стол, затопит тишину угрюмым, нестерпимым зловоньем грязного тумана…

Дневная суматоха притупляет остроту восприятия, мысли множатся и округляются в цветные шарики, что всё сталкиваются и сталкиваются, пока наконец не разбегаются в стороны — ни один не поймать. Приходит гулкая, монохромная пустота. Разум чист, безразличен и мёртв, как прах в погребальной урне, и остаётся таким до тех пор, пока его инертность не нарушает светлый силуэт за крупноячеистой, ржавой панцирной сеткой. Ситцевое платьице в мелкий цветочек, с оборками по подолу и рукавам; розовые сандалии поверх белых носочков на ногах-спичках; руки — ещё тоньше. Голова окружена ореолом пшеничных волос, кое-как собранных в две жиденькие косички. Высокий, бледный лоб, румяные щёки и сосредоточенный, внимательный взгляд. Споткнувшись об этот взгляд, разум конвульсивно вздрагивает, тарахтит и нехотя, как старый мотор, заводится. Вырезает на матрице памяти картинку стоп-кадром, лихорадочно гравирует мелкие детали.

Зачем? Ответ находится не скоро: порывшись в заплесневелом архиве прошлого, отыскиваю его в самом дальнем углу, под грудой ненужного хлама. Подтверждение — вот оно: фотокарточка с блёклыми цветами сепии. Слева — молодая, миловидная женщина с опрятно уложенными локонами, одетая в простое тёмное платье; справа — мужчина средних лет, усатый и добродушный, слегка полноватый, в джемпере поверх рубашки и мятых брюках. Посередине — девочка лет пяти в клетчатом сарафане, с празднично-пышным бантом на макушке; взгляд — чуть испуганный, но пытливый, с живой искоркой. Инстинктивно поворачиваюсь к зеркалу: в нём отражается худое лицо с тусклыми, усталыми глазами, совсем не похожими на прежние.

Считается, многие дети хотят поскорее вырасти и стать взрослыми. Не помню, чтобы в моих мечтах встречалось подобное. Не помню ни единой детской мечты: они будто испарились или же просто были погребены под насущными заботами. Такие серьёзные и важные взрослые дела оказались бессмысленной суетой, а свобода действий и выбора — наивной иллюзией.

Каждый день я ношу маску приветливости, преодолевая отвращение и потаённый страх перед лживой личиной, которая заменяет моё настоящее лицо. Настоящее? А какое оно — настоящее? Вдруг это тоже маска, что давно стала кожей?

Продолжаю улыбаться, пока клиентка в соболином манто и вульгарном костюме от кутюр разносит официанта, который принёс не то, что она заказывала. Официант попеременно то краснеет, то бледнеет, крепко стискивая в руках пустой поднос, и униженно гнёт спину. Извиняюсь перед клиенткой долго и пространно, как полагается по этикету, и обещаю десерт за счёт заведения.

Конфликт улажен, но в душу будто выплеснули ведро помоев. Слышу, как на кухне шеф-повар громоподобно орёт на су-шефа за испорченную свиную рульку. При упоминании мяса к горлу подступает тошнота: воображение услужливо рисует вывернутые наизнанку волокна мышц, из которых сочится алая кровь, — и остаток дня катится в тартарары. Клиенты — все как на подбор нервные и капризные. Аппетитные ароматы блюд отдают железом и тухлятиной. Директор ревизорствует, беснуется по поводу и без: премии в этом месяце не видать никому, зато штрафы и выговоры розданы почти каждому. В уличных толпах больше обыкновенного мелочного раздражения и равнодушия, очереди слишком длинные и нетерпеливые, соседи в доме чересчур шумные, несмотря на поздний час, а успокоительное действует в точности до наоборот: лишь сильнее оголяет нервы. Вслед за нервами сдаётся и иммунитет.

Провожу два дня в постели, в ознобе и жàре, метаниях по простыне, под скомканным одеялом, в плену обострённых и невыносимо ярких кошмаров. Гротескные скелеты ржавых остовов, обращённых кривыми зубьями в багровое небо; обугленные кости, курганами вырастающие из земли; безымянные кресты над разверстыми беззубыми пастями могил, алчущих свежих трупов. Опережая смрад гари, приходит туман. Рисует стену, длинную, как Великая Китайская. Вплетает в монолит камня лица, торсы, руки и ноги, вывернутые под таким углом, чтобы узор — чудовищный по сути, но поразительный по идее — создавал композицию цельную и причудливо-замысловатую. Препарированные внутренности с маниакальной аккуратностью вписаны в эту мозаику. Больная фантазия больного художника — моя и чужая одновременно. Ни принять, ни отвергнуть.

Ночь. В окне — мертвенно-равнодушная луна. В голове — монотонное гудение боли, во рту — сухо, и на зубах будто скрипит песок, но подняться и дойти до кухни, чтобы наполнить давно опустевшую кружку, нет сил. Подрагивая и хрипло дыша, смотрю в белый прямоугольник на полу. Краем зрения улавливаю чьё-то присутствие. Там, за пределами лунного сияния, едва заметна фигурка бледная, маленькая, в светлом платьице. Встречаемся взглядами. Кажется, она вот-вот заговорит, но нет — исчезает, отшвыривая моё сознание обратно в калейдоскоп кошмаров.

Организм ещё долго пытается прийти в норму. Но с выздоровлением вместо бодрости приходят неодолимая усталость и опустошённость. И холод — внутри и снаружи.

Город покрыт серостью, унылой, тоскливой: чёрные окна, залитые водой дороги, угрюмые прохожие. Крыши теряются в рваных, низких тучах, фонари не разгоняют вязкий, въедливый сумрак. Дождь идёт почти безостановочно, будто стремится устроить второй всемирный потоп. И вдруг среди этого всего возникает она. Её платьице, лёгкое и воздушное, излучает мягкий лунный свет. Подхожу, останавливаюсь, склоняю над ней зонт:

— Привет.

— Привет, — её голос тих и звучит будто издалека.

— Потерялась?

Она неуверенно мотает головой.

— Проводить тебя до дома?

Почти ангельское лицо становится печальным и, кажется, чуть испуганным:

— Я не знаю… — она запинается. — Я не помню, где мой дом…

В замешательстве глядим друг на друга — и теперь, только теперь я замечаю, что её волосы и платье сухие, будто и нет дождя, и не стояла она всё это время без зонта. Догадка осеняет медленно, с наслаждением маньяка, что вонзает лезвие ножа в жертву. Странно: это не пугает и не удивляет меня, будто всё правильно, и иных разгадок не существует. Спрашиваю:

— Почему я?

— Помню, как ты остановилась за забором и смотрела. У тебя были очень грустные глаза…

Обмениваемся невысказанными мыслями.

— Идём ко мне? — предлагаю наконец.

Она улыбается и кивает.

Молчим всю дорогу. Её светлое лицо обращено вперёд, и только изредка она глядит в сторону, будто заметив там что-то — в такие моменты по её лбу пробегают волны морщинок, но вскоре и они сглаживаются, бесследно пропадают, как морок.

В этих мимолётных и напряжённых попытках вспомнить мне чудится пугающее дежавю, и внутри откликается сходное: дрожащее, маленькое и хрупкое, надломленное. Стараюсь отогнать непрошенное чувство, призвав привычное тупое безразличие — не выходит. Пульсируя красным, настойчиво вертится обрывок фразы: «Ты должна…» Что должна? Не понимаю, не могу уловить. Окончание ускользает, как призрачные морщинки с призрачного детского лба.

Четырёхстенье. Квартира-студия, небольшая, в кофейно-бежевых тонах, с пятнами алого. Минимум мебели, тонкий слой пыли на окнах. Девочка — я так и не осмеливаюсь узнать её имя — осматривается с интересом. Обходит комнату кругом и замирает напротив картины. Наклоняет голову то вправо, то влево: изучает.

— Это мотылёк?

В серо-коричневом нагромождении полос, кругов и неопределённых, безымянных фигур мне всегда виделась только необязательная часть интерьера. Пытаюсь различить мотылька, но безуспешно.

А она, не дождавшись ответа, задаёт другой вопрос:

— Ты живёшь одна?

Киваю.

— Одиноко, наверное?

— Нет… Иногда. Ночью, если снятся кошмары.

— Когда страшно?

— Не столько страшно, сколько перестаёшь чувствовать себя собой.

Она глядит удивлённо, с любопытством:

— Это как?

— Сложно объяснить. Вроде ты, а вроде и не ты, кто-то чужой.

Она молчит, задумчиво смотрит сквозь картину. Может, ищет там более вразумительный ответ. Мои же мысли начинают путаться, свиваться в клубок. В давно отлаженном механизме чётко прописанного сценария жизни тоже что-то запутывается и сбивается. Слабоуловимо, на короткое мгновение, но этого оказывается достаточно.

Надевать маску приветливости с каждым разом становится всё невыносимее. Она пускает крохотные корешки, которые буравят кожу острыми иглами, впиваясь глубже и глубже. Однажды я не смогу её снять: она прирастёт намертво, навсегда. И хоть кромсай ножом, хоть вытравляй кислотой — бесполезно.

Днём мои силы пожирает работа, ночью — хаос абсурда, цирк уродов, театр апокалипсиса. Девочка, если не блуждает где-нибудь, сочувственно смотрит на меня прозрачными, не по возрасту мудрыми глазами. Только что она может сделать?

Фенакистископ ломается, и теперь его вращение то замирает статичной картинкой, то несётся вперёд с безудержной скоростью, то позволяет внедряться в круг чужеродным обрывкам видений, осколкам кривых зеркал, в которых всё становится нелепым, карикатурным. Существующая где-то внутри меня крепостная стена истирается, истончается до плёнки — и лопается. Границ больше нет. Сутки слипаются в один сумбурный комок.

Сцена, прежде поставленная на повтор дублей, внезапно сменяется другой: взамен ресторана — пасмурная квартира, взамен снов — кошмары наяву.

Пол застилает серый туман. Низко клубящийся, он не желает уходить ни со сквозняком, ни с утренним солнцем. Ползёт, подчиняясь только ему одному ведомым законам. Прячет под собой кубический рисунок линолеума, медленно растворяет его, превращает в стекло — тонкое, хрупкое. Однажды оно не выдержит, покроется трещинами и обрушится, увлекая меня вместе с обломками вниз, в бесцветную бездну.

Небо опережает стекло в хрупкости: сменив лазурь на лилово-алую окраску, покрывается чернёным кракелюром. Под ним, словно клочья ваты, пропитанные кровью, неспешно плывут облака. Фасады домов и асфальт оплавляются, и многослойные натёки застывшей лавы калечат правильные линии и формы. Люди — восковые куклы с кожаными мешками вместо лиц: без глаз, носов, ртов. Через воск плоти просвечивают трепещущие внутренности, нанизанные на пористые, обуглено-ржавые кости. Улыбки с плакатов — оскалы, голоса — дикая какофония. И повсюду — неослабевающий, въедливый запах горелого мяса, пластмассы, машинной смазки, разогретого металла.

Прежними остаются только моё отражение в зеркале и девочка. Она не меняется ни лицом, ни сутью. Уязвимая, маленькая, часто сидит обняв колени тонкими ручонками и следит за полуметровым, серо-коричневым мотыльком, что недавно окуклился из геометрического хаоса мазков. Она почти всегда молчит, а если и говорит, то шёпотом, как сейчас:

— Знаешь… Я их нашла.

— Кого? — догадка уже скребётся в дверь, но понимание, как обычно, запаздывает, будто загипнотизированное круглыми зрачками на крупночешуйчатых крыльях.

Девочка отвечает ещё тише:

— Родителей.

Мотылёк шевелится, поскрёбывая зубчиками лапок по шероховатой поверхности холста. Зрачки на крыльях и антенны-пирамидки нервно подрагивают.

— Это хорошо, — слова даются через силу.

— Сходишь со мной?

Мотылёк в несколько махов перелетает с полотна на штору. Ткань струится, как загустевшая кровь.

— Да.

Мы бредём по улице до остановки, втискиваемся в автобус. Дорога — пытка. Всюду восковые куклы — живые анатомические модели, наполненные гнилью, которая разлагается в желудках и кишках. Сосуды, что напряжённо раздувают лёгкие и конвульсивно отбивают нескладный ритм сердцами. Стараюсь глядеть только в заплесневелый потолок или прохудившийся пол, но дурнота всё равно усиливается, застилает сознание багряными вихрями.

Становится легче только за облезлыми решётчатыми воротами. Девочка идёт по колее, глубоко врезанной в глинистую почву автомобильными шинами. Справа и слева — кривые ряды оград, плит и крестов. С фотографий глядят мертвецы: спокойные или улыбчивые, без масок и кожаных мешков — настоящие.

Свернув с колеи, петляем между старыми соснами и могилами. Эхо голосов из прошлого разносится над лесом памятников. Смысла в нём не уловить, только отдельные бессвязные слова.

Останавливаемся у трёх деревянных крестов: два побольше, один поменьше. На табличках имена и даты, конечные числа идентичны: один день, месяц, год.

Осторожно спрашиваю:

— Когда ты узнала?

— Вскоре после нашей встречи, — отвечает виновато.

— Тогда почему?.. — не договариваю, но она понимает.

— Не хотелось бросать тебя. Оставалась, сколько было можно.

— Спасибо.

Молчим. Хочется спросить, как это случилось, в тот последний день, но язык не поворачивается. А девочка угадывает мои мысли и, без лишних предисловий, рассказывает прерывистым, чуть дрожащим голосом:

— Мы шли домой из зоопарка. Я ела клубничное мороженое, которое немного растаяло и было очень вкусным… — она запинается, наверное, вспоминая сладость, которую не может ощутить сейчас и не сможет больше никогда. — Я мечтала о том, какие подарки ждут меня на день рождения… — она снова умолкает, и выражение муки на мгновение искажает её белое, чистое лицо. Переведя дух, продолжает торопливее, опасаясь сбиться: — Вдруг бабахнуло так громко, почти как салют. Я испугалась, прижалась к маме. Кто-то закричал. Папа указал в сторону магазина, и мы побежали. Опять несколько раз бабахнуло. Папа вдруг споткнулся и упал, мама и я остановились. Салют взрывался и взрывался… Мама бросилась к папе, но покачнулась и тоже начала падать. Вдруг у меня очень сильно заболел живот, всё закружилось, и стало темно. Мне было уже не больно, но очень страшно…

Она обнимает себя за плечи и съёживается, будто старается защититься от тяжёлых воспоминаний. А я, вместо того, чтобы подобрать слова ободрения, рисую в воображении картину случившегося. Сквозь грубый набросок проступает догадкой слышанная однажды новость: спятивший игроман принял прохожих за толпу зомби, а реальность — за компьютерную стрелялку.

Нервный сгусток толкается в солнечное сплетение и застревает в горле. Я смаргиваю, но событийное полотно по-прежнему стоит перед глазами — слишком чёткое, слишком детальное.

Голос девочки заставляет вздрогнуть:

— Как думаешь, я встречу там маму и папу? Или там будет темно и страшно?

Мой ответ звучит беспомощно, жалко:

— Никто не знает наверняка.

— Пусть там не будет темно, пусть там будут мама и папа… — бормочет тихо, словно заклинание. Поднимает голову, улыбается растрескавшемуся небу, потом мне: — Спасибо. И пока.

— Прощай, — то ли мой шёпот, то ли шелест травы от набежавшего ветра.

Пронзительно громкое карканье вороны.

Ухожу не оглядываясь, стараясь не замечать стоящих у могил мертвецов, боясь увидеть их живые лица, встретиться с безмолвной мудростью в их глазах. Ухожу торопливо, чувствуя, как позади напирает плотная, почти осязаемая мгла.

Кладбищенская ограда — плотина, которая сдерживает ту силу, что поднялась и восстала. Вздыхаю облегчённо, но тут же понимаю, что спасение — временное. Это уже началось, и любая задержка — только передышка, короткая пауза перед новым броском. Это не остановить: оно разрастётся, расширится и охватит всю землю. И не будет разницы между живыми и мёртвыми, потому что не останется ничего.

Автобус едва плетётся. Анатомические модели пыхтят от пыльного, ржавого воздуха, обливаются смрадным потом от духоты и тесноты. Я стараюсь не быть. И мне это удаётся до той минуты, когда визг тормозов и резкий толчок не переворачивают реальность вверх дном. Секунды растягиваются неимоверно, мысли же ускоряются и становятся столь отчётливыми, что мгновенный испуг пропадает, задавленный их ясностью.

Плотина прорывается: где-то там, у кладбищенской ограды, и здесь, внутри, в памяти. Катушка с лентой воспоминаний проматывается назад, до тех кадров, на которых прежде спотыкалась и застревала — и начинает показ фильма, запрещённого цензурой внутреннего психолога.

Из алой мглы проступает хищный блеск фар металлической громады, которая мчится с диким рёвом. Занос — удар — тишина. Багряная капѐль. Пальцы — белые, дрожащие — обхватывают мою маленькую, ещё детскую руку бессильно, едва-едва, потом расслабляются и остывают медленно, очень медленно. Улыбка и безмолвная мольба в замершем взгляде: родное, милое с пелёнок лицо омыто дыханием смерти.

Нечёткие силуэты незнакомцев, нечёткие слова. Страх помнить и желание забыть. Первый самообман.

Тесная квартирка. По вечерам — запах алкоголя и пьяное бормотание. Угрюмое и небритое, некогда тоже родное лицо. Непонимание — пропасть, растущая год от года. Потом — далёкая чужая война, что становится вдруг близкой и значительной. Цинковый гроб. Горе и боль растворяются в отчуждении — и будто не случилось ничего. Второй самообман.

Обычная жизнь: экзамены, защита диплома, переезд в другой город и работа, работа, работа…

Прорыв в замкнутом круге будней: подземка. Душный смрад, плотные чёрно-серые клубы дыма, предсмертные крики, кровь вперемешку с колючей стеклянной крошкой, трупы, рваные клочки плоти. Выжить — чудо. В голове пусто, только гудит грохот взрыва, скрежещут сминаемые вагоны. Тело не чувствует порезы и ушибы, тело хочет жить, поэтому повинуется инстинкту и бросается прочь, подальше от безумия мясорубки.

И снова притворство. Третий самообман. Последний. Ящик Пандоры начинает трещать по швам: в нём слишком тесно всему, что в него вложено. Добавить ещё немного — и он не выдержит: расколется, распадётся…

Фильм показан, катушка памяти останавливается. Алая мгла рассеивается, и я вдруг оказываюсь на улице, в толпе мешкоголовых анатомических моделей, которые словно плывут в невидимых течениях, как рыба на нерест, с энтузиазмом обрекают себя на гибель. Вливаюсь в один из потоков, и он несёт меня через вязкий смог, по оплавленному асфальту, в разломах которого пульсирует красноватое и горячее. Чёрные, уродливые натёки трансформируются в столь же уродливые ступени. Пороги запертых дверей — один, другой… Глухой перезвон ключей. Тишина. Время обращается в стекло.

Вздрагиваю от прикосновения крыльев. Чешуйчатые зрачки смотрят прямо в душу, требуя, вопрошая. Ткань шторы кровавым водопадом стекает в клубящийся грязно-серый туман; а там, за пыльным окном, мутирует небо, покрывается язвами проказы. Трещины кракелюра растут и раскалывают лиловый пластик на гигантские чешуйки тяжёлого, неповоротливого ящера. Чудовище вздыхает, и дыхание его поднимает с горизонта стену алой мглы, которая растёт, ширится, приближается, снося все преграды, и уже не замирает ни на миг…

Скоро, совсем скоро этот мир получит сполна: отмучается в последней агонии, сгорит, истлеет. Иного он и не достоин, ведь в нём надежда, вера и любовь — только красивые слова, а на деле — три могилы с деревянными крестами. Теперь и они, окроплённые алой мглой, распадутся, сгниют, обратятся в пыль.

Мотылёк взмахивает крыльями: он ликует, он нетерпелив.

Целый пузырёк таблеток — опустошён. Вода из молочно-белой кружки — несколько больших глотков. Пыльца с коричнево-красных крыльев осыпается дождём, отмеряя крупицы времени. Они парят всё медленнее, пока не замирают в воздухе невесомыми пылинками. Пол со звоном распадается на осколки, и я падаю в бесцветную пустоту. За ней — тьма и страх, и больше ничего.

 

 

 

________________________________________________________________________________________________________

Иллюстрации Argentum Agata

  • Зарисовка на песке за мгновение до прилива / Из души / Лешуков Александр
  • Корзинка мелочей / Без прочтения сжечь / Непутова Непутёна
  • Bryan Adams / Переводческий кавардак / Shiae Hagall Serpent
  • Брусника и водяной / Вербовая Ольга / Тонкая грань / Argentum Agata
  • Портрет и роза / Настоящие искатели приключений / Буревестник Владимир
  • Я и Тошка / Конкурсное / Найко
  • Достопримечательность / КОНКУРС "Из пыльных архивов" / Аривенн
  • Каша / В ста словах / StranniK9000
  • Герой / Ситчихина Валентина Владимировна
  • Чёрная вода (Слишком большая страшная сказка) / Мазикина Лилит
  • Кошачья разбойничья / Брат Краткости

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль